Ханнес Ростам

Томас Квик. История серийного убийцы

Посвящается моим детям

«Человеку хочется, чтобы его любили.

Не получая любви, он жаждет восхищения.

Не имея восхищения, он стремится вызвать

у окружающих страх. А если и это не

удаётся — то ненависть и отвращение.

Человек ощущает потребность пробуждать

в других чувства. Душа содрогается от

пустоты и требует быть услышанной

любой ценой».

Из книги Яльмара Сёдерберга«Доктор Глас»

Предисловие переводчика к русскому изданию

Кто такой Томас Квик?

Кто такой Томас Квик? Сам он отвечает на этот вопрос так: «Вымышленный персонаж. Я лично придумал его. В то время я находился под постоянным воздействием наркотиков и гипноза, в который меня вводили терапевты Сэтерской клиники и в какой-то степени — я сам».

Пожалуй, в Швеции едва ли найдётся человек, ничего не слышавший о Томасе Квике. Это имя стало известно в 1992 году, когда сорокадвухлетний Стуре Бергваль оказался фигурантом нескольких громких дел об убийствах и взял себе новое имя. Томасу Квику предстояло стать «первым настоящим серийным убийцей Швеции», а затем, благодаря Ханнесу Ростаму, войти в число «самых обычных лжецов». Но как он превратился в злодея и маньяка, одна мысль о котором заставляла вздрагивать всех, даже его собственных братьев и сестёр?

С самого детства Стуре Бергваль ощущал, что он не такой, как все. Он шепелявил, что весьма смущало его и было предметом издевательств — даже со стороны близких: «Каждый раз, когда я пытался произнести звук “с”, мой язык поднимался к верхним зубам, и, как бы я ни старался, у меня не получалось говорить нормально. Мои братья и сёстры дразнили меня, и я каждый раз мчался в чулан поплакать. Когда слёзы наконец переставали течь, я ещё какое-то время не выходил: не хотел, чтобы на лице оставались хоть какие-то следы отчаяния» [1].

Перенесённый в раннем возрасте туберкулёз сказался на здоровье Стуре — к тому же в санатории, куда его поместили на лечение, он впервые столкнулся со смертью: «Болезнь и смерть шли рука об руку, и я вдруг осознал, для чего сотрудник в коротком белом халате возил по коридору тёть и дядь, накрытых белыми простынями. Это были умершие пациенты, люди, жизнь которых забрала болезнь, люди, не способные более дышать из-за превратившихся в труху лёгких» [2].

Столкнуться со смертью Стуре Бергвалю предстояло ещё не раз. Он признаётся, что самой тяжёлой утратой для него стала смерть Тома — человека, которого он любил и с которым надеялся обрести счастье. В интервью газете «Экспрессен» от 15 сентября 2016 года Бергваль вспоминает: «Сначала я не раз влюблялся в одноклассников, а потом полюбил человека, которого называю Томом. Его смерть всё во мне перевернула, меня охватили отчаяние и безнадёга. Благодаря Тому я избавился от давней наркотической зависимости, но после его смерти я снова оказался на грани, и обратного пути уже не было».

«Для меня теперь не существовало ни дней, ни ночей, — пишет Бергваль в своей автобиографии. — Птицы больше не пели, а на озере Рунн не сверкала гладь воды. Том был мёртв. Том, своей любовью подаривший мне жизнь».

Гомосексуальность Бергваля, в те далёкие годы считавшаяся отклонением от нормы, стала, пожалуй, главной его проблемой. «Меня вызвали к директору, который счёл моё поведение ужасным, — рассказывает Стуре о своих школьных годах в интервью телеканалу TV4 26 сентября 2016 года. — Директор отправил меня к психиатру, и тот решил лечить мой невроз. Гомосексуальность считалась неврозом, а лечение состояло в инсулиношоковой терапии. Мне кололи инсулин, чтобы ввести меня в бессознательное состояние.

Так и началась моя, что называется, “проблемная карьера”: я стал употреблять наркотики».

«Ларс был первым, кто заговорил со мной после школьной дискотеки. Раньше я с ним особо не общался, а тут мы даже отправились вместе на прогулку. Из кармана куртки он достал плоский коричневый пузырёк:

— Сейчас ты окажешься на седьмом небе.

Пузырёк был крошечным, не больше десяти сантиметров высотой. На этикетке красовалась надпись “Трихлорэтилен”.

— Ты пробовал это раньше? — поинтересовался Ларс.

— Нет, — ответил я.

— Это лучше перекуса. — Он протянул мне пузырёк. — Просто повторяй за мной.

[…]

Я сделал так же, как Ларс: брызнул немного жидкости на носовой платок, поднёс его к носу и ко рту и глубоко вдохнул» [3].

В 1974 году Бергваля поместили в психиатрическую клинику города Сэтера, где его гомосексуализм пытались излечить при помощи нового экспериментального метода — электрошоковой терапии: «[Врач] показывал слайды с обнажёнными мужчинами и женщинами. На руки мне нацепили металлические датчики, подсоединённые к электрошоковому аппарату. Когда на экране появлялась обнажённая женщина, ничего не происходило, но при появлении голого мужчины меня ударяло током.

В тот же год я, одурманенный барбитуратами и трихлорэтиленом, напал с ножом на мужчину и тяжело его ранил. Я был уверен: передо мной находилось чудовище. Я не мог отличить реальность от галлюцинаций [4].

Шоковая терапия. Она должна была превратить меня в того, кем я по своей сути не являлся. Не излечить меня, не смягчить мою боль, а переделать меня, сделать из меня приспособленца ради удовлетворения нужд безумной психиатрии, пронизанной псевдонаучными идеями тогдашних специалистов» [5].

Будучи неспособным обрести понимание и любовь и вместе с тем испытывая финансовые трудности, Стуре Бергваль решился на ограбление. Угрожая расправой членам взятой в заложники семьи и ударяя ножом по колыбели, в которой спал ребёнок, он вместе с компаньоном потребовал дать ему двести сорок пять тысяч крон [6]. Спустя полгода суд вынес приговор: назначить Стуре Бергвалю курс принудительного лечения в психиатрической клинике города Сэтера.

«После ограбления в 1990 году я лишился своей собственной семьи, — делится Бергваль воспоминаниями в интервью газете «Экспрессен» от 15 сентября 2016 года. — Отчасти — потому что в мою жизнь вернулись наркотики, а ещё — потому что я жутко стыдился этой криминальной истории и боялся увидеть разочарование в глазах моих близких. В Сэтере оказался чрезвычайно одинокий человек, человек, потерявший всякую надежду на хорошую жизнь».

«Стуре Бергваль был в ужасном состоянии — рассказывает сам Стуре в интервью телеканалу TV4 17 сентября 2016 года. — В Сэтер попал невероятно одинокий человек, и в закрытом отделении клиники он обрёл некий смысл и увидел любовь, которой в свою очередь начал делиться с другими».

«Самым важным для меня было желание нравиться здешнему персоналу, — говорит Бергваль в интервью, опубликованном на Youtube-канале «GeWe» [7] 8 июля 2015 года. — В журналах сохранились многочисленные записи, где описываются и превозносятся мои мужество, способность признать тяготы детства и смелость говорить обо всех этих тяжких убийствах».

Стуре Бергваль заявил о тридцати девяти убийствах, совершённых им в Швеции, Норвегии, Дании и Финляндии с 1964 года по 1993 год. За восемь из них он был осуждён.

Первым стало признание в убийстве одиннадцатилетнего Юхана Асплунда, пропавшего в Сундсвалле 7 ноября 1980 года. Исчезновение Юхана потрясло всю Швецию и стало одним из самых громких нераскрытых дел в стране. Полиции так и не удалось обнаружить останки мальчика, и официально его признали умершим только в 2018 году.

Вскоре последовало признание в убийстве Томаса Блумгрена, произошедшем в 1964 году, когда Стуре Бергвалю было 14 лет. Позднее Бергваль составил список своих жертв, расположив их в хронологическом порядке. По имени он назвал не всех, ссылаясь на плохую память, давность совершения преступления или желание «окрестить жертву именно так».

Незадолго до первых признаний Стуре Бергваля сочли здоровым.

Он получил квартиру в крошечном городке Хедемуре, куда вот-вот собирался переехать. Однако оставлять старое имя он не хотел: его чересчур хорошо знали, поскольку в местных газетах весьма подробно описывалось дерзкое ограбление банка, организованное Бергвалем в 1969 году.

«Я понял, что мне необходимо сменить имя. На двери моей квартиры не могло быть написано “Стуре Бергваль”: я был слишком известен в этих краях…

Но какое же имя взять? Вернувшись в Сэтер, я сел за стол и посмотрел в окно, на парковку и старый корпус.

Я попытался подобрать ассоциации исходя из того, что видел. Берёзы, дуб, зелёный холм. Мне ничего не приходило в голову, но неожиданно я подумал: почему бы не взять девичью фамилию мамы — Квик?

В Хедемуре у меня будет спокойная жизнь, и никто не будет связывать Квика с Бергвалем. Ну, а раз я поменял фамилию, то можно заодно сменить и имя.

Я принялся называть разные имена, чтобы понять, какое из них лучше всего сочетается с фамилией “Квик”. Так я дошёл до имени “Томас”. Звучало неплохо! Томас Квик. Вот как я теперь буду зваться. Я не забуду своё прошлое, но ничто не будет напоминать мне о нём.

Томас Квик, Нюгатан, 6В, Хедемура.

Как только я произнёс своё новое имя, мной овладело отчаяние. Смогу ли я жить в Хедемуре? Я изменил имя — но избавился ли я от всего остального? И что будет с моим рассказом о Юхане Асплунде?

[…]

Время от времени меня отпускали в Хедемуру. Я гулял по улицам, охваченный чувством одиночества. У меня не было ни друзей, ни знакомых в городе, где особенно ничего не происходило.

Я сел на скамейку у белой церквушки. Неподалёку стояли высокие надгробные плиты с именами торговцев. Мимо прошла пожилая пара с потухшими глазами, и я осознал: я не смогу жить в Хедемуре. В глубине души я почувствовал какую-то безутешность, которая настигнет меня здесь. Я начал плакать.

Что со мною станется?» [8]

Признания в убийствах продолжались в течение нескольких лет. Томас Квик, как теперь звали Стуре Бергваля, в мельчайших подробностях рассказывал о своих жертвах и злодеяниях, повергая в ужас всех и каждого.

Но в один прекрасный день он замолчал. Семь лет он жил в уединении, отказываясь встречаться с полицией и журналистами. И тут появился Ханнес Ростам. Но почему Стуре Бергваль согласился поговорить с ним?

«Решающим фактором оказался его документальный фильм “Почему они признавались?” о “фалунском поджигателе”. Я получил письмо от Ростама через несколько дней после выхода этого фильма. Манера Ханнеса располагала к себе, да и тема была мне очень близка. Но всё же первостепенное значение имел его тон, его голос. Так что, получив письмо, я ответил: “Да, приходите”. Я не питал иллюзий и не думал, что это к чему-то приведёт», — рассказывает Бергваль в интервью, опубликованном на канале «GeWe».

«Персонал озадачен появлением Ханнеса. Некоторые спрашивают, собираюсь ли я показать ему свои тайники:

— Ну, чтобы родные жертв наконец успокоились, — говорит Бенгт.

Я молчу. В голосе Бенгта слышится мольба, какое-то неприятное ожидание.

Я не верю и даже не надеюсь, что Ханнесу удастся сотворить чудо. Я там, где я есть. Но я благодарен ему за проявленный интерес и рад, что наконец могу с кем-то поговорить. Это как раз то, что мне нужно после семи лет тишины» [9].

Расследование Ханнеса Ростама завершилось созданием двухсерийного документального фильма «Секреты Сэтера».

«Передо мной мелькают кадры, я слышу деловитый, но всё же мягкий голос Ханнеса. В этот момент я отказываюсь от признаний и общественность наконец узнаёт об удивительных и безумных подробностях полицейских расследований.

[…]

Я слышу свой собственный голос:

— Я не совершал тех преступлений, за которые осуждён. И не совершал других убийств, в которых признался. Вот так.

Через несколько секунд в мою дверь стучат.

Два пациента, Мохаммед и Петер, протягивают мне руки.

— Отличный фильм, поздравляем! Мы на твоей стороне. Для нас это так же важно, как и для тебя. […] Мы смотрели программу в общем зале. Как только раздавались твои слова, персонал начинал хихикать и подтрунивать. Теперь тебе придётся нелегко! Но держись, мы с тобой»[10].

Новый адвокат Квика подал ходатайство о пересмотре судебного решения, касающегося убийства Йенона Леви: если суд признает Бергваля невиновным, то можно будет пробовать оправдать его и в других случаях. Окончательно все обвинения были сняты в 2014 году. В 2015 году Бергваль покинул закрытое отделение Сэтерской клиники и переехал в местечко Дювед на севере Швеции. Зимние месяцы он проводит на Майорке.

В интервью газете «Афтонбладет» в апреле 2014 года Стуре Бергваль рассказал:

«[Эти 23 года в Сэтере] сделали меня — как я надеюсь, да и вполне ощущаю — более покорным и сильным. Пять лет пересмотров судебных решений превратили меня в сильного человека».

Спустя два с половиной года Бергваль, написавший автобиографическую книгу «Лишь я знаю, кто я такой», пояснял газете «Экспрессен»:

«Когда мы только начали подавать ходатайства о пересмотре, адвокат Томас Ульссон предупредил: будут люди, которые попытаются меня морально уничтожить. Всё так и вышло.

[…]

[Годы в Сэтере] — невероятно печальная глава в моей жизни, но в то же время видна и моя сильная сторона: я не впадаю в уныние. Возможно, в этом теперь и есть моя сила: не думать целиком и полностью только об этих годах. Я сумел написать книгу и тем самым поставить точку. Я наслаждаюсь каждым днём».

Незадолго до смерти Ханнес Ростам говорил Стуре Бергвалю:

«Я хочу, чтобы моя книга пролила свет на крупнейший в нашей истории скандал в правовой системе. Хочется верить, что виновные за всё ответят».

«Спустя два дня Ханнеса не стало. Он подарил мне новую жизнь. Если бы не его проницательность и глубокая эмпатия, я бы так и остался пленником Сэтерской клиники. Если бы не его упорная борьба за правовое общество и невероятная способность докапываться, в глазах общественности я бы так и остался убийцей.

А теперь его нет — его, подарившего мне жизнь» [11].

Фильм Ханнеса Ростама завершает трогательная исповедь самого Стуре Бергваля:

«Я хочу привлечь внимание к судебной психиатрии и тому, что может происходить за дверями кабинета, где идёт терапевтический сеанс.

Я хочу, чтобы для моих братьев и сестёр восторжествовала справедливость.

Я хочу, чтобы справедливость восторжествовала и для родственников жертв.

Я хочу, чтобы люди поняли: в нашем обществе отсутствует правовая защищённость.

Я хочу, чтобы люди узнали: судами манипулируют полиция, прокуратура и даже судебная психиатрия.

Вот и всё, чего я хочу.

И ради собственного успокоения я хочу сказать правду: я не совершал тех преступлений, за которые осуждён. И не совершал других убийств, в которых признался. Вот так» [12].

Юлия Антонова

Предисловие Лейфа Г. В. Перссона[13] к шведскому изданию

Позвольте мне поведать историю о серийном убийце Томасе Квике. За тридцать лет он убьёт почти тридцать человек: это будут женщины и мужчины, подростки и дети.

Впервые он преступит закон в 1964 году — тогда ему будет всего четырнадцать. Эта история сразу даст понять, как будут совершаться его дальнейшие деяния. Зверские расправы с изнасилованиями, пытками, убийством и расчленением жертв. Он будет пить их кровь и съедать части их тел, что-то забирать с собой в качестве трофеев, чтобы и дальше подпитывать свою фантазию, пока не найдётся новая жертва. Затем он будет избавляться от останков, измельчая, закапывая или просто бросая их в канаву.

Учитывая жестокость преступлений и количество жертв, Томаса Квика нельзя назвать обычным серийным убийцей. Его имя стоит одним из первых в списках таких же, как он, душегубов. А некоторые злодеяния и вовсе превращают его в уникальный экземпляр в истории мирового криминала. О его преступлениях будут писать на протяжении пятнадцати лет, но со временем в эти истории вкрадётся одно «но»: всё вышесказанное — неправда. Всё это лишь выдумка. Томас Квик никого не убивал — он даже никогда не встречался со своими жертвами. Это всего лишь плод человеческой фантазии — с лицом и телом Томаса, однако создавал этот образ кто угодно, только не он сам.

Ханнес Ростам поведал миру всю правду. Историю о Стуре Бергвале, родившемся в 1950 году в небольшом местечке Корснэс недалеко от Фалуна. С раннего детства у Стуре наблюдались тяжёлые физические и психические отклонения, на полжизни превратившие его в пациента психиатрической больницы, с сильными зависимостями — алкогольной и наркотической, вызванными, среди прочего, тяжёлыми медицинскими препаратами. Ростам рассказал, как правовая система в союзе с психиатрией слепили из тяжело больного наркомана и выдумщика «серийного убийцу».

Ростам подарил нам книгу, в которой не просто описал происходящее — он вытащил наружу всю подноготную, показав в истинном свете злодеев, стоявших за спиной лжеца.

Первые скептики дали о себе знать ещё в начале 1990-х, когда мысли о «серийном убийце Томасе Квике» только-только начали нас будоражить. Ханнес Ростам вышел на передний план значительно позже. Он не слишком похож на Джона Уэйна, Джеймса Бонда или доморощенного Карла Хамильтона. Ростам — высокий худощавый журналист, сдержанный и корректный, изредка позволяющий себе едва заметную улыбку. Вот такой человек создал три программы о Нашем Собственном Маньяке и в последнюю секунду помог тому признаться, что всё сказанное им раньше было лишь игрой воображения. Этот «маньяк» даже объяснил нам, почему так поступил и кто заставил его это сделать.

Всё это напомнило фильмы моего детства, где реальность была раскрашена чёрной и белой краской, где всемогущая кавалерия в последнюю минуту врывалась в кадр с саблями наголо под звуки фанфар — но на сей раз «кавалерию» возглавил журналист-расследователь, который вдруг оказался как две капли воды похож на того самого Джона Уэйна.

Скепсис скепсисом, но кому нужна эта крошечная кучка так называемых «отважных журналистов», «исследователей», «юристов» и прочих — всех тех, кто сейчас огрызается исключительно из принципа? У кого хватает нахальства не менять фамилию даже теперь, в изменившихся обстоятельствах? Не будь Ханнеса Ростама, мы до сих пор терялись бы в догадках — а некоторые из нас и вовсе выбросили бы всё это из головы.

На пути к правде о Томасе Квике Ханнесу Ростаму удалось показать увлекательный эпизод из истории шведской правовой системы — обычно я так не говорю, ведь подобные книги редко доставляют читателю удовольствие. Однако в данном случае всё именно так. Книга Ростама хорошо написана, и события в ней прекрасно изложены. В ней рассказано о шведской судебной машине, презревшей моральные, правовые и интеллектуальные устои, а также о системе психиатрического лечения, скорее напоминающей истории из Советского Союза, о которых, как мы думали, мы можем узнать только из книг. Когда мы читали такие истории, то знали наверняка: с нами такого просто не может произойти.

Подведу итог. Перед вами книга о том, что произошло, когда шведские полицейские, прокуроры, адвокаты и судьи при поддержке врачей, психологов, так называемого «специалиста по вопросам памяти», а также многочисленной когорты журналистов и представителей культурной прослойки нашего общества, возвели психически больного лжеца в статус «самого страшного серийного убийцы за всю историю человечества».

Это ужасно. Но это правда. И это выдающаяся книга.

Лейф Г. В. Перссон

I

«Когда узнаёшь ужасную правду о том, что Томас Квик делал со своими жертвами — и когда вдруг слышишь его глубокое, звериное рычание, — остаётся лишь один вопрос: неужели это и впрямь человек?»

ПЕЛЛЕ ТАГЕССОН, криминальный репортёр, газета «Экспрессен», 2 ноября 1994 года

Больница города Сэтер,

понедельник, 2 июня 2008 года

Серийный убийца, садист и каннибал Стуре Бергваль не принимал посетителей вот уже семь лет. В напряжённом ожидании я зашёл в проходную Сэтерской психиатрической больницы.

— Ханнес Ростам, Шведское телевидение. У меня назначена встреча со Стуре Бергвалем…

Я положил свою пресс-карту в выдвижной поддон из нержавеющей стали и посмотрел на охранника, которого от меня отделяло пуленепробиваемое стекло. Тот сообщил: договорённость о встрече подтверждена.

— Пройдите в пункт досмотра. Не прикасайтесь к двери!

Следуя инструкциям скрипучего голоса, доносившегося из динамика, я прошёл мимо автоматической двери, затем через пару металлодетекторов, потом снова через автоматическую дверь — и наконец оказался в комнатке, где женщина-санитар тщательно осмотрела мою сумку.

Следуя за провожатой, я попал в непостижимую систему коридоров, лестниц и лифтов. Каблуки дамы стучали о бетонный пол. Тишина, звон ключей у каждой стальной двери, пищащие электронные замки, гремящие бронированные двери.

Томас Квик заявил, что совершил более тридцати убийств. Шесть судов единогласно признали его виновным в убийстве восьми человек. После последнего приговора, вынесенного в 2001 году, он взял своего рода «тайм-аут», принял своё прежнее имя — Стуре Бергваль — и затих. За семь лет, которые прошли с тех пор, вопрос о виновности Квика всплывал не раз. Был ли он серийным убийцей или же патологическим лжецом? Что думал обо всём этом сам главный герой хроник, не знал никто. И вот теперь мне предстояло с ним встретиться. Лицом к лицу.

Санитарка проводила меня в огромное пустое отделение с отполированным до блеска полом и указала на маленькую комнатку — там я должен был ждать Квика.

— Он скоро будет, — сказала она.

Внезапно меня охватило какое-то неприятное чувство.

— Вы будете за дверью, пока я здесь?

— Это отделение закрытого типа. Тут нет персонала, — бросила в ответ санитарка. Будто прочитав мои мысли, она протянула мне маленький брелок. — Хотите подать сигнал тревоги, если что?

Я посмотрел на неё и на крошечный чёрный прибор.

Стуре Бергваль находился на лечении с 1991 года. Он считался настолько опасным, что ему позволяли покидать место заточения лишь раз в шесть недель. В день своеобразного «отпуска» он мог куда-нибудь съездить на машине — правда, при условии, что его будут сопровождать три санитара.

«Что ж, безумцу разрешают смотреть на горизонт, дабы он окончательно не лишился рассудка», — подумалось мне.

У меня была всего пара секунд, чтобы решить, нужна мне тревожная сигнализация или нет. Но я никак не мог сообразить, что ответить.

— В соседней комнате есть кнопка вызова охраны, — сказала санитарка.

«Она что, издевается?» — пронеслось в моей голове. Она ведь не хуже меня знает, что ни одной жертве Квика не помогла никакая кнопка.

Мои размышления прервались, когда в дверях появился Стуре Бергваль в сопровождении двух санитаров. Ростом метр восемьдесят девять сантиметров, одетый в потёртые джинсы, сандалии и застиранную толстовку, которая когда-то была лиловой, он неуверенно улыбнулся и протянул руку, чуть подавшись вперёд, словно не желая вынуждать меня подходить к нему слишком близко.

Я взглянул на руку, которая, если верить её хозяину, отправила на тот свет не меньше тридцати человек.

Рука была влажной.

Санитаров и след простыл.

Я остался наедине с каннибалом.

Человек из Сэтера

Неприятную новость о признании в убийстве Юхана Асплунда распространили СМИ. Как обычно.

Журналист из газеты «Экспрессен» явно куда-то торопился, а потому не стал ходить вокруг да около:

— В Фалуне один мужик признался в убийстве вашего сына Юхана. Прокомментируете?

Анна-Клара Асплунд стояла в прихожей в верхней одежде с ключами в руках. Она только-только вернулась с работы. Открывая дверь, она услышала, как зазвонил телефон.

— Я немного тороплюсь, — попытался объясниться журналист. — Мне завтра будут удалять грыжу, и надо бы успеть сдать статью.

Анна-Клара Асплунд плохо осознавала, о чём он говорит. Его слова разбередили давнюю, так и не зажившую рану. С этого дня — понедельника 8 марта 1993 года — ей вновь пришлось погрузиться в кошмар.

Сорокадвухлетний пациент, находившийся в психиатрической клинике в Сэтере, признался в убийстве её сына — именно так сказал журналист. «Это я убил Юхана». Анна-Клара никак не могла взять в толк, почему полиция сперва рассказала об этом газете «Экспрессен», а не ей.

7 ноября 1980 года жизнь Бьёрна и Анны-Клары Асплунд превратилась в настоящий ад. Это была «самая обычная пятница», как принято говорить. Но ведь день не может быть обычным, если случается такое. Анна-Клара приготовила завтрак для одиннадцатилетнего Юхана, попрощалась с ним и побежала на работу. Около восьми утра сын отправился в школу, до которой было каких-то триста метров. В здание он так и не попал, и с тех пор о нём не было никаких известий.

В тот же день полиция приступила к поискам мальчика. Были задействованы вертолёты и тепловизоры, полицейские начали прочёсывать местность, но ребёнка будто след простыл.

В Швеции история с исчезнувшим Юханом стала одной из главных загадок для криминалистов. Его родители давали бесконечные интервью, принимали участие в съёмках документальных фильмов и приходили на различные ток-шоу. Каждый раз они рассказывали, каково это — потерять единственного ребёнка, не знать, что с ним произошло, не иметь даже могилы, которую можно было бы навещать. Но всё было напрасно.

Анна-Клара и Бьёрн расстались, когда Юхану было всего три года, но сохранили неплохие отношения и всячески поддерживали друг друга в этом кромешном аду, помогая друг другу общаться с журналистами и представителями правовой системы.

Оба были убеждены, что Юхана похитил бывший сожитель Анны-Клары. Скорее всего, полагали они, он сделал это по причине безответной любви и необузданной ревности. А потом — и вовсе слетел с катушек.

В тот роковой день, по его словам, он спал до девяти, хотя свидетели утверждали, что видели, как он выходил из дома в 7.15. Около восьми утра кто-то даже заметил его машину рядом с домом Асплундов. Друзья и коллеги рассказали о странном поведении бывшего сожителя Анны-Клары после исчезновения Юхана. Даже его лучший друг позвонил в полицию и заявил, что, по его глубокому убеждению, именно этот человек похитил мальчика.

В присутствии двух свидетелей Бьёрн Асплунд сказал ему: «Ты обыкновенный убийца! Ты убил моего сына и не сможешь избежать наказания. Каждому, кто встретится на моём пути, я буду говорить, что ты — и никто другой — виновен в смерти Юхана».

Сожитель всё время молчал — он даже не написал заявление на Бьёрна за клевету и оскорбления. Для родителей Юхана такое поведение служило очевидным и неопровержимым доказательством вины. К тому же в наличии были косвенные улики, свидетели и мотив.

Через четыре года после исчезновения Юхана Асплунды обратились к адвокату Пелле Свенссону, дабы тот помог им возбудить дело против бывшего сожителя Анны-Клары. Весьма необычный и рискованный шаг, ведь в случае, если в возбуждении дела будет отказано, Асплундам пришлось бы понести крупные материальные потери.

После бурного процесса суд посчитал собранные доказательства достаточными для признания обвиняемого виновным. Два года лишения свободы. Для Швеции это судебное разбирательство стало уникальным событием, а для Анны-Клары и Бьёрна — истинной победой.

Однако столь шумный успех в суде первой инстанции обернулся не менее громким поражением, когда защита обжаловала приговор в апелляционном суде, и спустя год бывшего сожителя Анны-Клары освободили из-под стражи. Анне-Кларе и Бьёрну полагалось оплатить все судебные издержки пострадавшей стороны — целых шестьсот тысяч крон. К счастью, правительство «сжалилось» над Асплундами и освободило их от выплаты долга.

С тех пор прошло больше семи лет. Никаких новых улик в деле Юхана не появилось. Никто уже не искал убийцу.

И вдруг эта новость! Анна-Клара замерла, всё ещё держа в одной руке телефонную трубку, а в другой — ключи. Она отчаянно пыталась понять журналиста: расследование по делу об исчезновении её сына возобновлено, а в убийстве сознался психически нездоровый человек. Но слов, которые подошли бы для газетной статьи, ей так и не удалось подобрать.

Анна-Клара связалась с полицией Сундсвалля, и там подтвердили слова репортёра. На следующей день на страницах «Экспрессен» она прочла, что проходивший лечение в психиатрической клинике пациент рассказал, что задушил Юхана и закопал его тело.

Журналист не терял времени и связался также с Бьёрном Асплундом — но тот отнёсся к новости скептически. Он был по-прежнему уверен: убийца — бывший сожитель Анны-Клары, тот самый, против которого они возбудили уголовное дело. Однако полностью исключить ошибку он был не готов:

— Если вдруг окажется, что Юхана лишил жизни кто-то другой, я проглочу эту обиду, — сказал он «Экспрессен». — Главное — получить окончательный ответ.

«Экспрессен» не отступала, и через несколько дней Анна-Клара прочла новые подробности признания пациента из Сэтерской клиники.

— Я увидел Юхана около школы, заманил его в машину, — признавался в выпуске газеты от 15 марта «человек из Сэтера», как его позже окрестили журналисты. — Отвёз его в лес, где совершил с мальчиком действия сексуального характера. Я не собирался убивать его. Но вдруг меня охватила паника, и я задушил Юхана. А потом зарыл тело, чтобы его никто не смог отыскать.

Сорокадвухлетний мужчина был, очевидно, серьёзно болен. Ещё в 1969 году он привлекался за сексуальные домогательства к маленьким детям. А в 1990 году его с молодым сообщником задержали за попытку ограбления банка в Грюксбу недалеко от Фалуна, после чего поместили в Сэтерскую лечебницу, где во время очередного терапевтического сеанса он и признался в убийстве Юхана. «Экспрессен» даже процитировала его слова:

— У меня больше нет сил с этим жить. Хочу рассказать об этом. Хочу примирения и прощения, чтобы жить дальше.

«Это у ТЕБЯ-то нет сил?» — подумала Анна-Клара и отложила газету.

Пятидесятилетний старший прокурор Кристер ван дер Кваст был энергичным человеком с ухоженной бородкой и тёмным «ёжиком».

Он славился громким, хорошо поставленным голосом и умением представить своё видение ситуации столь убедительно, что любые аргументы из его уст звучали, как чистая правда. Ему безоговорочно верили не только подчинённые, но и журналисты. Одним словом, ван дер Кваст был сама уверенность. Казалось, он упивается своей властью над людьми и умением направить свою «паству», всего лишь махнув рукой в нужном направлении.

В конце мая ван дер Кваст созвал пресс-конференцию. Нетерпеливым журналистам он заявил: «человек из Сэтера» указал несколько мест, где спрятаны части тела Юхана Асплунда, и в данный момент недалеко от Фалуна специалисты ищут руки мальчика. Другие останки якобы должны находиться рядом с Сундсваллем, хотя до сих пор полиции так и не удалось ничего обнаружить — и это несмотря на привлечение к поискам специально обученных собак.

— Мы ничего не нашли — но это вовсе не означает, что там ничего нет, — подытожил прокурор.

Других доказательств, связывающих подозреваемого с исчезнувшим ребёнком, также не оказалось, и ван дер Кваст был вынужден признать, что причин для возбуждения уголовного дела фактически нет. Но подозрения всё же оставались, пояснил он, ведь, несмотря на отсутствие явных доказательств в данном деле, пациент из Сэтерской клиники явно имел отношение ещё как минимум к одному убийству.

Ван дер Кваст рассказал удивлённой публике, что в 1964 году этот человек убил четырнадцатилетнего Томаса Блумгрена, жившего в Векшё.

— Информация, которую предоставил нам «человек из Сэтера», настолько подробна и с такой точностью соответствует данным расследования, что я бы незамедлительно возбудил против него уголовное дело, — заключил ван дер Кваст.

Заявления носили вдвойне гипотетический характер: во‐первых, срок давности, составлявший в те времена двадцать пять лет, давно истёк. Во-вторых, на момент совершения убийства «человеку из Сэтера» также было всего четырнадцать, а потому он не подлежал уголовной ответственности. Тем не менее убийство Томаса Блумгрена сыграло не последнюю роль в дальнейшем расследовании: «человек из Сэтера» совершил убийство будучи подростком и, безусловно, это компрометировало его.

Справедливости ради надо отметить, что Кристер ван дер Кваст не уточнил, как именно «человек из Сэтера» был связан со смертью Томаса Блумгрена, а поскольку о возбуждении дела речь не шла, расследование проходило негласно. Кстати, адвокат Гуннар Лундгрен полностью разделял мнение обвинителя, не подвергая ни малейшему сомнению слова своего клиента.

В СМИ о «человеке из Сэтера» всплывали всё более и более неприглядные подробности. В его прошлом нашлось немало тёмных пятен — да и сама его личность вызывала множество вопросов. Криминальный журналист газеты «Дала-Демократен» Губб-Ян Стигсон написал о давней попытке подозреваемого совершить убийство девятилетнего мальчика в Фалуне — причём не просто убийство, а на почве сексуального садизма: «Когда ребёнок закричал, тот попытался задушить его. Сорокатрёхлетний мужчина лично рассказал на допросе, как не разжимал пальцы на шее мальчика, пока изо рта жертвы не пошла кровь».

В «Дала-Демократен» пояснялось: врачи ещё в 1970 году предупреждали, что «человек из Сэтера» может оказаться детоубийцей. В качестве доказательства приводились слова судебно-психиатрического эксперта, утверждавшего, что пациент страдал «ярко выраженным конституционально обусловленным сексуальным расстройством по типу садистской педофилии». Он считался «не просто опасным: в ряде случаев он представлял чрезвычайную опасность для жизни и здоровья окружающих».

12 ноября 1993 года Губб-Ян Стигсон рассказал, что полиция связывает «человека из Сэтера» уже с пятью убийствами. Помимо Юхана Асплунда, бесследно исчезнувшего в 1980 году, и Томаса Блумгрена, погибшего в 1964-м, речь шла и о возможном убийстве пропавшего в 1967 году пятнадцатилетнего Алвара Ларссона из Сиркёна, сорокавосьмилетнего Ингемара Нюланда, ставшего жертвой убийцы в Уппсале в 1977 году, а также о расправе над восемнадцатилетним Улле Хёгбумом из Сундсваля, о котором ничего не было слышно с 1983-го.

По словам Стигсона, «человек из Сэтера» сознался во всех пяти убийствах. Журналисты всё чаще называли его «первым настоящим серийным убийцей Швеции».

«Он сообщает правду об убийствах мальчиков» — так звучал заголовок статьи, занимавшей целую страницу в «Экспрессен» от 17 июня 1994 года. К тому моменту «человек из Сэтера» признался в причастности к смерти ещё одного человека — на сей раз пятнадцатилетнего Чарльза Зельмановица, бесследно пропавшего после школьной дискотеки в Питео в 1976 году. Наконец-то у следователей дело сдвинулось с мёртвой точки.

«Человек из Сэтера» рассказал, как вместе с приятелем постарше отправился из Фалуна в Питео, чтобы найти какого-нибудь парнишку, с которым можно было бы вступить в сексуальный контакт. Увидев Чарльза, они заманили его в машину, и где-то в лесу «человек из Сэтера» задушил мальчика и расчленил его.

По словам следователей, подозреваемый настолько подробно описал место, где произошло убийство, что полиции удалось обнаружить спрятанные франменты тела — хоть и не все, потому что недостающие части убийца, по его собственным словам, зачем-то прихватил домой.

Ван дер Квасту впервые удалось заполучить доказательства, так и не добытые полицией: признание подтверждалось обнаруженными останками, а подробное повествование свидетельствовало лишь об одном: «человек из Сэтера» обладал такими сведениями об убийстве, которые могли быть известны лишь тому, кто был в нём виновен.

«Этот сорокатрёхлетний мужчина совершает убийства на почве сексуального садизма», — констатировала «Экспрессен» в статье от 17 июня.

А ван дер Кваст подтвердил: «Мы знаем, что он не лжёт. По крайней мере, в отношении двух убийств».

На первых полосах газет

Когда в июле 1994 года психотерапевт «человека из Сэтера» Биргитта Столе ушла в отпуск, многие забеспокоились: как он будет обходиться без частых терапевтических бесед, ставших для него невероятно важными? На понедельник 4 июля медперсонал назначил общий обед в ресторане местного гольф-клуба, куда также должен был прибыть и «человек из Сэтера» в сопровождении молодой студентки психфака, временно замещавшей Столе.

Без четверти двенадцать медсестра и её подопечный покинули 36‐е отделение и направились в сторону гольф-клуба. Внезапно пациент попросился в туалет. Извинившись, он скрылся за заброшенным зданием — одним из старых павильонов Сэтерской клиники. Убедившись, что студентка его не видит, «человек из Сэтера» бросился бежать по лесной тропинке, прямиком выходившей на улицу Смедьебаксвеген. Там его уже поджидал старенький «Вольво-745». За рулём сидела молодая женщина, рядом с ней — парень лет двадцати, некогда тоже пациент Сэтерской больницы — правда, выписанный с испытательным сроком. «Человек из Сэтера» запрыгнул на заднее сиденье, и машина рванула прочь.

Взволнованные пассажиры рассмеялись: побег прошёл точно по плану! Парень, сидевший на переднем пассажирском сиденье, протянул «человеку из Сэтера» небольшой пакетик с белым порошком. Послюнявив палец, тот ловко собрал всё содержимое — очевидно, подобное он проделывал уже много раз. Поднеся палец ко рту, он слизал порошок, кончиком языка придавил горькие крупинки к нёбу, откинулся назад и закрыл глаза.

— Боже мой, как чудесно! — пробормотал он, рассасывая амфетамин.

Это был его любимый наркотик. К тому же, у «человека из Сэтера» была странная особенность: ему невероятно нравился этот вкус.

Молодой парень, протягивая бритву, пену для бритья, синюю кепку и футболку, толкнул приятеля и сказал:

— Давай! Нам нельзя терять ни минуты.

«Вольво» уже сворачивал в сторону Хедемуры на 70‐е шоссе, а юная студентка-психолог по-прежнему стояла у заброшенного здания и размышляла: не пора ли начинать беспокоиться? Она крикнула, но ответа не последовало. Стало ясно: её пациента нет ни за этим зданием, ни где бы то ни было ещё. Она не могла в это поверить: как мог, казалось, столь искренний и дружелюбный подопечный так поступить с ней, обмануть её? Безуспешно поискав ещё немного, она вернулась в клинику и доложила: «человек из Сэтера» сбежал.

К тому моменту пациент уже успел побриться и переодеться. Он наслаждался свободой и состоянием наркотического опьянения, а машина продолжала мчаться по 270-му шоссе на север.

Спустя сорок четыре минуты с момента побега полиция города Бурленге объявила о поиске сбежавшего, и никто даже представить себе не мог, что он на стареньком «Вольво» уже приближался к Окельбу.

Вечерние газеты мгновенно подхватили новость о беглеце и выпустили увеличенные тиражи. На первой странице «Экспрессен» красовалась новость:

НОЧНАЯ ОХОТА ПОЛИЦИИ

за сбежавшим

ЧЕЛОВЕКОМ ИЗ СЭТЕРА

«Он очень опасен»

До сих пор из этических соображений газеты не раскрывали личность «человека из Сэтера», но когда сбегает самый опасный преступник Швеции, общественность желает знать его имя, лицо и историю:

«Сбежавший сорокачетырёхлетний мужчина, известный как “человек из Сэтера”, сменил имя и теперь зовётся Томасом Квиком. Он сознался убийствах пяти мальчиков; полиция и прокурор считают его виновным по меньшей мере в двух из них. Сам он рассказал “Экспрессен”, что мечтает поселиться в лесу со своими собаками, — и сегодня полиция искала его в лесополосе в районе Окельбу».

Когда женщина, сидевшая за рулём «Вольво», увидела, в каких преступлениях обвиняют Томаса Квика, ей стало не по себе. Она остановилась у заброшенного хутора и выпустила пассажиров. Отыскав два стареньких велосипеда и наспех починив их, беглецы направились к ближайшему населённому пункту. По пути их обгоняли полицейские машины, над ними кружили вертолёты — но ни единая душа не заподозрила в двух велосипедистах сбежавших преступников.

До полуночи их искали вооружённые отряды полицейских в бронежилетах, но беглецов будто и след простыл.

Ночь приятели провели в палатке (её предусмотрительно захватил с собой знакомый Квика [14]), а утром решили расстаться.

Амфетамин закончился, оба чувствовали невероятную усталость — да и побег больше не казался такой уж весёлой затеей.

Пока полиция прочёсывала лес, мужчина в бейсболке зашёл на заправку в крошечной деревушке Альфта.

— Откуда можно позвонить? — спросил он.

Дежурный не узнал в незнакомце человека, портрет которого украшал вечерние газеты, и указал ему на телефон. Посетитель сделал всего один короткий звонок. В полицию Болльнеса.

— Я хочу сдаться, — произнёс он.

— А кто вы такой? — поинтересовались на том конце провода.

— Квик, — ответил Томас Квик.

Побег вызвал жаркие споры о безалаберности и халатности персонала, работающего в психиатрических лечебницах. Больше всего возмущался глава шведской полиции Бьёрн Эрикссон.

«Как же всё это надоело! Это возмутительно! — вздыхал он. — Людей, которых считают настолько опасными, немного, так что вполне можно было бы приставить к ним побольше охраны. Полиция всегда считала, что безопасность окружающих гораздо важнее процесса реабилитации и лечения».

Критике подверглась и Сэтерская клиника, но 10 июля 1994 года газета «Дагенс Нюхетер» опубликовала текст в защиту больницы. Слово предоставили самому Томасу Квику, который искренне восхищался не только персоналом, но и лечением. А вот о журналистах он отозвался совсем не лестно:

«Я — Томас Квик. После моего побега в прошлом месяце (4 июля) и всей поднявшейся в газетах шумихи ни моё лицо, ни моё имя уже ни для кого не являются тайной.

Я не хочу и не могу оправдывать свои действия, но чувствую необходимость рассказать о той успешной работе, что проводилась и до сих пор проводится в клинике. Значимость этой работы совершенно теряется во всём безумии, вызванном охотой новостных журналистов за сенсациями. Эти газетчики не только не дают силам добра и разума противостоять хору горлопанов, но прямо вынуждают их оставить всякие попытки перекричать этот хор».

Многих этот текст просто поразил: Квик продемонстрировал, что умеет неплохо излагать мысли и является весьма неглупым человеком. Впервые общественность смогла узнать, о чём думает «серийный убийца», и попытаться понять, как и почему Томас Квик признался в совершении стольких преступлений.

«Когда я попал в психиатрическую клинику в Сэтере, в моей памяти полностью отсутствовали воспоминания о первых двенадцати годах моей жизни.

Так же, как эти годы были вытеснены из моей памяти, из неё оказались стёрты и мысли об убийствах, в которых я теперь признался и которые в данный момент расследует полиция города Сундсвалля».

Из уст Томаса Квика лились слова восхищения в адрес сотрудников больницы, которые помогли ему вспомнить страшные события и всячески поддерживали его в те моменты, когда он рассказывал о болезненных переживаниях:

«Чувство отчаяния, вины и печали, которые я испытываю при мысли о том, что совершил, не имеют никаких пределов. Ноша эта столь тяжела, что невозможно представить, как я могу её нести. Я в ответе за то, что сделал, и за то, что буду делать дальше. Преступления, виновником которых я являюсь, никоим образом нельзя оправдать, но, по крайней мере, теперь я могу о них рассказать. Я готов к этому и буду говорить по мере своих возможностей».

Квик пояснил, что сбежал из клиники не для того чтобы совершить новое злодеяние, а потому что хотел покончить с собой:

«Расставшись с другом, я тринадцать часов просидел с обрезом, дуло которого направлял себе то в лоб, то в рот, то в грудь. Я не смог. Сегодня я могу ответить за вчерашние события, и, вероятно, именно способность взять на себя ответственность не позволила мне совершить самоубийство, а заставила позвонить в полицию и сдаться властям. Мне очень хочется в это верить».

Чарльз Зельмановиц

18 октября 1994 года в районный суд города Питео поступил иск от прокурора Кристера ван дер Кваста, в котором он кратко излагал суть обвинения: «В ночь на 13 ноября 1976 года в лесополосе Квик лишил жизни Чарльза Зельмановица 1961 года рождения посредством удушения».

Судебное заседание было назначено на 1 ноября, и по мере приближения этой даты в прессе появлялось всё больше информации о прошлом вероятного серийного убийцы. На первых порах странными признаниями Квика интересовались лишь криминальные журналисты вечерних изданий, но теперь за репортажи всерьёз взялись и утренние газеты.

1 ноября в «Свенска Дагбладет» вышла статья, которую восприняли не иначе как уверенную констатацию фактов. Журналист издания Янне Матссон писал:

«Томас Квик — пятый ребёнок в семье, где всего было семеро детей. Его отец работал санитаром в алкогольной лечебнице, а мать — вахтёром и уборщицей в ныне закрывшейся школе. В настоящий момент обоих родителей нет в живых. […]

За внешним фасадом пряталось то, что со временем стало семейной тайной. Как говорит сам Томас Квик, ещё до того, как ему исполнилось четыре года, он подвергался насильственным действиям со стороны отца, который принуждал ребёнка к оральному и анальному сексу.

Именно во время одного из таких актов произошло событие, которое сказалось на дальнейшей жизни и сексуальных пристрастиях Квика: в комнату вошла мать. Увиденное настолько сильно шокировало женщину, что у неё случился выкидыш, и она с криком принялась обвинять Томаса в убийстве ещё не родившегося младшего брата.

Отец присоединился к упрёкам и заявил, что его соблазнил собственный сын.

Перенёсшая выкидыш мать с тех пор не испытывала к своему ребёнку ничего, кроме ненависти. Виной всем несчастьям, выпавшим на долю их семьи, стал именно Томас, для которого такая ноша оказалась непосильной.

Мать как-то даже пыталась убить его — по крайней мере, так говорит сам Квик.

А ещё, по его словам, мать начала поступать в точности как отец: они насиловали собственного сына вместе».

Янне Матсон писал, что Квик совершил два убийства ещё будучи подростком:

«В возрасте тринадцати лет Квик отказался мириться с приставаниями отца и во время очередной попытки изнасилования сумел вырваться из его рук. Как заявил Квик, в тот момент он хотел убить отца, однако у него не хватило духу.

При этом он перенял извращённые наклонности, приправив их садистскими и болезненными чертами. Спустя полгода в городе Векшё он убил своего ровесника. […] Тремя годами позже, 16 апреля 1967 года, жертвой Томаса Квика стал ещё один тринадцатилетний мальчик».

Хотя Квик пока не был осуждён — более того, не была доказана даже его причастность к убийствам, все СМИ заочно признали его виновным. Надо сказать, осуждению подверглись и его родители, которые, по мнению газетчиков, постоянно совершали над собственным сыном насилие и пытались лишить его жизни.

Такое отношение СМИ на протяжении всех этих лет объясняется тремя факторами: во‐первых, Томас Квик признавался в этом сам. Во-вторых, прокурор Кристер ван дер Кваст весьма категорично заявлял о том, что у следствия существовали и другие доказательства вины Квика. В-третьих, слова подкреплялись доказанными фактами сексуального домогательства со стороны Квика: в 1969 году он действительно пытался изнасиловать четырёх мальчиков. Ко всему прочему, в деле Квика имелись результаты судебно-психиатрической экспертизы, признававшей мужчину опасным для общества.

Вот так и была создана полная и в целом логично выстроенная история жизни, сделавшая из человека монстра-убийцу, которого теперь предстояло признать виновным в первом из целой серии совершённых преступлений.

В статье «Свенска Дагбладет» цитировались и слова психиатра, проводившего в 1970 году экспертизу и констатировавшего, что пациент страдал «ярко выраженным, конституционально обусловленным сексуальным расстройством по типу садистской педофилии».

Районный суд Фалуна признал Квика виновным в сексуальных домогательствах к мальчикам, после чего приговорил его к принудительному лечению. Через четыре года двадцатитрёхлетний Квик был признан здоровым и выписан из больницы.

«Имея на руках такие факты, можно констатировать, что выпускать его было, конечно, огромной ошибкой», — подытоживал свою статью Янне Матссон, заодно предвосхищая развитие событий в судебном слушании по делу Чарльза Зельмановица:

«Они выпустили бомбу, заряженную болью и подавленным отчаянием. Позже это отчаяние побудило Квика и его приятеля-гомосексуалиста отправиться в Питео, чтобы изнасиловать, убить и расчленить пятнадцатилетнего мальчика».

Газеты пестрели жуткими фактами из биографии Томаса Квика. Несмотря на это встреча с ним в суде Питео обернулась для, казалось бы, подготовленной публики настоящим шоком. Журналисты пытались превзойти друг друга в выражении ненависти и отвращения к монстру, представшему перед судом.

«Как можно быть таким жестоким?» — вопрошала «Экспрессен» после первого дня слушаний. Их собственный эксперт по делу Квика Пелле Тагессон писал:

«Когда знаешь ужасную правду о том, что Томас Квик делал со своими жертвами — и когда вдруг слышишь его глубокое, звериное рычание — остаётся лишь один вопрос: неужели это и впрямь человек?

Пожалуй, не было в шведской судебной практике историй страшнее, чем те, что звучали вчера в суде Питео.

Человек из Сэтера, Томас Квик, предстал перед судом по подозрению в совершении убийства Чарльза Зельмановица.

Он плакал — но не вызывал ни у кого жалости».

В «Афтонбладет» журналистка Черстин Вейгль писала, что действия Томаса Квика находятся «за гранью понимания». К счастью, тут же нашёлся «эксперт по вопросам памяти» Свен-Оке Кристиансон, способный объяснить то, чего не могли понять простые смертные.

«Не думаю, что обычные люди могут понять совершённые им поступки. Это непостижимо, и потому мы пытаемся подключить механизмы защиты», — пояснил он, прибавив, что вообще-то в действиях обвиняемого была некая «логика».

«Квик подвергался насилию со стороны отца с четырёхлетнего возраста. У него “украли” детство. Он не в силах выносить собственный страх и пробует перенести этот страх на кого-то другого, кто способен его принять. Квик находится во власти иллюзии, что, разрушив чужую жизнь, он восстановит свою собственную. Но облегчение может быть лишь кратковременным. А потом он вновь должен идти убивать».

После первого же дня судебных слушаний все сомнения относительно виновности Томаса Квика, казалось, исчезли:

«Этот мужчина — серийный убийца, педофил, некрофил, каннибал и садист. Он очень, очень болен», — писала «Афтонбладет».

Никого не оставило равнодушным видео, снятое в лесу в Питео, где Квик, душераздирающе плача и причитая, объяснял, как убил и расчленил Чарльза Зельмановица.

Черстин Вейгль продолжала:

«Лично я слышала все эти звуки, и у меня не осталось никаких сомнений. Его речь прерывиста, он говорит с надрывом, судорожно, будто бы его вот-вот стошнит. Да! Всё это должно быть правдой!

Квик сумел показать место, где были обнаружены части тела мальчика, — и это спустя семнадцать лет после совершения убийства. Он присел на камень, на котором когда-то осквернил и расчленил тело. Он в точности описал, что и где спрятал».

В судебном разбирательстве в Питео в ноябре 1994 года прокурор Кристер ван дер Кваст одержал лёгкую победу. Томаса Квика единогласно признали виновным в убийстве Чарльза Зельмановица.

Преисполненные уверенности в своих силах следователи принялись разматывать клубок истории Квика. До первого судебного заседания они в основном обращали внимание на нераскрытые убийства или таинственные исчезновения мальчиков, пытаясь установить местонахождение Квика в момент происшествий. Однако не прошло и недели после вынесения приговора, как Томас Квик связался с младшим сотрудником полиции Сундсвалля Сеппо Пенттиненом и сказал: «Наверное, будет неплохо, если меня допросят по делу о двойном убийстве в Норрботтене около десяти лет назад. Я знаю, что бывал там…»

Аппояуре

У голландской пары — Маринуса и Янни Стегехёйс — не было детей. Им было 34 и 39 лет соответственно. Целых три года они копили деньги, чтобы осуществить свою мечту и отправиться в отпуск в Скандинавские горы. Летом 1984 года их мечта наконец сбылась.

На рассвете 28 июня они покинули свой дом в городе Алмело и поехали в шведский Эдесхёг, где проживали родственники Маринуса. Финансы не позволяли им останавливаться в отелях. Проведя три дня в Эдесхёге, пара отправилась в Финляндию — там у них были друзья, с которыми супруги познакомились во время одного из мероприятий церковного хора. Они оба пели в нём.

Погостив в Мустасаари, Янни и Маринус запрыгнули в свою «Тойоту Короллу» и двинулись навстречу настоящим приключениям. Они собирались совершить путешествие по Северному Калотту [15] с заездом в Нордкап, а затем постепенно продвигаться на юг, к шведским горам, где планировали отдохнуть «дикарями», наслаждаясь каждым новым днём, рыбалкой, наблюдениями за дикими животными и фотографией природы.

Путешествие, правда, оказалось не столь идиллическим, как они предполагали: постоянно шли дожди, дул ветер, температура держалась около нуля. Да и от комаров спасу не было. Однако не это было самым страшным. Рядом с деревушкой Виттанги что-то случилось с двигателем, и супругам дважды пришлось вызывать эвакуатор. Ночь они провели в отеле, а за ремонт машины выложили немалую сумму.

Когда пара покинула Кируну, их кошелёк был уже пуст.

Вечером 12 июля Маринус и Янни поставили палатку на мысе у северной оконечности озера Аппояуре. Янни даже сделала пометку в своём дневнике:

«Ездили в национальный парк Шёфаллет. Природа просто прекрасна. Пофотографировали. Поснимали северных оленей и даже видели горностая у дороги.

В 16.30 поставили палатку на опушке леса. Комары продолжают нас мучить.

Из Кируны мы целых 150 километров ехали под дождём. Потом погода немного разгулялась.

Сейчас снова идёт дождь».

У входа в палатку супруги поставили примус, который немного защищал от непогоды, пока они готовили простенькую еду — сосиски с фасолью.

Незадолго до полуночи в пятницу 13 июля в полицию Йелливаре поступил звонок от Матти Ярвинена из Гётеборга, проводившего отпуск в горах. По его словам, он только что видел мёртвого человека в палатке около озера.

Инспектор по уголовным делам Харри Брэнстрём и констебль Энар Якобссон тут же выехали по вызову, и, проехав 80 километров, оказались в месте, которое подробно описал шведский турист. Стояла белая ночь, и служителям правопорядка потребовалось совсем немного времени, чтобы обнаружить рухнувшую двухместную палатку. Они аккуратно подняли ткань и расстегнули молнию. Представшее перед глазами зрелище они подробно описали в полицейском отчёте.

«У левой стенки находится труп мужчины в возрасте 30–40 лет. Тело лежит на спине. […] Окровавлены лицо и затылок, а также правое надплечье. С правой стороны изнанки рукава на уровне груди свитер пропитан кровью. На других видимых частях свитера также имеются пятна крови. На правом плече, правом предплечье, левой стороне шеи и правой стороне груди имеются следы порезов или уколов. В области рта виден след от удара.

Справа от мужчины — тело мёртвой женщины. Её голова, повёрнутая правой щекой к земле, находится на уровне бедра мужчины. Женщина лежит на правом боку; её тело изогнуто под углом почти 90 градусов. Левая рука вытянута и находится под углом 45 градусов по отношению к верхней части туловища. Верхние части тела обёрнуты узорчатым пододеяльником того же типа, в котором лежит мужчина. Пододеяльник сильно пропитан кровью».

Рядом с палаткой полиция обнаружила вероятное орудие преступления — филейный нож шведской марки «Фалькон». Узкое лезвие было сломано; позже его кусок нашли между рукой и телом женщины. Нож сломался, наткнувшись на кость.

В двух шагах, у самого озера, стояла серо-зелёная «Тойота Королла» с голландскими номерами. Машина была заперта; внутри лежали аккуратно упакованные вещи: убийцы в них явно не копались.

Идентифицировать убитых удалось довольно быстро. Тщательное обследование места преступления дало однозначный ответ: двойное убийство было чистым актом безумия.

На следующий день тела перевезли в Умео, где судебный патологоанатом Андерс Эрикссон провёл вскрытие. В заключении упоминалось огромное количество ножевых ранений и резаных ран.

Следователи пришли к выводу, что убийца остервенело наносил удары, атакуя спящих через полотно палатки. Мужчина и женщина проснулись: об этом свидетельствовали раны на руках — жертвы отчаянно поднимали их, пытаясь защититься, но не сумели даже выбраться из спальных мешков. Видимо, всё произошло очень быстро.

Новость о двойном убийстве потрясла Швецию. Самым ужасным в этой истории казалась трусость нападавшего: он подкрался к неизвестным ему беззащитным и безоружным спящим людям и нанёс безжалостные удары через палатку, не давая жертвам ни малейшего шанса осознать происходящее. И, конечно, никакому разумному объяснению не поддавались те остервенение и жестокость, о которых свидетельствовало количество ран. Кроме того, преступник явно не имел мотива и не преследовал никакой выгоды, совершая столь зверское деяние. Двойное убийство супругов Стегехёйс во всех отношениях казалось настолько странным и нелогичным, что объяснение находилось лишь одно: это преступление совершил человек, лишённый рассудка.

Зверская расправа на лоне природы вызвала резонанс и за пределами Швеции. Расследуя дело, полиция допросила тысячи людей, но это не дало никаких результатов.

Как правило, когда наконец удаётся найти разгадку убийств, которые долго не получалось раскрыть, главным действующим лицом оказывается кто-то из фигурантов следственных материалов. Но в этом деле не было ни слова о мужчине, десятью годами позже заявившем о своей причастности к двойному убийству. Следователей смущало и другое: Томас Квик, до сих пор считавшийся исключительно убийцей мальчиков, почему-то вдруг заявил о жестокой расправе над супругами, которым было уже за тридцать.

На первом допросе, состоявшемся 23 ноября 1994 года, Квик рассказал, как сел на поезд, следовавший из Фалуна в Йокмокк — место, прекрасно знакомое ему ещё со времён учёбы в Саамской народной школе, где он провёл два семестра в 1971–1972 годах. У Музея саамской культуры он украл велосипед и поехал, что называется, куда глаза глядят. По чистой случайности Томас оказался на дороге, которая вела от села Порьюс к национальному парку «Стура-Шёфаллет».

У озера Аппояуре он приметил супругов Стегехёйс — именно на них он и набросился чуть позже с охотничьим ножом, который на всякий случай прихватил с собой.

Рассказ Квика был неубедителен. Он даже заявил, что не уверен в совершении убийства. Сомневаться его заставлял сам характер преступления — да и тот факт, что одной из жертв оказалась женщина.

На втором допросе Квик изменил показания. Теперь он упоминал некоего помощника, с которым назначил встречу в Йокмокке. Помощника звали Йонни Фаребринк, и он был довольно известным преступником, который, в отличие от Квика, действительно упоминался в материалах дела.

Томас Квик заявил, что они сели в пикап «Фольксваген» Фаребринка и направились прямиком к Аппояуре, где вдвоём убили супругов Стегехёйс. На последующих допросах в историях Квика появлялось всё больше и больше подробностей. Так, он успел встретиться и со старым школьным приятелем, а затем они с Йонни заскочили в гости ещё к одному знакомому в Порьюсе.

Позднее сведения о вероятном помощнике Квика просочились в прессу. Выяснилось, что в тот момент Йонни Фаребринк отбывал десятилетний срок за другое убийство, и, когда «Экспрессен» связалась с Квиком, желая получить комментарий, тот лишь прокричал:

— Что за чушь! Я не знаю этого парня. Никогда не встречался с ним.

Но четыре месяца расследования не прошли даром, и прокурор ван дер Кваст добился желаемого.

«Признание Томаса Квика соответствует имеющимся у следователей фактам, — заявил он в интервью “Экспрессен” 23 апреля 1995 года. — Могу лишь сказать, что чем больше мы копаем, тем больше получаем доказательств, что Томас Квик ничего не выдумывает. Он был рядом с Аппояуре в момент совершения убийства, и он прекрасно знает эти места, поскольку целый год учился в народной школе в Йокмокке».

К этому моменту Томас Квик успел сознаться в семи убийствах, что превращало его в самого страшного серийного убийцу Швеции — конечно, при условии, что он говорил правду. К делу подключились двое опытных полицейских, прежде работавших в группе по расследованию убийства премьер-министра страны Улофа Пальме, а также глава этого расследования, Ханс Эльвебру. Таким образом история Томаса Квика перешла в разряд дел высшего приоритета.

9 июля 1995 года из стокгольмского аэропорта Арланда вылетел частный реактивный самолёт. Пункт назначения — город Йелливаре. На борту в роскошных креслах сидели Томас Квик, его терапевт Биргитта Столе, прокурор Кристер ван дер Кваст, специалист по работе с памятью Свен-Оке Кристиансон, а также несколько полицейских и санитаров. Пассажиры намеревались воссоздать события той ночи, когда были убиты супруги Стегехёйс.

Среди «путешественников» находился и адвокат Томаса Квика Гуннар Лундгрен. Дело Квика было самым обсуждаемым в Швеции и потому в какой-то мере наиболее престижным. Местечковый адвокат — такой, как Лундгрен, — теперь казался уже не самым очевидным кандидатом на должность защитника. По совету Сеппо Пенттинена и Кристиансона адвоката Квика было решено заменить: отныне его интересы мог представлять Клаэс Боргстрём — куда более известная личность, нежели Лундгрен. Он согласился, однако как раз накануне отъезда команды в Йелливаре отправился в пятинедельный отпуск, и вместо Боргстрёма на север поехал Гуннар Лундгрен.

На следующий день Томас Квик подробно описал, как перемещался от Порьюса по крошечной лесной дорожке к озеру Аппояуре. На месте всё уже было подготовлено и выглядело точь-в-точь как в ночь убийства 13 июля 1984 года. Ханс Эльвебру и инспектор-криминалист Анна Викстрём как раз добавляли к воссозданной сцене последние штрихи.

Примус, спальные мешки и другой реквизит лежали на тех же местах, как тогда, когда было совершено преступление. Из Голландии специально заказали палатку, идентичную той, которой пользовалась чета Стегехёйс. Слева, на место Маринуса Стегехёйса, лёг Эльвебру, а справа от него — Викстрём, изображавшая Янни.

Вооружённый палкой, заменявшей нож, Томас Квик не спеша подошёл к палатке, а затем остервенело бросился на неё и, неистово ударив по ней несколько раз, полез внутрь. Он хрюкал и ревел; перепуганная Анна Викстрём отчаянно закричала, зовя на помощь. Квика схватили, и своеобразный следственный эксперимент пришлось прервать.

Ни одно действие вероятного преступника не совпало с тем, что описывали следователи.

Через некоторое время реконструкцию преступления решили продолжить. Теперь Томас Квик был максимально внимателен и выполнял все движения в точном соответствии с фактами, изложенными в деле. В беседе с Пенттиненом Квик спокойно описал удар за ударом, объяснил, что делал вместе с помощником Йонни Фаребринком, и показал, как прорезал большую дыру с короткой стороны палатки, чтобы залезть внутрь.

Семь часов спустя реконструкция картины преступления завершилась. Следователи и прокурор были явно довольны результатом, о чём 12 июля написала «Экспрессен»:

«Всё прошло как нельзя лучше, — заявил ван дер Кваст, по мнению которого, во время следственного эксперимента Томас Квик наглядно продемонстрировал, что именно он и никто другой умертвил голландскую пару. — Он не только хотел, но и сумел показать, как совершалось преступление».

Всё больше настоящих и самопровозглашённых экспертов пытались объяснить, какие обстоятельства и события превратили мальчика Стуре Бергваля в серийного убийцу с садистскими наклонностями Томаса Квика. Пользующаяся уважением автор статей Черстин Винтерхед, работавшая в газете «Дагенс Нюхетер», описала родной дом Квика как место «абсолютно тихое и закрытое от окружающих. Дом, где не бывало гостей и рядом с которым не позволялось играть соседским детям».

Снова затрагивалось детство Квика, полное материнской жестокости и насилия со стороны отца — не говоря уже о двух попытках убийства. Превращение в убийцу, видимо, произошло во время последнего случая домогательства в лесу, когда Томасу Квику было всего тринадцать. В нём вспыхнуло желание убить отца, но, увидев жалкого родителя со спущенными штанами, он передумал.

— Я просто убежал. А потом я будто сделал всего один большой шаг к убийству в Векшё шестью месяцами позже, когда мне уже успело исполниться четырнадцать, — объяснял Квик.

— Вы ведь, по сути, тогда убили себя? — спросила Черстин Винтерхед.

— Да, себя, — подтвердил Квик.

В этом убийстве — как, впрочем, и во всех других — Томас Квик виделся не только преступником, но и жертвой. Убийства были своего рода воспроизведением того насилия, что он пережил в детстве. Во всяком случае, таковой была теоретическая база, из которой исходили психотерапевты в период лечения Квика в Сэтерской больнице. Взгляд следователей на ситуацию совпадал с мнением врачей.

Братья и сёстры Томаса Квика — как и их дети — слушали и читали душераздирающие рассказы о непостижимой жестокости собственных родителей с недоумением и ощущением бессилия и позора. Отныне в семействе старались избегать разговоров о Стуре; если же обстоятельства требовали упомянуть его, то называли его исключительно «ТК». Для них Стуре Бергваль перестал существовать.

Долгое время они просто молчали, но в 1995 году старший брат Квика Стен-Уве Бергваль решил представить общественности позицию родственников. В своей книге «Мой брат Томас Квик» он описал собственное видение обстановки в доме, где они выросли. Он говорил от имени всех Бергвалей, выражая сомнения в правдивости детских воспоминаний брата.

«Не сомневаюсь, что эти рассказы могут казаться ему истиной. Давно известно, что во время сеансов терапии людей призывают создавать ложные воспоминания», — сказал он «Экспрессен», подчёркивая, что его родители никак не могли делать того, что столь красочно описывал Томас Квик.

По словам Стена-Уве, книгу он написал не для того чтобы заработать денег, а для того чтобы вернуть то детство, которого его лишил своими высказываниями собственный брат. Кроме того, он желал восстановить доброе имя покойных родителей, ведь сами они уже ничего не могли сказать в своё оправдание.

«Я не утверждаю, что мы выросли в идеальной семье, но никто из нас не помнит того, что рассказывает брат. Мы не были какими-то странными и загадочными, не чувствовали себя изгоями. Мы много общались с людьми, часто путешествовали, а по праздникам, дням рождения и на Рождество встречались с родственниками».

Однако в отношении убийств, в которых признался Квик, Стен-Уве не испытывал никаких сомнений:

«Когда я услышал, что кто-то сознался в убийстве Юхана Асплунда, я тут же почувствовал, что речь идёт о моём брате. И я был уверен, что вскоре заговорят и о новых случаях».

Итак, в январе 1996 года районный суд Йелливаре начал рассматривать дело об убийствах на озере Аппояуре. Если в Питео во время выступления в суде Томас Квик попросил всех зрителей покинуть помещение, то в Йелливаре он уже выступал с явной уверенностью в своих силах. Перед публикой он весьма убедительно рассказывал о том, как убивал прибывших из Голландии супругов. Он заявил, что сперва хотел найти какого-нибудь мальчика-подростка — и именно поэтому отправился на поезде в Йокмокк, где увидел небольшую группу немецких ребят и хладнокровно выбрал среди них жертву.

На украденном дамском велосипеде он доехал до магазина, где встретил Йонни Фаребринка — «жуткого и глубоко подавленного безумца, прекрасно владеющего ножом». Выпив с приятелями, они отправились на озеро Аппояуре, где супруги Стегехёйс разбили лагерь. По словам Квика, всё случилось потому, что Йонни Фаребринк испытывал «глубокое отвращение» к голландцам, ведь сам Квик хотел всего-навсего расправиться с немецким мальчиком, которого успел заприметить в Йокмокке. Когда Квик увидел голландцев, у него вдруг возникло впечатление, что мальчик мог быть их сыном.

— Когда женщина начала это отрицать, я пришёл в ярость, — пояснил Квик в суде.

Убийство пары, ранее представлявшееся бессмысленным, постепенно стало казаться в какой-то мере логичным, хоть и безумным.

— Я пытался поднять её, чтобы её лицо оказалось рядом с моим. Хотел увидеть страх смерти в её глазах, — говорил Квик. — Но в то же время у меня не хватало на это мужества, и я просто не переставал наносить удары.

Адвокат Клаэс Боргстрём спросил, что именно вызвало у Квика ненависть к этой женщине.

— Отрицая своё родство с мальчиком, она стала в моих глазах олицетворением М, на которую была чем-то похожа даже внешне, — ответил Квик.

М — так Квик называл мать. Убийство незнакомой женщины таким образом оказалось в его сознании расправой над собственной матерью.

В Йелливаре приехал и один из тех родственников Стегехёйсов, у которых пара останавливалась в первые дни путешествия по Швеции. Он хотел лично услышать от Квика, почему Янни и Маринус должны были умереть. Выслушав объяснения обвиняемого, он сказал «Экспрессен»:

— Квик — настоящая свинья, он не имеет права жить.

Результат судебного слушания по делу об убийстве на озере едва ли можно было предугадать. Многое в рассказе Томаса Квика вызывало вопросы, особенно в той части, которая касалась помощника. Следователям не удалось найти никаких подтверждений участия Йонни Фаребринка в этой истории: никто не видел их вместе, а сам факт существования вечеринки, куда они заглянули, отрицали все те, кто якобы в ней участвовал. Фаребринка нельзя было обвинить в соучастии.

Но вот местная художница, которая в 1970‐е училась в той же школе, что и Квик, заявила: она почти не сомневается, что видела Томаса на вокзале в Йелливаре незадолго до страшного убийства.

Доказано было и другое: накануне Квик действительно был в Йокмокке — об этом рассказала владелица украденного велосипеда, подтвердившая, что неполадки в её транспортном средстве были в точности такими, как описал потенциальный убийца.

Но почему Квик несколько раз менял показания? Это суду попытался объяснить допрашивавший его следователь Сеппо Пенттинен. Дело в том, что убийца «должен был защитить своё внутреннее “я”, пытаясь придумать что-то, хотя бы отдалённо напоминающее правду». В целом, по словам Пенттинена, воспоминания Квика были ясны и отчётливы.

Свен-Оке Кристиансон изложил своё мнение о том, почему Квику трудно рассказывать об убийствах. Он указал на два противодействующих механизма, которые могут оказывать влияние на работу памяти. С одной стороны, травмирующие воспоминания важны для выживания, а с другой, человек не может «постоянно помнить всё пережитое зло»: важно уметь забывать его.

Кристиансон внимательно изучил функции памяти Томаса Квика и пришёл к выводу, что всё в полном порядке. Более того, на его взгляд, в воспоминаниях не было ничего такого, что могло бы заставить Томаса оклеветать себя.

Судмедэксперт и криминалист в один голос заявили: во время допросов Квик точно описал наиболее крупные ранения, нанесённые чете Стегехёйс, и его слова подтверждались материалом, который удалось собрать на месте преступления.

На суд произвели впечатление и показания Сеппо Пенттинена: он описал, как подробно Квик рассказывал о месте преступления уже на первом допросе. В решении значилось: «На основании изложенного суд приходит к выводу, что Квик вне всяких сомнений совершил рассмотренные деяния. Обстоятельства преступления указывают на то, что данное преступление является убийством».

Так Томаса Квика признали виновным в совершении трёх убийств. Но это был лишь начальный этап расследования.

Йенон Леви

Самое известное определение понятия «серийный убийца» дали сотрудники ФБР, которые приняли, что таковым следует считать лицо, совершившее три и более убийств в разные периоды времени. Многочисленные убийства, произошедшие за короткий срок, когда не было времени на «охлаждение» или «обдумывание», попадают в категорию «беспорядочных убийств».

Пока что Томаса Квика осудили «всего лишь» за три убийства в двух разных местах, так что формально его нельзя было причислить к когорте серийных убийц. Правда, во время расследования преступления на озере количество его признаний увеличилось, и теперь он мог называться таковым — во всяком случае, in spe [16].

О своих прошлых злодеяниях Квик далеко не всегда докладывал полиции напрямую. Журналист «Экспрессен» Пелле Тагессон в августе 1995 года рассказал о том, как в интервью его газете Томас Квик признался, что однажды «убил в Сконе», тем самым взяв на себя ответственность за убийство на сексуальной почве девятилетней Хелен Нильссон в Хёрбю, произошедшее в 1989 году. В том же интервью он заявил об убийствах двух мальчиков в Норвегии и двух мужчин «где-то в центральной Швеции».

Кристера ван дер Кваста невероятно возмущали признания Квика: как он мог обойти терапевтов и следователей и отправиться прямиком к журналистам?

«Очень надеюсь, что и я получу это признание», — сказал он.

Говоря намёками и оставляя зацепки то следователям, то терапевтам, то журналистам, Квик вёл игру в кошки-мышки, которая действовала на нервы не только ван дер Квасту.

СМИ, безусловно, имели важное — хоть и несколько неопределённое — значение для расследования убийств. Томасу Квику дозволялось встречаться с любыми журналистами, к тому же он внимательно читал всё, что о нём писали. В очередной раз читая «Экспрессен», ван дер Кваст узнал, что одно из своих «новых» преступлений Квик совершил в провинции Даларна, и следователи тут же связали его слова со скандальным убийством израильтянина Йенона Леви, которое произошло на окраине шведской деревни Рёрсхюттан 11 июня 1988 года.

Двадцатичетырёхлетнего туриста Йенона Леви обнаружили мёртвым у лесной дороги в Даларне. В ходе расследования сразу появился подозреваемый, однако доказательств для обвинения было недостаточно.

С Квиком убийство в Рёрсхюттане долгое время связывали на неофициальном уровне. Прошло чуть больше месяца с момента следственного эксперимента на озере, когда Томас Квик позвонил Сеппо Пенттинену. После беседы Пенттинен оставил краткую записку:

«В среду 19 августа в 19.45 нижеподписавшемуся позвонил Квик и рассказал, что его психическое состояние крайне тяжёлое и он желает сообщить информацию, которая вызывает в нём отчаяние и тревогу.

Касательно происшествия с израильтянином в Даларне Квик заявляет о том, что у него был сообщник».

Квик пояснил, что увидел Йенона Леви на небольшой улочке в городе Уппсала. Его пособник общался с Леви на английском, а затем они вместе сели в машину Квика и поехали в сторону Даларны, где подельники и убили юношу:

«Квик удерживал молодого человека, пока его сообщник бил юношу кулаками и “тяжёлым предметом из багажника”. Тело оставили на том же месте, даже не пытаясь скрыть следы преступления. Погибший не был повёрнут лицом вниз — скорее, он лежал на спине.

Квик упоминает, что видел статьи об этом событии, но из-за обуявших его сильных переживаний не смог рассмотреть фотографии, а потому и сами тексты читал не слишком внимательно».

Признание Квика в убийстве Йенона Леви не вызвало энтузиазма у следователей. Сеппо Пенттинен открыто заявил: об этом преступлении газеты написали столь подробно, что Квик едва ли мог поведать полиции что-то новое.

Когда предварительное следствие по делу об убийстве на озере Аппояуре было завершено, Квика всё же расспросили о Йеноне Леви. На этот раз Томас рассказал, что был один, когда увидел Леви в Уппсале и уговорил его поехать в Фалун. Неподалёку от Салы они остановились у загородного домика, где Квик два раза ударил Леви камнем по голове, после чего положил мёртвое тело на заднее сидение и поехал дальше. В Рёрсхюттане он свернул на лесную дорогу, где избавился от тела юноши.

Расследование убийства Йенона Леви затягивалось, дело становилось всё запутаннее. Квик постоянно менял показания: сообщник то появлялся, то пропадал. Назывались разные места преступления — да и название улицы, на которой Квик познакомился с Леви, всё время оказывалось разным. А ещё Квик никак не мог определиться с орудием убийства.

В начале расследования он уверял, что убил Леви камнем, но это не соответствовало результатам экспертизы. На последующих допросах фигурировали домкрат, баллонный ключ, лопата, топорик, лом, полено и даже финские сани — но и эти предположения оказались неверными.

За год Квика допрашивали четырнадцать раз. Следователь Сеппо Пенттинен бывал с ним на месте преступления и дважды проводил следственный эксперимент. Во время второй попытки воссоздать ход событий Квик начал утверждать, что орудием убийства было «что-то похожее на полено».

— Здесь есть что-нибудь примерно такой длины? — спросил Пенттинен, показав руками расстояние около метра. Квик тут же подобрал дубинку подходящего размера, которая, как по мановению волшебной палочки, оказалась буквально под ногами.

Несмотря на то, что показания всё время менялись, Кристер ван дер Кваст был уверен: нет причин сомневаться в словах Квика.

— Проблема в том, что всплывающие у него воспоминания об убийствах фрагментарны, к тому же зачастую между преступлением и разговором о нём проходит слишком много времени. Именно поэтому ему не удаётся связать эти обрывки в единое целое, — пояснил прокурор, в точности повторяя слова психотерапевта из Сэтерской больницы, лечившего Квика.

Через полтора года, наполненных терапевтическими беседами, допросами и всё новыми и новыми следственными экспериментами, Томасу Квику наконец удалось структурировать свои обрывочные воспоминания и представить полиции более-менее связную историю. Теперь всё выглядело так: Квик и его помощник в Уппсале вынудили Йенона Леви уйти с перрона на парковку, где его силой затолкали в машину. Затем сообщник, приставив нож к горлу Леви, не давал тому вырваться из автомобиля, а сидевший за рулём Квик довёз компанию до места преступления.

10 апреля 1997 года Кристер ван дер Кваст подал иск в районный суд Хедемуры. О преступлении сообщалось следующее:

«В период с 5 по 11 июня 1988 года в Рёрсхюттане, в коммуне Хедемура, Томас Квик лишил жизни Йенона Леви, ударив его тупым предметом по голове и груди».

Это был уже третий раз, когда Томасу Квику нужно было предстать перед судом по обвинению в убийстве, которое, по его словам, он совершил вместе с сообщником. И снова этот загадочный сообщник отсутствовал в зале суда. В решении суда упоминались его имя и фамилия, подробно описывались его действия, но поскольку он категорически отрицал свою вину, а у следствия не было достаточных улик, его причастность не могла быть доказана. «В данном деле допрос НН не играл бы никакой роли», — подытожил Кристер ван дер Кваст.

Районный суд Хедемуры был вынужден признать, что в ходе заседания «не было выявлено доказательств, прямо указывающих на причастность Томаса Квика к преступлению». Однако суд также отметил, что рассказ об убийстве был последовательным и не содержал каких-либо противоречий. Квик предоставил немало правдивых сведений и о месте преступления, и об одежде жертвы, и о повреждениях на теле убитого — по мнению суда, все эти факты соответствовали заключениям криминалистов и патологоанатома.

Квик упомянул и другие детали, указывающие на то, что он виновен: например, рассказал о ноже с искусно вырезанной деревянной ручкой. Нож нашли в сумке Леви, и он написал о нём в открытке, которую отправил матери.

Сеппо Пенттинен пояснил, что ошибки в показаниях Квика в общем-то не были такими уж серьёзными. Скажем, многочисленные безуспешные попытки вспомнить, чем было совершено преступление, объяснялись просто: у Пенттинена «сложилось впечатление, что Томас Квик с самого начала знал: орудием убийства послужила дубинка, но возникшее чувство отчаяния не позволяло ему рассказать об этом». Пенттинен описал допросы, в ходе которых история Квика постепенно приобретала всё более правдоподобные очертания, что нашло отражение в решении суда. Озвученные Квиком подробности зверского убийства, по мнению многих, могли быть известны только самому преступнику.

28 мая 1997 года Томаса Квика признали виновным в убийстве Йенона Леви:

«Суд находит, что слова Томаса Квика подтверждают собранные по делу улики.

Принимая во внимание признание, а также предоставленные доказательства, суд постановляет: признать Томаса Квика виновным в совершении этого деяния.

Таким образом, Томас Квик должен быть привлечён к ответственности за намеренное лишение жизни Йенона Леви».

И Квика вновь отправили на принудительное психиатрическое лечение.

Его признали виновным в совершении четырёх убийств, которые произошли в трёх разных местах. Теперь даже строгое определение ФБР позволяло официально отнести его к серийным убийцам.

Терес Юханнесен

Пока шло расследование убийства Йенона Леви, Томас Квик продолжал припоминать новые и новые преступления.

Одно из его признаний затрагивало смерть девятилетней Терес Юханнесен, которая 3 июля 1988 года бесследно исчезла из дома в районе Фьелль недалеко от норвежского Драммена.

Исчезновение девочки назвали самым громким уголовным делом в Норвегии, а начавшееся расследование стало крупнейшим из всех, что когда-либо проводились в стране: в нём была занята добрая сотня полицейских, и за первые годы они опросили 1721 человека. Полиция получила 4645 сообщений-наводок и зарегистрировала 13 685 случаев перемещения машин и людей в этом районе. Но результата не было.

Весной 1996 года убийством Терес Юханнесен и двух африканцев, пропавших в марте 1989 года из расположенного в Осло лагеря беженцев, занялась и шведская полиция, которая начала активно сотрудничать со своими норвежскими коллегами. Объяснялось это просто: Квик признался в убийстве всех троих.

Опыт подсказывал, что у серийных убийц нередко существует так называемый modus operandi [17]: одни, например, ищут жертву в определённой географической области, другие выбирают конкретный тип — скажем, мальчиков, проституток, занимающиеся любовью пары и так далее. Третьи убивают каким-то особенным образом — как, скажем, Тед Банди, который заманивал жертв (кстати, исключительно светлокожих женщин — представительниц среднего класса) в свою машину и убивал их, ударяя ломом по голове.

Именно поэтому многие скептически отнеслись к очередному признанию Квика: по какой-то причине он неожиданно изменил своим пристрастиям и убил девочку, которая к тому же проживала в Норвегии. Даже его бывший адвокат Гуннар Лундгрен, до сих пор безоговорочно веривший своему клиенту, отнёсся к его заявлениям с изрядной долей недоверия.

«Очень странно, совсем не похоже на его обычное поведение», — сказал он.

Кристер ван дер Кваст согласился с тем, что убийство не соответствует сложившейся модели, но добавил: следователям «необходимо шире смотреть на вещи» и осознавать, что сам процесс убийства как таковой мог доставлять серийному убийце сексуальное удовлетворение.

26 апреля 1996 года Квик покинул Сэтер. Его сопровождали несколько полицейских, санитары, специалист по вопросам памяти Свен-Оке Кристиансон, психотерапевт Биргитта Столе и прокурор Кристер ван дер Кваст.

Квика отвезли во Фьелль. Там он показал, где встретил Терес и ударил её камнем, чтобы она потеряла сознание. Затем, по его словам, он отнёс девочку в машину и увёз в лес. Он уверял, что в 1988 году на этом месте был банк, а на земле лежали какие-то доски. Балконы, говорил он, за эти годы перекрасили. Всё это соответствовало действительности. Так Квик оказался подозреваемым в убийстве Терес.

На следующий день он уже руководил длинной процессией машин, которая направлялась по трассе Е 18 в сторону Швеции. Рядом с деревенькой Эрье Томас попросил свернуть на лесную дорогу, пообещав показать место, где он спрятал тело девочки. Он сказал, что разрезал тело на мелкие кусочки, бросив некоторые из них в лесное озеро Ринген. Решение далось непросто, но следователи всё же не видели иного выхода: озерцо следовало осушить, ведь на его дне покоились останки Терес.

Целых семь недель продолжался самый дорогой в истории Скандинавии осмотр места преступления. Воду из озера выкачали, дно раскопали, дойдя до слоя десятитысячелетней давности. Жидкость и ил тщательно отфильтровали и дважды скрупулёзно обследовали. Полиция не обнаружила ровным счётом ничего.

«Либо Томас Квик всё выдумал, либо ошибся местом. У нас есть все основания сомневаться в его словах», — заявил начальник полицейского управления Драммена Туре Йонсен, когда 17 июля на озере Ринген прекратили работу последние насосы.

Норвежцы снова внимательно пересмотрели материалы дела Терес. Они не увидели ни лиц, ни транспортных средств, которые хоть как-то можно было связать с Томасом Квиком.

Многие не сомневались: теперь он уже не будет фигурировать в этом расследовании. А может быть, и в других тоже.

Но прошёл год, и Томас Квик вновь оказался в лесу близ городка Эрье со своей свитой из следователей и врачей.

— Он добился невероятных результатов. Затянувшаяся процедура оказалась для него невероятным стрессом, — пояснил адвокат Клаэс Боргстрём.

— В данный момент я убеждена, что убийство Терес совершил именно Квик, — заявила Инге-Лиса Эвербю в региональной прокуратуре Драммена. — Мы располагаем сведениями, что Томас Квик действительно находился в указанном лесу. Множество косвенных улик доказывает, что он был в Драммене, когда Терес исчезла.

Полиции удалось обнаружить якобы принадлежавший Квику плед, лезвие ножовки (его Квик бросил на месте преступления) и дерево с нацарапанным рисунком, оставленным, как утверждал Квик, им самим.

Но самой важной находкой, пожалуй, считали следы костра, на котором, по словам Квика, были сожжены части тела Терес. Найти это место помогла поисковая собака Зампо, учуявшая запах останков. В золе криминалисты обнаружили несколько обугленных кусочков — если верить экспертам, это были случайно уцелевшие фрагменты детских костей.

«Найдена жертва Квика!» — кричал заголовок на целую полосу газеты «Дала-Демократен» от 14 ноября 1997 года.

Кристер ван дер Кваст светился от счастья: впервые следователям удалось триумфально пройти весь путь от полученных признаний Квика до обнаружения останков его жертвы. Крошечный обожжённый кусочек кости казался настоящим прорывом в расследовании.

«Недалеко от Эрье обнаружены останки человека в возрасте Терес Юханнесен. Томас Квик утверждает, что в 1988 году именно здесь он спрятал тело девятилетней девочки», — подытожил результаты экспертизы Губб-Ян Стигсон в «Дала-Демократен».

Благодаря новым уликам, найденным в лесу, полиция вновь бросила все силы на расследование убийства Терес. 13 марта 1998 года уверенный в своей правоте прокурор подал очередной иск против Квика в районный суд Хедемуры.

«На этот раз криминалисты собрали прекрасную доказательную базу», — сказал он.

Но подумать только, какое примечательное событие: исковое заявление, поданное в связи с совершённым в Норвегии убийством, оказалось в шведском суде. Процесс с участием судей из Хедемуры проходил в Стокгольме: только здесь имелись залы заседаний с повышенной системой безопасности. Ведь речь-то шла о настоящем маньяке.

Кристер ван дер Кваст гордился: Квик упомянул целых тридцать уникальных фактов, которые доказывали его причастность к убийству.

— Сведения, изложенные Квиком, столь подробны и специфичны, что позволяют связать его как с местом совершения преступления, так и с девочкой, — отметил он в своём заключительном слове.

Адвокат Клаэс Боргстрём не возражал:

— Нет никаких сомнений в том, что мой подзащитный совершил вменяемые ему преступления.

Выступая с последним словом, сам Квик попытался дать психологическое объяснение своему поступку:

— Я виновен, и чувство вины невероятно мучительно и тягостно для меня. Однако мне бы хотелось, чтобы вы поняли: я лишь спроецировал собственные переживания, зародившиеся у меня внутри в моём полном трагических событий детстве, — оправдывался он.

Как и ожидалось, районный суд Хедемуры счёл имевшиеся доказательства достаточными для признания Томаса Квика виновным в убийстве Терес Юханнесен. Его вновь приговорили к принудительному лечению в психиатрической клинике. Теперь у Квика за плечами было пять приговоров по делам об убийствах.

Скептики

Ещё во время рассмотрения дела о двойном убийстве на озере Аппояуре в Швеции появились люди, которые ставили под сомнение виновность Квика. Пресса не прислушивалась к их мнению, и о них почти сразу забыли. Однако весной 1998 года, когда речь зашла о Терес Юханнесен, Квик вновь оказался в центре внимания. На сей раз вспыхнувшая дискуссия породила непримиримых соперников, схваткам которых, казалось, не будет конца.

Всё началось со статьи Дана Ларссона в «Дагенс Нюхетер» в разделе «Полемика». Когда-то Дан был шахтёром в Мальмбергете, но успешно переквалифицировался в криминального журналиста, пишущего для «Норрлэндска Социалдемократен». Он внимательно следил за судебными процессами по делам Чарльза Зельмановица и супругов Стегехёйс и был уверен — Квик невиновен. Больше всего вопросов у него вызывало участие одной и той же команды в расследовании двух разных дел. А ещё он вспоминал о так называемых «сообщниках», о которых говорил Квик: существовали ли они?

Через четыре дня в том же разделе «Полемика» газеты «Дагенс Нюхетер» вышла статья Нильса Виклунда, доцента по судебной психологии. Он писал:

«Судебные процессы над Томасом Квиком уникальны по целому ряду причин. Западная судебная система основана на конфронтации двух сторон, и задача суда — найти правду, оценивая, с одной стороны, доводы обвинения, а с другой — слова защиты, выражающие противоположное мнение».

Как считал Виклунд, в процессах над Квиком напрочь отсутствовала та самая биполярность: и прокурор, и адвокат придерживались одинаковой точки зрения. Его наблюдение подтверждало и новое слушание, в котором адвокат Клаэс Боргстрём не только указал на то, что его клиент виновен, но и обратился к журналистам, психологам и юристам, призывая их «задуматься над собственной ответственностью»:

«Неоднократные попытки адвоката приглушить общественные обсуждения возмутительны. Ему не мешало бы провести собственное независимое расследование», — писал Виклунд.

Масла в огонь подлило и заявление Бьёрна — отца Юхана Асплунда, требовавшего возбудить дело против Кристера ван дер Кваста, который допустил халатность, отказавшись привлекать к уголовной ответственности лицо, помогавшее Квику убить Терес Юханнесен. Квик ведь не просто назвал сообщника, но и подробно описал его участие в преступлении: он помогал увезти девятилетнюю девочку, а затем прямо на парковке изнасиловал её. Бьёрн Асплунд был возмущён:

«Что же это получается? Почему заместитель прокурора Кристер ван дер Кваст считает рассказ Квика правдоподобным, но при этом не допрашивает сообщника, названного и известного как полиции, так и самому Квасту?»

Бьёрн Асплунд был убеждён: ван дер Кваст пренебрёг своими обязанностями и проявил халатность, поскольку пособничество в убийстве и насильственные действия сексуального характера в отношении детей лежат в сфере государственного обвинения.

Анна-Клара и Бьёрн Асплунды, с самого начала следившие за процессами, также были уверены, что признания Квика — ложные. Их борьба проходила под лозунгом «Уберите Квика от Юхана!».

Представители других СМИ не упустили возможности присоединиться к полемике. Среди новых скептиков оказалась и адвокат Черстин Коорти, которая в программе шведского телевидения «Актуально» прямо заявила: она не верит, что Квик виновен во всех этих преступлениях. Процессы против него Коорти относила к «крупнейшим судебным скандалам XX столетия».

12 июня 1998 года в «Свенска Дагбладет» появилась ещё более серьёзная критика. В полемической статье «Кейс “Квик”: поражение судебной системы» психолог Астрид Хольгерссон резко осудила действия команды обвинителей, полицейских и психологов, которые «объединившись, направили все силы на поиск доказательств, подтверждающих теорию о “Квике-убийце”».

Астрид ознакомилась с протоколами допросов и теперь приводила конкретные примеры того, как Кристер ван дер Кваст всё время подсказывал Квику «правильный ответ». Тот факт, что Квик изначально делал неверные предположения, не был ни для кого секретом, но анализ его свидетельских показаний ещё ни разу не проводился. Вместо этого судам предлагали согласиться с антинаучными околопсихологическими толкованиями, объясняющими, почему Квику не удавалось сразу вспомнить ход событий. Для наглядности Хольгерссон привела цитату из приговора по делу об убийстве Йенона Леви:

«Суд отметил, что “конечная версия сложилась после проведения нескольких допросов”, однако не подверг критическому анализу методы, которые привели к появлению этой самой версии. За истину были приняты выдвинутые психологами предположения, связанные с “тем, что Квику было непросто припомнить и признать некоторые детали произошедшего”».

Не удалось избежать критики и Свену-Оке Кристиансону: Астрид Хольгерссон посчитала его поведение неэтичным, а высказывания — антинаучными, поскольку он «при помощи предположений и манипуляций» старался сделать так, чтобы у Квика получилась логичная история, не противоречащая добытым уликам и известным полиции фактам. Также Хольгерссон поддчеркнула, что Кристиансон сотрудничал с прокурором, в то время как суды призывали его «выступить в качестве эксперта и высказать мнение, основанное на результатах его исследований». Вывод журналистки был однозначным: Кристиансон поступил крайне неэтично, согласившись играть обе роли одновременно.

Кроме того, Кристиансон «повлиял на общественное мнение, поскольку вопреки принципам, определяющим участие психолога в уголовных делах, разъяснял собственную субъективную позицию, читая лекции о “серийном убийце” Квике».

В вышедшей в 1997 году антологии «Восстановленные и ложные воспоминания» (Oxford University Press) одним из авторов был Кристиансон собственной персоной. В своей статье он называл Квика “серийным маньяком”: именно это-то и оставалось доказать в суде. Хольгерссон процитировала его слова о воспоминаниях, которые вдруг вернулись к Квику во время терапии:

«Воспоминания об убийствах вызывали всеподавляющее чувство отчаяния, поскольку являлись воспроизведением тех сексуально-садистских действий, которым будущий серийный убийца подвергался в детстве».

Астрид Хольгерссон отмечала:

«Как уже упоминалось, не существует никаких документальных подтверждений тому, что Квик — серийный убийца, что в детстве он подвергался насилию или что подобное может быть характерной особенностью серийного убийцы».

Члены «команды Квика», как Хольгерссон назвала прокурора Кристера ван дер Кваста, проводившего допросы следователя Сеппо Пенттинена, терапевта Биргитту Столе и специалиста по вопросам памяти Свена-Оке Кристиансона, притихли и не давали комментариев. Единственным, кто в этой полемике выступил в их защиту, оказался адвокат Квика Клаэс Боргстрём. Ему, кстати, тоже досталось, ведь ни в ходе расследований, ни на судебных заседаниях он не проявлял особой активности.

Боргстрём ответил на критику Хольгерссон с изрядной долей сатиры и иронии, написав в «Свенска Дагбладет» статью под броским заголовком «Необычайно неприятная теория заговора»:

«Хотелось бы поблагодарить Астрид Хольгерссон за её научно обоснованные суждения относительно всех этих ужасных событий, которые не позволят пострадавшей стороне обрести хотя бы минуту покоя до конца дней. Всё, что Астрид нужно сделать, — это просто полистать некоторые документы, посмотреть видеоматериалы — и тогда правда выйдет на всеобщее обозрение».

Развязка наступила в августе 1998 года, когда в свет вышла книга Дана Ларссона «Патологический лжец Томас Квик», повествующая о двойном убийстве на озере Аппояуре. Ларссон утверждал, что преступления совершил местный культурист, злоупотреблявший амфетамином, алкоголем и анаболическими стероидами.

На страницах «Дала-Демократен» под заголовком «Новое произведение о Квике — неприятная халтура» вышла одностраничная рецензия на книгу, написанная Губбом-Яном Стигсоном. Свой обзор он закончил словами: «В представленных Ларссоном фактах так много недочётов, что здесь просто-напросто не хватит места перечислить их все. Поэтому анализ книги я продолжу в завтрашнем выпуске «Дала-Демократен».

На следующий день вышло продолжение «рецензии». К этому моменту вражда сторонников и противников обвинений достигла своего апогея: люди разделились на два лагеря с диаметрально противоположными взглядами. Началась непримиримая борьба, в которой на кону стояли честь и престиж, и больше не было возможности даже чуточку отступить от своей позиции.

Трине Йенсен и Грю Стурвик

Томас Квик продолжал сознаваться в убийствах. Летом 1999 года их количество достигло двадцати пяти, при этом за пять из них его осудили. Растущее число признаний в нераскрытых преступлениях побудило газету «Дагенс Нюхетер» назвать Квика «одним из самых страшных серийных убийц в мировой истории».

Но после разразившейся из-за судебных процессов войны в обществе что-то изменилось. Возможно, журналисты начали в чём-то сомневаться? Или же людям просто начали надоедать истории про Томаса Квика?

Очевидно одно: в газетах перестали появляться громкие статьи с упоминанием его имени. Никто и бровью не повёл, когда весной 2000 года «убийцу мальчиков» Квика обвинили в изнасиловании и убийстве двух девушек в Норвегии: семнадцатилетней Трине Йенсен, обнаруженной в августе 1981 года, и двадцатитрёхлетней Грю Стурвик, убитой в июне 1985 года. Обе были родом из Осло, и убийства произошли недалеко от норвежской столицы.

У Грю Стурвик криминалисты нашли следы спермы, и Томас Квик признался, что вступал с ней в связь — несмотря на его явные гомосексуальные наклонности, которые проявились, когда ему было тринадцать. Фактически эти два убийства означали, что Квик превратился из убийцы мальчиков во «всеядного» маньяка, не отдававшего предпочтений какому-либо полу, способу убийства или географической области.

Анализ ДНК позволил исключить Томаса Квика из числа подозреваемых в изнасиловании, однако даже эта деталь не привлекла особого внимания. Как написала в короткой заметке «Экспрессен», на совести Квика теперь оказалось уже семь убийств, и он был признан виновным в их совершении.

Фалунский районный суд посчитал, что в деле отсутствуют доказательства, позволяющие однозначно говорить о причастности Квика к этим преступлениям, но этот приговор мало чем отличался от предыдущих:

«Изучив все представленные материалы, суд нашёл основания полагать, что признания Томаса Квика получили подтверждение в ходе расследования, что позволяет признать его виновным в совершении деяний, указанных прокурором».

«Нет необходимости рассуждать, врёт он или нет. Он обладает достаточными сведениями об этих убийствах», — так прокомментировал решение суда Свен-Оке Кристиансон.

«Вчера, не имея явных доказательств, суд признал Томаса Квика виновным в убийствах Трине Йенсен и Грю Стурвик», — написало об этом норвежское издание «Афтонпостен».

Дело было закрыто.

Юхан Асплунд

История Томаса Квика начинается и заканчивается делом Юхана Асплунда.

Когда во время терапевтического сеанса в 1992 году в памяти Квика неожиданно стали всплывать подробности убийства Юхана, он вовсе не был уверен, что причастен к исчезновению мальчика, и вероятно даже не догадывался, что в ближайшем будущем припомнит детали ещё тридцати преступлений.

Если бы Томас Квик сначала сознался в убийстве Йенона Леви, а не Юхана Асплунда, дело оказалось бы в отделе полиции Авесты, а не в Сундсвалле. Но он заговорил о Юхане, и материалы попали на стол прокурора Кристера ван дер Кваста и сундсвалльской полиции, в частности — наркополицейского Сеппо Пенттинена.

Нетрудно представить, что Сеппо Пенттинен мечтал стать человеком, который смог распутать самое известное и загадочное преступление в Сундсвалле — убийство Юхана Асплунда. Все те годы, что продолжалось расследование в отношении Квика, здешняя полиция прикладывала невероятные усилия для того, чтобы добыть хоть какие-то материальные доказательства, подтверждающие вину Квика.

После вынесения приговоров по делу Грю Стурвик и Трине Йенсен расследование смерти Юхана возобновилось. Так происходило после каждого решения суда.

— Самое время поставить точку в деле Юхана Асплунда, — произнёс ван дер Кваст.

— В который раз! — с горечью проговорил Бьёрн Асплунд. — Наверняка всплывёт ещё какое-нибудь убийство в Норвегии, о котором он будет рассказывать куда охотнее…

Но на сей раз следователи были настроены решительно: дело Юхана просто обязано оказаться в суде, пора вынести приговор.

14 февраля 2001 года ван дер Кваст позвонил Бьёрну Асплунду, известив его, что теперь-то у полиции есть достаточно оснований для предъявления обвинения и передачи дела в суд.

Бьёрн и Анна-Клара Асплунды поддержали обвинение.

— Мы хотим положить этому конец. Прошло уже 20 лет, — вздыхали они. — Но на заседании мы намерены подвергать сомнению каждое сказанное прокурором и следователями слово.

— Рассказанное Квиком явно свидетельствует о том, что он контактировал с Юханом, — уверял ван дер Кваст на очередной пресс-конференции, где сообщил о возбуждении уголовного дела. — Предложенное им описание района Бусведьян позволяет нам полагать, что Квик был там в то утро.

Но родителям Юхана речь прокурора не показалась убедительной.

— Он не убивал моего сына, — уверенно заявил Бьёрн Асплунд, добавив, что и на этот раз у полиции не было никаких вещественных доказательств. — На мой взгляд, он не совершил ни одного убийства.

По мнению Асплунда, в истории с Квиком был один большой недостаток: в ней отсутствовали обжалованные приговоры и повторное рассмотрение дел в судах высшей инстанции. Пришло время всё изменить:

— Если его, несмотря ни на что, вновь признают виновным, мы будем обжаловать приговор. И тогда наконец лопнет весь этот мыльный пузырь.

В ходе заседания суд признал, что Квику действительно были известны такие подробности о районе Бусведьян, о которых он не мог знать, не будь он там в то утро, когда исчез Юхан. Томас даже сумел описать мальчика, жившего в том же доме, и зарисовать свитер своей жертвы, а затем указать на характерные особенности тела ребёнка.

Изучив все материалы дела, Сундсвалльский районный суд постановил: Квик вне всяких сомнений виновен в совершении данного преступления. 21 июня 2001 года его осудили за восьмое убийство.

Только в этот момент родители Юхана узнали, что, поддержав обвинение, они потеряли право обжаловать приговор.

Так дело Юхана Асплунда было наконец закрыто.

Тайм-аут

В ноябре 2001 года произошли сразу три знаменательных события. 10 ноября в газете «Дагенс Нюхетер» вышла статья историка Леннарта Лундмарка «Цирк с Квиком: скандал в судебной системе»:

«Приговоры, вынесенные в адрес Томаса Квика, — это фиаско не только шведской правовой системы, но и шведской криминальной журналистики. Нет сомнений, что рано или поздно вся эта история будет пересмотрена».

Спустя несколько дней, 14 ноября, на проходивших в Стокгольме Днях юриспруденции писатель-криминалист Лейф Густав Вилли Перссон, известный в Швеции как Лейф Г. В. Перссон, высмеял всё расследование, связанное с Квиком. Начав с нелестных отзывов об умственных способностях следователей, Перссон подытожил: Квик вряд ли способен совершить хоть одно убийство.

А на следующий день в рубрике «Полемика» газеты «Дагенс Нюхетер» вышла третья статья самого Томаса Квика — «Томас Квик после обвинений во лжи: “Я больше не собираюсь содействовать полиции в расследованиях”».

«Я беру тайм-аут — быть может, небольшой, а может, длиною в жизнь. — говорилось в статье. — Я не буду принимать участие в расследованиях тех убийств, в которых я сознался».

Томас Квик выступил с резкой критикой Лейфа Г. В. Перссона, Черстин Коорти и всех, кто подвергал сомнению его слова, — именно это и сделало невозможным его дальнейшее сотрудничество с полицией.

«Год за годом я сталкиваюсь с абсолютно необоснованными утверждениями тройки якобы правдолюбов, настаивающих на том, что мои признания лживы. Этой кучке людей массмедиа оказывают тёплый приём, не давая никакой критической оценки их заявлениям, и для меня всё это становится просто невыносимым.

Я прекращаю содействовать расследованиям ещё и ради родственников моих жертв, которые соглашаются с вынесенными решениями судов. Я просто не хочу, чтобы их снова и снова начинали одолевать сомнения в отношении произошедшего».

Спустя три месяца Томас Квик вернул своё первоначальное имя: Стуре Бергваль. Человек, появившийся десятью годами ранее, перестал существовать.

Наступил конец эпохи Томаса Квика.

Однако на страницах газет продолжали обсуждать связанные с ним дела, и всё больше и больше людей выступали с критикой следствия и судебных приговоров. Вдруг зазвучали и голоса криминалистов, принимавших участие в расследованиях: даже их одолевали сомнения.

А в Сэтерской лечебнице сидел и молчал Стуре Бергваль. Шли годы.

Когда я оказался в больнице 2 июня 2008 года, его молчание длилось почти семь лет.

Но почему он замолчал? Неужели из-за недоверия, проявленного Лейфом Г. В. Перссоном и другими скептиками? Или всё-таки были другие, скрытые от всего мира причины?

Почему они признались?

Журналистом я стал довольно поздно — в возрасте 37 лет, но мне сразу же удалось продать несколько историй программе «Стриптиз» Шведского телевидения. Эта программа получила популярность благодаря своим серьёзным журналистским расследованиям. Работа была отличная, меня переполняла энергия, и всё-таки казалось, что мои задания на удивление лёгкие. Вскоре редакция предложила мне постоянную работу.

С самого начала меня привлекала криминальная журналистика, и через пару лет мы с репортёром Янне Юсефссоном откопали сенсационную новость, лучше которой, как мне тогда казалось, было не найти. Речь шла о злостном нарушителе закона Осмо Валло, погибшем от того, что полицейский весом под сто килограммов запрыгнул ему на спину, пока преступник лежал в наручниках. Правда, в полицейских отчётах не было ни слова о связи между смертью Валло и его задержанием — во всяком случае, если верить заключению судебных медиков.

Благодаря нашему расследованию патологоанатомы провели два новых вскрытия, и в заключение о смерти Осмо Валло добавилась ещё одна строка: «Смерть наступила в результате действий полицейского, наступившего на спину Валло».

За репортаж об Осмо Валло нам с Янне Юсефссоном вручили престижную журналистскую награду, и уже в первые годы моей работы журналистом я не раз становился лауреатом как шведских, так и международных премий. Такие успехи сослужили мне неплохую службу: теперь боссы на телевидении видели во мне надёжного поставщика качественных репортажей.

Целых десять лет я работал с такими репортёрами, как Юхан Брэнстад и Янне Юсефссон, и вот наконец в 2003 году мне позволили вести расследования самостоятельно. Я тут же взялся за самое неполиткорректное и табуированное дело, какое только можно было представить: «Кейс “Ульф”». Речь шла о мужчине, который был осуждён на восемь лет тюрьмы за сексуальные домогательства к собственной дочери. Сам он своей вины не признавал. Благодаря серии моих репортажей для программы «Миссия: расследование» осуждённый потребовал пересмотра дела, и после трёх лет пребывания в тюрьме ему удалось выйти из зала суда полностью оправданным и свободным человеком.

Возможно, именно из-за этого случая сентябрьским вечером 2007 года мне позвонили. Мужской голос спросил, не я ли был автором репортажа о старом судебном разбирательстве, который на днях показали по телевидению. Разумеется, я не мог отрицать очевидного. Мужчина на том конце провода рассказал о волне поджогов в районе Фалуна в далёких 1975–1976 годах — а пожаров было «более пятидесяти».

«Хм, похоже на очередную наводку», — подумалось мне. Подобные звонки и записки уже не были редкостью.

— В этом обвинили группу детей и подростков, — продолжил он. — Вообще-то, я давно и думать забыл об этом, но сейчас, по прошествии стольких лет, эта история не даёт мне покоя… Так что я решил позвонить и попросить помощи: надо бы исправить положение.

— И? — спросил я.

— Ну, тот, кто всё это сделал… в общем, это был я.

Я почувствовал, как у меня зашевелились волосы. Я отчётливо осознавал, что не смогу устоять и обязательно попытаюсь выяснить правду.

— Ладно, — согласился я. — Я готов изучить решения суда и другие материалы: ведь необходимо проверить ваши слова. Как с вами связаться?

— Никак, — ответил незнакомец. — У меня дети, я живу далеко от Фалуна и не готов раскрыть свою личность.

— В смысле? Я что, должен тратить своё рабочее время — возможно, не одну неделю — лишь для того чтобы, как вы выразились, «исправить положение» и успокоить вашу душу, и при этом даже не узнать вашего имени?

— Я перезвоню через две недели. Если вы успеете изучить что-то по этому делу, то сможете задать мне парочку контрольных вопросов. Обещаю: у вас будут стопроцентные доказательства, что я и есть тот самый «фалунский поджигатель».

Так мы и поступили. Он перезвонил через две недели, а я успел покопаться в материалах судебных заседаний и газетных статей. На все мои вопросы о пожарах он отвечал весьма убедительно.

Была лишь одна проблема: из десяти предполагаемых юных поджигателей, которых допросила полиция, девять признали свою вину. Дело было расследовано и закрыто. Но аноним продолжал настаивать на своём: подростки не совершали этих преступлений.

Что мне оставалось делать? Я встретился с фигурантами дела, и все утверждали одно и то же: они не имели отношения к поджогам. Их взяли под арест и подвергли суровым допросам. Им не предоставили адвоката и даже не позволили связаться с родителями. Зато им дали понять: если они признаются, то смогут вернуться домой. Они сделали это. И история с поджогами разрушила их жизни.

Они признались по одной-единственной причине: потому что хотели облегчить своё положение. Однако после суда за них взялись работники социальных служб, и ребята оказались в детском доме. Став взрослыми, они всячески старались скрыть своё прошлое, не рассказывая о нём даже своим жёнам и детям. Моё появление лишь разбередило старые раны. Многие сразу заявили, что ни при каких условиях не будут принимать участие в моём расследовании.

За охотой на «фалунского поджигателя» в 1975–1976 годах наблюдал и Губб-Ян Стигсон, который написал немало статей об этих пожарах. Когда ясным январским днём 2008 года я вошёл в его кабинет в «Дала-Демократен», то и подумать не мог о каком-то Томасе Квике.

Губб-Ян Стигсон сидел за письменным столом, заваленным пожелтевшими от времени бумагами, положив на него ноги в деревянных башмаках и держа руки на затылке. Он не стал вставать, чтобы встретить меня, а лишь кивком дал понять, куда я могу присесть.

Мне бросилась в глаза выцветшая грамота без рамки, которая болталась на одной скрепке прямо у Стигсона над головой:

«Главной награды Клуба публицистов 1995 года удостоен Губб-Ян Стигсон. За активную и усердную работу криминальным репортёром на протяжении более чем 20 лет».

Когда мы обсудили «фалунского поджигателя», Стигсон прищурил свои карие глаза и уставился на меня.

— А не стоит ли нам поработать вместе и избавиться от сплетников, которые утверждают, будто Томас Квик невиновен? — предложил он на своём далекарлийском [18]диалекте. — Они просто не знают, о чём говорят!

Я не удивился. Стигсон считался лучшим среди журналистов знатоком Томаса Квика, и даже сейчас он гнул свою линию, хотя прошло уже десять лет с тех пор, как из-за пациента Сэтерской клиники разгорелась настоящая война.

Аргументы Стигсона были мне знакомы: он уже несколько лет предлагал вместе поработать над делом Томаса Квика, который, по его мнению, был виновен во всех восьми убийствах. Мне это казалось странным: подтвердить уже вынесенные приговоры — и в чём тут журналистский подвиг? Были, конечно, и скептики, считавшие Квика невиновным, но ведь это никак не влияло на суть дела.

По случайному стечению обстоятельств буквально за неделю до этого я обсуждал дело Квика с ярым противником Стигсона — Лейфом Г. В. Перссоном.

— Томас Квик — лишь жалкий педофил, — сказал мне Перссон. — Вынося приговоры этому придурку, полицейские, прокурор и психотерапевты всего лишь помогли скрыть настоящих убийц. Это невероятно печальная история. Величайший позор для нашей правовой системы. Нельзя забывать, что, кроме признаний самого Квика, у них не было ничего.

— Но ведь нельзя отрицать, что Квик и впрямь знал довольно много подробностей о жертвах, местах преступлений и ранениях? — не сдавался я. — Как такое возможно?

Перссон почесал бородку и пробормотал в своей неподражаемой манере:

— Чушь какая-то! Пул Квика, следователи и прокурор распускают какие-то непонятные криминалистические сплетни да придумывают чудные легенды. В начале-то Квик особо ничего и не знал.

Под «пулом Квика» Перссон подразумевал прежде всего Губба-Яна Стигсона, поскольку все остальные «знатоки и фанаты Квика» давным-давно бросили о нём писать. Пожалуй, ничего не могло задеть Стигсона больше, чем манера профессора в области работы полиции издевательски рассуждать о преступном прошлом Томаса Квика. Взять хотя бы вот эти строки Перссона:

«Полиции он был известен задолго до того, как стал “серийным убийцей Томасом Квиком”. Он не раз попадал в участок по разным незначительным поводам — причём нередко провинности и деяния его были столь нелепы, что невозможно представить себе что-нибудь глупее».

Каждое такое высказывание навсегда оставалось в памяти Стигсона. Для строптивого и гордого далекарлийца Перссон был словно красная тряпка для быка.

— Незначительными и нелепыми провинностями Лейф Г. В. Перссон называет неоднократные преступления сексуального характера в отношении детей и попытки убить их.

Во время разговоров о Квике голос Стигсона становился ещё более высоким. Он даже перешёл на фальцет, когда в очередной раз начал свою заученную тираду:

— Диагноз «педофилия с сопутствующим садизмом» был поставлен Томасу Квику очень давно. Его признали «не просто опасным: в ряде случаев он представлял чрезвычайную опасность для жизни и здоровья окружающих». Это ведь писали ещё в 1970 году! А в 1974‐м в Уппсале он ударил ножом мужчину, да так сильно, что тот лишь чудом смог выжить. И это Г. В. называет «нелепыми провинностями»! Вы понимаете, насколько лживы все эти люди?

Губб-Ян Стигсон вообще любит цитировать заключения судмедэкспертов и судебные приговоры. Его сила как раз и состоит в знании мелких деталей: это позволяет ему с лёгкостью атаковать противников, указывая на фактические ошибки в их изречениях и статьях.

Не меньше Лейфа Г. В. Перссона Стигсон ненавидел писателя и журналиста Яна Гийу. Он помахал несколькими листами формата А4: это были полемические статьи, которые не приняли государственные издания.

— В книге Яна Гийу «Адвокат ведьм» в главе о Томасе Квике я насчитал сорок три ошибки! Несколько лет я пытался вызвать его на своего рода открытую словесную дуэль. Но у него не хватает духа! А газеты отказываются принимать мои статьи, — заключил он.

Покинув кабинет Стигсона и оказавшись на неприветливых и ужасно холодных улицах Фалуна, я чувствовал некоторое облегчение. Настало время спокойно заняться репортажем о «фалунском поджигателе» — правда, теперь это происшествие всё больше начинало походить на историю о феномене ложных признаний.

С какой стати человеку, не совершавшему преступления, признаваться в нём? Это кажется какой-то дикостью, и большинство людей, по-видимому, убеждены, что сами они никогда в жизни так не поступят. В Фалуне девять подростков признались в массовых поджогах, а спустя какое-то время принялись отрицать свою вину. И сперва мне было сложно поверить в то, что они не имеют ко всему этому отношения.

А потом я стал изучать исследования, посвящённые ложным признаниям. И вдруг понял: такое происходит довольно часто. Явление это появилось вовсе не в наше время. Когда в 1932 году похитили первенца Чарльза Линдберга — первого человека, в одиночку совершившего полёт через Атлантический океан, — около двухсот человек заявили о своей причастности к этому преступлению. Примерно столько же признались в убийстве шведского премьер-министра Улофа Пальме.

По сведениям американской организации «Проект “Невиновность”», которая с момента основания в 1992 году при помощи анализов ДНК смогла добиться оправдательного приговора для 282 осуждённых, около четверти из всех, кому была оказана помощь, во время следствия признали себя полностью либо частично виновными. Отказ от своих слов в зале суда фактически игнорировался.

Среди подобных людей большая часть — это дети, подростки, люди с задержкой развития, психически нездоровые и злоупотребляющие алкоголем или наркотиками. Когда их позже спрашивали, почему они признали вину, чаще всего звучал ответ: «Мне просто хотелось скорее оказаться дома».

Изучая эту тему, я пришёл к выводу, что крупнейшие судебные скандалы нашего времени нередко связаны именно с ложными признаниями. Яркие примеры тому — «Бирмингемская шестёрка» и «Гилфордская четвёрка» в Англии. Швеция оставалась одним из немногих правовых государств, где о проблеме ложных признаний почти не говорили.

Я отправился в Нью-Йорк, где взял интервью у профессора Сола Кассина, одного из наиболее видных исследователей в этой области.

Его ни капли не удивило признание фалунских подростков в совершении поджогов. Самым удивительным ему показалось поведение тринадцатилетней девочки, которую поместили в одиночную камеру и начали допрашивать: несмотря на жёсткие методы допросов, она целых три дня продолжала отрицать свою причастность к этим преступлениям.

— Способность тринадцатилетнего подростка выносить такое целых три дня — это весьма необычно! — пояснил Сол Кассин. — Большинство признаётся уже через несколько часов, максимум через день.

В подтверждение своих слов профессор Кассин привёл несколько примечательных случаев, когда подростки сознавались в совершении тяжких преступлений, хотя всем было очевидно: они не могли этого сделать.

Когда я встретился с «подростками-пироманами», им всем было уже под пятьдесят, и в итоге восемь из них согласились принять участие в моём документальном фильме. Поведав свою историю, они испытали облегчение — да и полицейские, занимавшиеся расследованием поджогов, подтвердили, что в деле было много тёмных пятен, а выяснить правду им так и не удалось.

30 марта 2008 года моё расследование показали в программе Шведского телевидения «Документы». Свой фильм я закончил словами:

«Не могу не задаться вопросом: сколько ещё людей признались в тяжких преступлениях, которых не совершали?»

Письмо Стуре Бергвалю

Я понятия не имел, кто прав: Губб-Ян Стигсон или Лейф Г. В. Перссон. Вся эта грызня из-за Квика казалась мне нелепой. Шесть судов единогласно признали Томаса виновным в совершении восьми убийств. Другими словами, ни у кого не возникло ни малейших сомнений в его причастности. И всё же несколько здравомыслящих людей уверяли, что он был абсолютно невиновен во всех убийствах, за которые его осудили.

«Такое просто невозможно, — думал я. — Ведь если было собрано достаточно доказательств для того, чтобы признать Квика виновным в восьми убийствах, то опровергнуть слова Перссона, Гийу и других скептиков было бы плёвым делом! А если Квик был невиновен, то история выглядит именно так, как охарактеризовал её Лейф Г. В. Перссон: крупнейший скандал в правовой системе Швеции за всю историю её существования».

У меня самого не было абсолютно никаких мыслей относительно виновности Квика — как, впрочем, и особого стремления искать правду. Мне просто захотелось создать документальный фильм о разгоревшейся «борьбе за справедливость» и показать её главных фигурантов.

При этом где-то в глубине души новые знания о ложных признаниях не давали мне покоя. Быть может, есть какая-то связь между ними и заявлениями Томаса Квика, которого уже добрый десяток лет считают самым страшным маньяком, но который, возможно, и мухи не обидел? Во мне всё больше разгорался интерес: не терпелось выяснить истину.

После выхода моего документального фильма о «фалунском поджигателе» я прочёл несколько книг о Томасе Квике и 22 апреля написал ему первое письмо.

«Стуре Бергваль, В одном из букинистических магазинов я случайно увидел Вашу книгу «Оставшийся», которую читаю сейчас с превеликим интересом, хотя некоторые моменты и вызывают у меня не самые приятные чувства.

[…]

Я знаю, что вот уже несколько лет Вы не разговариваете с журналистами, и, разумеется, понимаю Ваш выбор, но всё же осмелюсь попросить Вас о встрече. Мне хотелось бы подчеркнуть, что речь не идёт об интервью! Ничто из того, о чём мы, возможно, будем говорить, не будет напечатано; я просто прошу о встрече, не предполагающей никаких условий. Мне кажется, эта беседа могла бы оказаться полезной, причём не только для меня, но и для Вас».

Через несколько дней пришёл ответ: меня ждали в Сэтере.

Мои беседы с Яном Ульссоном

Готовясь к встрече, я ознакомился со всеми решениями судов и статьями, в которых упоминался Квик. Материалов было море.

29 мая 2008 года, за три дня до моей встречи со Стуре Бергвалем, я позвонил Яну Ульссону.

У вышедшего на пенсию комиссара полиции Яна Ульссона за плечами имелся тридцатилетний опыт расследования убийств и работы на местах преступлений. Он был заместителем главы криминологического отдела в Стокгольме и начальником отдела профилирования преступников при Главном полицейском управлении. Мне же интересно было узнать о его участии в расследованиях убийств четы Стегехёйс и Йенона Леви. В этих делах он фигурировал как главный криминалист.

Он не пытался скрыть тот факт, что считает Томаса Квика невиновным: более того, он даже написал несколько статей о скандальном судебном процессе. Благодаря своему роду деятельности Ульссон выгодно отличался от остальных скептиков, не доверявших Квику.

Мне не терпелось узнать, что именно заставило его поверить в невиновность подсудимого. Он был дружелюбен и неторопливо, в характерной для него манере начал перечислять обстоятельства, заронившие зерно сомнения, пока он работал с теми двумя случаями. На мой взгляд, вся критика Ульссона сводилась к трём основным постулатам, которые можно было охарактеризовать как ошибки системы.

1. Следователи пытались найти доказательства вины Квика. Возможные нестыковки и улики, свидетельствовавшие о том, что он невиновен, не принимались в расчёт.

2. Во всех расследованиях принимал участие один и тот же прокурор, а допросы всегда проводил один и тот же следователь. После первого приговора усомниться в виновности Квика было почти невозможно, а с каждым новым решением суда подвергать сомнению его причастность к убийствам становилось ещё сложнее. Следователи стали «пленниками заключённого», как выразился Ульссон.

3. Участие двух сторон в судебном процессе предполагает противостояние обвинителя и защитника. При этом Клаэс Боргстрём, адвокат Квика, не подверг сомнению ни одно доказательство, предъявленное против его подзащитного. Система просто-напросто дала сбой.

После двух долгих и плодотворных бесед с Яном Ульссоном я сразу же прочитал его полемические статьи, посвящённые Квику. Одна из них, вышедшая в рубрике «Полемика» газеты «Дагенс Нюхетер» в октябре 2002 года, заканчивается следующими словами:

«Сам Томас Квик заявляет, что убил всех этих людей. Я хочу сказать ему лишь одно: попробуй заткнуть рот всем нам — тем, кто посмел сомневаться и поделился своими сомнениями с окружающими. Пусть я ошибаюсь — и тогда буду стыдиться своего неверия. Тебе нужно всего лишь предоставить хоть какое-то очевидное доказательство — его окажется вполне достаточно, чтобы я с позором отступил. Пусть это будет часть тела, которую ты, по твоим собственным словам, сохранил на память. Или какая-нибудь вещица, украденная у жертвы. А пока, пребывая в ожидании, я призываю государственного обвинителя возобновить расследования».

Я и сам подумывал предложить Стуре Бергвалю стать орудием, способным усмирить Яна Ульссона, Яна Гийу, Лейфа Г. В. Перссона, Нильса Виклунда и всех тех, кто утверждал, что Квик — обыкновенный лжец. Если у него и впрямь был какой-то «тайник» с останками, он мог бы рассказать мне о нём. Так он бы не «выдал» их полиции — а ведь именно своего рода «отказ» от них называли основным психологическим барьером, который мешал Квику продемонстрировать «сувениры» следователям. Я мог бы забрать что-нибудь из тайника, отдать на анализ — и дело с концом.

От моих наивных рассуждений меня пробудил телефонный звонок. Настало время третьей беседы с Ульссоном.

— Да… Это Янне. Ян Ульссон. Я тут подумал… Хочу дать один совет.

— Спасибо, — сказал я.

— Вы ведь читаете протоколы допросов Квика? Обратите внимание вот на что: говорил ли он хоть раз то, что ещё не было известно полиции? Мне кажется, об этом стоит задуматься.

Я поблагодарил за совет и пообещал читать внимательнее. Это оказался очень дельный совет.

Весь вечер я размышлял о том, что именно Томас Квик рассказывал на допросах, а что полиция представляла как новые сведения: следы экземы на локтевых сгибах Терес Юханнесен, указание на кострище, в котором были обнаружены обугленные фрагменты детских костей, места ножевых ранений на телах жертв на озере Аппояуре, сопровождение до места, где обнаружили тело Грю Стурвик, подробности убийства Томаса Блумгрена в 1964 году. И так далее…

Откуда у Квика появились все эти подробности, «скептики» не объясняли.

Отшельник

Когда сотрудники лечебницы оставили нас, Стуре Бергваль поставил на стол кофейные чашки и термос. Я достал несколько подсохших сдобных булочек из сэтерского магазина «Вилли». Мы немного поболтали о моей поездке из Гётеборга, о весне и тому подобных мелочах.

А ещё мы вспомнили о том, что Квик практически не покидал лечебницу со времён премьер-министра Ингвара Карлссона и пришедшего к власти в СССР Михаила Горбачёва. Квик оказался в Сэтере раньше, чем появился первый в мире сайт!

— Я никогда не говорил по мобильнику, — произнёс Стуре, который лишь благодаря телевизору смог узнать, что теперь все носят телефоны с собой.

— Как выжить в такой изоляции? — удивился я. — Чем вы тут занимаетесь?

И тут его словно прорвало: на меня обрушился такой поток речи, будто Квик все эти годы только и делал, что ждал подобного вопроса:

— Мой день начинается ровно в 05.29. Обычно я просыпаюсь сам, а если нет, то по будильнику. Потом слушаю новостную программу «Эхо» по радио, встаю в 05.33. Сделав все необходимые утренние процедуры, прихожу в столовую в 05.54, там беру кофе с простоквашей. Я всегда предельно точен: тут все говорят, что по мне можно часы сверять!

Он откусил кусочек булочки и запил её кофе.

— В 06.05 я нажимаю на кнопку звонка, чтобы меня выпустили. Ни минутой раньше или позже! Здесь это единственный способ выжить, — пояснил он. — Я превратился в невероятно рутинного человека. Неверояяяятно рутинного!

Я понимающе кивнул.

— Сегодня две тысячи триста шестьдесят седьмой раз, когда я совершил прогулку по двору. Я гуляю каждый день.

Стуре внимательно взглянул на меня. Я был впечатлён:

— Две тысячи триста шестьдесят седьмой день, — повторил я.

— Прогулка продолжается ровно час двадцать; я описываю восьмёрку. В 07.25 принимаю душ, пью кофе и читаю газеты. Затем приступаю к разгадыванию кроссвордов. Я выписываю разные сложные кроссворды, и за всё это время не оставил ни одной пустой клеточки. Иногда на то, чтобы отгадать последние слова, может уйти несколько дней, но я всегда довожу дело до конца. Порой даже отправляю свои кроссворды в газеты от имени кого-то из персонала больницы, чтобы не привлекать слишком много внимания, — несколько раз даже выигрывал всякие мелочи типа лотерейных билетов. Для меня это как работа. Кроссворды занимают моё внимание с половины девятого до четырёх. Всё это время работает радио. Всегда «Р1»! Люблю их программы «Тенденция», «Родственные связи», «Обеденное эхо», «Мир знаний» и «Язык». В шесть вечера я отправляюсь в свою комнату, и с этого момента не хочу, чтобы меня беспокоили. Тут наступает время вечерней рутины — правда, в основном я смотрю телевизор. В 21.30 ложусь. В десять тушу свет и засыпаю.

Всё было в точности, как я предполагал. Стуре Бергваль не общался ни с кем за пределами клиники. Ни с одним человеком. Да и с другими пациентами тоже.

— Стуре, вы сознались в стольких убийствах. В восьми вас признали виновным. Вы по-прежнему настаиваете на своих признаниях?

Стуре посмотрел на меня, а затем произнёс:

— Признания остались. Да…

Повисла тишина. Его слова были решающим фактором для продолжения нашей беседы. Я внимательно наблюдал за этим загадочным человеком, который всё ещё сидел напротив меня.

Возможно, он был самым жутким серийным убийцей в Северной Европе, а возможно — обыкновенным выдумщиком, сумевшим обмануть всю судебную систему Швеции.

По его облику совершенно нельзя было определить, какое из этих предположений верно.

— Здесь столько мер безопасности, — попытался я. Стуре продолжал слушать. — Кажется, из этой клиники вообще не сбежать. Все эти стальные двери, пуленепробиваемые стёкла, тревожные кнопки…

Он одобрительно замычал.

— Мне просто интересно… А что было бы, если бы вы жили в обществе?

Стуре непонимающе посмотрел на меня.

— Вы взялись бы за старое? Начали бы снова убивать и расчленять детей?

Его тяжёлый взгляд наполнился ещё большей печалью.

— Нет, нет и ещё раз нет!

Он медленно покачал головой и опустил глаза. Глядя на колени, он добавил:

— Нет, я бы не стал этого делать.

Я не сдавался.

— Так что бы случилось, если бы вы вернулись к нормальной жизни в обществе, пусть и под надзором?

— Врачи считают, что я должен оставаться в психиатрической лечебнице…

— Я знаю, — перебил я. — Читал, что они пишут. Но я хочу спросить вас. Мне вы кажетесь абсолютно нормальным. Здравомыслящим.

— Да-а? — в его голосе проскользнули столь характерные для него высокие нотки. Он улыбался и выглядел так, словно я сказал что-то абсурдное. А затем прибавил, не дождавшись ответа: — А разве я не должен быть таким?

— Нет, конечно же, нет! Вас считают самым опасным и безумным психопатом в Швеции. Разве это не ясно?

Он вроде бы не обиделся, но ответа на вопрос о том, что было бы, если бы Стуре Бергваля выпустили, я так и не получил.

Вопрос, к слову, был справедливым.

Передо мной сидел человек, казавшийся чувствительным и дружелюбным. Внешне он совершенно не походил на жестокого серийного убийцу с садистскими наклонностями, осуждённого за все эти ужасные убийства.

И какой же я мог сделать вывод?

Никакого.

Тишину нарушили сотрудники 36-го отделения: пришло время отвести убийцу обратно в его камеру.

Мы попрощались. Ни у него, ни у меня и мыслей не возникло о новой встрече.

Дядюшка Стуре

Всё лето я изучал материалы следствия и связывался то с полицейскими, которые занимались расследованиями, то с родственниками и друзьями Стуре Бергваля, то с близкими жертв, то с теми, кого сам Бергваль назвал вероятными сообщниками. Список казался бесконечным. Многие проявляли радушие и шли навстречу, но общаться с персоналом Сэтерской клиники, по понятным причинам, оказалось куда сложнее. Я не лелеял особых надежд, когда позвонил домой бывшему главному врачу Сэтерской больницы Йорану Чельбергу. Его не слишком воодушевляла моя задумка создать документальный фильм о Томасе Квике. Правда, я сразу заявил, что не собираюсь обсуждать его виновность — просто хотел бы рассказать о том, как проходили расследования и лечение, — и Чельберг заметно смягчился.

Было ясно: он не горит желанием беседовать о деле Квика, но я не понимал почему. Он критически относился к действиям прокурора ван дер Кваста и так же неодобрительно отзывался о методах терапии.

— Как бы то ни было, конфиденциальность не позволяет мне разглашать данные о пациентах, — пояснил он.

У меня тут же возник вопрос: а смог бы он со мной поговорить, если бы сам Стуре Бергваль разрешил рассказать о терапии? Йоран Чельберг не был готов ответить сразу, но обещал подумать.

Он колебался. Что-то удручало его, он явно хотел о чём-то сообщить, но не решался. Перед ним возникла дилемма.

— Я предан Сэтерской психиатрической клинике и её сотрудникам, — сказал он. — При этом я вовсе не хочу замалчивать факты и способствовать сокрытию процессуального скандала.

«О чём это он? — подумал я. — Процессуальный скандал?..» Я попытался не выдать охватившего меня волнения. Вот, значит, как относился бывший главврач клиники к делу Томаса Квика — как к потенциальному скандалу в судебной системе.

Йоран Чельберг дал понять, что его беспокойство было как-то связано с молчанием Квика — тем самым «тайм-аутом», который тот взял. Оказывается, Чельберг просил нескольких судей пересмотреть дела, однако получил отказ. На том он и успокоился.

Мне никак не удавалось взять в толк: что именно в истории Квика, по мнению Чельберга, могло служить достаточным основанием для пересмотра дел?

Если я чему-то и научился за долгие годы журналистских расследований, так это обращать внимание на хронологию событий: главное — расставить всё в нужном порядке, ведь какие-то вещи просто не могут происходить одновременно. Это позволяет исключить возможные несоответствия и провести чёткую грань между причиной и следствием.

Лишь когда я принялся дотошно сортировать по времени все свидетельские показания, связанные со смертью Осмо Валло, мне удалось доказать, что события не могли происходить так, как они были описаны в официальной версии. Точно так же я опроверг виновность осуждённого за инцест мужчины в «Кейсе “Ульф”»: когда, по словам полиции, он совершал насильственные действия в отношении собственной дочери, свидетели видели его в совершенно другом месте. Работая над делом об уличных беспорядках в Гётеборге, мы с Янне Юсефссоном смогли восстановить реальный ход событий во время перестрелки на площади лишь благодаря тому, что разложили все имевшиеся записи происшествия в хронологическом порядке.

Теперь я думал о материалах следствия по делу об убийстве Йенона Леви в 1988 году. Им занимались в полицейском управлении Муры, где комиссары полиции Леннарт Ярлхейм и Вилли Хаммар обладали информацией чуть ли не о каждой минуте жизни Квика от колыбели до Сэтерской клиники.

Картина вырисовывалась следующая:

В 1956 году Бергвали переехали в квартиру на улице Брюксгатан, 4 в местечке Корснэс недалеко от Фалуна. Уве — отец семейства — в 1977 году скончался, и после его смерти на плечи Стуре легла ответственность за хозяйство и за его больную мать Тиру (она скончалась позже, в 1983 году).

Все эти годы Стуре находился на больничном из-за проблем с психикой и получал пособие. Благодаря пенсии матери им удавалось сводить концы с концами. Он много общался с семьями братьев и сестёр, особенно тесный контакт ему удалось установить с их детьми. Дома он ткал ковры, занимался хозяйством и любил поболтать с матерью и её подругами.

Казалось, жизнь Стуре Бергваля начала налаживаться, когда в 1982 году он вместе со старшим братом Стеном-Уве открыл небольшую табачную лавку в Фалуне. Год спустя их мать скончалась, и Стуре остался совсем один в родительском доме.

По вечерам у лавки болтались подростки, среди которых особенно выделялся одиннадцатилетний мальчик — назовём его Патриком Улофссоном. Он начал выполнять мелкие поручения братьев и с удовольствием играл с дирхаундом Стуре по кличке Пея. Благодаря этому Стуре быстро подружился с семейством Улофссонов.

В 1986 году братья закрыли магазин, и Стуре остался без работы. Однако вскоре он открыл новый — на сей раз на площади Дроттнингплан в Грюксбу. Его новым партнёром стала мама Патрика, Маргит Улофссон.

Сюда также любили приходить местные подростки, которые со временем так сдружились со Стуре, что начали частенько наведываться к нему в гости. Сам же он пошёл учиться вождению и 27 марта 1987 года получил права, что, правда, потребовало от него больших усилий. Вскоре он купил малолитражку «Вольво» PV 1965 года выпуска и принялся организовывать поездки на рок-концерты в Стокгольм. На его двадцатидвухлетнем авто мальчишки ездили слушать Kiss, Iron Maiden и WASP. Популярность Стуре подскочила до небес.

Если раньше Бергваль жил на пособие по состоянию здоровья, то теперь он был настоящим бизнесменом. К тому же, в Грюксбу он подрабатывал распространителем газет и ведущим лотереи «Бинго!». Он нравился не только покупателям и коллегам, но и работодателям.

Патрик Улофссон проводил у Стуре всё больше и больше времени, иногда даже оставаясь на ночь — конечно, с разрешения родителей. Отношения Стуре и Улофссонов были теперь настолько близкими, что те даже пригласили Бергваля отпраздновать Рождество.

Правда, конец этой истории оказался печальным. Супруги развелись, отношения между Стуре и госпожой Улофссон стали отвратительными, их общее предприятие разорилось, а Патрик отвернулся от семьи. В итоге социальные и финансовые проблемы Стуре и Патрика вынудили их пойти на ограбление банка.

Это преступление казалось не столько странным, сколько невероятно глупым: Стуре был клиентом банка, вход в который располагался рядом с его табачной лавкой. Утром 14 декабря 1990 года грабители ворвались домой к банковскому бухгалтеру и взяли его домочадцев в заложники. Чтобы их не узнали, они нацепили балаклавы и маски Санта Клауса. Для большей конспирации Стуре пытался говорить с финским акцентом, который, правда, через некоторое время чудесным образом исчез. Преступников опознали, и вскоре после ограбления полиции удалось их схватить.

Патрику было 18, и его приговорили к трём с половиной годам лишения свободы. Стуре назначили судебно-медицинскую экспертизу, после чего ему было предписано пройти лечение в психиатрической клинике Сэтера. Там он и находился с тех самых пор — за исключением нескольких поездок в Стокгольм, Хедемуру и другие города провинций Даларна и Норрланд, где проходили допросы, судебные заседания и следственные эксперименты.

Больше всего меня заинтересовало время, предшествовавшее ограблению.

На продолжительных допросах подростки рассказывали, как Стуре мастерил для них хоккейные ворота, устраивал квесты, готовил попкорн. Однажды он даже снял летний домик, где ребята могли время от времени ночевать. Но ни разу он не притронулся ни к одному из них, и никто даже и подумать не мог, что у Стуре гомосексуальные наклонности. Как-то раз несколько мальчишек были у него дома и смотрели ужастик. В самый страшный момент Стуре взял за руку одного из них. По дороге домой ребята подняли эту тему. Вывод был однозначным:

«Как странно: взрослый дядька хочет взять за руку тринадцатилетнего подростка».

Длительные и полные невинности отношения с ребятами из Грюксбу никак не вязались с образом серийного убийцы с синдромом раздвоения личности, вынужденного насиловать, убивать и расчленять мальчиков.

Я связался с теми самыми ребятами. Ни один из них не считал, что Стуре, которого они так хорошо знали, имел хоть что-то общее с Томасом Квиком.

С этими мыслями я и отправился в конце августа в Даларну на вторую встречу со Стуре.

По пути я заглянул в районный суд Фалуна, чтобы полистать материалы по делу об убийстве Грю Стурвик. Перевернув очередную страницу и увидев первую фотографию её тела, я почувствовал, как у меня перехватило дыхание. Это была совсем молодая обнажённая девушка, лежавшая лицом в асфальт на грязной парковке. Убийца не просто лишил Грю жизни: он намеренно и агрессивно показал всю её беззащитность, выставив её наготу на всеобщее обозрение.

Я не ожидал от себя такой реакции на фотографию. Меня охватили печаль, растерянность и стыд. Я вдруг увидел ту невообразимую череду трагедий, виновником которых называл себя Квик. И неважно, был он к ним причастен или нет.

Если он был невиновен, то судьи фактически объявили амнистию и отпустили на волю настоящих убийц.

Именно об этом и говорил Лейф Г. В. Перссон — но понял я это только теперь. Я ещё раз взглянул на снимок. Он был сделан 25 июня 1985 года. А на дворе стояло 28 августа 2008 года. Через год и девять месяцев расследование должно прекратиться по истечении срока давности.

Через 660 дней убийца — если это не Томас Квик — сможет вздохнуть спокойно.

Сэтерская лечебница, четверг, 28 августа 2008 года

Как только мы со Стуре присели, я тут же принялся расспрашивать его о времени, проведённом в Грюксбу:

— Когда я читал материалы допросов всех, кто знал вас в Грюксбу, у меня сложилось впечатление, что для вас этот период был довольно счастливым.

— Да, это было прекрасное время, — подтвердил Стуре. — Я бы даже сказал, лучшее в моей жизни.

Стуре начал вспоминать милые эпизоды и счастливые моменты, говорить о собаках, которые были у него и Патрика, и о Рождестве в доме Улофссонов.

— Но ведь всё обернулось катастрофой, — напомнил я.

— Да, и это было просто ужасно! — сказал Стуре, несколько напряжённо сжав ладони.

— А каково было семье Патрика? — продолжил я. — Вы втёрлись к ним в доверие, а потом причинили такую боль. Разве нет?

Стуре кивнул. Помолчал. Было заметно, что он размышляет. И вдруг он спрятал лицо в ладонях и зарыдал.

— Простите, мне так тяжело это вспоминать, — с трудом вымолвил он, преодолевая всхлипывания.

Я никогда не видел, чтобы мужчина так плакал. Как ребёнок. Это было удивительно трогательно. И невероятно пугающе.

Мне стало страшно: неужели я всё разрушил? Неужели оборвал едва установившуюся между нами связь? Но Стуре собрался, вытер слёзы и подошёл к запертой двери.

— Подождите! Я скоро вернусь, — сказал он и нажал на кнопку.

Сотрудник больницы выпустил его, а через пару минут Стуре уже стоял с жестяной коробочкой, в которой лежали сотни фотографий. Мы долго перебирали их. На многих Стуре позировал и гримасничал.

Живущий во мне режиссёр думал лишь об одном: как убедить Стуре оставить мне эту коробочку на время?

На одной из фотографий я увидел женщину лет тридцати пяти. Она стояла на кухне и улыбалась на камеру. Стуре поднёс фотографию к моему носу:

— Вот ведь как интересно. Это же единственная женщина, с которой я занимался любовью, — произнёс он.

Мне показалось, он этим гордится.

— Единственная? — удивлённо спросил я. — За всю жизнь?

— Да, только с ней. На это были свои причины, — загадочно добавил он. Много позже я узнал, что под этими «особыми причинами» скрывалось огромное желание Стуре завести детей. Быть может, несмотря на свои пристрастия, он всё же был способен жить с женщиной? Нет, из этого вряд ли бы что-нибудь вышло.

Слушая рассказ Стуре и глядя на фотографию, я мог думать лишь об одном: Грю Стурвик. Норвежская проститутка, которую убили и выбросили на парковке, — и следы спермы внутри её тела. Женщина на фотографии не была Грю Стурвик! А по твоим словам, единственной женщиной, с которой ты вступал в интимную связь, была дама на этой фотографии.

«Зачем Стуре упомянул эту деталь? Уж не проговорился ли он? Или он сознательно хотел сбить меня с толку? Нет, мы ведь не говорили о Грю Стурвик — да и о других убийствах тоже, так с чего бы ему считать, что я знаю о его связи с Грю?» — вот о чём я думал, пока мы рассматривали снимки.

Когда мой визит подходил к концу, я как бы невзначай бросил:

— А нельзя ли одолжить несколько фотографий?

— Конечно, — сказал он, — берите любые.

Я взял пять: Стуре в своём ларьке; Стуре с ребятами во время поездки на очередной концерт; Стуре, с ужасом смотрящий в пустой кошелёк; Стуре за кухонным столом; Стуре рядом с летним домиком Улофссонов, где позже будет убит Йенон Леви.

Стуре позволил мне взять пять фотографий, и, по-моему, это был явный признак доверия. Покидая клинику, я знал: он согласится принять участие в моём документальном фильме. Но в качестве кого — я пока не знал.

Находка

К концу лета 2008 года я успел вывести из себя и Губба-Яна Стигсона, и Лейфа Г. В. Перссона.

— Если ты ещё ничего не понял, то ты и впрямь идиот! — с горечью сказал Перссон.

Таким же дураком я выглядел и в глазах Стигсона: как можно было отрицать, что Квик — настоящий серийный убийца, справедливо осуждённый за свои деяния?

— Скажем, убийство Терес Юханнесен. Когда 3 июля 1988 года она исчезла из норвежского Фьелля, ей было девять. Спустя семь лет Томас Квик сознаётся в убийстве. Находясь в Сэтерской лечебнице, он подробно описывает район, где всё произошло. Он показывает полиции дорогу, рассказывает, что в 1988‐м там был банк, а балконы были другого цвета — всё сходится! Он упоминает, что повсюду лежали доски, потому что во Фьелле как раз строили детскую площадку. Откуда он мог это знать? — обратился ко мне с риторическим вопросом Стигсон.

— Ну, если всё это правда, то он, вероятнее всего, бывал в этом месте, — согласился я.

— Разумеется, — ответил Стигсон. — А потом он отвёл полицейских в лес, где когда-то убил девочку и спрятал тело. И на месте преступления обнаружили остатки обожжённых костей, которые, как показал анализ, принадлежали ребёнку в возрасте от восьми до пятнадцати лет. А на фрагменте одной из них даже был след от ножовки! Томас Квик показал, где спрятал лезвие, и размер зубцов совпал со следом на кости. — Стигсон покачал головой. — И они ещё утверждают, что доказательств нет! Это ведь неоспоримое доказательство, как, собственно, и написал канцлер юстиции Йоран Ламбертц, изучив материалы дел Квика.

— Конечно, звучит убедительно, — поддакивал я.

У Губба-Яна Стигсона был столь яростный, непримиримый и однобокий взгляд на Томаса Квика, что мне не хотелось возражать. Но я был ему очень благодарен. Обладая такими знаниями, он представлялся ценным собеседником, который к тому же снабжал меня всеми необходимыми материалами расследований. Как-то он даже сделал копии всех своих трёхсот статей о Квике.

Но его главной заслугой, пожалуй, я бы назвал замолвленное за меня словечко перед его единомышленниками: Сеппо Пенттиненом, Кристером ван дер Квастом и Клаэсом Боргстрёмом. Не знаю, с кем ещё он беседовал, но передо мной открылись все двери.

Когда я позвонил Пенттинену, он не попытался отделаться от меня, хотя и был подозрителен по отношению ко всем журналистам, желавшим побеседовать о Томасе Квике. Он сразу заявил, что не будет давать интервью — это был его принцип — но выслал мне материалы, которые, по его мнению, заслуживали внимания. Среди них была и его собственная статья «Взгляд допрашивающего следователя на загадку Томаса Квика». Она вышла в 2004 году в газете «Скандинавская криминальная хроника», и в ней он, среди прочего, писал: «Следствие по делу об убийстве Терес Юханнесен в Драммене может служить типичным примером уровня доказательств, которые легли в основу приговоров».

На расследование убийства Терес ссылался и ван дер Кваст, считавший улики по этому делу наиболее убедительными. Ну, а раз Стигсон, Пенттинен и ван дер Кваст были единодушны в оценке ситуации, стало очевидно, чем мне предстоит заниматься. Есть ли основания полагать, что мы столкнулись с настоящим скандалом, затронувшим всю правовую систему Швеции?

Томас Квик сообщал то, что могло быть известно лишь самому преступнику и полиции, а порой и то, чего даже полицейские не знали. Во всяком случае, так написано в судебных решениях.

Иногда возникал вопрос: как он вообще узнал о каких-то убийствах? Особенно о норвежских, ведь про них в шведской прессе почти не писали. Как мог Квик, запертый в Сэтерской клинике, рассказывать об убийствах Грю Стурвик и Трине Йенсен? И как он мог показать дорогу к уединённым местечкам, где были обнаружены тела?

Я подумал, что те, кто сомневался в правдивости слов Томаса Квика, слишком легкомысленно отнеслись ко многим вопросам. Конечно, некоторые из так называемых «уникальных сведений» можно было легко объяснить, но остальные при этом оставались загадкой, хотя я очень внимательно изучил материалы следствия.

Квик описывал повреждения на телах жертв, места происшествия, элементы одежды и вещи убитых — обо всём этом не было информации в СМИ.

Как Квик вообще узнал о том, что в июле 1988 года в норвежском Фьелле исчезла девятилетняя девочка Терес? Даже суд в Хедемуре посчитал этот вопрос важным.

В решении суда по делу об исчезновении Терес написано: «В ходе судебного заседания было доказано, что объём информации, которую Томас Квик мог получить из газет, был ограниченным». Квик также подтвердил это, о чём имеется запись: «Он не помнит, читал ли что-либо о происшествии до своего признания».

В общей сложности следственные материалы, касающиеся деяний Томаса Квика, охватывают пятьдесят тысяч страниц. Я решил разложить в хронологическом порядке всё, что касалось убийства Терес Юханнесен, и приступил к изучению документов и записей допросов с момента упоминания Квиком исчезновения девочки. С чего вдруг и он, и следствие заговорили о Норвегии?

В полицейском отчёте я увидел рапорт о том, что Квик встречался с норвежским журналистом Свейном-Арне Хавиком. Изначально Томас не проявлял интереса к Норвегии, но в июле 1995 года он получил от Хавика письмо, где тот рассказывал, что работает на крупнейшую норвежскую газету, «Верденс Ганг», в которой только что вышел обширный материал о Квике. Хавик хотел взять интервью. В полицейском отчёте сказано:

«Вскоре Томас Квик позвонил Хавику и попросил того прислать ему все газеты, на страницах которых говорится о нём и его убийствах в Норвегии.

Хавик отправил газеты от 6, 7 и 8 июля 1995 года».

Серия этих статей начиналась текстом, занимавшим целых три страницы. На первой поместили фотографию печального Томаса Квика, смотрящего прямо в камеру.

«Шведский серийный убийца признаётся: Я УБИЛ МАЛЬЧИКА В НОРВЕГИИ».

На развороте Томас Квик позирует в футболке, джинсах, сандалиях и белых носках. Журналист кратко рассказывает о «зверских убийствах» и сообщает новость: «В течение нескольких месяцев в обстановке строжайшей секретности норвежская и шведская полиция совместно расследовали убийство норвежского мальчика».

«Могу подтвердить, что мы в том числе расследуем и смерть норвежского мальчика, в убийстве которого признался Квик. Одной из главных проблем было установление личности убитого, однако у нас имеются предположения относительно того, кем был этот мальчик», — заявил, если верить газете, старший прокурор Кристер ван дер Кваст.

На следующий день появляется продолжение статьи. Теперь Томас Квик рассказывает, что убитый норвежский мальчик был «лет двенадцати-тринадцати и ехал на велосипеде».

8 июля выходит последняя статья под заголовком «Здесь исчезли вероятные жертвы Квика». На снимке, занимавшем половину газетной полосы, отчётливо виден лагерь беженцев в Осло, а на маленьких фотографиях можно разглядеть двух африканских мальчиков.

«Из этого ныне закрытого лагеря беженцев в районе Скуллерудсбаккен в Осло предположительно пропал мальчик, в убийстве которого сознался серийный убийца Томас Квик (45).

В марте 1989 года два мальчика в возрасте примерно 16 и 17 лет бесследно пропали из приёмного отделения Красного Креста для несовершеннолетних беженцев без родителей».

Когда Квик впервые заговорил о Норвегии, речь шла об убийстве мальчика. Но откуда появилась эта информация?

Я продолжал копать. В ноябре 1994 года Квик рассказал Сеппо Пенттинену о темноволосом мальчике двенадцати лет «славянского происхождения», которого он называл Душенька. Он упомянул городок Линдесберг и норвежское местечко под названием Мюсен.

Пенттинен направил запрос в полицию Норвегии, спрашивая, не числится ли у них пропавший мальчик, подходящий под описание. Такового не оказалось, но норвежские коллеги отправили информацию о двух беженцах в возрасте 16–17 лет, бесследно исчезнувших в Осло.

Статья в «Верденс Ганг» оказалась пророческой.

В феврале 1996 года Квик после многочисленных намёков наконец рассказал Пенттинену о том, что в марте 1989 года убил в Осло двух африканцев. Пенттинен тут же начал готовиться к поездке в Норвегию.

В последовавших за этим допросах Томас Квик отрицал, что когда-либо читал о норвежских убийствах. Он также уверял, что никогда не видел фотографий исчезнувших мальчиков, хотя у него и была вся подборка газет «Верденс Ганг» со статьями о нём самом.

Я мог с полной уверенностью констатировать следующее:

Квик активно собирал информацию о возможных убийствах в Норвегии, затем предъявлял её на допросах, а после солгал, сказав, что никогда не слышал об этих преступлениях.

В газетах, которые Томас Квик получил из Норвегии, была и ещё одна подсказка. Рядом с основной статьёй находилась небольшая заметка, в которой журналисты «Верденс Ганг» рассуждали, мог ли Квик быть замешан в самом обсуждаемом преступлении Норвегии:

«3 июля 1988 года из района Фьелль в Драммене пропала Терес Юханнесен (9). Это послужило началом самых масштабных розыскных работ в истории Норвегии.

Очень скоро Квик заявил о том, что совершил убийство в Норвегии».

Ни Терес, ни Фьелль не описывались подробно, но из статьи можно было почерпнуть основные факты: имя девочки, место и время.

Эти сведения стали известны Томасу Квику в конце июля 1995 года, а потому нет ничего удивительного в том, что уже на первом допросе он заявил, что Терес было девять, а исчезла она летом 1988 года из Фьелля.

При этом с вопросами, на которые в газете ответов не было, дело обстояло куда хуже.

Как и в других случаях, признания Квика в расправе над Терес Юханнесен появились во время сеанса терапии. Как сказала Биргитта Столе, тогда в его памяти «всплыло много событий», о которых она должна была составить отчёт. Рассказ Квика был несвязным, и «Столе могла охарактеризовать его состояние английским словом twisted [19]» — записал Пенттинен.

Всю историю целиком планировали услышать в среду 20 марта 1996 года. В девять утра Биргитта Столе и Томас Квик пришли в музыкальный зал Сэтерской клиники, где в чёрно-красных креслах их уже ждали Сеппо Пенттинен и инспектор Анна Викстрём.

Пенттинен попросил Квика описать Фьелль.

— Я вижу постройки, — начал Квик. — Но это не многоквартирные, а частные дома.

Вероятно, Квика сбило с толку само название «Фьелль[20]»: он принимается описывать малозаселённую сельскую местность с виллами, рассчитанными на одну семью, — быть может, подобные ассоциации возникли благодаря норвежскому слову bydel [21]. Он даже говорит, что добрался туда по дороге, засыпанной гравием.

— Это совсем крошечное местечко, — уточняет Квик на допросе.

На самом же деле Фьелль — типичный городской район 1970-х, с бетонными многоэтажками, хорошими дорогами, торговым центром и населением пять тысяч человек на относительно небольшой площади.

Квик говорит всё тише, а в конце и вовсе переходит на шёпот:

— Это так тяжело!

Если Пенттинен на момент допроса знает, насколько далёк Квик от действительности, то у него неплохо получается это скрыть. Он продолжает задавать вопросы.

Пенттинен: В какое время суток это случилось? Хотя бы приблизительно.

Томас Квик: Примерно в середине дня.

Пенттинен: Что значит «середина дня»?

Томас Квик: Около полудня.

Пенттинен: А какая была погода?

Томас Квик: Погода неплохая, облака довольно высоко. Лето…

Терес исчезла в 20.20. Да и с летней погодой Квик, похоже, слегка ошибся: в день, когда пропала Терес, во Фьелле шли проливные дожди — сильнейшие за десять лет.

После допроса Сеппо Пенттинен подытожил данные Квика о внешности и одежде девочки:

«Он утверждает, что у неё светлые волосы до плеч; они развеваются, когда она бежит. На ней брюки и, возможно, куртка. В ходе допроса он также вспоминает что-то розовое и футболку с пуговицами. И какой-то узор на трусиках. На руке у девочки — часы с узким ремешком и простой застёжкой. Вокруг циферблата — то ли светло-зелёные, то ли розовые пятна».

Невероятно, но Квик промахнулся во всех своих догадках: ничего из сказанного не соответствовало действительности.

В первоначальном расследовании исчезновения Терес много внимания уделялось именно деталям: в протоколах сохранились подробные описания её одежды и предметов, находившихся при ней. К делу даже была приложена последняя фотография Терес.

На ней девочка стоит у кирпичной стены и смотрит прямо в объектив. У неё чёрные волосы, золотистая кожа и счастливая улыбка, обнажающая отсутствие двух передних зубов и делающая тёмно-карие глаза совсем узкими.

Квик говорил о крупных передних зубах Терес. Неужели они успели вырасти?

Я позвонил маме девочки Ингер-Лисе Юханнесен, и та рассказала, что зубы даже и не думали показываться.

Белокурая версия Терес из описания Квика — это всего лишь стереотипное представление о норвежской девочке, рискованное предположение, имевшее все шансы на успех — во всяком случае, если руководствоваться статистикой. Но на сей раз всё оказалось не так. Конечно же, кроме подробностей, о которых Томас Квик успел прочитать в заметке «Верденс Ганг».

Боковой путь

Вечером 23 апреля 1996 года несколько полицейских машин проехали через Эребру и Линдесберг и по шоссе Е 18 попали в крошечное норвежское местечко Эрье. На среднем сиденье белого минивэна сидел Томас Квик, а рядом с ним — Сеппо Пенттинен.

Квик должен был показать, где и как убил двух африканских беженцев и девятилетнюю Терес Юханнесен.

Рассказ Квика в точности соответствовал сведениям полиции об исчезновении двух мальчиков из приёмного отделения Красного Креста на окраине Осло. Квик показывал дорогу. Перед отъездом он нарисовал и само здание — весьма примечательный старый деревянный дом.

Здание, к которому подъехал эскорт, выглядело точь-в-точь как на рисунке Квика. Томас описал дорогу к местечку, которое он называл Мюсен и где, по его словам, был убит один из мальчиков. Тела жертв Квик якобы забрал обратно в Швецию, где расчленил и частично съел их, а кое-что закопал в Линдесберге.

Как рассказал мне инспектор полиции Туре Нессен, после изучения места преступления Квик и следователи отправились на футбольное поле в Линдесберге, где поисковая собака Зампо взяла след, и криминалисты перерыли огромный участок земли. Останков обнаружено не было. Тут Квик сообразил, что ошибся с местом: дело было на футбольном поле, но не в Линдесберге, а в Гульдсмедсхюттане. Однако и там ничего найти не удалось.

Но в Гульдсмедсхюттане произошло нечто весьма примечательное. Туре Нессену неожиданно сообщили, что жертвы убийцы, поисками которых как раз занималась полиция, оказались живы и здоровы. Выяснилось, что молодые беженцы отправились в Швецию. Первый решил остаться, а второй позже переехал в Канаду.

Как по мановению волшебной палочки, два норвежских убийства, в которых сознался Томас Квик, вдруг рассеялись как дым. Расследование третьего продолжилось, и теперь с ещё большим усердием. Так, спустя два года и двадцать один допрос, во время которых Квик множество раз менял показания, предоставленную им информацию по делу Терес Юханнесен посчитали столь ценной и эксклюзивной, что хедемурский суд счёл вину Квика доказанной.

Учитывая мои знания в области психологии свидетельских показаний, а также факт передачи Квику норвежским журналистом Свейном-Арне Хавиком нескольких газетных статей, я понял: на самом деле заявления Квика никакой ценности не представляют. Но при этом оставались и другие доказательства: указание на место преступления в Эрье и обугленные кусочки костей…

Стоило съездить в Драммен. Позвонив следователю Хокону Грёттланду, я напросился в гости.

«Буду рад вас видеть», — ответил он.

Эксперимент в Эрьесском лесу

В сентябре 2008 года мы с фотографом Ларсом Гранстрандом пересекли границу между странами в том же самом месте, что и следователи двенадцатью годами ранее.

В полицейском участке Драммена мы встретились с Хоконом Грёттландом, сопровождавшим Квика во всех его поездках в Норвегию.

— Он не такой, как мы. Он не рационален, да и с логикой у него совсем плохо, — заметил Грёттланд.

Оказывается, во время работы с Квиком у следователей то и дело возникали непредвиденные сложности.

— Квик говорит «да» и одновременно с этим мотает головой! Говорит «налево», а имеет в виду «направо». Понять его не так просто.

Грёттланд признался, что вообще не понимал Квика. Но Сеппо Пенттинен и Биргитта Столе без труда истолковывали его слова.

Хокон Грёттланд занимался расследованием дела пропавшей Терес Юханнесен с момента её исчезновения в июле 1988 года. Потом он оказался среди норвежских полицейских, связанных с Квиком, и в итоге пришёл к выводу: именно Квик убил Терес Юханнесен.

— А почему вы в этом так уверены? — поинтересовался я.

— Представьте: Квик в шведской психиатрической лечебнице подробно описывает Терес, Фьелль и Эрьесский лес. Мы едем туда и обнаруживаем: всё в точности так, как он рассказал.

Я согласился, что объяснить подобное можно было не иначе как причастностью Квика к преступлению.

Грёттланд отвёз нас во Фьелль, где проживала со своей мамой Терес. Мы проехали местный торговый центр и видеопрокат, куда Терес направилась в тот злополучный день, чтобы купить конфет на лежавшие в кармане 16 крон 50 эре. Грёттланд припарковал машину и указал на окна седьмого этажа длинного высокого дома номер 74.

— Вон там она жила. А здесь стоял Квик, когда Терес вышла из подъезда, — сказал Грёттланд и махнул рукой в сторону небольшого холма, спускающегося к дороге, по которой мы только что приехали. — Тут-то он её и схватил.

Я пересчитал этажи. Их было восемь. Тридцать пять больших окон на каждом.

Получается, Томас Квик похитил девочку, стоя перед 280 окнами и, возможно, на глазах у матери, утверждавшей, что она всё время стояла на балконе и следила за дочерью.

— Господи, это всё равно что похитить ребёнка перед трибуной стадиона «Росунда», — прошептал мне на ухо фотограф.

Томас Квик сознался в совершении более трёх десятков преступлений, но никто и никогда не видел его «в деле», и Квик ни разу не оставил следов. Я предполагал, что он всегда соблюдал предельную осторожность.

Во время следствия по делу Терес полиция допросила 1721 человека, но ни один из них не заметил ничего, что могло хоть как-то указывать на Квика. И даже описания, оставленные 4645 свидетелями, которые позже звонили и сообщали о том, что, возможно, обладают полезной для следствия информацией, не упомянули ни одной детали, которую можно было бы связать с Томасом Квиком. Я посмотрел на балкон Терес и пришёл к выводу: сцена похищения разыгрывалась на глазах у всех.

— Потом на холме он ударил её головой о камень, подогнал машину и запихнул девочку внутрь, — продолжал Грёттланд.

— Но это ведь очень рискованно, — сказал я.

— Да, пожалуй, — ответил следователь.

На следующий день я встретился с коллегой Грёттланда — Уле-Томасом Бьеркнесом. Сначала мы отправились в Хэрланд, к церкви, возле которой Квик расправился с Терес, а потом — в Эрьесский лес. Пришлось несколько километров трястись по неровным лесным дорожкам, пока мы не доехали до места, где Квик избавился от тела девочки.

Бьеркнес преподавал в здешней полицейской академии. Как раз в тот день он читал лекцию о Квике, и у него оказались три видеоплёнки, отснятые норвежской полицией во время встречи с Квиком. Я изо всех сил старался не подать виду, что мне просто необходимо их заполучить, так что лишь сдержанно поинтересовался, можно ли посмотреть эти записи. К моему большому удивлению, Бьеркнес протянул их мне. Я взял бесценный материал, пообещав вернуть его прежде, чем уеду из Норвегии.

В тот же вечер я разыскал офис телекомпании в Драммене и взял напрокат оборудование для копирования плёнки. В восемь вечера я принялся за дело прямо в номере отеля, где остановился. На трёх кассетах было заснято около десяти часов следственных экспериментов, и каждый час мне приходилось вставлять новую кассету.

Самыми интересными оказались записи, сделанные в машине, когда одна камера была направлена прямо на Квика, а вторая через ветровое стекло снимала дорогу. На экране крупным планом появился Квик, справа от него — Сеппо Пенттинен; дорога демонстрировалась в маленьком окошке в левом верхнем углу.

Квик завращал глазами. Они то сужались, то бешено перескакивали с предмета на предмет. Это выглядело неприятно и озадачивало. Квик на экране телевизора был совершенно не тем человеком, которого я встретил в Сэтерской клинике. Интересно, что могло так изменить личность? Он даже говорил по-другому.

Чтобы не заснуть и не пропустить момент, когда нужно будет сменить кассету, я был вынужден смотреть все записи. По большей части «фильм» был скучным и не слишком насыщенным событиями: Квик мог молчать по полчаса, пока камера продолжала снимать дорогу. Иногда оператор клал камеру рядом с собой, и запись продолжалась уже с сиденья автомобиля. Но я копировал видео и потому не мог ничего проматывать. Минуты бездействия на экране казались мне сплошной пыткой.

Было уже заполночь, когда я в очередной раз сменил кассету.

Теперь съёмка велась из машины, которая следовала за минивэном, где ехал Томас Квик. Он попросил остановиться, но камера продолжала работать. Было слышно, как к Квику подошёл врач и предложил ему лекарство.

Врач: Примете «Ксанор»?

Томас Квик: Ага.

Врач: Воды?

Томас Квик: У меня… кола есть…

Голос Квика был вялым, складывалось впечатление, что ему тяжело выговаривать слова.

Врач: Возьмите таблетку… Одной хватит?.. Может, ещё одну, прямо сразу?

Томас Квик: Да, наверное…

Ответ Квика был смесью речи и плача, эти звуки издавал человек, которому было очень плохо.

Я услышал, как Квик глотает ещё одну пилюлю, и машина трогается с места.

«Ксанор» — наркотическое успокоительное средство класса бензодиазепинов. Оно не только вызывает привыкание, но и даёт огромное количество побочных эффектов.

То, что я увидел, окончательно подтвердило мои подозрения: Томас Квик выглядел так странно, потому что находился под воздействием наркотического вещества. Я вспомнил слова Йорана Чельберга. Может, он как раз это и имел в виду? Он пытался объяснить, что Квику давали сильнодействующие препараты, а потому его признаниям не стоит безоговорочно верить? Во мне проснулся интерес. Усталость как рукой сняло, и я принялся смотреть видео с неподдельным интересом.

Я снова сменил кассету. Теперь Квик сидит в первой из четырёх или пяти машин, направляющихся в сторону леса. Он возглавляет процессию, состоящую из старшего прокурора, следователя, адвоката, психотерапевта, специалиста по вопросам памяти, нескольких водителей и врачей — ну и, конечно, шведских и норвежских полицейских. Квик пообещал показать дорогу к гравийному карьеру, где спрятал тело Терес Юханнесен. Карьер находится в Эрьесском лесу — он знает дорогу.

Кортеж сворачивает в сторону Швеции, едет по шоссе Е 18, и Квик всё время жалуется, что повсюду как из-под земли вырастают дома. Он говорит, что после убийства Терес его это тоже очень злило. И вот наступает критический момент. Дорожные знаки неумолимо указывают на приближение шведской границы — а ведь Квик постоянно заявлял, что тело девочки находится в Норвегии.

Томас Квик: Мы приближаемся к границе, и я должен найти дорогу до того как… Пенттинен: До того как мы подъедем к границе?

Томас Квик: Да.

Пенттинен: Да, именно, как ты раньше и говорил.

Томас Квик: Да.

Пенттинен: Ты узнаёшь это место, Томас?

Томас Квик: Да.

Место, которое узнал Квик, — это Клундская церковь. Поговорив ещё немного, на развилке в лесу команда решает свернуть направо. Проезд перегорожен шлагбаумом, и Квик подтверждает, что бывал тут и раньше, но «тогда мимо шлагбаума можно было спокойно проехать».

Сеппо Пенттинен несколько колеблется: верен ли путь? Существует ли в этих краях то место, которое описывал Квик?

Томас Квик: Должна быть плоская местность… такого типа… а потом будет что-то похожее на… ну, как будто там когда-то было что-то вроде… ну, мне и на допросах было сложно всё это описать… гравийный карьер или земляной, или…

Пенттинен: Там добывали гравий?

Томас Квик: Да.

Машины сворачивают на лесную дорогу. Она кажется бесконечной. Километр за километром машина трясётся на кочках. И тут становится ясно: маловероятно, что дорога, явно сделанная для лесовозов, приведёт к какому-то гравийному карьеру.

Ориентиром для Квика служила церковь: он знал, сколько от неё ехать, но церковь давно уже скрылась из виду.

Томас Квик: Хм. Кажется, мы проехали слишком много — в смысле, если принимать во внимание мои ощущения о расстоянии, которое я тогда преодолел.

Пенттинен: Да. Мы слишком много проехали?

Томас Квик: Не знаю.

Квик говорит, что вдоль дороги «встречались знакомые места», и машины продолжают путь. Он всё больше мямлит, его язык заплетается, а речь становится совсем неразборчивой. Тут он говорит, что поездка даётся ему очень тяжело, а спустя мгновение начинает жестикулировать.

Пенттинен: Вы машете рукой. Что вы пытаетесь сказать?

Томас Квик: Не знаю.

Пенттинен: Нам продолжать?

Томас Квик: Да, едем дальше. Лис должен быть рыжим [22].

Пенттинен: Не слышу, что вы говорите.

Томас Квик: Лис должен быть рыжим.

Пенттинен: Листья?

Томас Квик: Еврейский мальчик.

Пенттинен: Еврейский мальчик должен быть мёртв?

Томас Квик теперь уже точно находится в каком-то своём мире, и Пенттинен обеспокоен.

Пенттинен: Томас, вы здесь?

Томас Квик: Мм.

Но Томас вовсе не «здесь». Мысли его — совсем в другом месте.

Пенттинен (повторяет вопрос): Вы здесь, Томас?

Квик лишь мычит в ответ.

Пенттинен: Мы подъехали к перекрёстку. Вам нужно сказать, куда дальше, Томас. Направо? Вы киваете в ту сторону.

Машина поворачивает направо.

Пенттинен: А здесь поворот налево.

Томас Квик: Ещё немного прямо.

Пенттинен: Продолжаем ехать?

Томас Квик: Мм.

Пенттинен: Прямо.

Томас Квик: Можем ехать, пока не доедем… а там можно…

Пенттинен: Свернуть?

Томас Квик: Мм.

Вялый голос Томаса Квика теперь и вовсе пропал: он лишь несвязно мычит и вскоре закрывает глаза.

Пенттинен: Вы закрыли глаза. Как вы себя чувствуете?

Томас Квик: Остановитесь ненадолго. Там.

Караван останавливается. Квик молчит и не открывает глаз. Место, где остановились машины, ничем не похоже на то, которое он описывал. Здесь нет плоских участков — да и гравийного карьера не видно. Минивэн остановился посреди долгого спуска в норвежском лесу на пересечённой местности.

Квик замечает возвышенность и хочет на неё подняться. За ним следуют Сеппо Пенттинен, Биргитта Столе, Клаэс Боргстрём и инспектор Анна Викстрём.

Пенттинен: Отсюда можно дойти до места, где лежит тело Терес?

Томас Квик: Да.

Квик едва держится на ногах, и Столе с Пенттиненом вынуждены поддерживать его под руки. По тому, как они его ведут, становится понятно: это уже не впервые.

Вместе они поднимаются на холм. На вершине царит полная тишина, пока Пенттинен не решается нарушить её.

Пенттинен: Вы смотрите вниз на дорогу, на тот поворот. А теперь киваете. Там что-то есть? Попытайтесь описать это.

Томас Квик (почти шёпотом): За тем поворотом… ступеньки наверх.

Пенттинен: Что вы говорите? Что с поворотом?

Томас Квик: Он ведёт… Ступеньки наверх.

От Квика уже невозможно добиться ничего путного: он явно находится под воздействием наркотических средств.

Пенттинен: Вы видите отсюда нужное место?

Квик замирает и закрывает глаза.

Пенттинен: Вы киваете и закрываете глаза.

Квик открывает глаза и замечает что-то внизу. Пенттинен и Квик сходятся на том, что это, вероятно, каменная плита.

— Может, пойдём вниз к той ёлке? — наконец предлагает Квик.

Они идут в сторону небольшой ёлочки и возле неё снова останавливаются. Повисает тишина. Квик начинает шептать что-то неразборчивое. Ему помогают зажечь сигарету.

— Поворот там? — спрашивает он, махнув рукой.

— Да, — подтверждает Биргитта Столе.

— Я должен взглянуть на него, — говорит Квик и ковыляет в указанном направлении.

На земле валяются ветки, идти по ним довольно сложно. Квик спотыкается, Пенттинен подхватывает его, и вдруг Квик совершенно выходит из себя и кричит:

— Чёрт тебя дери! Проклятая свинья! Ты грязная чёртова свинья! Чёртова свинья! — Квик топает ногами и размахивает руками, но его быстро унимают: несколько полицейских и врачей буквально набрасываются на него и валят на землю. Сеппо Пенттинен поворачивается к камере, будто хочет убедиться, что данное событие успели задокументировать. В его взгляде определённо прослеживается торжество.

Кто-то сообщил о происходящем Кристеру ван дер Квасту — и вот он уже показывается в объективе камеры, одетый в блестящий чёрный костюм. Квик лежит и не переставая издаёт глухой ритмичный звук, похожий на рычание.

Всем ясно: Квик преобразился, теперь в нём говорит одно из его альтер эго. В данный момент в нём живёт персонаж, которого Квик и его терапевт называют Эллингтоном — это зловещий образ отца, убийца, завладевший мыслями и телом Квика.

— Томас, — осторожно говорит Пенттинен, но Квик по-прежнему лишь мычит.

Биргитта Столе пытается найти подход к своему пациенту.

— Стуре! Стуре! Стуре! Стуре! Стуре!.. — произносит она.

Но Квик всё ещё воображает себя Эллингтоном и лишь рычит в ответ.

— Исчезла навсегда, — говорит он приглушённым голосом. — Исчезла навсегда! — и снова рычит. — И тебя, девка, будут топтать! — ревёт он.

Столе вновь пытается заговорить со своим пациентом, который постепенно начинает успокаиваться.

Квику помогают подняться, и в полной тишине вся команда медленно идёт к холму, где Томас садится спиной к камере. Пенттинен, Столе и Анна Викстрём приобнимают его и долго сидят молча.

— Теперь рассказывайте, — просит Пенттинен.

— Подождите, — раздражённо отвечает Квик. — Я должен…

— Что вы хотите рассказать? — спрашивает Биргитта.

— Нет! Нет! Не трогайте меня!

Квик явно не готов говорить. Никому не интересно, что случилось с тем карьером, который он обещал показать. Или что он подразумевал под «плоской местностью», где можно было обнаружить тело Терес.

Шёпотом, еле слышно, Квик начинает рассказывать о том, что Терес «исчезла навсегда, когда я покинул её». Мальчики остались, а она — нет. Тело Терес было где-то между елью и холмом, пояснил он.

— Этого недостаточно, Томас, — говорит Пенттинен. — Это очень обширная территория.

Ситуация тупиковая. Квик не показал ни тело, ни гравийный карьер, ни плоскую местность. А Пенттинен не хочет довольствоваться расплывчатым объяснением о том, что Терес находится где-то в лесу. Он требует большего.

Квик просит разрешения поговорить с глазу на глаз с Клаэсом Боргстрёмом. Запись прерывается, Квик и Боргстрём отходят в сторону.

Когда спустя четверть часа камера вновь включается, Квик бессвязно бормочет «как мальчика покалечила машина на плотно утрамбованной земле». Он уверяет, что сейчас видел с холма лесное озерцо с «некими камнями». Именно там «спрятана поломанная девочка», говорит он.

Квик пытается обозначить треугольник, в котором следует искать тело Терес. Основанием этого треугольника становится линия от сосны «почти до самого озера». А затем с обеих сторон поднимаются две линии, сходящиеся на уровне «двух третей высоты холма».

Завершив трудоёмкую процедуру замеров, команда идёт в сторону лесного озера. Пенттинен пытается держать Квика, «учитывая, что произошло ранее».

Тот лишь рычит в ответ.

— Тебе тяжело смотреть на это озеро, Томас? — спрашивает Пенттинен. Квик снова рычит.

— Говори так, чтобы мы поняли, — продолжает Пенттинен, подойдя к самой воде.

— Сейчас, проходя мимо этого озера, вы на что-то реагируете, — говорит Пенттинен. — Вы его узнаёте? Да, вы киваете. Что это означает?

— Хочу пройти немного дальше, вон туда, — говорит Квик. — Возможно, мне понадобится помощь.

Квику настолько не по себе, что он практически не может идти. Очевидно, ему дали ещё успокоительных.

— Я не могу поднять вас, поймите это, — говорит Пенттинен.

Но складывается впечатление, что Квик вообще не в состоянии что-либо понимать. Его слова невозможно разобрать, ему тяжело идти — и это несмотря на всю оказываемую ему поддержку.

— Мы ждём, Томас, не торопитесь. Будем идти, пока вы можете стоять на ногах.

— Можно взглянуть на озеро? — спрашивает Квик.

— Вы ведь закрываете глаза, Томас! — говорит Пенттинен. — Попробуйте их открыть. Мы здесь, рядом.

Квик интересуется, не Гун ли там стоит. Гун — сестра-близнец Стуре, с которой он не виделся несколько лет.

Анна Викстрём объясняет, что она не Гун.

— Я Анна, — говорит она. Глаза Квика всё ещё закрыты.

— Я посмотрю на озеро, — говорит он.

— Мы здесь, — повторяет Пенттинен.

— Попробуйте взглянуть, — подбадривает Викстрём.

— Я смотрю, — говорит Квик.

— Почему вы так реагируете? — удивляется Пенттинен.

— Потому что камни вон там…

Квик снова не может произнести ни слова. Он хочет поговорить с Биргиттой Столе с глазу на глаз — без камеры и микрофона. Спустя двадцать минут, когда камера снова включается, у Квика уже готова новая история, и озвучивать её будет Клаэс Боргстрём. Квик отказывается отвечать на наводящие вопросы, которые могут возникнуть в связи с новыми сведениями.

Пенттинен, кажется, проникся серьёзностью момента, но в то же время немного нервничает, ведь за последний час Квик представил уже несколько версий произошедшего с Терес. Пенттинен знает: для Квика подобные «осознанные отклонения» нормальны, особенно если речь заходит о травмирующих для его психики ситуациях. Пенттинен хочет удостовериться, что очередная версия и есть правда.

— Прежде чем Клаэс начнёт рассказывать, я бы хотел получить небольшое разъяснение, — предупреждает Пенттинен, наклоняется к Квику и доверительно заговаривает с ним.

— Эти два места, которые мы сейчас снимали и на которые вы так отчётливо указали, — вы уверены в них на все сто? Тут не будет других вариантов?

Квику сложно говорить, но он уверяет, что на сей раз сказал правду:

— Отклонения пока касались рассказа о грави… — кажется, будто в середине предложения у него сели батарейки.

— Гравийном карьере? — помогает Пенттинен.

— Да, именно, — говорит Квик.

Квик отходит в сторону, и перед камерой возникает Клаэс Боргстрём, за которым виднеется лесное озерцо.

— Произошло следующее. В первом месте — похожем на каньон — он разрезал тело Терес на мелкие куски. Другими словами, мы не сможем обнаружить там крупные фрагменты. Нет и крупных костей. Расчленив тело, он перенёс части сюда и положил их в небольшую ямку. Затем доплыл до середины озера и выбросил фрагменты тела в воду. Некоторые пошли на дно, а некоторые уплыли и утонули в других местах. Итак, в его рассказе появилось третье место: лесное озерцо.

Это всё, что Квик просил своего адвоката Клаэса Боргстрёма передать следователям. Посещение Эрьесского леса подошло к концу — как и видеозапись.

На экране телевизора был шум. Я оглядел свой номер в отеле «Фёрст Хотел Амбассадёр» в Драммене, куда уже проникли лучи утреннего солнца: часы показывали восемь утра. Я был в прострации — почти как Томас Квик: копирование кассет заняло целых двенадцать часов. Увиденное меня озадачило: огромная делегация шведских госслужащих шла за пациентом психиатрической клиники, который был в состоянии наркотического опьянения и явно не понимал, где находится. Неужели они этого не осознавали? Нет. Это невозможно. Может, они считали, что Квик знал, где находится тело Терес? Сначала искали в гравийном карьере; когда не нашли там — продолжили поиски около ели, затем — в радиусе треугольника в лесу и, наконец, тело оказалось якобы разделённым на кусочки и утопленным в озере.

Было сложно поверить, что образованные люди, представители совершенно разных сфер, не заметили этого фарса. С наигранной или искренней доверчивостью все участники расследования приняли слова Квика за чистую монету и в итоге решили осушить озеро.

В операции, которая длилась семь недель, было задействовано огромное количество сотрудников из разных полицейских участков Норвегии. Им любезно оказали поддержку сотрудники гражданской обороны и сторонние специалисты. Сначала был снят верхний слой почвы, который просеяли вручную. Затем поисковые собаки и судебные археологи исследовали грунт. Когда этот сизифов труд не принёс результатов, кропотливая работа продолжилась: необходимо было осушить озеро. Из него выкачали тридцать пять миллионов литров воды, каждая капля которой прошла через фильтры. Донные отложения раскопали до слоя, образовавшегося около десяти тысяч лет назад. Когда и эти действия оказались тщетны, воду отфильтровали ещё раз, но специалистам так и не удалось найти даже крошечного фрагмента тела Терес.

Невероятно дорогостоящее обследование места преступления снова наводило на неизбежный вывод: Квик говорил неправду.

Отсутствие каких-либо свидетельств преступления на дне озера нужно было как-то объяснить. Квик снова изменил показания: теперь он утверждал, что спрятал тело в гравийном карьере.

Пока норвежцы обыскивали лес, Сеппо Пенттинен вызывал Квика на всё новые и новые допросы. Поиски в Эрьесском лесу продолжались до тех пор, пока криминалисты — наконец-то! — не нашли кострище, в котором находились обожжённые кусочки костей.

Одним из работавших в лесу специалистов был норвежский профессор Пер Хольк. Вскоре он поведал, что обнаруженные кости принадлежали человеку в возрасте от пяти до пятнадцати лет.

Кто мог возразить профессору кафедры анатомии Университета Осло, если тот утверждал, что фрагменты были найдены именно в том месте, где, по заверению Квика, он и расправился с девятилетней девочкой? И всё же…

История казалась слишком странной, чтобы я в неё поверил.

Я намеревался изучить самое «очевидное» дело — об убийстве Терес Юханнесен — и попытался резюмировать свою собственную позицию. То, что я увидел, уверило меня в одном: Квик не убивал Терес. Такое заключение вызывало беспокойство — и затрудняло дело. Теперь говорить с фигурантами процесса будет значительно сложнее.

К тому же, я обнаружил нечто такое, о чём другие вроде не знали: Стуре Бергваль, с которым я беседовал в Сэтерской клинике, не имел ничего общего с тем накачанным наркотиками пациентом, который под именем Томаса Квика шатался по лесам и мямлил что-то о том, как он убивал и насиловал своих жертв, а потом расчленял и ел их тела. Я даже нашёл этому объяснение: Квика буквально пичкали психотропными препаратами.

Придя к таким выводам, я понял: мне нужно всё хорошенько обдумать. Мои догадки были не более чем гипотезами. Оставалось ещё немало вопросов. Прежде всего, мне хотелось разузнать что-нибудь о фрагментах детских костей, обнаруженные в Эрьесском лесу — в том самом месте, где Квик, по его собственным заверениям, сжёг останки Терес.

В Швецию я вернулся полным сомнений. Я прекрасно осознавал, что присоединился к рядам скептиков.

Я позвонил Стуре Бергвалю, который проявлял большое любопытство к моей работе, и рассказал о своей поездке во Фьелль и Эрьесский лес, а также о встрече с норвежскими полицейскими.

— Ого, какую огромную работу вы проделали! Вы побывали в Норвегии и в Эрьесском лесу?

Стуре был поражён усилиями, которые я на всё это потратил, но куда больше его интересовали мои умозаключения.

— Что вы обо всём этом думаете? — спросил он.

— Честно говоря, поездка в Норвегию и то, что я там увидел, навели меня на некоторые мысли.

— В таком случае мне бы очень хотелось, чтобы вы рассказали об этих мыслях в следующий раз, когда приедете, — сказал Стуре.

Я проклинал свой длинный язык, из-за которого наше дальнейшее общение оказалось под угрозой. Кто знает, возможно, следующая встреча со Стуре будет последней? Мы договорились, что увидимся в клинике через неделю, 17 сентября 2008 года.

Я решил быть откровенным. Если после этого Стуре захочет прогнать меня — пусть так и будет.

Сэтерская клиника, среда,17 сентября 2008 года

Когда я в третий раз пришёл в Сэтерскую клинику, Стуре Бергваль встретил меня словами:

— Так хочется узнать, что вы теперь думаете о моей истории.

Это был неприятный вопрос.

Квик ведь заявил, что берёт тайм-аут именно потому, что некоторые люди не верили его признаниям. Что будет, если и я расскажу о своих сомнениях?

Чтобы подсластить горькую пилюлю, я попытался как-то смягчить свои слова:

— Я не присутствовал при убийствах и не был на заседаниях суда. Я не могу знать правду. В моих силах лишь работать с гипотезами.

Я видел, что Стуре следит за моими словами и вроде бы не возражает против такого начала.

— В Норвегии у меня появилась возможность внимательно посмотреть видеозаписи из Эрьесского леса. Вот что я видел: вам давали «Ксанор» — вызывающий зависимость психотропный препарат, причём очень сильный, да ещё и в больших дозах. Мне показалось, что во время следственных экспериментов вы находились под его влиянием. А в лесу, когда вас попросили показать место, где спрятано тело Терес, вы, как мне кажется, вообще не понимали, что делать.

Теперь Стуре выглядел особенно сосредоточенным и слушал чрезвычайно внимательно. И всё же догадаться, как он воспринимал мои слова, было невозможно.

— Вы обещали полиции показать гравийный карьер, но не сделали этого, — продолжил я. — Вы не смогли указать, где находится тело Терес. Вы вели себя так, будто находились в этом месте впервые.

Я посмотрел на Стуре и неуверенно пожал плечами.

— Я не знаю, как всё было. Но, как я сказал по телефону, мне есть над чем подумать.

Стуре будто уставился в пустоту. Мы долго сидели молча. Мне пришлось нарушить тишину:

— Стуре, вы понимаете, что я говорю об увиденном в записях?

Стуре по-прежнему молчал, но потом кивнул и что-то пробормотал. Он вроде бы не злился. Я сказал то, что считал нужным. Ничего бы не изменилось, и мне нечего было добавить.

— Но… — начал Стуре и снова замолчал, а потом продолжил медленно, но весьма эмоционально:

— Если выходит, что я не совершал этих убийств…

Он опять умолк и сидел, уставившись в пол. Внезапно он наклонился ко мне, всплеснул руками и прошептал:

— Если это так, то что мне делать?

Наши взгляды встретились. Стуре был в замешательстве. Он казался совершенно опустошённым.

Мне хотелось продолжить разговор, но из-за волнения я не мог вымолвить ни слова. Наконец, я произнёс:

— Если вы действительно не совершили ни одного из этих убийств, то это ваш шанс. Возможно, самый главный в жизни.

В воздухе повисло эмоциональное напряжение. Мы оба знали, что произойдёт. Стуре был готов поведать о том, как лгал все те годы, что называл себя Томасом Квиком. Хотя, в общем-то, он уже почти всё сказал.

— Это ваш шанс, — повторил я.

— Я живу в отделении, где все уверены в моей виновности, — прошептал Стуре.

Я кивнул.

— Мой адвокат уверен, что я виновен, — продолжил он.

— Я знаю, — ответил я.

— Шесть судов признали меня виновным в совершении восьми убийств.

— Я знаю. Но если вы невиновны и готовы рассказать правду, то всё это не имеет никакого значения.

— Думаю, на сегодня хватит, — сказал Стуре. — Слишком много нужно переварить.

— Мне можно будет прийти ещё раз?

— Приходите, — ответил он. — Когда пожелаете.

Я не помню, как вышел из клиники. В памяти осталось лишь то, как я стоял на парковке и говорил с проект-менеджером Шведского телевидения Юханом Бронстадом. Возможно, я обрывочно рассказывал о волнующей встрече со Стуре.

В тот день домой в Гётеборг я не поехал, а отправился прямиком в Сэтер и забронировал номер в отеле. Я не мог заснуть и всё ходил из угла в угол, пытаясь сосредоточиться на работе. Потом я понял, что мне даже некому позвонить и не с кем поделиться переполнявшими меня чувствами.

А ещё мне строго-настрого запретили беспокоить Стуре после шести вечера. На часах было без двух минут шесть. Я позвонил в тридцать шестое отделение. Кто-то из персонала позвал Стуре.

— Просто хотел узнать, как вы после нашей встречи, — сказал я.

— Спасибо, — ответил он, — вообще-то неплохо. Мне кажется, происходит что-то хорошее.

Его голос был радостным, и я осмелился задать ему вопрос.

— Я остался в Сэтере, — признался я. — Можно навестить вас завтра?

Ответ не заставил себя ждать:

— Приходите!

Поворот

— Я не совершал тех преступлений, за которые осуждён. И не совершал других убийств, в которых признался. Вот так.

В глазах Стуре блестели слёзы, а голос его дрожал. Он взглянул на меня так, будто пытался понять, верю ли я ему или нет.

Я знал лишь одно: ему уже приходилось врать. Но когда он всё-таки лгал — сейчас или когда признавался? Или же говорил неправду и тогда, и теперь? Этого я знать не мог, но шансы выяснить правду значительно увеличились.

Я попросил Стуре рассказать обо всём с самого начала, подробно, так, чтобы я понял.

— Когда меня в 1991 году поместили в Сэтерскую лечебницу, я надеялся, что пребывание здесь поможет мне лучше понять себя, и я смогу двигаться вперёд, — осторожно начал он.

В его жизни всё шло наперекосяк, самооценка была на нуле. Он пытался обрести новый смысл жизни, хотел чего-то достичь, стать частью общества.

— Я давно интересовался психотерапией, особенно психоанализом, и именно здесь я надеялся прийти к более глубокому пониманию себя, — объяснил он.

Один из врачей (хоть и не психотерапевт), Чель Перссон, сжалился над ним, но вскоре Стуре понял, что как пациент он никому особо не интересен. Когда Перссон попросил Стуре рассказать о детстве, тот ответил, что ярких воспоминаний у него, в общем-то, не было: ничего особенного, о чём стоило бы упоминать, с ним не происходило.

— Очень быстро до меня дошло: из памяти необходимо выуживать травмирующие воспоминания о драматичных событиях детства. Это было невероятно! Какую удивительную реакцию вызвали мои рассказы! Удиви-и-ительную реакцию! Потом стало важно говорить о сексуальных домогательствах и насилии и о том, как я превратился в преступника. История складывалась на сеансах терапии, а бензодиазепины только помогали мне создавать рассказы.

Уже в апреле 1991 года, когда Стуре впервые попал в Сэтерскую клинику, он был зависим от бензодиазепинов. В лечебнице препаратов стало больше, а дозы то и дело увеличивались — и всё это, как считал Стуре, лишь благодаря тому, что приходило ему в голову на терапевтических сеансах.

— Чем больше я рассказывал, тем больше получал таблеток. А чем больше было лекарств, тем больше я мог поведать. В итоге мне фактически обеспечили свободный доступ к препаратам — или, правильнее сказать, наркотикам.

Стуре утверждал: на протяжении тех лет, что шли расследования, он постоянно находился в состоянии наркотического опьянения.

— Я не был трезв ни минуты. Ни единой минуты!

Бензодиазепины невероятно сильны и быстро вызывают зависимость, и вскоре Стуре уже не мог жить без лекарств. Он «возрождал вытесненные воспоминания», признавался в убийствах и принимал участие в экспериментах. За это его ценили и терапевты, и врачи, и журналисты, и полицейские, и прокурор. В качестве награды он получил неограниченный доступ к наркотикам.

Я задумался о тех, кто окружал Квика в годы расследований: адвокат, прокурор, полицейские. Знали ли они о его состоянии?

— Уверен, что да! Они ведь видели, что мне давали «Ксанор» и другие таблетки. Но прежде всего о том, что я не в себе, ярко свидетельствовало моё поведение. Как можно было закрывать глаза? Это просто невозможно!

Его последнее утверждение было правдой: я и сам отчётливо наблюдал это, просматривая видео в Норвегии. Ошибки быть не могло: его так накачали наркотиками, что он едва мог говорить и ходить. А то, что он принимает лекарства, ни для кого не было тайной.

— А вы когда-нибудь обсуждали лечение с адвокатом?

— Нет! Никогда!

— И никто об этом не спрашивал?

— Ни разу! При мне этот вопрос не поднимался.

По словам Стуре, врачи, терапевты и санитары следили за тем, чтобы наркотические препараты всегда находились у него в свободном доступе.

— Да, сегодня подобное кажется невообразимым, но в те времена я был благодарен, что вопрос о таблетках не поднимался. Для меня это означало лишь одно: я мог спокойно продолжать употреблять наркотики.

В состоянии наркотического опьянения Стуре находился на протяжении почти десяти лет. Тогда-то он и начал делать всё, для того чтобы его признали виновным в убийствах, которых он не совершал.

А потом всё вдруг закончилось.

— Однажды — должно быть, это случилось в середине 2001-го — поступило распоряжение от нового главврача Сэтерской клиники, Йорана Чельберга. Терапию надлежало немедленно прекратить.

Не давать мне больше бензодиазепинов. Я ужасно боялся абсистенции и побочных эффектов.

Я вспомнил слова Йорана Чельберга, который на данный момент уже покинул пост главврача: он говорил, что не хотел «замалчивать факты и способствовать сокрытию процессуального скандала». Я начал догадываться, на что он намекал: на признания Квика, убийства и связь всего этого с терапией.

Стуре казалось, что его признания и доступ к лекарствам были своего рода негласным соглашением между ним и Сэтерской клиникой, как вдруг договор оказался расторгнут. Реакция Брегваля не заставила себя ждать: гнев, горечь и страх.

— Как я мог жить без лекарств — чисто физически? — к тому моменту Стуре получал такое количество бензодиазепинов, что дозу просто необходимо было снижать постепенно, в течение восьми месяцев. — Это было ужасное время. Я просто сидел в комнате, и единственное, на что я был способен, — это слушать радио «Р1».

Стуре сложил руки крест-накрест, обхватив себя за плечи.

— Вот в таком положении я лежал в кровати, — сказал он и затрясся.

— И в один прекрасный день вы проснулись трезвым и относительно здоровым. Но приговорённым к пожизненному заключению за восемь убийств?

— Да.

— Но вы ведь сами этому способствовали!

— Да. И я не видел выхода. У меня не было тех, к кому я мог обратиться за помощью.

— Почему?

Он замолчал, удивлённо взглянул на меня, засмеялся и сказал:

— А куда мне идти? К адвокатам нельзя, они ведь тоже делали всё возможное, чтобы меня осудили. Так что я остался один на один со своими проблемами…

— И не было никого, с кем можно было поговорить?

— Нет, мне никого не удалось найти. Конечно, могли быть люди…

— Те, кто работает здесь, в отделении, они считают вас виновным?

— В целом, думаю, да. Хотя, вероятно, среди персонала и найдётся пара-тройка человек, которые так не думают. Но этот вопрос никогда не поднимается.

После того как в ноябрьской статье 2001 года, вышедшей в «Дагенс Нюхетер», Квик заявил, что «берёт тайм-аут», допросы прекратились. Вскоре по распоряжению ван дер Кваста были приостановлены и все следствия. Квик больше не принимал журналистов и погрузился в семилетнее молчание.

При этом никто даже не догадывался, что Стуре больше не посещает терапевтические сеансы. Без таблеток ему было не о чем рассказать. Он не хотел говорить о домогательствах в детские годы и убийствах во взрослом возрасте — да и не мог ничего поведать без бензодиазепинов. Язык ему развязывали лекарства.

— Несколько лет я вообще не виделся с Биргиттой Столе. Потом мы начали встречаться раз в месяц для «социализации». Но чёрт возьми, во время разговора она всегда вставляла что-то вроде: «Ради семей жертв ты должен продолжать говорить». Для меня это было смерти подобно!

Другим кошмаром оказалось практически полное отсутствие у Стуре Бергваля воспоминаний о том времени, которое он провёл в образе Томаса Квика. Крупные дозы бензодиазепинов блокируют когнитивные процессы, и способность к запоминанию и обучению фактически исчезает.

Сначала я предполагал, что Стуре просто-напросто симулирует провалы в памяти, но вскоре обнаружил, что он и впрямь не имеет ни малейшего представления о важных деталях, раскрыть которые было в его же интересах. На деле именно это обстоятельство и не позволяло ему заявить о том, что прежние показания — ложь.

— Я очень надеюсь, что процессы терапии и лечения тщательно задокументированы, — сказал он. — Сам я понятия не имею, как делались записи.

Рассказ Стуре означал лишь одно: речь идёт о крупном скандале не только в судебной системе, но и в области оказания психиатрической помощи, ведь пациенту назначили несерьёзную терапию и безумные лекарства. Приговоры были лишь одним из следствий неправильного лечения. Разумеется, если Стуре говорил правду. А как это узнать?

— Для меня большую ценность представляли бы ваши медицинские карты, — сказал я.

Стуре смутился.

— Не уверен, что мне бы этого хотелось, — сказал он.

— Почему нет?

Он ответил не сразу.

— Мне ужасно неловко от мысли, что кто-то посторонний прочитает всё то, что я наговорил и сделал в те годы.

— Боже! Ведь все читали, как вы нападали на детей, убивали их, расчленяли, ели их останки! Чего ещё стесняться? Пожалуй, сложно себе представить что-то ещё хуже!

— Не знаю, — повторил Стуре. — Мне надо подумать.

Его ответ заставил меня сомневаться. Возможно, Стуре хотел скрыть от меня и других журналистов правду, которая ещё не была никому известна?

— Подумайте, — сказал я, — Но если вы хотите добиться справедливости, необходимо говорить открыто. Правду и ничего кроме правды.

— Да, разумеется, — ответил Стуре. — Просто мне ужасно стыдно…

Завершив долгий и исчерпывающий разговор, мы распрощались. Я уже собрался уходить, Стуре был готов нажать на кнопку и вызвать персонал, как вдруг я вспомнил нечто важное.

— Стуре, можно задать последний вопрос? Я думаю об этом уже полгода.

— Да?

— А что вы делали в Стокгольме, когда вас ненадолго отпускали из больницы?

Он улыбнулся и ответил не раздумывая. Его ответ заставил улыбнуться и меня.

II

«Если мне скажут, что полиция при участии психолога сумела сфальсифицировать доказательства и заставить суды вынести обвинительный приговор невиновному, я заявлю, что в истории судебной системы никогда не было ничего подобного. Сумевший обнародовать это предъявит миру самую большую сенсацию!»

КЛАЭС БОРГСТРЁМ, адвокат Томаса Квика в 1995–2000 гг., интервью с автором 14 ноября 2008 г.

Жизнь во лжи

Я стою у двери и жду охранника, который должен меня выпустить. Но сначала я хочу услышать ответ Стуре. В полицейских отчётах значилось, что Томаса Квика неоднократно отпускали в Стокгольм. После очередного возвращения выяснилось, что он вдруг совершил «гипнотическое путешествие в машине времени» и готов подробно рассказать о деталях убийства Томаса Блумгрена в Векшё. Во всяком случае, так описал внезапное возвращение памяти его терапевт.

— Да, я могу ответить на этот вопрос, — торжествующе произнёс Стуре. — Я ходил в стокгольмскую библиотеку и читал статьи об убийстве Томаса Блумгрена. Да-а, а ещё прокручивал микрофильмы. Записал все важные сведения и перерисовал нужное здание. А потом незаметно пронёс всё это сюда, в Сэтерскую клинику, и здесь не раз перечитывал. Ну, а после избавился от улик.

Хотя я и подозревал, что дело обстояло именно так, было немного жутковато слушать Стуре, ведь он действовал весьма умно. Чёрт возьми, зачем он потратил столько времени, чтобы обмануть следствие?

Стуре утверждает, что вовсе не собирался обводить полицию вокруг пальца. Ему лишь хотелось завоевать доверие терапевта и стать интересным пациентом.

— В библиотеку меня возил Чель Перссон, — объясняет он. — Поймите, на меня возлагали столько надежд, связывали со мной столько ожиданий! Я испытывал ужасное давление. Сеансы психотерапии проходили три раза в неделю, каждый длился пару часов. Я говорил и говорил, но толком не мог рассказать ничего дельного. А ещё Чель Перссон и [заведущий] Йоран Франссон хотели выудить из меня что-нибудь для Сеппо и Кваста. Рассказывать о Томасе Блумгрене было совсем не страшно: это убийство произошло много лет назад и меня не могли признать виновным, поскольку срок давности уже давно вышел.

Я слушаю Стуре, но, как ни стараюсь, не могу его понять: всё слишком запутано.

— Кроме того, — продолжает он и выжидающе смотрит на меня, — у меня ведь есть алиби на момент убийства Блумгрена! Крепкое алиби!

Я ещё не до конца переварил его историю с библиотекой, а Стуре уже оживлённо продолжает:

— У меня и моей сестры-близняшки как раз в тот день, на Троицу 1964 года, была конфирмация. Церемония проходила целых два дня! Дома в Фалуне! С национальными костюмами! Мы были в группе народных танцев и конфирмацию проходили все вместе.

— Вы точно это помните? Я имею в виду дату.

— Да, — говорит он решительно. — И я так переживал, что им удастся узнать про конфирмацию. Ведь моя родня знала! И друзья, с которыми мы были на церемонии. Это ведь совсем не трудно выяснить!

В этот момент дверь открывается: охранник должен проводить меня на выход, и мы быстро прощаемся.

На улице осень. По пути к машине я вдыхаю осенний воздух, но голова кружится от роящихся в ней мыслей. Мне предстоит многое обдумать: размышлений хватит на всю дорогу до Гётеборга.

Отказ Стуре Бергваля от всех своих признаний в убийствах кардинально меняет мои планы. Теперь мой документальный фильм будет совсем другим.

Первоначальные сомнения Стуре относительно медицинских карт быстро развеялись, и я получил доступ к документам, о которых даже не мог мечтать. Он показал мне не только записи врачей, но и всю корреспонденцию, дневники, личные заметки и даже старые следственные протоколы.

Стуре отдаёт абсолютно всё, что мне нужно. Даже не просит подождать, чтобы он мог перечитать отдельные записи.

— Я спокоен, поскольку знаю, что в этих материалах нет ничего, что свидетельствовало бы против меня. Впервые мне нечего скрывать. Нечего!

— Правда сделает нас свободными, — отвечаю я шутливым тоном, хотя на самом деле говорю очень серьёзно.

Если новая версия событий Стуре — правда, то его существование станет несколько легче.

После того как Стуре полностью отрёкся от своих показаний, мы часто говорим с ним о том, какими катастрофическими последствиями для него — да и для меня — может обернуться очередная ложь — та, что была рассказана мне. Даже самый безобидный обман. В душе я знаю, что он говорит правду. Я просто знаю. Но инстинкт самосохранения подсказывает: я должен подвергать сомнению каждое сказанное слово.

Для окружающих он самый безумный из всех безумцев, человек, которому вообще нельзя доверять. И даже если сейчас он заявит, что все истории были чистой воды выдумками, ему мало кто поверит. Ситуация едва ли изменится.

К тому же, все приговоры против Томаса Квика основываются ещё и на косвенных уликах. Я понимаю, что мне придётся рассмотреть — и опровергнуть! — каждое доказательство. Если хотя бы что-то будет указывать на виновность Стуре, вся его история рассыплется, словно карточный домик.

Вместе с журналисткой-исследователем Йенни Кюттим мы собираемся создать двухсерийный документальный фильм. Его покажут 14 и 21 декабря 2008 года. На всё про всё у нас ровно три месяца.

Каждый день у нас возникают новые вопросы к Стуре, и пользоваться телефоном для пациентов его отделения становится всё сложнее. Мы покупаем простенький мобильник, отправляем его в клинику — и вот мы уже можем говорить, когда пожелаем!

У Стуре Бергваля нет денег оплатить столь необходимые ему юридические консультации, но адвокат Томас Ульссон (а с ним я познакомился, когда занимался «Кейсом “Ульф”») соглашается взяться за дело pro bono [23], не требуя с клиента платы.

Мы с Йенни с головой уходим в работу. Проверяем каждое слово, сказанное Стуре, и пересматриваем целую гору документов, к которым у нас теперь есть доступ. Медицинские записи Стуре начинаются c 1970 года, и в них мы находим полное подтверждение тому, что лечение, назначенное Стуре, было абсолютно абсурдным.

Знакомство с материалами переворачивает наше представление о мире. Это скандал в сфере здравоохранения, масштабы которого трудно себе представить.

Рождение серийного убийцы

После неудачного ограбления банка в Грюксбу в 1990 году Стуре Бергвалю назначили судебно-медицинскую экспертизу в Государственной психиатрической лечебнице, расположенной в Худдинге недалеко от Стокгольма. Отчёт врача Аниты Стерски занимал 11 страниц и сводился к следующему: в конце 60‐х Бергваля задержали за сексуальные домогательства по отношению к мальчикам, после чего поместили на принудительное психиатрическое лечение в клинику закрытого типа Сидшён в Сундсвалле, где он проходил терапию. Оттуда его преждевременно выписали с условием обязательного наблюдения, и он поступил учиться в Высшую народную школу Йокмокка.

«Потом что-то пошло не так, — добавила Стерски. — Стуре Бергваль оказался в компании гомосексуалистов, злоупотреблявших наркотиками и алкоголем. Несмотря на это, он ощущал принадлежность к этой группе, которая позволяла ему выстроить пусть и негативную, но всё же идентичность».

В январе 1973 года Стуре впервые был помещён в Сэтерскую лечебницу, откуда был вновь выписан с испытательным сроком и с условием обязательного наблюдения. Начал учёбу в Уппсале и никак не проявлял себя вплоть до марта 1974 года, когда совершил нападение на мужчину-гомосексуалиста, которого попытался убить ножом. Далее последовали ещё несколько периодов лечения в клиниках, отпускание «на поруки», возникшее «желание смерти», попытка самоубийства и, наконец, выписка из Сэтерской психиатрической клиники в 1977 году. Анита Стерски отмечала тягу Стуре Бергваля к мальчикам, однако, по её мнению, он «осознал, что ему не разрешается жить в соответствии с собственными желаниями». «Одной из главных причин, по которым Стуре Бергваль научился контролировать свои пристрастия, явился его отказ от наркотиков и алкоголя».

Затем описывались годы в Грюксбу: табачная лавка, жизнь с Патриком, пособие по состоянию здоровья, банкротство, финансовые трудности, работа ведущим лотереи «Бинго!» и, наконец, ограбление банка.

В заключение Стерски подытожила: «Во время наших бесед Стуре Бергваль неоднократно выказывал признаки отчаяния, нервного напряжения и несколько раз начинал рыдать. Когда затрагивались особо волнительные для него темы, Стуре Бергваль либо впадал в истерику, во время которой жевал и выдирал свою бороду, закрывал глаза и дрожал так, будто всё его тело сводит судорогой, либо в течение нескольких минут неподвижно сидел с закрытыми глазами, и в этот момент с ним невозможно было установить контакт. […] По моему мнению, Стуре Бергваль страдает серьёзным психическим расстройством и нуждается в психиатрическом лечении в заведении закрытого типа. Его следует поместить в клинику для особых пациентов, поскольку он может представлять опасность для окружающих».

Мне Стуре рассказывает о нескончаемом отчаянии, одолевавшим его все те годы:

— В Грюксбу я не жаловался на жизнь. Там было много друзей, я ездил в Фалун, где работал ведущим лотереи «Бинго!». Ко мне проявляли симпатию женщины. Многие ходили на шоу именно в те дни, когда его вёл я. Я называл номера, продавал лотерейные билеты, развлекал дам, угощал их кофе, шутил с ними. Я делал всё, чтобы им было комфортно. Мне это нравилось, и, откровенно говоря, работа была что надо. Попавшись на попытке ограбить банк, я сжёг все мосты. Родня, друзья, работа — в одночасье я потерял всё. Правда, я и раньше совершал проступки, но это было давно, ещё в молодости, в 60–70‐х. После попытки ограбления я даже не мог смотреть в глаза моим близким. Я остался совсем один, и мне не к чему было возвращаться. Совершенно не к чему.

Время, проведённое в Худдинге, научило его двум вещам.

— Во-первых, я узнал, что даже такой жуткий убийца, как Юха Вальяккала, мог вызывать восхищение. Он находился в изоляции, и за ним постоянно присматривали. В Юхе и его преступлениях была какая-то необъяснимая ужасающая прелесть.

В 1988 году в городке Омселе северной провинции Вестерботтен Юха со своей девушкой Маритой убили целое семейство. Их задержали в Дании, и в отношении Юхи в Худдинге состоялась психиатрическая экспертиза. И хотя этого человека в отделении давно не было, память о нём продолжала жить.

— Кое-кто из персонала не переставая говорил со мной о Юхе и его убийствах — видимо, я был благодарным слушателем, — вспоминает Стуре. — И я вдруг понял, что, даже будучи мерзким преступником, можно вызывать в людях восхищение и любовь.

Это было первое, что Стуре узнал в Худдинге. Вторым открытием стал рассказ Аниты Стерски о «необыкновенной психодинамической терапии», которой занимались в Сэтерской клинике. Её-то он и захотел попробовать.

Тёмно-синий «Вольво» проехал мимо Сэтерского гольф-клуба, неторопливо свернул на улицу Йонсхуттевеген и поехал вдоль зелёного берега озера Юстерн. Пассажир на заднем сиденье и представить не мог, что однажды станет одним из самых известных в мире преступников, по количеству преступлений превосходящим Джека-потрошителя, Теда Банди и Джона Уэйна Гейси.

Но на дворе стояла весна 1991 года, кучи веток, собранные к Вальпургиевой ночи, ещё не успели поджечь, а Томаса Квика звали Стуре Бергвалем. Он не знал, что история его жизни будет занимать психологов, врачей, исследователей, журналистов и шведские суды на протяжении нескольких десятилетий. Он понятия не имел, что выдающиеся учёные с мировым именем будут называть его случай уникальным и внимательно следить за его необычайной судьбой.

Когда 29 апреля 1991 года Стуре Бергваль прибыл в Сэтерскую клинику, у всех на слуху был термин «серийный убийца». Несколько происшествий в США вынудили ФБР ввести это словосочетание и прибегнуть к новым методам — прежде всего к так называемому профилированию, — чтобы выследить ускользающих преступников. В конце 80‐х феномен стал предметом многочисленных исследований американских криминологов и бихевиористов, и уже через несколько лет этим начали активно пользоваться писатели и режиссёры.

Той весной мир узнал о новом антигерое — Ганнибале Лектере из фильма по роману Томаса Харриса «Молчание ягнят». Гениальный серийный убийца-каннибал при помощи загадочных подсказок помогает следователям найти другого серийного убийцу, Буффало-Билла, который сдирает с убитых женщин кожу, чтобы сшить себе костюм. Намёки доктора Лектера замысловаты и зашифрованы в анаграммах и личных вопросах, которые он задаёт агенту ФБР Кларисе Старлинг. Нередко он ссылается на высказывания римского императора Марка Аврелия. Подсказки каннибала столь запутаны и изощрённы, что разгадать их удаётся с большим трудом.

Стуре не имел возможности ходить в кино, однако взял напрокат кассету и, как и все жители Швеции, узнал, как ведут себя серийные маньяки и как за ними охотятся.

Примерно в то же время вышел ставший бестселлером роман «Американский психопат», в котором скупой садист, миллионер и серийный убийца Патрик Бэйтмен пытается найти лекарство от скучной жизни, искусно расправляясь со своими жертвами при помощи дрели и пистолета для забивания гвоздей. Библиотека Сэтерской клиники заказала эту книгу, и Стуре Бергваль тотчас взял её почитать.

«Главный герой романа, Патрик Бэйтмен, невероятно умён, и это, я думаю, оказалось для меня чрезвычайно важно. Я понял, что высокий интеллект не исключает желания убивать. К тому же «Молчание ягнят» и «Американский психопат» получили весьма неплохие отзывы в «Дагенс Нюхетер» и «Экспрессен». Так у меня появился интерес к серийным убийцам», — вспоминает Стуре.

Для Стуре Бергваля не последнюю роль играли умственные способности: ему хотелось позиционировать себя как человека интеллектуального. Он обратил внимание на то, что его врачи и психологи также интересовались новым феноменом. И, по невероятному стечению обстоятельств, «модные» книги и фильмы вскоре нашли подтверждение и в реальной жизни.

Тёплым июльским вечером 1991 года два офицера полиции медленно шли по известному своей преступностью району Милуоки в штате Висконсин. Вдруг к ним подбежал молодой темнокожий мужчина, на руке которого болтались наручники.

Его звали Трейси Эдвардс, и он возбуждённо рассказал, как «один чувак» надел на него наручники, прежде чем парень успел сбежать из квартиры.

Дверь в квартиру 213 открыл её владелец Джеффри Дамер, симпатичный ухоженный молодой человек. Ему был 31 год. Он выглядел совершенно спокойным и пообещал принести из спальни ключ от наручников, которые надел на своего парня. Полицейские посчитали, что Дамер внушает доверие — да и его квартира выглядела вполне опрятно и достойно. И всё же один из стражей порядка решил сам пойти в спальню и забрать ключ.

Там он обнаружил трёхсотлитровую бочку с кислотой, в которой Дамер держал три человеческих торса. В холодильнике не было еды — зато хранились четыре головы, выставленные в ряд на стеклянных полках, а также части тел. В шкафу обнаружили семь черепов, а в клетке для ловли омаров — пенис.

Вежливый молодой человек приятной наружности усыплял своих жертв, просверливал в их головах дыры и заливал в черепную коробку химические растворы. После этого он совершал с жертвами половой акт, расчленял их и съедал некоторые части тел.

Чем объяснить такое поведение? И как назвать человека, совершившего подобное? Газетчики изо всех сил старались подобрать лучшее прозвище: «Сатана», «каннибал из Милуоки», «воплощённый монстр» — лишь несколько нарицательных имён, коими наградили Дамера, но ни одно не казалось достаточно ёмким и устрашающим.

Как бы ни был ужасен Джеффри Дамер, но вскоре СМИ обратили внимание на нового серийного убийцу, во многом превосходящего всех остальных: это был «русский дьявол», совершивший не менее пятидесяти двух убийств.

И снова: со стороны этот человек казался безобидным и дружелюбным, однако был настоящим воплощением зла. Пятидесятипятилетнего Андрея Чикатило считали «скромным учителем русского языка». Он проживал в Новочеркасске на юге России с женой и детьми. Супруга за двадцать семь лет совместной жизни ни разу не заподозрила, что у мужа есть от неё какие-то тайны.

Серийным убийцей мог оказаться кто угодно. Ты, я, сосед или возлюбленный.

За те двенадцать лет, что советская милиция охотилась за убийцей, были арестованы несколько подозреваемых. Одного из них вынудили сознаться и позже казнили за убийство, к которому оказался причастен Чикатило. Другой подозреваемый не дождался казни, покончив жизнь самоубийством.

В первую же осень в Сэтерской клинике в Швеции заговорили о том, как неизвестный преступник в Стокгольме стреляет в незнакомых ему людей. Перед выстрелом на лбу жертвы появлялось крошечное красное пятнышко, из-за чего убийцу окрестили «человек-лазер».

8 ноября он выстрелил в свою пятую жертву: это был единственный скончавшийся в результате нападений стрелка. В Главном полицейском управлении было неспокойно: многие считали, что «человек-лазер» будет пытаться избавиться от иммигрантов до тех пор, пока его не арестуют. Для полиции это был настоящий вызов: здесь и понятия не имели, где и в каких кругах следует искать подобного убийцу.

Методы «человека-лазера» идеально соответствовали стереотипам о серийном убийце. Он выбирал лиц неевропейского происхождения, действовал в одной и той же местности, его ничто не связывало с жертвами, он был дисциплинирован и не оставлял следов. Правда, в основном ему не удавалось довести дело до конца: из десяти людей, в которых он стрелял, от полученных ранений скончался лишь один. Объяснялось это счастливым стечением обстоятельств: «человек-лазер» просто неверно установил глушитель.

Раздосадованный неудачами «человек-лазер» решил изменить привычный способ убийства. К своей пятой жертве, тридцатичетырёхлетнему мужчине — тому самому, что в итоге погиб, он подкрался сзади, приставил к затылку дуло и нажал на курок. В этом случае жертве не мог помочь даже неправильно прикреплённый глушитель.

В Сэтерской клинике Стуре Бергваль оказался в одном отделении с самыми отъявленными негодяями и преступниками. Статус пациента тут зависел от того, насколько интересными представлялись его преступления и жизненные истории. Стуре здесь нечего было ловить.

Особый пациент

В начале 90‐х старшими врачами Сэтерской клиники работали Чель Перссон и Йоран Франссон, долгие годы тесно сотрудничавшие друг с другом.

Ещё до начала следствия и до того как Стуре Бергвалю назначили психиатрическое лечение в клинике закрытого типа, Йоран Франссон получил 650 крон за проведение первичного психиатрического обследования неудачливого грабителя банка. На основе заключения, которое в народе называют П7 [24], принимается решение, направлять ли обвиняемого на более масштабное обследование.

В справке П7 не оценивается, насколько опасен пациент для окружающих, равно как и не предполагается рассуждений об иных возможных преступлениях, совершённых данным лицом. Но именно для этого к Франссону и обратились — во всяком случае, по его собственному мнению:

«Преступление, за которое он был осуждён ранее, является следствием серьёзной сексуальной перверсии. Человек, страдающий таким расстройством психики, как правило, рискует совершить подобное деяние повторно, в связи с чем весьма примечателен отказ от возбуждения дела по совершению такого рода преступления».

Предположение Йорана Франссона о неизвестных пока тяжких преступлениях оказалось фактически пророческим. Правда, впоследствии сам Франссон признал своё высказывание неуместным.

«Я сожалею, что написал это. Такого не должно было быть в справке П7. И всё-таки я был прав», — заявил он в интервью «Дала-Демократен» в июне 1996 года.

Убеждённость в том, что Стуре совершал преступления и ранее, поселилась также в сердцах лечащих врачей Бергваля. А как известно, кто ищет — тот всегда найдёт.

Медицинские карты и документы, которые я получил от Стуре, дали полное представление о его жизни в Сэтерской лечебнице с самого первого дня. Он не слишком охотно отвечал на рутинные вопросы при первичном осмотре, раздевался и одевался только по команде, но в целом спокойно относился к тому, что ему светили фонариком в глаз, ударяли молоточком по коленям и обследовали на предмет наличия уколов или других повреждений.

На следующий день он встретился с врачом, который позже несколько раз радикально изменит его жизнь. После первого же разговора со Стуре главврач Йоран Чельберг сделал следующую запись:

«Он был спокоен и рассудителен. Прекрасно осознавал, что такое терапия. Он уже проходил лечение в психиатрических клиниках закрытого типа. Мы немного поговорили о его жизненной ситуации и общих трудностях. […] Периодически у него возникают приступы паники, и даже во время беседы он время от времени проявляет напряжённость или чувствительность — его дыхание становится прерывистым. Постепенно он успокаивается. В целом готов идти на контакт».

Когда Йоран Чельберг заговорил о возможном изменении схемы лечения, Стуре яростно запротестовал, что сильно удивило врача. Чельберг не стал назначать новые лекарства, но отметил: «небольшая доза “Собрила”, очевидно, вызвала зависимость, которая сохраняется на протяжении многих лет».

В скором времени жизнь Стуре в Сэтерской больнице пошла своим чередом. Из медицинской карты явственно следует, что он быстро приспособился и вёл себя тихо.

Но в журналах встречаются и записи иного характера: Стуре постоянно ищет контакта с персоналом и жалуется на своё плохое психическое состояние, рассказывая о том, что его преследуют мысли о самоубийстве. 17 мая 1991 года Чель Перссон отмечает:

«Сегодня утром Стуре Бергваль попросил о встрече с врачом. Сказал, что много думает по ночам, им овладевает отчаяние, его бросает в пот и ему хочется плакать. “Я должен выговориться”».

Хотя Перссон и не психотерапевт, он разрешает Стуре время от времени приходить к нему. Неформальные беседы постепенно начинают всё больше походить на сеансы разговорной психотерапии. Стуре то и дело говорит, что не может найти смысла в жизни и потому всё чаще думает о самоубийстве. Его отягощает глубокая печаль, появившаяся после того, как из-за ограбления банка он лишился лучшего друга Патрика, который был моложе него на двадцать два года. Более того, он испытывает мучительное чувство вины, ведь именно из-за него, старшего товарища, Патрика посадили в тюрьму. 24 июня 1991 года Перссон записывает:

«Когда мы касаемся этой или подобных тем, у пациента появляется тик, дыхание становится прерывистым, он начинает издавать странные звуки, напоминающие похрюкивание. Во время обхода их стало меньше. Других проблем не замечено».

Стуре Бергваль, похоже, жаждет психотерапевтических сеансов, но попасть на них оказывается труднее, чем он предполагал. Были ли панические атаки, тик и хрюканье истинными проявлениями чувств или обычным театрализованным представлением — неизвестно, но факт остаётся фактом: персонал клиники оставался абсолютно равнодушным ко всему этому. Стуре просто-напросто не считали достаточно интересным пациентом. 2 июля Чель Перссон пишет в журнале наблюдений:

«В последние несколько дней у пациента всё чаще проявлялись признаки отчаяния. Он испытывал трудности со сном и отмечал, что много размышляет. Его преследуют суицидальные мысли, но при этом он заявляет, что не осмеливается что-то с собой сделать. С этим ощущением, которое то нарастает, то ослабевает, он живёт всю свою жизнь, но в ночь перед ограблением он всерьёз задумался о совершении самоубийства. По его словам, он даже выбрал место на дороге, откуда сможет съехать на машине, но, когда уже подъезжал к нему, заметил на заднем сиденьии свою собаку. Он говорит, что для сведения счётов с жизнью ему необходимо подтверждение тому, насколько плохим человеком он является».

Из журнала также следует, что Йоран Франссон всё же отменил вызывающее зависимость лекарство «Сомадрил» («которое так чудесно отдавалось в мозгу»), и врачи пробовали подобрать Стуре другой препарат. Однако Стуре заявляет, что другие медикаменты вызывают ещё большую депрессию. В итоге ему опять назначают «Сомадрил», и на какое-то время в отделении снова воцаряются мир и покой. 10 июля Йоран Чельберг записывает:

«Общая оценка суицидальных наклонностей позволяет сделать вывод, что в данный момент нет необходимости принимать особые меры безопасности. Предоставление пациенту возможности выговориться приносит ему облегчение. Следует отметить, что суицидальные мысли в основном обусловлены экзистенциальным кризисом: подобные мысли возникают, когда пациент рассуждает о собственной жизни, о трудностях и неудачах, которые пришлось пережить. В его суждениях нет признаков депрессивной меланхоличности или психоза. В целом можно констатировать, что пациент приспособился к жизни в отделении. Он демонстрирует стойкое желание к самопринятию, однако чувствует, что не в состоянии самостоятельно достичь результата. Его рассуждения свидетельствуют о высоком уровне интеллекта; пациент оперирует теоретическими понятиями. В то же время он признаёт, что для него это один из способов дистанцироваться».

В течение лета Стуре позволяют под надзором персонала на короткое время покидать лечебницу. Беседы с Челем Перссоном продолжаются, но врачи не уверены, что психотерапия может помочь Стуре. 9 сентября Перссон записывает в журнале:

«С тех пор как пациент оказался в 31‐м отделении, а произошло это практически сразу по прибытии в клинику, он запрашивал разрешение на применение к нему методов психотерапии. Оценка его ситуации неоднозначна; здесь также необходимо учитывать то, что наши ресурсы весьма ограничены. В качестве временного решения проблемы я общаюсь с пациентом, и это подпадает под определение “беседы с врачом”. Пациент демонстрирует искреннюю мотивацию и использует выделенное ему время для того, чтобы проанализировать свою личность, своё поведение и ситуацию, в которой он находится.

Беседы также приводят к тому, что у пациента периодически случаются приступы паники, возникает мышечное напряжение, в результате чего пациент просит о дополнительном времени, поскольку чувствует, что подобные разговоры помогают ему разобраться в собственных мыслях».

Во время бесед Стуре ведёт себя двойственно. С одной стороны, он стремится к контакту, с другой — закрывается. «Он охотно использует абстрактные термины, стараясь избегать разговора о конкретных событиях в его жизни», — отмечает Перссон и продолжает:

«В данный момент он считает своей главной проблемой отсутствие смысла жизни. В отделении он ведёт себя безупречно, однако пока у него нет возможности свободно передвигаться, поскольку мы находим его слишком замкнутым; его рассуждения не позволяют нам дать однозначную оценку его мыслям и понять их».

Стуре и раньше бывал на психотерапевтических сеансах, и тогда — равно, как и теперь, — его просили рассказать о детстве. Прежде он отвечал, что каких-либо примечательных воспоминаний, связанных с юными годами, у него нет, тем самым подразумевая, что жизнь в многодетной и довольно бедной семье вряд ли могла быть действительно интересной. Однако Стуре обратил внимание, что Чель Перссон пытается выудить из него рассказ о каких-нибудь травмирующих происшествиях, а отсутствие таковых лишний раз уверяло Бергваля в том, что он непривлекателен как пациент, и ещё более усиливало его ощущение неизбежного фиаско. Его случай даже не считали подходящим для настоящих психотерапевтических сеансов. Мне Стуре сказал так:

«У меня был интеллектуальный интерес, но мне не хватало образования. К тому же у меня развился комплекс неполноценности по отношению к близким. Они учились в университете, у них были достойные профессии, а у меня с этим не сложилось, и я чувствовал себя невероятно одиноким. Я был без ума от психоанализа и хотел поскорее приступить к терапии. Но вовсе не потому, что хотел разобраться в собственных странных мыслях. Нет, я отчаянно искал социализации. Мне хотелось показать свой ум, попробовать метод свободных ассоциаций, сесть и побеседовать с кем-то на равных — меня это очень привлекало. А ещё для меня это служило доказательством того, что я — интеллектуально развитый человек».

Фундаментальным принципом терапии Сэтерской клиники являлась прежде всего теория объектных отношений. Эта ветвь психоанализа появилась в 1930‐х годах, и основное внимание здесь уделялось первым годам жизни. В целом, среди прочего, теория предполагает, что различные психологические отклонения напрямую связаны с насильственными действиями родителей, с которыми детям пришлось столкнуться в раннем возрасте. Как правило, мы не помним первых лет жизни, потому целью терапевта становится попытка «воссоздать» воспоминания о них или интерпретировать смутные «ощущения», связанные с произошедшим, и успешно встроить их в теорию терапевта. Более того, сторонники этой теории считают, что мучительные воспоминания имеют свойство подавляться и вытесняться или «диссоциироваться», и это приводит к тому, что человек начинает воспринимать происходящее с ним так, будто речь идёт о ком-то постороннем. Работа терапевта в таком случае заключается в поиске истинных событий, скрытых за метафизическими и нередко полными символизма рассказами, воспоминаниями и снами.

В Швеции самым видным приверженцем теории объектных отношений считалась Маргит Норель. В 1960‐х она создала собственную ветвь психоанализа, назвав его холистическим, но позже забросила и это направление. Когда в Сэтерской клинике оказался Стуре Бергваль, эта семидесятивосьмилетняя женщина, прекрасно разбиравшаяся в теории объектных отношений, являлась своего рода научным руководителем здешних психологов и терапевтов. По словам Стуре, персонал буквально преклонялся перед ней — да и сам он в своих записях порой называл её «великая».

О главенствовавших идеях и терапевтических методах, которых придерживались в Сэтерской клинике, Стуре перечитал всё, что только можно было найти в больничной библиотеке:

«Я почти сразу взялся за Алис Миллер, писавшую об отношениях ребёнка с родителями. Она утверждала: дитя настолько зависит от них, что не в состоянии смириться с проявленным с их стороны насилием и неосознанно вытесняет подобные эпизоды из памяти. Такие воспоминания прятались настолько глубоко, что добраться до них было практически невозможно. Вскоре я понял, что предположения Алис Миллер взяты за основу и в Сэтерской клинике и что причины поведения взрослого человека следует искать в его детстве. При этом тяжёлые переживания вытеснялись из сознания. Когда начались наши беседы с Челем Перссоном, я уже прекрасно понимал, чего он ожидает, и мог сформулировать собственные мысли таким образом, чтобы на них обратили внимание. Я подстраивался под них с единственной целью: мне нужно было общение».

Благодаря возникшему доверию Стуре получил возможность обсуждать с Челем всё на свете, в том числе и популярный в то время бестселлер Брета Истона Эллиса:

«Мне было необычайно важно обсудить эту книгу с Челем, сравнить фантазии Патрика Бэйтмена с моими собственными. Книга “Американский психопат”, теории Алис Миллер о вытесненных детских воспоминаниях, методы, которые использовались в клинике, — всё это подготовило почву для появления “серийного убийцы”. Нужно помнить, что в этой больнице проходили лечение не обычные люди, а лишь те, кто проявлял насилие. Я находился в этой атмосфере, общался с этими людьми и стал частью этого общества. В конце концов мне захотелось принадлежать этому миру, ведь другого я просто не знал».

Зависимость и терапия

Благодаря Челю Перссону травмирующие воспоминания из детства Стуре начали «пробуждаться». Они были настолько болезненны, что мозг их «фрагментаризировал» и прятал. Постепенно в памяти Стуре всплывали обрывки событий, складывающиеся в целые истории, и в итоге проявилась картина ужасного детства, полного насилия, сексуальных домогательств и смерти.

Усилия, которые Стуре прикладывал к работе с памятью во время терапии, оценивались положительно, и неожиданно он увидел одобрение, которого никогда прежде не знал.

Одной из «наград» стало постепенное увлечение количества терапевтических сеансов. Записи Перссона приобретают всё более позитивную окраску. Вот запись от 2 октября:

«Продолжаем беседы с пациентом раз в неделю. Иногда он более открыт, иногда — напротив. Когда он закрывается, то притворяется радостным, и нам становится очевидно, что в такие моменты он устаёт от себя самого».

К осени Стуре уже были позволены трёхчасовые беседы, и то, как он пользовался своими привилегиями, не вызывало нареканий персонала.

Перссон отмечает, что лечение пациента «протекает без особых проблем» и что он «всегда вежлив и сговорчив». Как пишет Перссон 4 ноября, по желанию Стуре беседы теперь проходят дважды в неделю и «центральной темой выступает его ощущение одиночества. Он не осмеливается показывать себя и по-прежнему не может найти смысла существования».

Медицинские журналы и предыдущие приговоры свидетельствуют о жизни, в которой злоупотребление алкоголем, наркотиками и медикаментами доставляли Стуре всё больше и больше проблем. Однако эта сторона вопроса ни разу не была зафиксирована в записях.

Более того, доза психотропных препаратов снова увеличивается, а хорошо задокументированная длительная зависимость от них игнорируется. У стороннего читателя этих журналов подобное вызывает удивление — равно как и тот факт, что Стуре куда охотнее говорит о себе как о сексуальном маньяке, серийном убийце и каннибале, нежели как о хроническом алкоголике и наркомане со стажем.

В первые месяцы пребывания в Сэтерской клинике Стуре замечает, что как среди персонала, так и среди пациентов есть приятные люди, а есть такие, которых он переносит с трудом. При этом в обеих категориях находятся и те, кто может оказаться полезен. Одним из тех, к кому Стуре испытывает симпатию и кто, с его точки зрения, может пригодиться, становится двадцатидвухлетний Йимми Фагерстиг — неглупый парень, но при этом неоднократно судимый жестокий преступник, с ног до головы покрытый татуировками.

«Помню день, когда Стуре попал в отделение. Мне сразу подумалось: он тут чужой. Сообразительный малый с кучей разных идей и теорий. Правда, напрягало это его вечное состояние отчаяния и чёртово желание умереть. Он попросил меня убить его какой-нибудь деревяшкой. Лёг на пол и сказал: “Убей меня, Йимми!”»

Со временем Йимми зауважал Стуре — и не потому, что Бергваль без труда обыгрывал всех в «Эрудит», а потому, что рассказывал о приговоре за жестокое ограбление. Они были одного поля ягоды. Правда, Стуре был старше и опытнеее.

«Да уж, какую выдержку надо иметь — вырядиться Сантой и пойти грабить банк! И ведь почти получилось», — рассказывает Йимми на нашей встрече.

Их объединил и интерес к наркотикам. Йимми поражала способность Стуре выклянчивать новые дозы лекарства.

«Он кидался на пол и кричал. Персонал приходил не просто с дозой — они приносили всю коробку! “Стуре, тебе сколько?” Он был очень умён! Разыгрывал эти свои панические атаки и получал столько “Гальциона” и “Ксанора”, сколько хотел».

Очень скоро врачи догадались, что Стуре принимает не только таблетки, которые ему выдают в отделении: у него был доступ и к нелегальным наркотикам. И главным «поставщиком» был Йимми Фагерстиг:

«У нас было столько наркоты, что мы её продавали, — рассказывает Фагерстиг. — Если в Хедемуре кончался амфетамин, то все звонили мне. “Конечно, приходите в девять”, — отвечал я».

«Рыбачить на банку» означало следующее: через вентиляционное окно пациенты на верёвке спускали банку с наркотиками. Поднимали её уже с деньгами.

Осенью и зимой 1991 года состояние Стуре настолько стабильно, что ему позволяют в одиночку посещать воскресные службы в Сэтерской церкви и совершать пробежки вдоль озера Юстерн.

Но 18 декабря Стуре преподносит сотрудникам клиники неприятный сюрприз: они вместе с приятелем (тоже пациентом клиники) не возвращаются. Это событие зафиксировали и в журнале:

«Мы ждали до 18.00 — до этого времени пациент должен вернуться. Он не явился в отделение. В 18.19 отправили факс. Полиция в Фалуне осведомлена о происшедшем».

При обыске комнаты были обнаружены несколько прощальных писем, в которых Стуре уведомляет персонал больницы о своём решении покончить с собой:

«Сбежали два пациента; один из них оставил в комнате стопку прощальных писем, по большей части датированных сентябрём и октябрём этого года, но с припиской, сделанной в день побега. Пациент среди прочего просит прощения за своё поведение. Он оставляет довольно чёткие распоряжения относительно действий после его смерти, а также добавляет, что его тело будет находиться недалеко от больницы. Позже, однако, выясняется, что утром в день побега пациент спрашивал о полагающихся ему выплатах, которые ещё не успели поступить. Сотрудники клиники осмотрели территорию рядом с больницей, однако тела не обнаружили. Сегодня от полиции поступила информация о том, что оба пациента, вероятно, взяли в аренду автомобиль в городе Сала».

На следующий день Стуре и его приятель приезжают в Сэтер на арендованном «Вольво». Стуре признаёт, что употребил амфетамин и, среди прочего, побывал в Оре. Целью побега, по его словам, действительно было совершение самоубийства: он собирался врезаться в гору, но не смог осуществить задуманное, поскольку в машине находился второй пациент. Своему врачу Челю Перссону Стуре объяснил причину побега муками совести, возникшими из-за того, что он купил амфетамин на территории клиники.

В медицинском журнале сотрудники лечебницы также упоминают возникшие после побега подозрения в том, что Бергваль принимает не только выписанные врачами лекарства. Они почти уверены: у него есть и другие поставщики. Персоналу разрешают обыскивать Стуре после его возвращения из своеобразного «отпуска», и несколько раз у него находят запрещённые препараты или лекарства, которые он тайно пытался пронести в отделение.

Тем временем на сеансах терапии Стуре начинает рассказывать всё более и более ужасающие вещи о своём детстве. Челю Перссону он признаётся, что ранее и понятия не имел о своих первых годах жизни, но теперь в памяти возникают картинки одна страшнее другой. Родители, по его словам, проявляли к нему холодность и безразличие. А затем всплывает и воспоминание о том, как его собственный отец стал приставать к нему, когда мальчику было всего три года.

Мать Стуре Тиру Бергваль в Корснэсе знали как заботливую женщину, которой удавалось содержать семерых детей и растить их дружными. Но на терапевтических беседах с Челем Перссоном Стуре говорит о двойственной натуре матери: когда мальчику было четыре года, она попыталась утопить его в проруби. Он потерял сознание, но в последнюю секунду подоспел отец и спас сына. В другой раз мать толкнула Стуре на пути перед стремительно приближающимся рельсовым автобусом[25], но каким-то чудом смерти и тогда удалось избежать.

В воспоминаниях Стуре жестокость родителей приобретает всё более изощрённые черты, и вскоре в этот пугающий водоворот оказывается втянута вся семья. Члены семьи становятся то жертвами, то преступниками.

Чем более жуткие события описывает Стуре, тем лучше отзывается о своём пациенте Перссон:

«Со временем он стал более открытым и начал анализировать себя самого и присущие ему половые извращения, что привело его к возможности понять себя и своё поведение — в том числе и то, насколько “неадекватным” оно порой бывало. Подобные мысли им прежде отвергались, а воспоминания вытеснялись и не интегрировались. На сеансах явно прослеживается двойственная натура пациента: в отделении он может быть сдержанным или чересчур вежливым, готовым идти на контакт. Но за этой маской скрываются сильные чувства, которые он не осмеливается демонстрировать или обсуждать».

9 апреля Чель Перссон отмечает, что, находясь в отделении, Стуре становится смиренным и услужливым. При этом терапевтические сеансы, по его мнению, показывают, что всё это лишь притворство, за которым скрывается «двойственная натура» Стуре. Вот эту вторую сторону Бергваля он и собирается изучать на терапии.

Перссон продолжает:

«Пациент проанализировал собственные детские переживания, которые прежде, казалось, были скрыты, однако теперь проступают всё отчётливее. Он также начал работать со сновидениями. Ситуация в его семье была напряжённой; скорее всего, нуждам пациента в детстве уделялось недостаточно внимания».

Читая медицинские журналы, я не могу отделаться от ощущения, будто Перссон всё время ходит вокруг да около, словно хочет сохранить в секрете то, что удалось узнать. По его мнению, именно терапия помогла Стуре вернуть вытесненные воспоминания о жутком насилии, которое ему довелось пережить в детстве.

В Сэтере уверены: Перссон смог достичь таких успехов исключительно благодаря таланту и опыту. В конце концов, он прекрасный психотерапевт.

Весной 1992 года Стуре перевели в закрытое 36‐е отделение. При этом список его привилегий значительно расширился. Редкие записи свидетельствуют о том, что теперь Стуре гуляет, бегает вокруг озера, ездит в Авесту. Иногда у него возникают панические атаки — тогда ему дают «Стесолид» и другие психотропные препараты. Предпочтение отдаётся бензодиазепинам.

К лету врачи начинают считать состояние Стуре настолько стабильным, что 6 июня 1992 года ему разрешают «отлучки» без надзора: отныне в дневное время он может беспрепятственно находиться в обществе.

Однако короткие пометки в журналах, успешно создающие картину полного благополучия, скрывают наполненные драматизмом сеансы, проходящие трижды в неделю, во время которых обуреваемый сильными чувствами Стуре рисует сюжеты, полные жестокости и насилия. Чель Перссон знает: правда о Стуре не будет просачиваться в прессу по капле: однажды она вырвется наружу, словно ураган, и произведёт эффект разорвавшейся бомбы. В этот день пациент и его врач окажутся на первых полосах всех газет. Но не сейчас. Пока нужно продолжать терапию.

Отдых на озере

Четверг 25 июня 1992 года выдался тёплым и солнечным: отличный день, чтобы отправиться купаться на озеро Юстерн в сопровождении Терес — сотрудницы клиники, которую Стуре особенно ценил. С ней всегда легко говорить, да и она, казалось, не прочь побыть в его обществе. Они лежали на берегу и грелись на солнышке, болтая о жизни Стуре и его преступлениях.

— Интересно, а как бы вы стали ко мне относиться, если бы узнали, что я совершил нечто совершенно ужасное?

Терес с интересом посмотрела на Стуре.

— Ужасное?

— Да, что-то очень-очень страшное. Ну, вы понимаете. Как это повлияло бы на ваше отношение ко мне?

— Не понимаю, о чём вы. Очень-очень страшное? Что вы имеете в виду?

— Могу намекнуть.

— Давайте.

Стуре немного помолчал, а потом произнёс:

— УБ-Ю [26].

— Убю?

Терес смотрела на него, недоверчиво улыбаясь.

— Стуре, я совершенно ничего не понимаю.

Все эти загадки казались ей странными и даже несколько неприятными, но она изо всех сил старалась не показать этого. Было нетрудно догадаться, чем могло быть то самое «очень-очень страшное», когда эти слова звучали из уст пациента психиатрического отделения, совершившего дерзкое ограбление, осуждённого за сексуальные домогательства к детям и нанесение побоев. Терес удалось сменить тему, но в отделении она составила рапорт, где упомянула разговор со Стуре.

Врачами Бергваля были Йоран Франссон и Чель Перссон. Перссон проводил сеансы терапии, а Франссон отвечал за весь процесс лечения. Когда на следующий день Франссон пришёл в отделение и прочёл рапорт Терес, то тут же назначил Стуре встречу в музыкальном зале клиники. Когда пациент вошёл, Франссон тут же закрыл за ним дверь.

— Стуре, я очень обеспокоен тем, что узнал утром в нашем отделении. Речь идёт о вопросе, который вы вчера на пляже задали Терес, — пояснил он. — Это ваше «убю…»

Стуре опустил глаза.

— Вам позволено выходить в город, поскольку мы посчитали ваше состояние стабильным. Мы думали, что понимаем вас. Помните, мы говорили об этом позавчера во время обхода?

Стуре что-то промямлил, но в целом возразить было нечего.

— Поймите, мы беспокоимся! Что-то «очень-очень страшное»? Что бы это значило? И эти загадочные буквы «УБ-Ю»?

Стуре продолжал смотреть в пол.

— Вы сами знаете, что означает это «УБ-Ю»?

— Да, знаю. Разумеется… Но не могу об этом рассказать. Пока не могу.

— Но почему? Этому ведь должно быть какое-то объяснение?

Стуре промычал что-то невнятное. Франссон молчал.

— Всё это, — неуверенно попытался объяснить Стуре, — просто мой способ оттолкнуть людей, которые меня ценят.

— Вы никого не оттолкнули! Терес сообщила о ваших словах — ведь это её обязанность. Поймите, у нас могут быть из-за этого большие неприятности. У всех нас. И ваше безнадзорное пребывание в городе сегодня… Вы ведь понимаете, каково нам?

— Я могу никуда не ходить и всё время быть здесь. Правда, могу, — прошептал Стуре.

— С этой минуты вам более не разрешается выходить без сопровождения. Во всяком случае, до тех пор, пока мы не поймём, что вы имели в виду, говоря «УБ-Ю».

Стуре опустил голову, молчал и не шевелился.

— Мы должны действовать очень осторожно, ведь вы, Стуре, говорите загадками — да ещё и в таком ключе.

Слова Стуре о «чём-то очень-очень страшном» подтвердили догадки Франссона. Нечто подобное он подозревал с самого начала, с момента первого беглого осмотра, когда составил отчёт, указав, что Стуре, вероятно, был виновен и в более жестоких преступлениях, которые он совершал между сексуальными домогательствами к мальчикам и ограблением банка в 1990‐м.

— Но ведь это значит, что я больше не смогу говорить о своих чувствах, — тихо произнёс Стуре. — Я не смогу рассказывать персоналу, что чувствую.

Франссон посмотрел ему в глаза:

— Стуре, поверьте мне, вы вольны говорить с кем хотите и о чём хотите. Главное — не говорите загадками. Теперь поразмыслите над этим, и мы позже всё обсудим, ладно?

С этими словами Йоран Франссон покинул помещение.

Через десять дней Стуре снова разрешают выходить в город. Его даже собираются выписывать из клиники. Казалось, все забыли о том, что произошло на берегу озера.

Стуре Бергваль сообщает в Службу регистрации населения, что желает сменить имя и отныне называться Томасом Квиком. Его прошение одобрено. Он хочет забыть о прошлом и начать новую жизнь с незапятнанной репутацией. Теперь у него есть своя квартира — крошечная «однушка» в Хедемуре в доме 6В на улице Нюгатан. Туда можно въехать уже 15 августа, и Стуре «в данный момент чувствует себя очень хорошо». Единственное, что его беспокоит, — это где взять деньги на мебель. В остальном же всё лето в медицинском журнале встречаются лишь записи о снижении доз различных препаратов, пробежках и хорошем поведении во время выездов в Хедемуру, Авесту и Стокгольм.

Переезд откладывается. В сентябре становится ясно, что Стуре не сможет оплачивать съёмное жильё, и он отказывается от квартиры. Бергваль остаётся в больнице и с ноября находится в отделении для пациентов, которые готовятся к выписке.

Пока персонал собирает нужные документы, в закулисье начинают твориться странные вещи.

Дело принимает серьёзный оборот

На очередном терапевтическом сеансе с Челем Перссоном Томас Квик припоминает, что как-то ездил в Сундсвалль и там убил Юхана Асплунда. Правда, это оказалось самым обсуждаемым преступлением 80-х, а потому Квик не уверен, что его воспоминания верны.

Перссон решает, что они вместе должны отправиться в Сундсвалль:

возможно, в памяти Томаса возникнут более чёткие образы. Поездку назначают на 26 октября 1992 года.

Чель Перссон заранее перепроверил адрес, но первый раз они всё равно сворачивают не туда. Спустя много лет на судебном заседании по делу об убийстве Юхана Перссон даст свидетельские показания, предположив, что «возможно, именно по его инициативе мы заехали в жилой район Бусведьян».

Это весьма вероятно, если посмотреть личные пометки Челя Перссона и сведения, которые он затем передал для первого допроса Квика. Возле поворота с указателем «Бусведьян» именно Перссон предлагает свернуть. Квик не возражает, но не может однозначно утверждать, что это нужное место.

Внезапно у Квика начинается очередная паническая атака, причём настолько сильная, что Перссон вынужден прервать путешествие. Для Перссона реакция Квика — явное свидетельство его причастности к убийству Юхана.

Покинув Бусведьян, они бесцельно колесят по окрестностям Сундсвалля, но в районе Норра-Стадсберьет Квику снова становится плохо. По его словам, именно здесь и произошло убийство.

Вернувшись в клинику, Перссон не оставляет никаких записей об этом необычном происшествии. Беседы об убийстве Юхана продолжаются тайно, три раза в неделю. О нём не рассказывают ни полиции, ни руководству клиники, хотя Перссон убеждён: его пациент действительно совершил преступление.

Если бы Чель Перссон не отправился в отпуск в феврале 1993 года, о рассказах Квика об убийствах, возможно, ещё бы долго никто не узнал.

Но Перссон уехал, а Квик так привык к регулярным беседам, что обратился к психологу Биргитте Столе, которой в то время было тридцать восемь. Как и многие в Сэтерской лечебнице, она была ярой последовательницей теории объектных отношений.

«Для Стуре наши встречи будут служить своего рода предохранительным клапаном, поскольку сеансы терапии пробуждают в нём такое количество воспоминаний, что ему необходимы точки опоры — другими словами, периодические встречи с кем-либо», — записала Столе в журнале.

Однако Биргитта Столе так и не смогла стать обещанным «предохранительным клапаном». Если использовать её собственную терминологию, то можно сказать, что взрыв автоклава случился уже при первой встрече. От слов Квика она пришла в такой ужас, что тут же связалась с Йораном Франссоном — ответственным за лечение Томаса.

«Стуре рассказал, что убил двух человек — мальчиков!» — выпалила Столе.

Йоран Франссон отказался признавать, что его ближайший соратник Чель Перссон рассказывал ему не всю правду о беседах со Стуре. Если вдруг выяснится, что он как лицо, ответственное за лечение Квика, узнал о признаниях в убийствах и не сообщил в полицию, ничего хорошего не будет.

С появлением Биргитты Столе приоткрылась завеса тайны вокруг признаний Квика. Йоран Франссон обдумывал ситуацию одиннадцать дней, прежде чем дать ответ. 26 февраля он записал в медицинском журнале Квика:

«Лечащий психотерапевт пациента в данный момент в отпуске. Во время его отсутствия Бергваль обратился к нескольким врачам отделения, занимающим ключевые посты, а также к психологу Биргитте Столе. Он рассказал, что совершил два убийства: одно — когда ему было шестнадцать, второе — около десяти лет назад. Речь идёт об убийстве двух мальчиков, которые считаются пропавшими без вести. Полиции до сих пор не удалось обнаружить их тела. Я объясняю пациенту, что данные события должны иметь юридические последствия и что необходимо обратиться в полицию, если он хочет когда-либо примириться со своей совестью. Он осознаёт это, но, разумеется, испытывает сильный страх».

Из записей следует, что Томас Квик неожиданно признался в двух убийствах, ранее неизвестных персоналу Сэтерской клиники, хотя к убийству Юхана Асплунда он периодически возвращался с октября 1992 года, после чего один из его врачей даже начал собственное расследование. Но теперь, когда тайное стало явным, Франссон счёл неуместной попытку психиатрической больницы негласно расследовать преступление, в котором сознался пациент, и не сообщать об этом полиции.

Ситуация застала Квика врасплох: рассказывать подобные истории было занимательно, легко и безопасно, пока беседы проходили наедине с Челем Перссоном. Для Квика это была своего рода интеллектуальная игра, заставлявшая его думать. И вдруг появляется Йоран Франссон и говорит о заявлении в полицию, обвинении и суде. Слово, неосторожно брошенное Стуре в беседе с Биргиттой Столе, открыло ящик Пандоры, и теперь вылетевшие фразы грозили неприятностями. Нельзя было повернуть время вспять, чтобы собрать все сказанные слова и запереть их в замкнутом мирке терапевтических сеансов.

Вернувшись из отпуска, Чель Перссон возобновил разговоры с Квиком и позже записал в его журнале:

«Также всплыли травмирующие воспоминания ряда эпизодов, связанных с детством пациента, когда, судя по всему, его собственная мать была близка к тому, чтобы убить сына. Наиболее устрашающей представляется её попытка утопить ребёнка зимой в озере Рунн. Самые травмирующие события, видимо, произошли в жизни пациента, когда ему было от трёх до пяти лет, однако сексуальные домогательства со стороны родителей продолжились и в более позднем возрасте, хотя случались значительно реже».

Бесценным сокровищем для клиники Квика сделали не рассказы о насилии, а связь между ними и склонностью Стуре к жестоким преступлениям во взрослом возрасте. Теория объектных отношений объясняла это так: поступки взрослого Стуре были воспроизведением насильственных действий, которые совершались в отношении него самого в его глубоком детстве. Вот что об этом написал Перссон:

«Параллельно с появлением этих странных фрагментарных воспоминаний, которые порой представляются кристально понятными, воспоминания об убийстве Юхана Асплунда становятся всё отчётливее. На начальном этапе психотерапии эти истории представлялись скорее фантазиями, обрывками сновидений, однако постепенно они сформировались в более полную и последовательную картину. По мере того как пациент анализировал возникающие в памяти фрагментарные картинки о нападении на Юхана Асплунда и убийстве, данные воспоминания всё отчётливее связывались с воспоминаниями из детства. Его деяние является порождением психологической проекции ситуаций из детства».

В феврале 1993 года Йоран Франссон вошёл в комнату Томаса Квика. Он хотел выяснить, что сам пациент думает о своих признаниях. Тот не скрывал: в этот день его чувства были не так очевидны, как прежде. Его мучали сомнения и неуверенность во всём.

— Я хочу дать вам шанс самому обратиться в полицию. Если вы не сделаете это в течение двух недель, я буду вынужден сам написать заявление, — сказал Франссон.

Квик понимал, что ему придётся поговорить с полицейскими, но не был уверен, сможет ли он рассказать достаточно много об убийстве Юхана.

— Перед допросом нужно будет подготовиться, — продолжил Франссон. — И, конечно же, с вами всё время будет кто-то из персонала.

По просьбе Франссона Квик принялся излагать факты об убийстве Юхана Асплунда. Это не было похоже на терапевтические сеансы. Франссон записал:

«Его описание скорее напоминает фантазии. Он не уверен, произошло ли это на самом деле, однако благодаря психотерапевтическим сеансам нам удалось подтвердить, что его предположения на самом деле реальны. Я прямо указываю, что на прошлой неделе он дважды ответил весьма уклончиво на заданный мной вопрос о том, совершал ли он другие убийства. Лично я нахожу странным тот факт, что между преступлениями прошло 15 лет. Он отвечает, что у него есть некие воспоминания о ещё двух убийствах — на сей раз речь идёт о мальчиках Петере и Микаэле. Его рассказ выстроен в хронологическом порядке. Однако не уверен, что к их смерти привели именно действия Бергваля».

Стуре рассказывает мне, как мучился на протяжении тех двух недель, что дал ему на раздумья Йоран Франссон. Если он скажет, что врал на терапевтических сеансах, то, возможно, ему удастся выпутаться из этой сложной ситуации. Но поверят ли ему? Что скажет Чель Перссон? А Франссон? Все пути отступления казались иллюзорными. Наконец, он попросил Йорана Франссона позвонить в полицию. И будь что будет.

В понедельник 1 марта 1993 года в 11 часов в Сэтерскую клинику прибыл полицейский самого низшего ранга Йорген Перссон. Через полчаса он уже сидел в крошечной комнатке, где решено было проводить допрос. Он достал диктофон и поздоровался с подозреваемым. Свидетелем на допросе выступал Чель Перссон. Йорген проверил работу диктофона и устроился поудобнее в кресле.

— Итак, Стуре, можем начинать. Я работаю в полицейском управлении города Бурленге и, честно говоря, вообще ничего не знаю о вашем деле. Мне только сказали, что вы, находясь в Сэтерской лечебнице, начали говорить о чём-то, что теперь хотели бы поведать мне. Я ничего не знаю о предыдущих следствиях и преступлениях — ну, кроме того, о чём писали в газетах, так что, можно сказать, я не очень-то готовился.

Допрос идёт медленно, несмотря на всяческие попытки Йоргена Перссона разговорить подозреваемого. Но неожиданно Перссон задаёт простой вопрос, и Квик преображается:

— Так что произошло? Что вы помните, Стуре?

— Я одолжил у друга машину, — говорит Квик. — Отправился в путь ночью, приехал в Сундсвалль. Из Фалуна я выехал вечером, когда уже было темно, а в Сундсвалль приехал ещё до рассвета.

— Да, — подбадривает его Перссон, — А что вы делали потом? Куда отправились?

— Ну, это была обычная поездка, у меня не было никакой особенной цели. Но я всё-таки добрался до окраины Сундсвалля.

— Кому принадлежала машина? У кого вы её одолжили?

— Не помню имени. Но помню фамилию: Юнгстрём.

— А откуда вы его знали? Он ваш родственник? Знакомый?

— Знакомый. Мы часто встречались у здания бассейна «Лугнет».

Квик рассказывает Йоргену Перссону, как на «Вольво» Юнгстрёма добрался до парковки района Бусведьян, что находится в северной части города.

— Вы можете описать фасады домов, их цвета или материал? Хоть что-то?

— Тогда я должен сказать, что я, вместе со свидетелем допроса… в общем, мы туда ездили прошлой осенью, так что не уверен, что мои воспоминания сейчас не спутались, — объясняет Квик.

— Вы ездили туда и видели это место? Значит, вы знаете, какие там здания?

— Да.

Услышав это во многих отношениях примечательное заявление, полицейский предпочитает не вдаваться в подробности и продолжает вести допрос:

— Что вы сделали, когда приехали на парковку?

— Здесь я попытаюсь быть прямолинейным, буду пользоваться тем методом, которому научился. Я искал какого-нибудь мальчика и увидел, что неподалёку находится школа. Вижу, идут два мальчика, потом они попрощались, и я позвал одного, так сказать, после их расставания. Не знаю, были ли они друзьями, но по крайней мере шли вместе. Мальчик, идущий мне навстречу, был в расстёгнутой стёганой куртке, и я крикнул ему, чтобы он… попросил его помочь мне, сказав, что задавил кошку. И тогда он подошёл к машине, я втащил его внутрь и уехал. Поехал я в… в район Стадсберьет в Сундсвалле, и там, в общем, убил его. Этого мальчика звали Юхан Асплунд.

Квик замолкает.

Кажется, Йорген Перссон не знает, как реагировать. Он только что получил признание в совершении самого громкого преступления в Сундсвалле — убийства одиннадцатилетнего мальчика, который исчез 7 ноября 1980 года.

— Так, — вздыхает Йорген Перссон, — и вы не рассказывали об этом столько лет?

— Все эти годы я носил это в себе, да, но я этого не осознавал, — загадочно отвечает Квик.

Допрос продолжается. Квика спрашивают об одежде Юхана, но он может вспомнить лишь тёмно-синюю стёганую куртку.

Вдруг Йорген Перссон понимает, что ведёт допрос подозреваемого в убийстве, у которого даже нет адвоката. Вопрос серьёзный, его надо как-то решить, и он предлагает:

— Послушайте, Стуре, поскольку всё должно быть по правилам, я должен вам сообщить, что в связи с вашим заявлением о причинении смерти мальчику вы становитесь подозреваемым в убийстве, вы это понимаете?

— Конечно, — отвечает Квик.

— И вы знаете, что имеете право на адвоката?

Квик говорит, что не задумывался об этом. Йорген Перссон объясняет, что правила должны быть соблюдены, потому-то он и сообщает Квику о его правах.

— Конечно, — соглашается Квик.

— Хорошо, — продолжает Йорген Перссон, — так что вы скажете об адвокате? Мы можем продолжить беседу, а затем решить вопрос с адвокатом, — или адвокат нужен вам уже сейчас?

— Хороший вопрос, — задумывается Квик. — Об этом-то мы и не подумали.

— Нет, — соглашается свидетель допроса Перссон. — И на этот вопрос мне нечего ответить.

— Да, нечего ответить, — повторяет Квик.

— А я не адвокат, — говорит Чель Перссон.

— Нет, — кивает Квик. — Мне кажется, если в данном вопросе необходимо соблюсти все формальности, то адвокат должен присутствовать с самого начала.

Не получив вразумительного ответа ни от врача, ни от полицейского, Квик продолжает рассуждать:

— Адвокат может быть хорош потому, что он будет выступать нейтральной стороной. Возможно, это было бы весьма кстати.

Но этого не происходит. Йорген Перссон выключает диктофон и «немного рассуждает на эту тему» — именно так он пишет в протоколе. Позже диктофон снова включается, и допрос продолжается. Без адвоката.

Когда через пятнадцать лет я зачитываю Стуре Бергвалю его собственные слова и обращаю внимание на приведённую им самим хорошо обоснованную аргументацию о том, что в таких делах адвокат должен присутствовать с самого начала, он поясняет:

— Я очень расстраиваюсь, когда слышу, как всё проходило. Возмущаюсь. И узнаю в этой ситуации себя и своё желание угодить Челю Перссону. Если бы я заявил, что все мои признания были выдумкой, то тем самым очень смутил бы Челя. И поставил бы в неловкое положение себя самого.

На протяжении нескольких месяцев, три раза в неделю он говорил об убийстве со своим врачом, который в одночасье превратился в свидетеля допроса. К тому же, будучи пациентом психиатрического отделения, Стуре сильно зависел от Перссона.

— В данной ситуации я совершенно не считал возможным признать, что на сотнях терапевтических бесед просто-напросто врал, — говорит Стуре.

Я прошу его объяснить, что он имел в виду, когда на допросе в 1993 году сказал, что адвокат «будет выступать нейтральной стороной».

— Адвокат мог бы стать неким посредником между Челем и мной. Он мог бы, например, спросить: «Это действительно так, Стуре?» Он мог бы успокоить нас, попросить не торопиться с выводами.

Допрос возобновляется, и Квик подробно рассказывает о том, как подманил к себе Юхана, затолкал его в машину и ударил головой о приборную панель, чтобы тот потерял сознание.

— А потом? — спрашивает Йорген Перссон.

— Мы покинули то место, и я, в общем-то, толком не знал, куда ехать, но вот мы прибыли в Стадсберьет на окраине Сундсвалля, я остановился, вытащил Юхана из машины и понёс его в сторону леса. Там всё и случилось, ну, я его задушил.

Чуть позже полицейский интересуется, что стало с телом.

— Оно под большим камнем, то есть под грудой камней, — отвечает Квик.

— И когда оно там очутилось? — спрашивает Йорген Перссон.

— В тот же день.

— М-м, — подхватывает полицейский. — Ну что, прервёмся на ланч?

После обеда допрос продолжается. Теперь разговор идёт о Стадсберьете, где Квик задушил Юхана и спрятал его тело.

— Как вы задушили его? — спрашивает Йорген Перссон.

— Руками.

— А до того, как вы его задушили, произошло ли что-то особенное?

— Нет.

Но когда возникают новые вопросы о причинах, по которым Квик заманил Юхана в машину, Томас начинает припоминать, что перед тем как задушить мальчика, он совершил с ним половой акт.

— А что вы сделали потом, когда он был уже мёртв? Ну, вы ведь сказали, что его тело лежит под кучей камней, я об этом.

Тут рассказ вновь принимает неожиданный оборот:

— Я снял с него ботинки и то, что было на его ногах — как это, чёрт возьми, называется? И вот тут я снова ни в чём не уверен. По-моему — но не знаю точно — я спрятал его одежду где-то в том месте, где мы находились. Сложил его вещи и запихнул их под какие-то камни или что там было. А потом принёс из машины плед и завернул в него мальчика. Не думаю, что я спрятал его тело прямо там, в Стадсберьете. Мне кажется, потом я снова куда-то ехал. Примерно по той же дороге, потом на север, опять выехал из Сундсваля, но теперь направился в сторону Хэрнёсанда. И вроде бы увидел маленькую дорожку, свернул на неё, и вот там уже нашёл подходящее место, чтобы спрятать тело.

Квик описывает «природное углубление», в котором он нашёл несколько камней. Он раздвинул их, положил в яму тело и прикрыл его камнями. Йорген Перссон внимательно выслушивает все версии Квика, но то и дело придирается к каким-то деталям:

— Скажем так, Стуре: вы говорите «по-моему» и «мне кажется», когда речь идёт о теле. Вы уверены, что снова положили тело в машину и уехали с места убийства? Или вы не уверены в этом?

— Я не совсем уверен в этом.

— То есть тело, возможно, лежит в Стадсберьете, так?

— Да, — отвечает Квик.

Тут Йорген Перссон вспоминает ещё одну деталь, привлёкшую его внимание:

— А откуда вы знаете, что приехали в Стадсберьет? Я имею в виду, как вы узнали название района? Просто интересно.

Квик поворачивается к Челю Перссону и отвечает, глядя на него:

— Это всё благодаря нашей с вами поездке — тогда-то я и узнал, что местность называется Стадсберьет. До этого не знал, как мне кажется.

— Расскажите о той поездке, — советует Чель Перссон.

Но Йорген Перссон не даёт Квику этого сделать. Он спрашивает свидетеля допроса:

— Так вы ездили туда, в Сундсвалль?

— Да, ездили.

Полицейского не интересует, зачем они туда отправились и что там делали.

Куда важнее — во всяком случае, с точки зрения полицейского — представляется замечание Квика о том, что машина внутри была испачкана кровью. Он выясняет, как именно Квик отмывал салон, остановившись на заправке по пути домой. Оттуда же, кстати, он позвонил и матери, с которой проживал, и предупредил, чтобы она не волновалась.

Квик поворачивается к своему психотерапевту и говорит:

— Мне неудобно об этом просить, Чель, но не могли бы вы посмотреть, сварили ли нам кофе?

Чель Перссон выходит из комнаты. Йорген спрашивает Квика, что произошло, когда они вместе с терапевтом ездили в Сундсваль. Чтобы полицейскому стала ясна цель поездки, Квик считает своим долгом объяснить, как устроена память и что происходит с травмирующими воспоминаниями.

— Это воспоминание было полностью вытеснено из моей памяти. В голове сохранялись лишь какие-то обрывки. А затем начались долгие и обстоятельные беседы с врачом. Мы встречались трижды в неделю, и это помогло мне избавиться от барьеров, существовавших в моём сознании. Я был на восемьдесят процентов уверен, что убил Юхана, но дверца была ещё чуть приоткрыта. Именно поэтому мы и поехали в Сундсвалль, хотя я даже не представлял, куда именно следует двигаться. И вот за рулём мой врач, я рядом с ним; мы прибываем в Сундсвалль — а я знать не знаю, что делать дальше.

— Всё так и было, — заверяет Чель Перссон, который как раз вошёл в комнату, держа стаканы с кофе.

— Но постепенно я начал узнавать эти места, — говорит Квик.

— Со своей стороны могу заявить, что я знал, куда мы едем, — уточняет Чель Перссон.

— Да-да, — подхватывает Квик.

— Но я не собирался говорить, я хотел, чтобы вы указали мне — то есть нам — это место. Я узнал, где жил Юхан. Туда-то вы и должны были нас привести. В целом, вы так и сделали, пусть мне и пришлось помочь, — добавляет Чель Перссон.

Квик рассказывает, как начал узнавать местность около универмага и смог определить приблизительное направление. Правда, нужную дорожку, на которую надо было свернуть, он не нашёл, о чём теперь напоминает Квику Чель Перссон.

— Да-да, — соглашается Квик.

— Я заметил, что это была не та дорога, — говорит Перссон.

В конце концов им удалось приехать к дому Юхана, и Квик пытается рассказать о своих чувствах:

— Да, я знал: дверца в моей голове всё-таки была приоткрыта, и ещё оставалась та самая лазейка, что всё это неправда. Но оказавшись там и увидев это место, я тут же понял: всё действительно случилось.

— У вас появилось такое ощущение?

— Да, именно.

— А сейчас? Сейчас вы уверены, что сделали это?

— Да. После той поездки я уже не сомневался. Та поездка, она будто закрыла ту самую дверь, тот самый ящик…

Полицейский слушал разглагольствования Квика и пытался понять метафоры про открытую дверь, лазейки и поездку в Сундсваль, которая положила всему конец. Но Йоргену Перссону не хватает конкретики — фактов, доказывающих, что Квик действительно был тогда в Сундсвалле и убил Юхана. Ему кажется странным, что признание произошло лишь сейчас, спустя двенадцать с половиной лет после происшествия.

— Стуре, вы когда-нибудь пробовали рассказать о том, что совершили? — спрашивает он.

— Я не знал, что именно я это сделал, — отвечает Квик.

— Не знали?

— В этом-то и загвоздка.

Квик поясняет, что он, как и остальные, читал об убийстве Юхана и тогда подумал, что, возможно, преступником был он сам. Но затем оттолкнул подобные мысли. Он рассказывает о долгом процессе терапии, который помог собрать обрывочные образы убийства Юхана в единое целое.

— Вначале это больше походило на фантазии, — вносит ясность Чель Перссон.

— Да, точно, — соглашается Квик.

— Во всяком случае, именно так я всё и воспринимал. Насколько я понимаю, вы тоже? — спрашивает Чель Перссон.

— Да-да, — кивает Квик.

— Хм, — недоверчиво произносит полицейский, — Значит, с тех пор вы там не были? Ничего не трогали на этом месте, не искали одежду, ничего не делали с телом?

— Нет, — твёрдо заявляет Квик.

— Вы в этом уверены? Или всё-таки существует некоторая вероятность, что вы всё же возвращались туда?

— Нет, не думаю, что подобное возможно.

— И во время нашей поездки — да, об этом мы можем рассказать, — мы ведь остановились в Стадсберьете, где было совершено преступление, и побыли там немного. Потом поехали домой, — объясняет Чель Перссон.

— Точно, — подтверждает Квик.

— Да, вы больше не могли этого выносить, — напоминает врач.

— Так, — говорит полицейский. — То есть в лес вы не ездили?

— Мы только немного прошли по нему, — отвечает Перссон.

— Совсем чуть-чуть, — добавляет Квик.

— Да, вы узнали местность, и после этого мы поехали обратно, — говорит Чель Перссон.

Во время этого первого допроса Томас Квик признаётся в убийстве ещё одного мальчика, совершённом до 1967 года и произошедшем где-то в провинции Смоланд — возможно, в Альвесте. Квик рассказывает, как сидел в машине вместе с человеком лет на десять старше его — назовём его Сикстеном Элиассоном. Сикстен имел склонность к гомосексуализму, однако будучи членом Армии спасения был вынужден скрывать свои наклонности за благопристойным фасадом счастливого брака.

— У него был чёрный… хм, как называются эти машины? — задумывается Квик.

— «Студебеккер», — подсказывает Чель Перссон.

— Да, точно, — говорит Квик.

— Необычная машина, — замечает врач.

— Да, — соглашается Квик, вдруг вспомнивший и модель. — Это была «Изабелла».

— «Боргвард Изабелла», — поправляет Чель.

— Именно! — оживляется Квик.

— И что же случилось с мальчиком?

— Он… его спрятали. Я его спрятал.

— Вы знаете, где именно вы его спрятали?

Квик поворачивается к своему терапевту.

— Я ведь рассказывал об этом? Та полусгнившая лестница, которую я поднял, и под ней словно бы появилось место?

— Лестница? — удивляется полицейский.

— Ну, довольно большая лестница, скажем так, и частично она уже заросла травой, на ней даже земля была, а сама она уже почти совсем сгнила. Когда я её поднял, на ней оставалась земля.

— Да-да, лестницей не пользовались…

— Точно, она там лежала уже много лет.

Йорген Перссон спрашивает, знает ли Квик ещё что-нибудь о мальчике. Как его звали? Откуда он? Сколько ему было лет?

— Да, он был примерно моего возраста. Ну, может на пару лет моложе. И звали его, вроде бы, Томас.

— Его тело обнаружили?

Квик не помнит, обсуждалось ли это на терапевтических сеансах, и снова поворачивается к Челю Перссону, но тот тоже не помнит разговоров об этом. По словам Квика, тело не могли найти много лет.

Несмотря на признания Квика в убийстве Юхана в Сундсвалле и Томаса в Смоланде, полицейский Перссон не унимается:

— Мне подумалось… может быть, есть ещё кто-то, кого вы… Убили примерно так же, как вы описали?

— Нет, — отвечает Квик. — Но учитывая, насколько глубоко были запрятаны мои воспоминания об этих происшествиях, я, разумеется, не могу заявлять об этом с уверенностью. Скажу лишь, что нет, не думаю. Наверное, только так я могу ответить на подобный вопрос.

— Но, возможно, вы теоретически могли бы связать нечто подобное с определённым отрезком времени? Быть может, есть какой-то фрагмент воспоминаний, что-то, что…?

— Нет, таких фрагментов нет, — нетерпеливо обрывает Квик, но Йорген Перссон не сдаётся.

— Быть может, появляются какие-то мысли, заставляющие вас подумать, что могли иметь место и другие случаи?

— Нет, ничего, кроме того, что уже было сказано. Но, как я упомянул, такие воспоминания настолько глубоко запрятаны, что я, безусловно, не могу исключить вероятность подобного.

— У вас есть хотя бы смутные образы чего-то такого?

— Нет, — отвечает Квик.

Возможно, Йоран Франссон успел поведать о «фантазиях или предчувствиях Квика в отношении… Петера и Микаэля». Так или иначе, Йорген Перссон не отступает. Раз за разом он пытается заставить Квика сознаться ещё в нескольких преступлениях.

— Просто подумал, а вдруг есть что-то глубоко спрятанное, — снова начинает он, — что-то, вызывающее подозрения или, может, внезапные мысли о чём-то.

Но все попытки безуспешны. Квик отказывается признаваться в совершении других убийств, и в итоге Йорген Перссон предлагает завершить встречу.

Допрос продолжался три часа, и по его окончании Квика уведомили о том, что отныне он подозревается в убийстве.

В полицейском участке Бурлэнге главному прокурору Ларсу Экдалю доложили о допросе в устной форме. Это был последний раз, когда здешняя полиция видела Томаса Квика.

Блуждания

Поскольку убийство Юхана Асплунда произошло в Вестерноррландском лене [27], дело оказалось у прокурора Кристера ван дер Кваста из Областной прокураторы Хэрнёсанда.

Уроженцу Стокгольма Кристеру ван дер Квасту было сорок восемь лет. Получив юридическое образование, он в конце 60‐х устроился нотариусом в районный суд Сёдертёрна, а затем работал прокурором на испытательном сроке в Умео и Эстерсунде.

После того как ван дер Кваст прошёл удачно выбранный курс по бизнес-администрированию, его в 1986 году назначили областным прокурором, и он стал отвечать за расследования экономических преступлений. В 1990 году Социал-демократическая партия Швеции посчитала это направление приоритетным, и в тот же год ван дер Кваст получил должность старшего прокурора. Пожалуй, самым успешным для него стало так называемое дело о «Клубке Лизинг-Консалт» [28] в 80-х, в ходе которого к суду удалось привлечь около двадцати человек. Правда, многочисленные приговоры впоследствии были обжалованы в судах более высоких инстанций и смягчены, а некоторых фигурантов дела и вовсе освободили из-под стражи. В Вестерноррландском лене происходило крайне мало экономических преступлений, и прокурору нередко приходилось изучать дела иного характера. К тому моменту он расследовал всего одно убийство, совершённое ножом и унёсшее жизнь Евы Сёдерстрём, но действия ван дер Кваста не принесли никаких результатов. В 1992 году он занимался исключительно нарушениями, связанными с превышением скорости.

Звонок из прокуратуры Бурленге 1 марта 1993 года сулил приятные перемены. Справедливости ради, стоит отметить, что к тому моменту в убийстве Юхана Асплунда успели сознаться около десятка безумцев. А теперь ещё и пациент Сэтерской клиники.

Новое признание нужно было тщательно проверить, а это означало, что Кристеру ван дер Квасту нужен следователь. Выбор пал на Сеппо Пенттинена, который работал в Сундсвалле над делами о незаконном обороте наркотиков. Вот уже двадцать три года он занимал одну из низших должностей в своём полицейском управлении и, как и ван дер Кваст, был никому не известен и связан с совершенно иной сферой преступной деятельности.

Но пришла пора перемен.

Новые следователи едва успели завершить свой первый допрос в Сэтерской клинике, а Анне-Кларе Асплунд уже позвонили из «Экспрессен» и сообщили, что «какой-то мужик в Фалуне» признался в убийстве её сына Юхана.

Очень скоро у криминального журналиста Губба-Яна Стигсона появился и анонимный источник — «один из следователей», как говорилось в статье, — благодаря которому журналист создал лучшую в своей жизни историю. Его первая статья о Томасе Квике вышла в газете «Дала-Демократен» 10 марта 1993 года и называлась «Житель Фалуна признаётся в убийстве пропавшего мальчика».

«Если заявление соответствует действительности, то одно из самых обсуждаемых преступлений Швеции можно будет считать раскрытым», — писал Стигсон. Правда, «один из следователей» также рассказал ему, что окончательные доказательства ещё не найдены — равно, как и тело Юхана.

История, конечно, не внушала доверия. К тому же, «лица, занимающиеся данным делом, подвергают сомнению слова мужчины». И всё же Стигсон не удержался и раскрыл личность подозреваемого: признавшимся в убийстве Юхана был «сорокадвухлетний житель Фалуна, известный как преступник, который взял в заложники главу банка в Грюксбу». Теперь ни для кого из тех, кто хоть как-то был знаком со Стуре Бергвалем, не было секретом, что за «житель Фалуна» совершил убийство.

На следующий день Губб-Ян Стигсон продолжил свой репортаж, заявив: «житель Фалуна сообщил, где находится тело Юхана».

«Предоставленные им сведения о местонахождении тела подлежат проверке, — комментировал в интервью “Дала-Демократен” ответственный за проведение следствия Кристер ван дер Кваст. — Безусловно, для нас данная информация представляет большой интерес. Прежде продвижение этого дела осложнялось исключительно отсутствием тела жертвы».

К статье прилагалась крупная фотография Стуре Бергваля в полный рост. Рядом была его собака — шотландский дирхаунд — вероятно, единственный представитель этой породы в Фалуне. Из «этических соображений» лицо Стуре было размыто. Через несколько дней Стигсону удалось достать фотографию Стуре на шоссейном велосипеде. И снова газетчики размыли лицо, дабы «никто не смог опознать» потенциального убийцу.

Когда утечка информации прекратилась, Стигсон обратился к грабителю банков Ларсу-Инге Свартенбрандту, который находился в той же психиатрической лечебнице, что и Квик.

«Уверен, он говорит правду», — сказал «Свартен» газете «Дала-Демократен».

В субботу 13 марта Чель Перссон и Томас Квик вновь едут в Сундсвалль. На сей раз компанию им составляют Йоран Франссон и один из санитаров Сэтерской лечебницы. В районе Ньюрунда к ним присоединяются Кристер ван дер Кваст, адвокат Гуннар Лундгрен, инспектор Карлссон и младший инспектор уголовной полиции Сеппо Пенттинен.

Сев за руль «Вольво», в котором находится Квик, Пенттинен направляется в сундсвалльский район Норра-Стадсберьет. Поездка проходит неплохо — за исключением пары панических атак Квика. В Стадсберьете пациента ведут к той самой дорожке, по которой он уже ходил, когда приезжал сюда с Челем Перссоном.

Тут у Квика происходит настолько сильный приступ, что Франссон и Перссон вынуждены подхватить его под руки. Квик поясняет, что нужно идти чуть правее, но в ту же секунду впадает в столь истеричное состояние, что «откидывается назад, повисая на руках ведущих его врачей».

Наконец, они подходят к тому месту, где Квик якобы убил Юхана. Он садится на камень, вытягивает руки под углом 45 градусов и заявляет, что спрятал одежду мальчика и «то, что было на его ногах», где-то здесь. Квика просят точнее обозначить место, но он внезапно слабеет и не может сказать ни как далеко отсюда полиции следует искать, ни как именно выглядит тайник. В состоянии сильного отчаяния он поясняет, что отнёс тело Юхана обратно в машину.

В своём отчёте Йоран Франссон отмечает:

«После признания в совершении нераскрытого убийства мальчика Юхана Асплунда в Сундсвалле пациента допросила полиция. На следующей неделе было запланировано проведение следственного эксперимента, однако из-за утечки информации и повышенного интереса со стороны прессы необходимые действия проводятся сегодня в обстановке строгой секретности. […] Во время нахождения там [в лесу около Норра-Стадсберьет] пациент переживает несколько панических атак, интенсивность которых с каждым разом возрастает. Это приводит к временной потере связи с окружающим миром, после чего он просит вернуть его к реальности, что происходит при помощи выкрикивания конкретного времени и места. Последний отрезок пути Чель и я фактически ведём его под руки. В этот момент у него случается сильнейшая паническая атака и возникает гипервентиляция. Пациент дышит в пластиковый пакет».

«Немного отдохнув, перекусив, выпив кофе и сходив в туалет, Квик заявляет, что готов продолжить эксперимент», — отмечает Сеппо Пенттинен в полицейском отчёте. Они идут наугад, направление выбирается крайне неуверенно. Квик поясняет, что он, «вероятно, ехал по небольшим дорогам» в сторону универмага, однако подобное развитие событий оказывается невозможным, и тогда он «припоминает», что ехал именно так, и «ощущает», что по-другому ехать просто не мог.

Полиция вынуждена вносить «коррективы в описание пути», а Квик на месте проявляет определённую неуверенность и «пытается вычислить, какую дорогу он должен был выбрать в соответствии с законами логики». В журнале Йоран Франссон рассказывает, как проходили поиски:

«Пациент словно желает истолковать собственные чувства, в чём ему оказывает содействие Чель [Перссон]. Когда он, по собственному мнению, начинает узнавать определённый участок, происходит сильный приступ паники, сопровождающийся острой болью в груди. Также возникает резкая головная боль. Он начинает интенсивно дышать в пластиковый пакет. Принимает ещё пять милиграммов “Стесолида” и два — “Цитодона” от головной боли».

После двухчасового бесцельного блуждания в соответствии с указаниями Квика полиция решает больше его не слушать. Вот что говорится в журнале:

«Полиция предлагает выбрать другую дорогу, на которую Квик также среагировал. Проехав по ней около десяти минут, мы прибываем в местность, которую он весьма подробно описывал в ходе допросов и где у него снова возник приступ паники, однако при этом он демонстрирует бо́льшую собранность, нежели в предыдущих случаях».

Машины выезжают на открытую местность и останавливаются.

Сеппо Пенттинен делает пометку:

«В 16.15 Квик выходит из машины и говорит, что узнаёт место. В машине у него случилось несколько панических атак; он был не в состоянии смотреть в правую сторону, где виднеется склон горы с выступающими валунами. Он идёт по правой стороне поляны, желая указать место, где спрятал тело Юхана Асплунда. С ним врачи и санитар. При попытке взглянуть на гору он испытывает трудности».

Томас Квик признаётся, что расчленил тело Юхана Асплунда. Он «с относительной уверенностью» показывает, где спрятал голову и другие части тела. Спустя три с половиной часа следственного эксперимента он совершенно обессилен. Кристер ван дер Кваст считает, что подозреваемый предоставил следствию все имеющиеся у него сведения. Следственный эксперимент окончен.

Весной 1993 года команда, состоящая из сыщиков с поисковыми собаками, криминалистов и иных сотрудников полиции, всё ещё преисполнена оптимизма и пытается прочесать обозначенную Квиком местность. А читатели «Дала-Демократен» день за днём видят репортажи Губба-Яна Стигсона, который подробно рассказывает о поисках тела Юхана Асплунда.

19 марта в газете выходит седьмая статья о Квике за прошедшие десять дней. «Безрезультатно», — пишет Стигсон. Разочарование не передать словами.

«Наша отправная точка странная и непонятная, — объясняет Кристер ван дер Кваст. — В кои-то веки появляется человек, признающийся в совершении тяжкого преступления. И нам приходится подтверждать, что он не лжёт».

В допросах, которые проходят одновременно с поисковыми работами, Томас Квик постоянно предлагает всё новые и новые версии событий. 18 марта он заявляет, что распилил тело Юхана на несколько частей ручной пилой. Сеппо Пенттинен спрашивает, как ему удалось отделить голову от туловища.

— А как пила скользит по тканям? Возникают ли затруднения?

— О да, — отвечает Квик. — Это довольно непросто.

Он говорит, что оставил голову на хребте горы в Овике рядом с Сундсваллем. Потом поехал к другой скале, поднял тело мальчика на вершину и сбросил вниз.

21 апреля появляется новая история: Квик завернул торс Юхана в чехол от автомобильного сиденья. Голова осталась в Овике, а другие части тела убийца положил в картонную коробку с надписью «Корснэсская выпечка». Затем он поехал в Хэрнёсанд, остановился на Сандёбрунском мосту и бросил коробку с содержимым в реку. Допрос пришлось прекратить из-за очередного возникшего у Квика сильного приступа паники.

Машину, на которой Стуре Бергваль поехал убивать Юхана, он якобы одолжил у знакомого гомосексуалиста. Вроде бы в этом не было ничего странного. Во всяком случае, до тех пор, пока следователи не взялись это проверять.

Турда Юнгстрёма, как я назову его в этой книге, телефонный звонок просто шокировал. Он вообще не понимал, почему с ним вдруг хочет встретиться полицейский, да ещё и расследующий какое-то уголовное дело. Ему удалось добиться встречи на нейтральной территории и в тихом месте: в номере 408 «Скандик-Отеля» в Фалуне.

— Не знаю никого по имени Томас Квик. И никакого Стуре Бергваля тоже, — заверил Юнгстрём.

Лишь когда Сеппо Пенттинен описал внешность Стуре Бергваля, к Юнгстрёму начала возвращаться память.

— А не тот ли это Стуре, что сейчас заперт в Сэтерской лечебнице?

О да, этого Юнгстрём помнил. Они общались лет десять-двенадцать назад.

— Мы встречались раз семь-восемь для интима, — пояснил он. — Мы всегда встречались у спортзала, у бассейна «Лугнет», причём исключительно по вторникам, потому как это был мой выходной. Я в те годы работал в продуктовом магазине.

По словам Юнгстрёма, их встречи всегда проходили одинаково. Сам он добирался на машине, а Стуре приезжал из дома в Корснэсе на велосипеде.

Следователь поинтересовался, не было ли у Юнгстрёма светло-голубого «Вольво» в 1980‐м.

Юнгстрём ответил, что в его жизни было немало машин, и почти все они — марки «Вольво», но он никогда не покупал голубых автомобилей. Возможно, имелся в виду тёмно-синий?

Материалы допроса не оставляют сомнений: Юнгстрём отвечал честно и всячески пытался помочь следствию. Но когда Карлссон принялся утверждать, что Юнгстрём одолжил Бергвалю свой «Вольво», терпению свидетеля пришёл конец:

— С какой это стати? Я дорожу своими машинами и никогда никому не позволяю ими пользоваться! Ну, за исключением жены, разумеется, — добавил он.

Турд Юнгстрём спокойно отвечал на весьма щекотливые вопросы, но когда речь зашла о якобы одолженной Стуре машине, он принялся всё отрицать. Следователям так и не удалось его расколоть.

На следующий день Кристер ван дер Кваст рассказал журналистам, что Томас Квик назвал имя человека, который одолжил ему машину. В его описании одолживший выглядел, как скользкий угорь, всячески пытаюшийся улизнуть из сетей:

«Первоначально этот человек отрицал сам факт знакомства с сорокатрёхлетним подозреваемым, однако позже признал, что имел с ним отношения такого характера, что в данный момент мы не имеем права разглашать полученную информацию, поскольку она может негативно отразиться на жизни допрошенного нами лица».

На следующий день после допроса Турда Юнгстрёма Сеппо Пенттинен приезжает в Сэтерскую клинику, чтобы снова побеседовать с Квиком. Во время разговора присутствует Йоран Франссон.

— Давайте немного поговорим о ваших водительских правах, — начинает Пенттинен. — Когда вы их получили?

— В 1987 году, — отвечает Квик.

В этот момент все присутствовавшие, должно быть, обратили внимание на его слова.

— В 1987-м? — переспрашивает Пенттинен с неподдельным удивлением.

Он пытается зайти с другой стороны, но на вопрос о том, когда Квик сдал на права, слышит тот же ответ. Стуре получил права в 1987 году и до этого практически не водил.

— Но тогда поездка в Сундсвалль… Как бы сказать… была связана для вас с некоторыми трудностями, с точки зрения самостоятельного перемещения на машине? — спрашивает Пенттинен.

— Нет, вовсе нет! Никаких проблем не было, — заверяет Квик.

На следующий день Пенттинен едет к младшей сестре Квика Еве.

— Ева, считаете ли вы, что Стуре был способен водить машину в 1980‐м году?

— Нет, до 1987 года Стуре вообще не садился за руль, — отвечает она. — Первый раз я увидела, как он водит, как раз в 1987-м, когда он сдал на права.

Ева вспоминает, каким отвратительным водителем был Стуре: он постоянно забывал про коробку передач, даже после того как получил права.

Недолго думая, Турда Юнгстрёма вновь вызывают на допрос. Несмотря на все попытки следствия добиться от него правды, Турд остаётся непреклонным.

«Юнгстрём стоит на своём. Он на 100 % уверен, что никогда не давал Стуре Бергвалю свой автомобиль», — подводит Пенттинен итог их встречи в протоколе допроса.

На следующий день, 18 марта, Пенттинен вновь возвращается в Сэтерскую клинику: ему нужно разгадать загадку с машиной. Он раскладывает на столе карту цветов. Квик обращает внимание на цвет под кодовым названием «Тинтомара 0040-R90B».

— Такая светлая? — удивляется Пенттинен. — И это цвет машины?

— М-м.

— Так. Что ж, тогда скажу вот что: мы поговорили с Юнгстрёмом, и он утверждает, что у него никогда не было машины такого цвета.

— Хм.

— Что вы на это скажете?

— Хм, что я могу сказать? Что было, то было.

Из реестра автомобильных номеров Дорожного управления Швеции Сеппо Пенттинен узнал, что за две недели до убийства Юхана Юнгстрём приобрёл в автосалоне «ООО “Фалунский Мотор”» новый «Вольво-244» 1981 года выпуска. Машина не была голубой, как утверждал Квик. Она была красной.

История Квика сводилась к тому, что продавец Турд Юнгстрём купил в рассрочку абсолютно новый «Вольво», стоимость которого была эквивалентна годовой зарплате, и тут же дал машину безработному Стуре Бергвалю, с которым едва был знаком. К тому же Стуре не просто не имел водительских прав: он даже не умел водить.

Кроме того, Квик рассказал, как Юхан истекал кровью в салоне автомобиля, а расчленённое тело перевозилось в багажнике в картонной коробке, которая настолько промокла от крови, что у неё отвалилось дно. Полиция разыскала старую машину Юнгстрёма. Если история Квика не выдумка и расчленённый труп действительно перевозился в этой машине, то даже спустя столько лет в ней должны были остаться следы крови. Сиденья, коврик в багажнике и другие поверхности были тщательно изучены в Государственной криминалистической лаборатории, но ни единого намёка хотя бы на крошечное пятнышко в автомобиле не оказалось.

Вплоть до самой смерти Юнгстрём стоял на своём: он никогда не давал свою машину Стуре. Его ни в чём не подозревали — разве что в том, что он одолжил машину возможному преступнику — а потому у него едва ли были причины покрывать убийцу. На допросах он честно рассказывал о своих гомосексуальных наклонностях и отвечал на другие щекотливые вопросы — в отличие от Квика, которого раз за разом ловили на лжи и который постоянно менял показания. И всё же следствие предпочло поверить Квику и обвинить в нечестности Турда Юнгстрёма.

26 апреля Томас Квик, Чель Перссон, Сеппо Пенттинен и инспектор Бьёрн Юнассон отправляются в местечко Рюгген в десятке километров к востоку от Фалуна: там они будут искать руку Юхана Асплунда.

Для начала Квику надо сориентироваться на местности, и вместе с Перссоном он совершает небольшую прогулку. Через час они возвращаются к следователям и сообщают: нужно больше времени. Ещё полтора часа — и у Квика начинается такая сильная паническая атака, что ему требуется «отдых». Подъезжает машина. В ней Томас проводит ещё немного времени с врачом — возможно, получая дополнительные лекарства, — и говорит о готовности показать спрятанную руку.

Однако ему не удаётся найти ручеёк, где, по его словам, спрятаны части тела. В окрестностях есть только крошечная канавка. Речь Квика бессвязна, он рассказывает о карманном фонарике, который использовал, пряча руку, о камнях, прикрывших останки. В памяти всплывает и маленький ножик — также успешно спрятанный — и закрытый шлагбаум. Но рука будто растворилась.

Чуть позже на место прибывают криминалисты, но и они не находят ничего примечательного. Квик снова обещает указать на тайник с останками — и полиция снова уходит ни с чем.

В журнале Чель Перссон оставляет полную разочарования запись о том, что к словам Квика «полиция и прокурор относятся неоднозначно. Поскольку ничего не удаётся обнаружить, сомнения в его искренности, разумеется, усиливаются».

5 мая адвокат Квика пишет письмо Кристеру ван дер Квасту, в котором рассказывает, что имел с Квиком серьёзное «обсуждение», и тот выказывает желание содействовать раскрытию убийства Юхана. Письмо завершается следующими строками:

«При этом он сообщил мне, что не может предоставить какой-либо дополнительной информации, но хочет, чтобы вы приняли решение о возбуждении уголовного дела либо прекратили следствие».

Поразмыслив пару недель, ван дер Кваст созывает пресс-конференцию и сообщает, что в данный момент не имеет достаточных оснований для возбуждения уголовного дела против Квика, хотя подозрения в отношении его причастности сохраняются и следствие не будет приостановлено. Но на самом деле в течение всего лета никаких дальнейших действий не предпринимается.

Когда я изучаю все эти протоколы, то прекрасно осознаю: Томас Квик не мог рассказать ничего, что так или иначе было бы связано с исчезновением Юхана. Материалы указывают лишь на одно: всю эту историю он просто-напросто выдумал.

Однако в Сэтерской больнице продолжаются психотерапевтические сеансы. Здесь никто не сомневается в виновности Томаса Квика.

В конце мая Чель Перссон записывает слова Квика, который ни минуты не сомневается в том, что убил Юхана. Отсутствие улик на месте преступления вызывает в нём чувство глубокого неудовлетворения. В журнале появляется и другая запись: у Квика возникли «мысли и фрагментарные воспоминания о других убийствах».

В медицинских журналах Томаса Квика много говорится о его частых и тяжёлых приступах паники и отчаяния и попытках самоубийства, имевших место во время расследования. Когда весной допросы прекращаются, отступают и панические атаки — в июле Квику даже снова позволяют беспрепятственно выходить в город. 2 августа из списка лекарств вычёркивают «Стесолид», а ещё через неделю — и другие бензодиазепины. Квика переводят в открытое отделение.

«Теперь он представляет для общества гораздо меньшую опасность и в данный момент находится в необычайно хорошем психическом состоянии», — пишет Чель Перссон. Но за этим благостным замечанием следует зловещая приписка: в клинику звонил Сеппо Пенттинен и сообщил, что уголовное расследование будет продолжено.

Несмотря на то, что Квика по-прежнему считают виновным в убийстве Юхана Асплунда и по закону подозреваемого необходимо заключить под стражу, Томаса Квика не арестовывают: ему даже не ограничивают доступ к газетам и телефону. Более того, он может принимать посетителей.

Записи в журнале затрагивают теперь в основном удовлетворённые ходатайства Квика о посещении Бурлэнге, Авесты и Хедемуры. А ещё о нескольких поездках в Стокгольм. О целях этих поездок в журналах нет ни слова.

Всё это время за кулисами идут разговоры о будущем расследовании. Следствию, конечно, нужно выяснить ещё пару фактов в связи с исчезновением Юхана Асплунда, но даже Чель Перссон уверен: его подопечному больше нечего сказать по этому поводу. Врачи и полиция всё больше заостряют внимание на преступлении с истёкшим сроком давности — убийстве Томаса Блумгрена в Векшё в 1964 году.

Погружения во времени

После беседы Сеппо Пенттинена с врачами принимается решение возобновить допросы Квика, на которых также должны присутствовать Йоран Франссон и Чель Перссон.

В среду 22 сентября 1993 года Томас Квик без сопровождения едет в Стокгольм. Йоран Перссон, давший разрешение на поездку без надзора, по старой привычке ничего не пишет о целях посещения шведской столицы.

Когда Томас Квик на первом допросе по делу Юхана Асплунда заявил о другом убийстве, «имевшем место до 1967 года и произошедшим где-то в провинции Смоланд — может, в Альвесте», он вспомнил о неком сообщнике по имени Сикстен и его необычной машине, назвав также вероятное имя жертвы — Томас. С того момента прошло семь месяцев, и у Квика появилась необходимость выяснить факты. В Королевской библиотеке он заказывает старые газеты.

Убийство Томаса Блумгрена было одним из самых громких преступлений 60‐х в Швеции.

Был канун Троицы. Без двадцати десять 16 мая 1964 года Томас Блумгрен открыл дверь семейной виллы на улице Риддарегатан в Векшё.

«Не волнуйтесь! Я скоро вернусь!» — крикнул он родителям.

По голосу было ясно: он скорее шутит — но и гулять всю ночь мальчик тоже не планировал. В прошлый раз, когда Томас ходил в Народный парк, папа с мамой решили его побаловать и заехали за ним, чтобы отвезти домой. И вот сейчас он шёл по Дакевеген, обгоняя местных жителей, также направлявшихся к парку. Многие обратили внимание на человека, который стоял в кустах у рощи на углу Дакевеген и Ульриксбергспроменаден.

Позже его опишут как мужчину лет сорока пяти, ростом около 175 сантиметров, крепкого телосложения, с круглым лицом, без шапки, с тёмными зачёсанными назад волосами, в тёмном пиджаке, белой рубашке и тёмном галстуке. Он явно был не местный. Некоторые даже постарались рассмотреть его повнимательнее: всё-таки мужчина был один, да ещё и находился в таком примечательном месте. Но, казалось, его абсолютно не смущают посторонние взгляды: он спокойно стоял в кустах и как будто что-то выискивал.

Без четверти десять мужчина заметил мальчика, приближавшегося к нему по Дакевеген. Томас свернул с улицы и направился к роще, прямо к тому месту, где находился незнакомец. В этом не было ничего странного: подросток нередко срезал путь до парка, проходя через перелесок.

Посмотрев представление в зелёном театре, Томас не пошёл домой, как обещал родителям. Он немного побродил по парку и направился к тиру, сотрудник которого Петер Тёрнквист попросил купить ему хот-дог. За услугу мальчик получил несколько жетонов и, вернувшись, немного пострелял.

Когда Томас покидал парк, было уже довольно поздно. Дома он обещал быть ещё час назад, но жить ему оставалось всего несколько минут. Отец ребёнка Улле Блумгрен и мать Берта уже начали волноваться и отправились на поиски сына. В половине второго Улле позвонил в полицию, начались тщательные поиски с прочёсыванием местности, но мальчика так и не нашли.

Настала Троица. В половине одиннадцатого охранник Эрик Андерссон вышел забрать мешок лука из сарая зятя на улице Дакевеген, 21. Открыв дверь, он обнаружил брошенное среди велосипедов и инструментов безжизненное тело ребёнка. Одежда мальчика была измята, пояс расстёгнут, пуговица на брюках вырвана. Лицо было в крови. Судя по всему, Томас Блумгрен стал жертвой жестокого акта насилия, повлёкшего за собой смерть.

По возвращении Томаса Квика из Стокгольма в журнале Челя Перссона появляется пометка: его пациент «совершил настоящий прыжок во времени», к нему «вернулись все воспоминания». Если прежде Квик не мог точно сказать, в каком городе произошло убийство, то сейчас он вдруг начал сообщать поразительные детали преступления в Векшё в 1964 году.

В понедельник 27 сентября 1993 года в Сэтерскую клинику приезжает Пенттинен.

— Давайте начнём с хронологии, — предлагает Пенттинен, — Вы можете уточнить, в каком именно году произошло это событие?

— В шестьдесят четвёртом, — мгновенно отвечает Квик.

— Вы в этом уверены?

— Да.

— Вы можете связать это происшествие с каким-то другим событием?

Квик говорит, что отправной точкой служит весна 1963-го.

— Некоторые знаки, — добавляет сидящий рядом Чель Перссон.

— Да, — отвечает Квик.

— Не думаю, что есть необходимость вдаваться в детали… это не имеет никакого отношения к преступлению в Смоланде, — продолжает Перссон. — Это скорее связано с событиями личного характера.

Чель Перссон намекает на домогательства отца, последнее из которых произошло в лесу в 1963 году, о чём Квик рассказал на сеансах терапии. Убийство Томаса Блумгрена — это перенос собственных переживаний Стуре. Во всяком случае, именно такого мнения придерживаются в Сэтерской лечебнице. Между сценой в лесу и трагедией в Векшё, как позже признался Квик, был «всего один большой шаг».

Это случилось поздней весной: по словам Квика, в его памяти всплывали «сирень и черёмуха».

Сеппо Пенттинен и сам читал материалы предварительного расследования убийства Томаса Блумгрена. В Народном парке свидетели видели мальчика с причёской «под Битлз».

— В те времена была такая мода, многие носили причёски, как у битлов, — говорит Пенттинен. — Вам когда-нибудь нравились такие длинные волосы?

Нет, Квику такое не по душе.

— А нет ли у вас фотографий того времени?

Этого Квик не знает.

— Может быть, с конфирмации или ещё какой-то церемонии? Помню, мы были у вашей сестры и смотрели фотографии, но не знаю, того ли они были периода.

— Я тоже не знаю, — обрывает его Квик.

Ему больше хочется рассказать о танцплощадке и киоске с лотерейными билетиками, что стоял в парке. Всё предельно точно! Но название места ему по-прежнему нелегко произносить.

— Могу только сказать, что это был город в Смоланде, и его название начиналось на «В», — заверяет он.

— Пожалуй, нет никаких сомнений в том, что вы имеете в виду Векшё?

Квик кивает.

На допросе 1 марта Квик заявляет, что убийство произошло в Альвесте или Юнгане. Чель Перссон спешит растолковать Пенттинену: неверное название города появилось потому, что слово «Векшё» вызывает у Квика мучительные воспоминания:

— В какой-то степени он пытается сделать вид, что всего этого никогда не происходило, — объясняет он. — Здесь работают те же механизмы, что и в случаях, когда Квик показывает неверную дорогу. Он просто не осмеливается сказать прямо, о чём речь.

Пенттинен прерывает психологические рассуждения и спрашивает Квика, как он добрался до Векшё, ведь ему было всего четырнадцать, да и жил он в Корснэсе недалеко от Фалуна, в 550 километрах от места преступления.

— На машине, — отвечает он.

— С кем? — удивляется Пенттинен.

— Не хочу называть имя.

На допросе 1 марта Квик рассказывал, что ездил туда с солдатом Армии спасения Сикстеном Элиассом на его автомобиле «Боргвард Изабелла». Теперь же Квик заявляет, что ни сейчас, ни в будущем не намерен раскрывать имя своего спутника. И объяснять причины своего молчания он также не собирается.

Вместо этого он обращает внимание на то, как пришёл в Народный парк и увидел мальчика, стоящего у палатки, где можно было то ли стрелять, то ли бросать дротики.

Чель Перссон недоволен. Он рассказывает Пенттинену о терапевтических беседах. На них воспоминания проступают столь отчётливо, что у врача возникает ощущение, будто Квик заново переживает случившееся. Он помнит все реплики, чувства, запахи.

— Он будто бы находится под гипнозом и совершает путешествие во времени, — заверяет Перссон.

В отличие от допросов с Пенттиненом, на терапевтических сеансах возникало некое ощущение присутствия. По мнению врача, это связано с самой формой проведения допроса, подразумевающей метод «вопрос-ответ». Перссон поясняет:

— Я отпускаю его, даю ему высказаться. А потом просто слушаю и слежу за ходом его мыслей. Разумеется, это вызывает сильные эмоции.

— А можно ли прийти к подобному состоянию, когда мы вчетвером сидим за этим столом? — интересуется Пенттинен.

— Нет, нельзя, — отвечает Квик.

— Это невозможно, — подтверждает Чель.

— Что ж, тогда будем продолжать, как раньше, — разочарованно вздыхает Пенттинен.

Но Чель Перссон не сдаётся:

— Мне кажется, он всё-таки может подробно рассказать о том, что тогда произошло, — Перссон поворачивается к Квику и намекает: — Когда вы путешествовали во времени…

Пенттинен спрашивает, так ли это.

— Да, именно этим мы и занимаемся, — подтверждает Квик.

И Квик начинает рассказывать о Томасе. Он был совсем маленьким, всего на голову ниже, чем он сам, краснощёкий и в нейлоновом пальто. Когда Томас выходит из Народного парка, Стуре просит мистического шофёра следовать за мальчиком.

Они нагоняют ребёнка, и водитель хватает его за руки. Стуре наваливается сзади, правой рукой зажимает Томасу нос и рот. У того начинает идти носом кровь, и вскоре он теряет сознание.

Водитель изумляется жестокости и бежит за машиной.

— Я беру его на руки и несу к этому сараю, оставляю его там и закрываю дверь. Потом подъезжает машина, и мы уезжаем оттуда.

По пути спутник Стуре неустанно повторяет:

— Этого не было. Этого не было…

Поразительно, насколько подробно Квик описал преступление, совершённое двадцать девять лет назад. Всё настолько совпадало с известными полиции фактами, что Сеппо Пенттинен едва ли мог усомниться в правдивости появившихся воспоминаний. Квик даже довольно точно нарисовал сарай, где спрятал тело, — и это несмотря на то, что на месте преступления он должен был провести не более минуты — причём в полной темноте. Тем примечательнее казался его рассказ полугодичной давности, согласно которому тело Томаса Блумгрена бросили под прогнившей лестницей где-то в лесу. Тогда он, кстати, утверждал, что задушил мальчика, а теперь говорил, что лишь закрыл ему рот и нос — а, к слову, удушение и было названо официальной причиной смерти.

Каким-то образом новая версия произошедшего оказалась привлекательнее старой, и следователь закрыл глаза на существовавшие между двумя историями противоречия.

Даже такой закоренелый скептик, как Лейф Г. В. Перссон, начал колебаться, прочитав рассказ Квика об убийстве Томаса Блумгрена. По словам Квика, кровь жертвы потекла по его правой руке, и он подлез под майку мальчика и потрогал его грудь. Следователям действительно удалось обнаружить отпечаток окровавленной руки, будто преступник хотел убедиться, что сердце его жертвы и впрямь перестало биться. Лейфу Г. В. Перссону ничего не оставалось, как сказать: «Да уж, гиблое дело».

Вскоре Йоран Франссон позволил Томасу Квику ещё раз покинуть клинику, и во вторник 19 октября Квик снова отправился в Стокгольм. На следующий день допрос об убийстве в Векшё возобновился, и Стуре в очередной раз смог правильно ответить на все вопросы следователя.

22 октября Чель Перссон пишет в медицинском журнале о невероятном прорыве:

«Эти глубокие погружения пациента в собственное подсознание оказались столь полезны, что все воспоминания о ходе событий удалось восстановить. Получилось узнать мысли пациента в тот момент, его ощущения, включая запахи, его реплики и реплики окружающих и так далее».

Чель Перссон был убеждён: его психотерапевтические методы помогли восстановить вымещенные из памяти Квика образы убийства Томаса Блумгрена. Он сожалел, что «материал, связанный с убийством Юхана Асплунда, ещё только предстоит извлечь из подсознания, поскольку слишком много деталей происшествия по-прежнему болезненны для пациента, и он в данный момент не способен справиться с теми сильными чувствами, что одолевают его, — особенно связанными с агрессией».

То, что Томас знал о деле Томаса Блумгрена, расценивалось как столь крупный прорыв в расследовании, что Кристер ван дер Кваст уже не сомневался: теперь можно говорить о первом почти доказанном убийстве, которое совершил Квик. Это в свою очередь усиливало подозрения в отношении его причастности к убийству Юхана, считал прокурор.

Тем не менее ограничение свободы подозреваемого в двойном убийстве по-прежнему не обсуждалось. Несмотря на то, что Квик проходил психиатрическое лечение, в ходе которого сознался в двух убийствах, и прокурор, и врачи считали возможным ненадолго выпускать его из больницы и позволять ему самостоятельно ездить в другие города.

Алиби Стуре

Когда мы с Йенни Кюттим пролистываем старые газеты, в которых упоминается убийство Томаса Блумгрена, то обнаруживаем: в них можно найти абсолютно всё, о чём говорил Квик. Мне Стуре рассказывает, что ему особенно запомнилась фотография Векшё, сделанная с воздуха. На этом фото были отмечены как дом Томаса Блумгрена, так и путь из Народного парка к сараю. Эту фотографию нам удалось найти в газете «Афтонбладет» от 19 мая 1964 года. Заголовок журналисты подобрали довольно броский: «ДОРОГА СМЕРТИ».

Полицейскому из Векшё Свену Линдгрену уже восемьдесят пять, но память его безупречна, и он подробно рассказывает об убийстве Томаса Блумгрена, совершённом целых сорок четыре года назад. Линдгрен работал над этим делом до тех пор, пока его в 1989 году не закрыли за истечением срока давности.

— Я знаю, что Томас Квик невиновен в совершении этого преступления, — говорит мне по телефону пожилой полицейский.

Его голос слаб, а слышит он так плохо, что мне приходится выкрикивать каждое слово.

Свен Линдгрен уверен в невиновности Квика, поскольку знает, кто истинный преступник. Во всяком случае, так он говорит. Он советует пообщаться с его бывшим коллегой, комиссаром полиции Рагнвальдом Блумквистом, который сможет поведать значительно больше. И вот я уже мчусь в Смоланд.

Блумквист принимает меня на аккуратной вилле 60‐х годов. Он также отрицает причастность Томаса Квика к преступлению:

— Нам удалось полностью восстановить события того вечера, начиная с момента, когда Томас Блумгрен вышел из дома, и до той минуты, когда он покинул Народный парк. В парке он постоянно с кем-то встречается и разговаривает. В этом рассказе просто-напросто нет места незнакомцу. Одним из главных доказательств невиновности Квика можно считать «очень надёжного свидетеля» — женщину, сидевшую в своей машине, когда парк закрылся. Она видела, как в половине двенадцатого мальчик вышел из парка в обществе мужчины примерно сорока лет. Они направились в сторону леса, где этого незнакомца уже видели ранее.

Квик же утверждал, что покинул парк вместе с Томасом Блумгреном. Блумквист считал такое невозможным.

Именно это Свен Линдгрен рассказал журналистам, когда впервые услышал о признаниях Квика. Об этом было написано в «Дала-Демократен» от 3 ноября 1993 года:

— Если бы речь шла о постороннем человеке, он бы обязательно стал фигурантом дела. Я ему не верю.

По словам Рагнвальда Блумквиста, полиции в конце концов удалось идентифицировать «человека в кустах». Он был взят под арест в начале января 1971 года. «Очень надёжный свидетель» показал: этот мужчина выглядел точно так же, как и человек, с которым Томас Блумгрен покинул парк. Подозреваемый довольно долго находился под стражей, пока его адвокат не обжаловал задержание и Апелляционный суд Гёталанда не отпустил его на свободу. Правда, решение было принято с очень небольшим перевесом: три голоса против двух. Комиссары полиции в Векшё не стали оспаривать решение суда, хотя чисто технически, с их точки зрения, дело было раскрыто.

Когда я читаю статьи 1964 года, мне становится очевидно: сведения о ходе расследования убийства Томаса Блумгрена даже не пытались скрыть. Вся собранная полицией информация об убийстве и телесных повреждениях мальчика тут же попадала на страницы газет. В нескольких статьях упоминается, что следователи подозревают «убийство на гомосексуальной почве» — правда, журналисты не объясняют, откуда такие предположения. К слову, именно эту информацию полиции удалось до конца сохранить в тайне.

Мы с Рагнвальдом Блумквистом отправляемся в Народный парк, и он показывает, где стояли свидетели, по какой дороге Томас Блумгрен вышел из парка в обществе «мужчины из кустов» и где находились те самые кусты. Подозреваемый уже скончался, и Блумквист считает возможным рассказать то единственное, что следствию удалось сохранить в секрете:

— Мы взяли образцы почвы и растительности из перелеска и отдали их на экспертизу. Ремень и брюки Томаса были расстёгнуты. В его штанах и трусах мы обнаружили следы земли и растительности, которые, как показала экспертиза, произрастали именно там.

То, о чём рассказал Рагнвальд Блумквист — что Томаса Блумквиста обнаружили со спущенными штанами и трусами и что мальчик лежал на земле, прежде чем убийца бросил его тело в сарай, — не было известно никому. Томас Квик не мог прочесть об этом в газетах, а потому и не упоминал этого. По его словам, они с сообщником сразу же направились к сараю.

Примерно в то время, когда исчез Томас Блумгрен, несколько свидетелей слышали крик. Но вот ещё один факт, о котором не упомянула полиция: как раз в тот момент близ рощи местная жительница выгуливала своего пса. Собака остановилась и начала лаять, глядя на перелесок и отказываясь уходить. Полиция убеждена: мальчик кричал, и убийца попытался заставить его замолчать, зажав ему рот. Из-за того, что женщина с собакой не уходила, преступник удерживал мальчика слишком долго и случайно задушил его.

Полицейские Векшё не понимали, по какой причине Кристер ван дер Кваст столь упорно настаивает на том, что Томаса Квик причастен к этому убийству. И они никак не могли взять в толк, почему ван дер Кваст наотрез отказывается от помощи полицейских, которые знали это дело как свои пять пальцев. Рагнвальд Блумквист и Свен Линдгрен очень расстроились, когда им не разрешили присутствовать на допросе Квика:

«Мы ведь знали так много — в том числе нам были известны детали, которые нигде более не упоминались. Если бы мы получили возможность допросить Квика, то тут же изобличили бы его во лжи».

В этом были уверены и Блумквист, и Линдгрен. Но ван дер Кваст, судя по всему, не хотел давать им шанс.

Загадка становится ещё более таинственной, когда речь заходит о неопровержимом, как сказал сам Стуре, алиби. Йенни Кюттим связалась с несколькими друзьями Стуре, и все как один подтвердили: в тот день у них проходила церемония конфирмации. Я звоню Свену-Улофу, ныне проживающему в Свердшё в провинции Даларна.

— Именно так, — говорит он. — Конфирмация проводилась в 1964 году в Коппарбергской церкви аккурат на Троицу. На всё ушло два дня: в субботу вечером была сама церемония. Помню, нам задавали много разных вопросов, почти как на экзамене. А причастие состоялось на торжественной воскресной службе. Очень хорошо помню, как Стуре нёс купель.

Причиной всему этому служила принадлежность старших Бергвалей к рядам Пятидесятников, не принимавших крещение в Шведской церкви. Потому-то Стуре и его сестру-близняшку на церемонии должны были ещё и крестить. Свен-Улоф прислал мне фотографии со Стуре с купелью в руках.

Я был поражён. Только что у Томаса Квика появилось алиби на время одного из, пожалуй, важнейших убийств — ведь именно благодаря подробностям, которые он изложил на допросе по этому делу, он смог доказать, что и впрямь является убийцей. Ну, а тот факт, что убивать он начал ещё в четырнадцать, стал прекрасным фундаментом для мифа о «безумном серийном маньяке Томасе Квике».

— Он ведь сказал, что был в те выходные в Векшё и убил там кого-то, — улыбаясь, добавляет Свен-Улоф.

— Вы это знали?

— Да, — отвечает он. — Конечно! Мы следим за жизнью старых друзей! О да! Ну, по крайней мере, в том убийстве он виновен не был… Во всяком случае, мы в это никогда не верили.

Над этим Свен-Улоф и многие жители Даларны размышляли в течение многих лет. По их мнению, Стуре Бергваль просто не мог совершить это преступление.

Сестра-близнец Стуре Гун тоже подтверждает этот факт. Более того: её допрашивали по делу об убийстве Томаса Блумгрена. Следователи всё знали.

Дело становится ещё запутаннее. Мы запросили все протоколы предварительного следствия и допросов Квика — даже рабочие материалы, которые по разным причинам не вошли в официальный отчёт, но были сохранены, согласно инструкции. Ни на одной из десятков тысяч страниц нет ни слова об этом допросе.

Была и ещё одна загадка: тот самый водитель, который довёз юного Стуре до Векшё. Почему не допросили этого Сикстена? Что он мог сказать в своё оправдание, когда Квик фактически назвал его соучастником убийства четырнадцатилетнего мальчика? Вопрос так мучает меня, что я решаю незамедлительно связаться с этим человеком. Но мне нигде не удаётся найти его номер.

Правда, я натыкаюсь на его адрес и тут же отправляю ему букет цветов. Слишком поспешно? Неэтично? Вполне возможно, но я покупаю цветы и прикладываю сообщение, которое доставляют прямо до дверей Сикстена в Даларне:

Позвоните мне!

Ханнес

0708–84 ХХ ХХ

Когда раздаётся звонок, я прошу прощения за свой поступок и объясняю, зачем разыскиваю Сикстена. Ему неприятно, что приходится снова поднимать эту тему, меня начинает мучить совесть, когда я слышу его недовольный тон, но любопытство берёт своё.

— Всё, что я знал по этому делу, я сообщил полиции.

— Что? Вас допрашивали?

— Да-да, трижды!

— И что же вы сказали, когда узнали, что Квик назвал вас тем человеком, который добросил его до Векшё в 1964-м?

— Всё, что я мог сказать по этому поводу, я сообщил следователям. Я не вполне здоров, а это событие и вовсе превратило мою жизнь в сущий ад.

— Не могли бы вы, по крайней мере, сказать, отвозили ли вы его туда или нет?

Я вынужден смириться с молчанием Сикстена, который явно не намерен говорить о своей роли в этом деле. Но, сам того не ожидая, он раскрыл мне невероятно важную информацию: оказывается, существуют целых три протокола допросов Сикстена, а значит, заполучить их — лишь вопрос времени.

Однако в материалах следствия нет ни слова о разговоре с Сикстеном. Мы связываемся с Кристером ван дер Квастом и Сеппо Пенттиненом, но они ничего не знают ни о каких исчезнувших бумагах. Мы с Йенни снова пролистываем все документы — и снова ничего не находим.

Но вот что удивительно: в ходе нашей работы выясняется, что не только мы напали на этот след.

24 ноября 1995 года в «Дала-Демократен» появляется очередная сенсационная статья Губба-Яна Стигсона:

ЖУРНАЛИСТ «Д-Д» РАССКАЗЫВАЕТ,

КТО ПОДВОЗИЛ КВИКА

«Я почти на сто процентов уверен, что установил личность этого мужчины»

По словам Стигсона, мужчина, который вёл машину, покрывал убийцу более тридцати одного года. О своём открытии репортёр рассказал следователям, но, к его глубочайшему удивлению, Кристера ван дер Кваста это не интересовало. Он даже не подошёл к телефону, когда Стигсон позвонил.

«Как же это раздражает, — признался Стигсон коллеге, — Каждый раз звонишь ван дер Квасту по срочным вопросам — и каждый раз слышишь одно и то же: он не отвечает на телефонные звонки».

Губб-Ян даже написал на прокурора заявление омбудсмену по юридическим вопросам, пояснив, что тот «отказывается от возможности получить сведения, являющиеся важными для проведения расследования».

В своём официальном ответе омбудсмену Кристер ван дер Кваст указал, что личность шофёра была неизвестна следствию.

В статье Губб-Ян Стигсон принимается рассуждать: как же ему поступить с той сенсационной информацией, которой он теперь обладает?

«Невероятно сложный вопрос. Безусловно, велик риск, что Квик находится на грани нервного срыва. Но ведь главное, чтобы этот мужчина рассказал как можно больше фактов, которые помогут раскрыть убийство».

В моих глазах Сикстен Элиассон дал запоздалое объяснение всему этому переполоху: Кристер ван дер Кваст просто-напросто не хотел рассказывать ни Стигсону, ни кому-либо ещё о том, что мужчину допрашивали уже трижды и он сумел доказать: Квик его оклеветал.

Ван дер Кваст же продолжал утверждать: Квик имеет непосредственное отношение к убийству Блумгрена.

Война врачей

Шумиха вокруг признания в преступлении в Векшё побудила Томаса Квика сознаться и в совершении убийства тринадцатилетнего Альвара Ларссона, который в 1967 году вышел за дровами и пропал без вести. Это случилось на острове Сиркён в коммуне Урсхульт. Также он рассказал об убийстве восемнадцатилетнего Улле Хёгбума, исчезнувшего 7 сентября 1983 года после школьной дискотеки. Квик опять принимал сильные препараты, и следователи не знали, как относиться к рассказам о всё новых и новых преступлениях. «Возможно, он первый в истории Швеции серийный убийца?» — задавалась вопросом газета «Дала-Демократен» 8 ноября 1993 года.

Губб-Ян Стигсон писал, что, помимо уже известных расправ над Юханом Асплундом и Томасом Блумгреном, Квик заявил о причастности к ещё трём убийствам: «Если всё это окажется правдой, то этот сорокатрёхлетний мужчина войдёт в криминальную историю Швеции как первый настоящий серийный убийца».

Когда в Сэтерской клинике выяснили, что у них объявился первый в истории Швеции серийный маньяк, началась настоящая игра в кошки-мышки сродни той, что зрители наблюдали в «Молчании ягнят» — правда, лишённая утончённой элегантности американского прототипа. Хороший пример — попытка Томаса Квика намекнуть полиции об исчезновении Улле Хёгбума. Делом занимались в Сундсвалле — полицейском округе Сеппо Пенттинена. Во время очередного допроса, касавшегося убийства всё того же Томаса Блумгрена, Квик решил упомянуть несколько важных дат из своей жизни. В протоколе Пенттинен отметил:

«Среди прочего, он называет 1983 год. Тогда скончалась его мать, и на той же неделе произошло “драматичное по ряду причин событие”. Рассказывая об этом, Квик демонстрирует признаки приступа отчаяния и отказывается говорить напрямую, что имеет в виду. Вместо этого он просит разрешения дать подсказку в виде рифмованной строчки из известной детской песни и произносит: “маменькин сыночек Улле”» [29].

Для Сеппо Пенттинена разгадать подобную загадку не составило труда. Исчезновение Улле Хёгбума было в Сундсвалле не менее известно, чем дело Юхана. Оба преступления оставались нераскрытыми, и у полиции не было ни единого кандидата на роль подозреваемого.

Так список потенциальных жертв Квика пополнился двумя именами: Альвар Ларссон и Улле Хёгбум.

Несколькими месяцами ранее Йоран Чельберг стал главврачом Сэтерской клиники, и с этого момента считался основным ответственным лицом, в ведении которого находился процесс лечения Томаса Квика. Признания в убийствах Юхана Асплунда и Томаса Блумгрена широко обсуждались в прессе, и уже через четыре дня работы на новом месте Чельберг поднял эту тему с врачами Квика. Чельберг критически относился к возможности выпускать потенциального убийцу в город — во всяком случае, пока идёт следствие. Йоран Франссон, однако, заверил его: они с Челем Перссоном держат ситуацию под контролем. Более того: каждая «побывка» Квика согласовывалась с прокурором и полицией.

Но кое-о-чём Франссон умолчал: они с Челем Перссоном продолжали тайно вести собственное расследование. Вместе с Квиком врачи ездили в Рюгген, чтобы отыскать спрятанную руку Юхана. Оставленный без присмотра Квик прогулялся к своему «тайнику», где, по его словам, обнаружил два пальца. Когда врачи спросили, что он с ними сделал, тот не моргнув глазом ответил: «Съел». Об этом происшествии Перссон, Франссон и Квик договорились не рассказывать следователям. Через несколько дней они снова вернулись в Рюгген, дабы отыскать тело Юхана, но эта поездка не увенчалась успехом. Найти останки мальчика они пытались и в других местах.

В начале 1994 года Чельберг узнал, что на очередном сеансе терапии Квик признался ещё в одном убийстве. Из журнала:

«14 января персонал проинформировал меня о том, что пациент заявляет об убийстве шестерых мальчиков: воспоминания о них постепенно начинают возвращаться к нему».

Шесть убийств — это казалось уже слишком, и главврач, позвав Челя Перссона, снова поднял вопрос о выходах Квика за пределы территории лечебницы.

«Я сообщил им, что не одобряю свободное перемещение пациента и что не стану защищать ни Перссона, ни Фрассе [Йорана Франссона], если что-то случится. Ранее Фрассе заявлял, что для него любое неприятное происшествие обернётся катастрофой. Чель же относится к подобному куда спокойнее и просит меня не вмешиваться».

После этого разговора Чель Перссон спешно взял больничный. Озадаченный Чельберг понятия не имел, как теперь быть, и решил позвонить Фрассе и рассказать, что больше не намерен позволять Квику покидать больницу. Тут-то главврач и узнал: Франссон тоже на больничном.

Томас Квик проживал в открытом 37‐м отделении — как две капли воды похожем на закрытое 36-е, где под замком содержались люди, совершившие тяжкие преступления. Экспедиционный зал у них был общим и располагался на территории 36-го отделения, и именно туда Квик отправился выпить кофе утром в пятницу 21 января 1994 года.

После короткой встречи с персоналом Йоран Чельберг разыскал Квика и сообщил о своём решении: Томасу более не позволено покидать клинику. Его перевели в 36‐е отделение к самым опасным преступникам.

Узнав об этом, Чель Перссон, находившийся на больничном, ужасно разозлился и спустя неделю позвонил Чельбергу. По его словам, подобные действия главврача могли побудить Томаса Квика совершить самоубийство прежде, чем тот успеет рассказать подробности своих преступлений и предстать за содеянное перед судом. Перссон назвал это «скандалом на всю страну».

Йоран Чельберг счёл такое заявление противоречивым, однако беседа так взволновала его, что он тут же позвонил в 36‐е отделение, чтобы выяснить, как обстоят дела с Квиком. В своём журнале он записал, что персонал «не заметил ничего примечательного». И добавил: «В момент нашей беседы Квик играет в “Эрудит” с сотрудниками».

Слухи о том, что в Сэтерской лечебнице находится серийный убийца, не только создали напряжённую атмосферу в самой клинике, но и устроили переполох среди следователей и врачей. Вскоре Йоран Чельберг узнал, что его решение сильно возмутило всех, кто так или иначе был связан с расследованием. В тот же день ему позвонил Кристер ван дер Кваст. Он объяснил, что запрет покидать больницу может отрицательно сказаться на ходе следствия.

Ван дер Кваст считал, что за свои признания Томас Квик «должен получить что-то взамен», однако Чельберг не поддержал такую позицию. Более того, он никак не мог взять в толк, почему прокурор вмешивается в процесс лечения его пациентов. Свобода передвижения за признания в убийствах? «Я не готов мириться с подобными рассуждениями», — отметил Чельберг в журнале.

Конфликт с ван дер Квастом его не особенно волновал. Куда хуже дела обстояли в лечебнице, персонал которой противился его решениям. Недовольство Томаса Квика было объяснимо, но как объяснить реакции обоих его врачей — Франссона и Перссона?

Чель Перссон и раньше думал сменить работу и устроиться в психиатрическую клинику Святого Ларса в Лунде. Теперь же он хотел не просто перейти в другую больницу, но и забрать с собой своего пациента. Квик подлил масла в огонь, когда принялся угрожать, что прекратит сотрудничать с полицией, если ему запретят дальнейшие терапевтические беседы с Перссоном. Чельберг подозревал, что всё это — чистой воды шантаж.

В феврале 1994 года ван дер Кваст в очередной раз связался с Сэтерской лечебницей, чтобы дать свои указания насчёт организации лечения Квика, «подчёркивая важность последующей терапии с Челем [Перссоном] в интересах дальнейшего расследования».

Когда попытки Челя Перссона забрать Томаса Квика с собой в Лунд не увенчались успехом, он сумел добиться для своего пациента места в психиатрической лечебнице Векшё. Правда, её главврач Уле Дроттвед вежливо отклонил предложение Перссона продолжать терапию Квика. Лечением пациента должен заниматься персонал больницы.

Кристер ван дер Кваст, уверенный, что успех расследования напрямую зависит от терапевтических сеансов Перссона, снова попытался вмешаться и поговорить с Дроттведом, и тот в итоге согласился снова передать Квика под наблюдение Челя Перссона.

У главврача Йорана Перссона даже не спросили совета: его просто поставили перед фактом. «Подобное могло произойти лишь по одной причине: решение принималось не сотрудниками клиники и не медицинским персоналом», — с горечью записал Чельберг в журнале, явно намекая на ван дер Кваста.

До переезда нашлось немало людей, захотевших внести свой вклад в это дело. Йоран Франссон, всё ещё находившийся на больничном, поддерживал отношения с Томасом Квиком по общему телефону отделения. Студентка психфака, временно назначенная терапевтом Квика, также не пожелала оставаться в стороне. В своём письме она пытается объяснить Квику решение Йорана Чельберга о переводе в 36‐е отделение:

«Когда речь идёт о шести убийствах, а вы с трудом справляетесь с воспоминаниями, которые появляются в связи с ними, нет ничего удивительного в желании руководства держать вас под более строгим контролем. К сожалению, если общественность узнает, что серийный убийца имеет право свободно перемещаться за пределами больницы, то поднимется ужасный шум. Вы ведь знаете людей и прессу…»

Когда больничный Челя Перссона подходил к концу, врач отказался возвращаться в клинику, если не будут выполнены его условия: разрешение работать на четверть ставки и возможность полного погружения в дело Томаса Квика. Никаких обходов, никаких других пациентов — только Квик. В противном случае он угрожал снова взять больничный.

Перссон заявил главврачу о своих требованиях 7 февраля и после этого занялся телефонными переговорами с ван дер Квастом: им нужно было обсудить детали предстоящего допроса. Затем Перссон отправился домой.

В этой неразберихе нашлось место и новым допросам.

Именно теперь Йоран Чельберг начал догадываться, что с терапевтическими сеансами Квика не всё чисто. Случайно встретившись в поезде, Чельберг и Чель Перссон обсудили то, как будет проходить лечение Квика, если его переведут в Векшё.

«Чель говорит, что отныне на его плечи ляжет куда большая ответственность. [Я] высказываю сомнения: а о терапии ли здесь речь? [Чель] рассказывает, что в основном просто слушает, в то время как его пациент начинает что-то припоминать уже в тот момент, когда Перссон садится в своё кресло».

Йоран Франссон по-прежнему был на больничном. 21 февраля он заявил, что не намерен возвращаться в клинику, поскольку «ощущает, что его вовлекают в какой-то заговор и что кто-то хочет доставить ему неприятности». После разговора с Франссоном Йоран Чельберг отметил в дневнике, что его собеседник начинал напоминать «настоящего параноика». Одним словом, атмосфера в областной больнице Сэтера существенно накалилась.

Чель Перссон так и не вернулся к своим должностным обязанностям в Сэтере: вместо этого он целиком и полностью посвятил себя переезду Томаса Квика. Сам он планировал работать в лечебнице Святого Ларса в Лунде и оттуда дважды в неделю приезжать в Векшё, чтобы продолжать терапевтические беседы с Квиком.

Когда всё уже было готово к прибытию Квика, Перссону вдруг сообщили, что правила лечебницы Векшё запрещали применение бензодиазепинов. Вот это неожиданность! Согласится ли на это Квик? И если да, то перед переездом придётся постепенно исключать из плана лечения привычные ему препараты.

28 февраля Чельберг делает очередную пометку:

«Начинаем снижать ТК дозу бензодиазепинов. К сожалению, я даже не представлял, в каких количествах он его получает. Сам он настроен на быстрый отказ от лекарств».

Мне Стуре Бергваль рассказывает, что всё это было сплошным маскарадом:

— Запрет бензодиазепинов в Векшё поверг меня в шок. Сначала Чель сказал, что эту проблему как-нибудь удастся решить, он побеседует с главврачом Дроттведом. Когда Дроттвед отказался идти на уступки, Чель стал уверять, что всё уладится, как только я туда приеду.

Томас Квик ужасно страдал от абстинентного синдрома, длившегося около двух недель, и с нетерпением ждал перевода в новую клинику, ведь там «всё уладится».

3 марта Чельберг отмечает, что «у ТК наблюдаются все признаки абстинентного синдрома, однако он отказывается от постепенного снижения дозы и настаивает на быстром отказе от лекарств».

Спустя две недели Томас Квик переехал в областную психиатрическую лечебницу Векшё. Уже при регистрации стало понятно: здесь всё не так, как в Сэтере. Мечты о том, что «всё уладится» и бензодиазепины снова назначат, мгновенно развеялись. Как разъяснили Квику, главные приоритеты клиники в Векшё — «защита, установка чётких границ дозволенного и оценка степени опасности».

Челю Перссону, который надеялся на продолжение успешных терапевтических сеансов, переезд пациента в Векшё также не принёс ничего хорошего. По словам Стуре Бергваля, Перссон дважды приходил в клинику, но оба раза безрезультатно.

— Я не мог и слова из себя выдавить. У меня не получалось ничего рассказать без бензодиазепинов, так что мы просто сидели и молчали, — говорит он с усмешкой.

Знаменитый пациент из Сэтера не оправдал ожиданий и персонала в Векшё, отмечавшего следующее:

«Пациент провёл в нашем приёмном отделении две недели. Сотрудники находят его сдержанным и не идущим на контакт. Через своего терапевта Челя [Перссона] пациент передал, что не в состоянии выносить терапию, которая практикуется в нашей клинике. Чель [Перссон] также придерживается мнения, что проведение терапевтических сеансов в наших условиях не представляется возможным».

С персоналом в Векшё Томас Квик общался исключительно через Челя Перссона. Вскоре руководство лечебницы было вынуждено констатировать: принять и внедрить идеологические методы Сэтерской клиники в Векшё невозможно. Другими словами, это фактически «означает, что мы не можем удовлетворить желания пациента относительно его лечения, предоставления ему разного рода преимуществ и т. п.»

Когда появилась эта запись, Томас Квик уже связался с 36‐м отделением Сэтерской больницы и заявил, что больше не в силах выносить жизнь на новом месте. Он хотел вернуться. Ответа не пришлось долго ждать:

«Мы заберём Вас завтра».

На следующий день в Векшё прибыли три сотрудника Сэтерской клиники. Стуре восторженно рассказывает об обратной дороге:

— Было так здорово! Как только я сел в машину, они мне протянули пачку «Стесолида»! Я почувствовал себя дома!

В Гренне они перекусили в ресторане, а у водонапорной башни в Эребру купили сладостей. Когда они вошли в 36‐е отделение, персонал принял Квика с распростёртыми объятиями. В первых рядах стояла Биргитта Столе.

Всё только начиналось.

За дело берётся Биргитта Столе

30 марта 1994 года Томас Квик вернулся в свою комнату в Сэтерской клинике, а врачи поспешили снова назначить ему бензодиазепины. После затяжных конфликтов в больнице наконец наступили мир и покой.

Однако Квику очень не хватало его прежнего терапевта Челя Перссона. В журнале Биргитта Столе записала, что Квик после пребывания в Векшё непременно хочет продолжить терапевтические сеансы и настаивает, что всё должно происходить в соответствии с принципами работы Сэтерской больницы — ведь в этом отделении он чувствовал себя в безопасности, это был его дом. Он обратился за помощью к Столе, и она согласилась стать его терапевтом.

Франссона и Перссона больше не было, и теперь на передний план могла выйти Биргитта Столе: она вдруг победила в отчаянной битве, в которой даже не участвовала.

14 апреля 1994 года в 15.00 в 36‐м отделении собираются новые участники дела Квика. В красно-чёрных креслах уютно расположились Сеппо Пенттинен, Томас Квик, Биргитта Столе и адвокат Гуннар Лундгрен. Рядом восседал доцент кафедры психологии Стокгольмского университета Свен-Оке Кристиансон — пятое колесо этой телеги. Он был приглашён в качестве эксперта в области вопросов памяти, кроме того, ему были интересны серийные убийцы.

Перед допросом Томас Квик успел сообщить, что хочет поделиться важной информацией об убийстве Юхана Асплунда. Весь день ему давали бензодиазепины, и рассказ выходил обстоятельным. Сеппо Пенттинен терпеливо слушает, задаёт вопросы и пытается сделать всё возможное, чтобы Квик продвинулся в своём повествовании как можно дальше.

Однако в конце долгого допроса вдруг возникает новая проблема: через Биргитту Столе Квик сообщает, что его врачи занимались собственным расследованием.

Томас Квик: Мне кажется, что… мы даже кое-что обнаружили.

Пенттинен: Что именно?

Томас Квик: Два… Два… Вот такой и такой…

Пенттинен: Мм. Вы указываете на две кости среднего пальца.

И где же эти находки?

Томас Квик: Мне нужно будет выйти, когда Биргитта будет рассказывать, где они.

Томас Квик покидает помещение, а Биргитта Столе рапортует о том, что ей удалось выяснить о найденных фрагментах пальцев во время терапевтических бесед:

— В этом-то и проблема, — осторожно начинает она. — Всё это он мне рассказал. Сейчас. Ох… Сказал, что нашёл кусочки пальцев у ручья, показал их Йорану и Челю, а потом съел, так что их нет.

Пенттинен молчит.

Он шокирован: врачи проводили собственное расследование и не сообщили об этом следователям. Хуже того, Квик умудрился съесть единственную улику, которая могла бы оказаться в распоряжении полиции.

Короткое заявление Биргитты Столе было записано на диктофон, распечатано и оглашено в тот день, когда против Томаса Квика было официально возбуждено уголовное дело по подозрению в убийстве Юхана Асплунда. Сеппо Пенттинен услышал достаточно.

— Понятно, — отрезал он.

В 16.06 допрос прерывается.

Занявшая место Челя Перссона Биргитта Столе не собиралась что-либо делать без ведома полиции. Она выбрала другой путь — сотрудничать со следствием. Терапевтические беседы с Томасом Квиком теперь проходили не меньше трёх раз в неделю, и как только в них проскакивали подробности, которые могли представлять интерес для полиции, она тут же связывалась с Сеппо Пенттиненом.

Самой серьёзной проблемой многие считали то, что Квик находился в абсолютном неведении о совершённых им преступлениях, когда поступил в Сэтерскую клинику в 1991 году. Воспоминания об этих событиях были полностью вытеснены из памяти — равно как и сведения о домогательствах и насилии, с которыми ему пришлось столкнуться в детстве.

Под чутким руководством Столе Квику постепенно удалось перенестись во времени и снова очутиться в Фалуне 50‐х годов. На сеансах он превращался в маленького мальчика Стуре, подробно излагавшего все события детским языком. Столе записывала каждое слово и регистрировала реакцию, которую у пациента вызывали собственные воспоминания.

Чель Перссон называл подобное «гипнотическими путешествиями во времени». В психологии же для этого существует специальный термин — «регрессия» — возврат пациента к ранним этапам жизни с целью вновь соприкоснуться с травматическими событиями и справиться с ними. Сам Томас Квик окрестил это «провалом во времени». На сеансах он был способен усилием воли «провалиться во времени» и оказаться либо в «наполненном ужасом» детстве, либо на месте преступлений, которые он совершал, уже будучи взрослым.

В Сэтерской лечебнице его жестокие преступления рассматривали как бессознательное «воспроизведение» полученных в детстве травм, и совершивший эти деяния становился одновременно и преступником, и жертвой. Такое сочетание позволяло спроецировать детскую травму на более поздний период и предугадать, каким будет новое преступление. Насилие со стороны родителей, которое Стуре Бергваль якобы пережил в детстве, обернулось для него попыткой совершать насильственные действия в отношении мальчиков и убивать их.

Со временем терапевтические сеансы Биргитты Столе и Томаса Квика превратились в настоящий инкубатор вытесненных воспоминаний. Часть из них удалось объединить в рассказы, которые в итоге и привели к нескольким обвинительным приговорам.

Сейчас к теории о вытесненных воспоминаниях относятся скептически, даже суды редко принимают подобные заявления в качестве доказательств, но в 90‐х лечение Томаса Квика и других жестоких убийц, находившихся в Сэтерской больнице, проходило под влиянием именно этих идей.

Ни врачи, ни психологи в Сэтерской лечебнице ни разу не задались вопросом: как мог Квик, ничего не помнивший об убийствах, стать самым жестоким серийным маньяком Швеции? Сотрудники были единодушны: подобного рода воспоминания представлялись ему столь невыносимыми, что «диссоциировались», вытеснялись из сознания и помещались в самый отдалённый уголок мозга. К слову, не ставилась под сомнение и способность Столе при помощи регрессии извлечь эти воспоминания из подсознания Квика.

По мере возвращения фрагментов воспоминаний начинался интеллектуально стимулирующий процесс связывания этих обрывков в единое целое — или их «интеграции». Ну, а Биргитте Столе и её особому пациенту оставалось только с ужасом наблюдать, как на их глазах рождался «серийный убийца Томас Квик».

Я знал, что каждую неделю Столе получала инструкции от Маргит Норель, «гуру» в области психологии объектных отношений. Однако их разговоры, да и сами терапевтические сеансы, оставались тайной за семью печатями. В документации об этом нет ни слова, а у самого Стуре Бергваля в памяти всплывали лишь обрывочные, ничем не подкреплённые образы.

Биргитта Столе дотошно записывала всё, что говорилось во время сеансов. Когда Стуре признался мне, что ничего не совершал, он потребовал от врачей предоставить ему все эти записи, поскольку, с юридической точки зрения, они являются частью его медицинской истории.

Полученный им ответ поражает: Столе утверждает, что уничтожила абсолютно все документы. Бергваль припоминает, что Маргит Норель и Биргитта Столе когда-то написали книгу о Томасе Квике, заявив, что она станет прорывом в истории психологии и будет иметь приблизительно то же значение, что и история Зигмунда Фрейда о «человеке-волке» [30]. Однако по неясным причинам книга так и не была издана. Мы со Стуре понимаем: нам никогда не увидеть рукопись.

Очевидно, мой единственный источник информации о продолжавшихся на протяжении десяти лет терапевтических беседах Биргитты Столе с «серийным убийцей Квиком» — это сам Стуре Бергваль, человек, которому в Швеции доверяют меньше всего.

После отказа Стуре Бергваля от признаний руководство лечебницы прибегает к репрессиям в отношении «строптивого маньяка». Стуре лишают возможности выходить наружу даже под надзором, с окон убирают жалюзи, которые защищали его от солнца и давали возможность побыть наедине с собой, забирают книги, книжные полки и диски, которыми он пользовался на протяжении почти двух десятилетий.

Разбирая последнюю полку, под грудой старых пластинок Стуре вдруг обнаруживает потрёпанную папку без подписи. Открыв её и прочитав первые строки, он не может поверить своим глазам:

«ВВЕДЕНИЕ

Цель данной книги — описать весьма сложный и необычный терапевтический процесс, участниками которого с 1991 по 1995 год были мой руководитель и я…»

Неужели это правда? Стуре только что обнаружил рукопись Маргит Норелль и Биргитты Столе, которую мы считали утерянной.

Он продолжает читать:

«До начала терапевтических сеансов в памяти Стуре не хранилось никаких воспоминаний вплоть до его двенадцатилетия. О совершённых убийствах, первое из которых произошло, когда ему было четырнадцать, он вспомнил лишь во время терапии. Полиция никоим образом не связывала Стуре с данными преступлениями. Когда подробности одного из убийств проступили достаточно ясно, он сам обратился в полицию и попросил провести допрос и начать следствие».

Через несколько дней рукопись оказалась у меня в руках: это более четырёхсот страниц неотредактированного текста, порой трудно читаемого из-за обилия запутанных и перегруженных психологическими терминами объяснений, но порой вполне понятного и дающего отличное представление о том, как врачи видели терапию Томаса Квика.

Когда я только начал изучать дело Томаса Квика, то часто сталкивался с понятием «иллюзорный Симон». Эта тема была центральной на терапевтических сеансах, но я никак не мог взять в толк, о какой иллюзии шла речь. Я решил спросить об этом Стуре.

«Симон возник во время сеансов с Биргиттой Столе. Он родился, когда надо мной совершали сексуальное насилие — причём оба моих родителя. Сейчас я, конечно, уже не помню, что рассказывал, но его обезглавили. Отрезали голову. Затем его завернули в газету, положили на багажник велосипеда, и мы с папой захоронили тело на мысе Фрембю».

Стуре было четыре года, когда он «стал свидетелем убийства своего едва успевшего родиться младшего брата». Тогда-то в его подсознании и появилась идея «починить Симона», то есть снова собрать его и оживить. Каким-то образом эта мысль переросла в представление о том, что Стуре мог «набрать жизней», если сам начнёт убивать. На терапевтических сеансах с Биргиттой Столе это объяснение превратило Стуре в детоубийцу.

О Симоне никто не знал, пока Томас Квик не рассказал о нём Биргитте. По его словам, это был чистой воды вымысел, сложившийся в комнате, где проходила терапия.

И вот у меня в руках рукопись, в которой Столе подробно описывает, как Томас Квик на сеансах проходит процесс регрессии и превращается в четырёхлетнего мальчика, на глазах которого родители убивают и расчленяют его младшего брата Симона:

«Лицо искажено смертельным ужасом, рот открыт. Я, Биргитта, могу говорить со Стуре, что доказывает: он находится в глубокой регрессии, но при этом сохраняет контакт с окружающим миром.

Первый удар нанесён матерью в правую часть торса. Затем нож берёт отец. Образ-оболочка Стуре несколько раз произносит: “Только не шею, только не шею”, затем поднимает голову. В туловище вонзают нож, затем отрезают правую ногу.

М [мама] берёт плоть Симона и запихивает её в открытый рот образа Стуре.

Оболочка говорит: “Я не голоден”. Стуре видит, что М и П обнимаются, и это вызывает у него неприязнь. Он протягивает руку к руке Симона, обнаруживает, что она отделена от туловища, и говорит: “Я оторвал братишке руку”».

На сеансе рассказ о рождении и гибели Симона выглядит весьма правдоподобным. Убийство, увиденное маленьким Стуре, затем найдёт отражение в убийствах Юхана Асплунда, Чарльза Зельмановица и других мальчиков. Воспоминания об этом будут вытеснены, но взрослый Стуре «рассказывает» о детских переживаниях через собственные преступления, совершая в точности то, что сделали его родители.

В книге Стуре называет мать исключительно М или «Нана»:

он использует эвфемизмы для обозначения создания столь жуткого, что даже истинное имя этого создания оказывается слишком пугающим. В книге Биргитта Столе упоминает и другие злые деяния матери Стуре:

«Стуре начинает говорить обрывисто. Нана только что сжала руками его шею. Он чувствует её руки. Теперь она идёт к Симону, за закрытыми глазами которого теперь прячется Стуре. Вот она нагнулась над лицом Симона. Тело его разрезано на части, и Стуре смотрит на лицо, чтобы не видеть торс. Стуре видит окровавленный кулак Наны. Замолкает, потом говорит: “Красное — может, это фруктовый сироп?”»

Томас Квик считал, что кровь на его мёртвом брате — это фруктовый сироп. И это было бесспорное доказательство искренности Стуре, с точки зрения Маргит Норель. В книге она замечает:

«Откуда мы можем знать, что Стуре говорит правду?

Что касается детских впечатлений: использование детского языка, типичных для детей реакций, способов выражения чувств, то, как протекают регрессии, — и как результат всё более ярко проступающие картинки в памяти.

Что касается вытесненных воспоминаний в сознательном возрасте: реконструкции и их точное соответствие с выводами полиции и, наконец, связь между ними».

Следователи так и не смогли найти зарытое тело Симона на мысе Фрембю. Из больницы Фалуна были запрошены медицинские карты матери Стуре. Из них явственно следовало: в указанное время у Тиры Бергваль не рождалось детей и не было выкидышей. Никто из ближайшего окружения семьи не замечал её беременности — даже шестеро братьев и сестёр Стуре. И всё же ни полиция, ни прокурор, ни суды, ни Маргит Норель ни на секунду не сомневались: Стуре говорит правду:

«Как и все дети, Стуре пытался сохранить позитивный образ родителей. Особенно это касалось отца, который периодически всё же проявлял доброту, граничащую с сентиментальностью. Для Стуре более страшной оказалась мать, которой он настолько боится, что долгое время не может вспомнить её лицо или же не осмеливается взглянуть на него.

Когда не упоминать родителей становится невозможно — как, например, в случае убийства Симона и расправы с его телом — образ отца распадается в сознании Стуре на две части: появляются П и Эллингтон. Последний символизирует внушающую ужас, отталкивающую, злую сторону отца».

В процессе регрессии — или в «провале во времени до 1954 года» — Томас Квик рассказывает, как после убийства Симона П покидает комнату, но скоро возвращается в чистой рубашке. «Папину рубашку забрал дядя», — догадался маленький Стуре и окрестил злую ипостась своего отца Эллингтоном. На сеансах Стуре часто использует эвфемизмы «Эллингтон» и П, хотя нередко без особых проблем выговаривает слово «папа». А вот произнести «мама» ему представляется практически невозможным.

Примечательная история. Но куда примечательнее развитие образа Эллингтона.

На сеансах Эллингтон постепенно превращается из зловещего альтер-эго отца в личность, которая начинает всё больше овладевать Томасом Квиком. Биргитта Столе не раз становилась свидетелем подобного преображения, и об одном из эпизодов она упоминает в книге:

«Могу заверить: то, что я увидела, было явлением самого Дьявола в буквальном смысле слова. Стуре старается противостоять ему и через слова выражает своё отрицание: “Нет, это не папа, это лишь пластинка, которая выпрыгнула из него и говорит вместо него”. Что сказал ему Дьявол? “Ты почувствуешь вкус смерти”».

Разные роли, выпадающие на долю Эллингтона в историях Томаса Квика, — один из многочисленных примеров трансформации образов в его рассказах. Возникающие личности не постоянны, они всегда символизируют кого-то другого. Эллингтон — это образ отца, в которого перевоплощается Квик, когда совершает убийства.

На первых терапевтических сеансах с Биргиттой Столе Стуре обсуждает убийства Альвара Ларссона, Юхана Асплунда, Улле Хёгбума и мальчика, которого он называет то «Душенька», то как-то ещё. Во время бесед с Челем Перссоном последним прозвучало имя Чарльза Зельмановица — именно тогда-то Эллингтон впервые появился в качестве убийцы мальчиков.

Чарльзу было пятнадцать, когда в ночь на 13 ноября 1976 года он исчез, возвращаясь домой с дискотеки в Питео. После того как Томас Квик покинул лечебницу в Векшё, убийство Чарльза оказалось в числе наиболее приоритетных — как на сеансах терапии, так и на полицейских допросах.

Общие вопросы

Летом 2008-го, задолго до той самой встречи со Стуре, когда он отказался от своих признаний, я заходил в здание Фалунского областного суда, чтобы сделать копию имевшихся там материалов о былых прегрешениях Стуре Бергваля и убийствах Грю Стурвик и Трине Йенсен. Сотрудники не просто были готовы помочь мне, они охотно разговаривали со мной, и молодой актуарий рассказывал, что одна норвежская компания заказала у них копии материалов двух расследований, связанных с Томасом Квиком.

— Когда мы выставили счёт на 40 000 крон, они отказались платить, — говорит он.

Мне становится любопытно — но при этом я начинаю немного нервничать: неужели у меня появились конкуренты в Норвегии? На самом деле, заверяет меня актуарий, там будут снимать сериал о профилировании преступников. Один из самых выдающихся мировых специалистов в этой области — бывший агент ФБР Грегг МакКрари — сумел идентифицировать тех, кто убил Терес Юханнесен, Трине Йенсен и Грю Стурвик.

У Грегга не было доступа к материалам допросов Квика или иной информации о нём — только данные криминалистов, протоколы допросов родственников и тому подобные документы. И конечно, ему никто не рассказал, что этого человека уже осудили за три убийства.

Совершенно бессовестным образом я решаю воспользоваться результатами норвежских коллег и договариваюсь о встрече с Греггом МакКрари, живущим в американском штате Вирджиния.

В конце сентября он принимает меня на своей роскошной охраняемой вилле, спрятанной за толстым каменным забором. Мак-Крари на сто процентов уверен, что норвежские убийства совершили три разных человека. Составленные им портреты не имеют ничего общего с Томасом Квиком: более того, один из убийц должен был прекрасно ориентироваться на местности.

Услышав о моём расследовании, МакКрари говорит:

— Единственное, в чём можно быть уверенным в его случае — так это в том, что он врёт. Он признался в убийствах, а теперь берёт свои слова назад. Придётся выяснять, когда он вообще говорил правду. Быть может, он действительно совершил какие-то убийства — возможно даже, все. Но к тем трём убийствам, материалы по которым изучил я лично, он не имеет отношения. Да и к остальным, как мне кажется, тоже.

Он продолжает:

— Меня неоднократно просили ознакомиться с материалами допросов, в которых, по мнению следователей, речь шла о возможных ложных признаниях. Обычно я сначала быстро пролистываю протоколы допросов, чтобы понять, кто говорит. Большая часть рассказа должна исходить от подозреваемого — в противном случае существует вероятность, что следователь, сам того не подозревая, просто снабжает его информацией.

Грегг МакКрари рассказывает об одном из дел, в котором, как выяснилось, имело место ложное признание, хотя подозреваемому удалось рассказать то, что могло быть известно лишь полиции и тому, кто действительно совершил преступление. Следователи были уверены, что не раскрывали деталей происшествия, но, внимательно изучив все материалы, пришли к выводу: именно так это они, оказывается, и сделали. Выдавать информацию можно по-разному: с помощью намёков или по-особенному формулируя вопросы.

Следователь всегда должен задавать только прямые вопросы: «Что случилось? Расскажите!» Если же появляются вопросы закрытого типа — те, на которые можно ответить лишь «да» или «нет», — то допрос проводится неправильно.

Слова МакКрери перекликались с комментарием скептически настроенного полицейского Яна Ульссона, который с самого начала сказал: «Попробуйте обратить внимание вот на что: говорил ли он хоть раз то, что ещё не было известно полиции? Мне кажется, об этом стоит задуматься».

Исчезновение Чарльза Зельмановица

Чарльз Зельмановиц лежал на полу, а его младший брат Фредерик пытался помочь ему влезть в узкие джинсы «Вранглер».

Фреде изо всех сил потянул за пояс, Чарльз втянул живот и наконец смог застегнуть пуговицу. Неуклюже и с большим трудом он встал на ноги и пощупал материал: джинсы сидели как влитые. В нижней части они были расклешённые и закрывали обувь.

Фредерику Зельмановицу было всего двенадцать, но вечер 12 ноября 1976 года навсегда врезался в его память. Я еду на встречу с ним в его ресторанчик в Питео и вижу, что младший брат Чарльза вырос, кудрявые волосы поредели, и теперь, уже седые, они коротко подстрижены. У него есть дети, и ему скоро исполнится сорок пять. Он рассказывает об исчезновении Чарльза — событии, которое оставило в его душе глубокую рану: «Я потерял лучшего друга».

Если в семье возникали неурядицы или в жизни Фредерика вдруг появлялись какие-то проблемы, он всегда обращался к Чарльзу. Тот последний вечер ничем не отличался от других. Фредерик вспоминает, как в тот день бросил в Чарльза собачью миску с водой, а потом помог ему влезть в новые джинсы, и Чарльз простил его.

Прежде чем уехать из родного дома в Испании в далёкий холодный и тёмный шведский Питео, Чарльз и Фредерик порезали до крови большие пальцы, прислонили их друг к другу и принесли клятву: отныне они были связаны навеки. На переезде настояла их мама Инга, она считала, что в Швеции мальчики смогут получить более достойное образование. Её муж — испанец Александр — был хирургом, но согласился работать врачом на Мунксундской лесопилке.

Инга Зельмановиц всегда говорила с сыновьями по-шведски, поэтому у Чарльза не возникло особых проблем в шведской школе, хотя иногда он и мог ляпнуть что-то смешное. Его хорошо приняли, и вскоре он стал одним из самых популярных парней в классе, чему, вероятно, в немалой степени способствовали блестящие русые волосы до плеч, красивый разрез карих глаз и ослепительная улыбка, обнажавшая ряд великолепных зубов.

Несмотря на такие преимущества, в глазах многих он всё равно выглядел иностранцем и чужаком. И это было вполне нормально для Питео образца 1976 года.

В тот вечер Чарльз в очередной раз убедился: за своё место под солнцем нужно бороться. Родители одной из девочек, Анны, уехали на выходные, и в её доме намечалась вечеринка. Были приглашены все. Кроме Чарльза. Про него просто не подумали.

Бросив последний взгляд на джинсы, Чарльз надел кожаную куртку, сшитую на заказ в Испании. В кармане лежала полупустая бутылка «бакарди», о которой не подозревал даже его брат — зато позже благодаря полиции о ней узнала вся шведская общественность.

Усилием воли Чарльз набрал номер. Трубку взяла Анна, и он услышал, что вечеринка уже в разгаре, хотя на часах была только половина седьмого. Анна не возражала: конечно, он мог прийти!

Вскоре Чарльз уже звонил в дверь. Другие мальчишки принесли пиво, вино и крепкие напитки, чтобы угостить девчонок. Чарльз достал «бакарди» и присел на табуретку.

К половине девятого все прилично захмелели. Кто-то вызвал такси, и тут началась неразбериха. Чарльз и ещё пара ребят, не поместившихся в машине, решили отправиться на школьную дискотеку пешком. Путь был приличный — около трёх километров.

В школьной столовой Чарльз сразу заприметил Марию. Она тоже остановила на нём взгляд. Немного потанцевав, они поспешили на улицу, прихватив с собой ром. Им очень хотелось уединиться. На дворе было всего шесть градусов, и половой акт закончился, едва начавшись. Мария была ужасно недовольна, когда они шли обратно.

Но Чарльз недолго оставался в здании. Он снова вышел и направился к группе семнадцати-восемнадцатилетних ребят, которые решили не ходить на танцы. Ром почти кончился, и Чарльз был сильно пьян. Он понятия не имел, где была Мария.

— Чарльз! — окликнул его Лейф. Чарльзу он всегда казался вполне приличным парнем, хотя ему и было девятнадцать. И он был другом Марии.

— Хочешь выпить? — спросил Чарльз и протянул Лейфу бутылку. Тот покачал головой и сказал:

— Мария мне всё рассказала. Ты её очень расстроил. Она ужасно злится.

Чарльз молча допил последние глотки. Но Лейф не отступал:

— Нельзя просто взять и переспать с девчонкой, а потом весь вечер не обращать на неё внимания. В этот вечер ты должен быть с ней! А потом делай что хочешь…

Чарльз не знал, что сказать, и молчал, держа пустую бутылку. Лейф ещё раз выразил недовольство поведением Чарльза и оставил его одного в темноте.

По школе пополз слух: «Чарльз трахнул Марию».

А ведь она была здесь самой симпатичной девчонкой — так думали даже восемнадцатилетние. Вскоре заговорили о том, что «грек» взял её силой.

Ларсу-Уве было восемнадцать, и в тот вечер он не пил, поскольку должен был развозить всех по домам. Эдакий «таксист». Увидев Марию, он подбежал к ней и предложил прокатиться. Но поездка оказалась вовсе не такой, как ожидал Ларс-Уве: Мария была не в духе и болтала только о Чарльзе.

Чарльз же остался на дискотеке. Он безуспешно пытался найти Марию, а когда все разошлись, быстрым шагом направился домой. Пройдя пару километров по прямой и практически бесконечной улице Йэрнвегсгатан, он заметил большую компанию и побежал к ней. Но и среди этих ребят Марии не оказалось.

Чарльз перекинулся парой слов с одноклассниками и поспешил дальше. Друзья видели, как он дошёл до перекрёстка в конце Йэрнвегсгатан, но никто не обратил внимания, куда он свернул.

До дома он так и не дошёл.

Всё это время младший брат Чарльза Фредерик спал, ничего не подозревая. Только утром он узнал, что случилось:

«У дома было полно полицейских, и вскоре я понял почему. Сначала мы думали, что он вернётся, но время шло, и ожидание становилось невыносимым».

По словам Фредерика, для семьи исчезновение Чарльза стало настоящей катастрофой. Он пытается подобрать слова, чтобы описать охватившее родителей горе и бесконечные мучения от неизвестности и телефонных звонков. Кто-то всё время звонил, по-дурацки шутил: «Привет, это Чарльз», — и бросал трубку. Фредерик рассказывает о безумной надежде на чудо: всем хотелось верить, что в один прекрасный день они просто откроют дверь, увидят на пороге Чарльза, и всё будет как прежде.

«Конечно, нам хотелось верить, что он жив. Но время шло. Всё было как в тумане».

Фредерик не верил в версии о самоубийстве брата, о его внезапной болезни или о том, что после всего случившегося он просто не решился вернуться домой. Фредерик уверен: Чарльз не мог исчезнуть по своей воле:

«С ним что-то сделали — вот что я думаю».

В воскресенье 19 ноября 1993 года выдалась необычайно хорошая погода. Местный молодой охотник планировал провести день в собственных лесных угодьях.

Крепко держа дробовик, он мчался за своей охотничьей собакой, которая уже почти добежала до просеки, давая хозяину понять, что напала на след птицы. Жмурясь от слепящего солнца, охотник обо что-то споткнулся. Предмет походил на огромный бело-серый гриб — правда, твёрдый как камень. Для кости животного он был слишком большим, а для звериного черепа — слишком круглым. Охотник отбросил ногой мох, поднял предмет и понял: это человеческий череп. Находка озадачила его. Тело вряд ли могло пролежать здесь слишком долго: его бы давно обнаружили. Охотники часто здесь бывали — загоняли дичь. Да и его отец вырубал лес в двух шагах отсюда всего несколько лет назад. Ещё раз взглянув на череп, охотник осторожно положил его обратно, приметил место и поспешил за своей собакой.

Он никак не мог избавиться от мыслей о находке и после неудачной охоты, примерно через час, вернулся туда, где обнаружил странный предмет. Он помнил о мальчике, загадочным образом исчезнувшем семнадцать лет назад, и решил позвонить в полицию.

Обыскав территорию, патруль обнаружил несколько костей и сгнившую одежду. Найденный рукав, видимо, когда-то был частью коричневой кожаной куртки.

«Личность, чей череп был обнаружен, пока не удалось установить», — написал инспектор Мартин Стрёмбэк в отчёте, хотя ни капли не сомневался в результатах экспертизы.

Отец Чарльза к тому времени уже скончался, но Фредерику и его матери сообщили: погибшего опознали по зубам. Это был Чарльз.

«Да, мы получили хоть какое-то подтверждение… Многим кажется, что это хорошо, когда находят тело, но мне по-прежнему тяжело со всем этим смириться. Что означает тело? Я ведь хочу знать, что произошло. Уже через несколько лет, после того как он исчез, стало ясно: он мёртв. А когда обнаружили тело, неизвестность никуда не делась: нашли, и что? А почему тело оказалось именно там? Что, собственно, с ним случилось?»

Только спустя три месяца, 10 декабря, газеты сообщили: обнаружены останки Чарльза Зельмановица.

Частично тайна исчезнувшего пятнадцатилетнего подростка была разгадана. Семье выдали письменное подтверждение его смерти. В чём была причина и как мальчик оказался в лесу, следствие объяснить не могло, но следов, указывавших на насильственную смерть, криминалисты не заметили.

Спустя несколько дней после появления газетной статьи Томас Квик во время очередной терапевтической беседы рассказывает Челю Перссону, что «он соприкоснулся с новым материалом». Ему удалось извлечь из памяти процесс убийства молодого подростка в Питео в 70‐е.

Чель Перссон отвечает, что он как раз прочитал заметку об останках Чарльза, которые обнаружили неподалёку от Питео.

— Неужели? — удивляется Квик. — А я это пропустил.

В 8 утра 9 февраля 1994 года адвокат Гуннар Лундгрен покидает свою роскошную усадьбу XVIII века, садится в «Хонду» и едет в Сэтерскую клинику. До неё почти 50 километров.

Лундгрену 61 год, и он — самый известный адвокат по уголовным делам в Даларне. На его счету — защита наиболее грозных здешних преступников: грабителя банков Ларса-Инге Свартенбрандта, убийцы Матиаса Флинка, который в состоянии опьянения застрелил несколько человек, — а теперь этот список пополнил ещё и серийный маньяк Томас Квик. Лундгрен — уверенный в себе человек, не стесняющийся делать противоречивые заявления. Например, комментируя предстоящую работу с Томасом Квиком, в интервью газете «Афтонбладет» он сказал следующее:

«Квик признался в совершении пяти убийств, но полиция пока не уверена, говорит ли он правду. Я же, напротив, уверен. Именно поэтому я считаю своей задачей убедить полицию в том, что мой клиент убивал».

Уже через час Гуннар Лундгрен находился в музыкальном зале 36-го отделения. Поприветствовав своего подзащитного и следователя Сеппо Пенттинена, он сел в чёрно-красное кресло напротив Томаса Квика. Последний раз они встречались за этим столом, чтобы поговорить об убийстве Томаса Блумгрена — деле, срок давности которого уже истёк.

Но сейчас ситуация обострилась. Если признания Квика будут подтверждены, ему предъявят обвинение в убийстве Чарльза Зельмановица.

Пенттинен включает маленький диктофон. Устроившись поудобнее, он поворачивается к Квику, который пытается сосредоточиться на предстоящем разговоре.

— Стуре, давайте начнём с причины, по которой вы оказались в тех краях в тот самый момент, когда вступили в контакт с мальчиком.

— Да в общем-то, причина та же, что и в остальных случаях. Это неза… незапланированная, запланированная, незапланированная поездка. Э-э…

Квик рассказывает, что добрался туда на машине.

— Интересно было бы узнать, что это была за машина, — говорит Пенттинен.

Мне Стуре рассказал, что помнил о проблемах с машиной, которую он якобы одолжил у Юнгстрёма перед убийством Юхана Асплунда. Подобные сложности были совсем некстати, и он любой ценой хотел избежать разговоров о транспортном средстве и возможном сообщнике. Потому он быстро ответил, что не хочет раскрывать подробностей, связанных с автомобилем. Во всяком случае, пока.

Когда Квик начинает что-то обсуждать с адвокатом, Пенттинен выключает диктофон. Квик поясняет Лундгрену, что знает, в какой машине ездил, но сегодня по некоторым причинам не планирует говорить об этом.

По словам Квика, во время терапевтических сеансов речь об этом происшествии заходила уже не раз, и называлось оно кодовым словом «темнокожий мальчик». А потом вдруг «всплыло» и имя.

Правда, «темнокожий мальчик» — не слишком подходящее название: у Чарльза были светлые волосы и кожа. Это подтверждает и описание 1976 года: в материалах полиции Чарльз «тёмно-русый».

По словам Квика, у Чарльза была короткая стрижка, что опять-таки противоречит информации следователей: согласно их описанию, у мальчика волосы достигали плеч.

— А что вы можете сказать о его одежде? — спрашивает Сеппо.

— Я бы сказал, что он был в такой джинсовой куртке на подкладке.

Позже на допросе Квик заявит: в памяти всплывает образ верхней одежды из глянцевой ткани — похоже, что-то вроде чёрной стёганой куртки.

В день исчезновения на Чарльзе была примечательная длинная кожаная куртка, сшитая на заказ, и её едва ли можно было перепутать с джинсовой или стёганой.

При этом Квик совершенно ничего не помнит об узких джинсах Чарльза, хотя и заявляет, что снимал с него брюки:

— Очень приличные штаны, я бы сказал. Не знаю, как называется материал. Э-э…

— Не джинсы?

— Нет.

— Более тонкий материал?

— И вот тут вот крючок, — поясняет Квик, показывая на пояс.

Похоже, Квик описывает габардиновые брюки, а также утверждает, что на Чарльзе были сапоги, хотя на самом деле он ушёл в замшевых ботинках марки Playboy. Квик продолжает: он говорит, что не слишком глубоко закопал тело. Но и на этот счёт у криминалистов оказалась своя точка зрения:

«Не удалось найти никаких подтверждений тому, что обнаруженные останки были зарыты», — написано в отчёте. Способ убийства, описанный Квиком, также вызывает вопросы:

— Ну, я беру такую вот, ну, такую, маленькую… э-э… э-э… металлическую ложечку для обуви, — объясняет Квик.

Проведённая экспертиза останков даёт однозначный ответ: Чарльз не подвергался насильственным действиям.

Части тела подростка были найдены на довольно большом расстоянии друг от друга, и криминалисты установили, что кости растащили дикие животные. Некоторые крупные фрагменты так и не удалось обнаружить.

Учитывая, что Квик рассказывал о том, как расчленил тело Юхана Асплунда, вопрос Сеппо Пенттинена кажется вполне логичным:

— Расчленяли ли вы каким-то образом тело?

— Нет, не… не расчленял. Никак не отделял друг от друга части тела, — объясняет Квик.

К вопросу о расчленении Сеппо Пенттинен возвращается 19 апреля. Слова Томаса Квика на сей раз окажутся самым главным доказательством его вины.

Перед допросом они обсуждают вероятное расчленение — быть может, Квик забрал с места преступления какие-то части тела? Во время этой беседы — как и ряда других — диктофон выключен и нет ни адвоката, ни свидетеля. Когда начинается запись, Пенттинен сразу же выдвигает предположение, которое Квику остаётся лишь подтвердить.

Пенттинен: Во время перерыва или до начала данного допроса вы сообщили, что забрали с места преступления какую-то часть тела, а позже в беседе упомянули, как вспомнили, будто что-то произошло с ногой. Сейчас, когда я говорю это, вы киваете. Должен ли я это понимать как согласие с тем, что вы отделили от туловища ногу?

Томас Квик: Да.

Пенттинен: Насколько… В таком случае, какую часть ноги? Во время разговора вы показываете место в районе колена, так?

Томас Квик: Да.

Пенттинен: Речь идёт об одной ноге или о двух?

Томас Квик: Да, прежде всего, об одной.

Пенттинен: Как мне понимать эти слова? Что значит «прежде всего, об одной»?

Томас Квик: Ох… Ну-у, д-две, но да…

Пенттинен: Вы забираете с собой нижние части обеих ног?

Томас Квик: Да.

Пенттинен: Вы снова утвердительно киваете.

Слова Квика в точности совпадают с отчётом полиции. Тем не менее спустя несколько месяцев криминалисты вновь вернулись на место преступления, чтобы лучше его осмотреть. 6–7 июня они обследовали более крупный участок и обнаружили голени — те самые, которые Квик якобы забрал с собой в Фалун.

В это время Пенттинен находился в Питео и поспешил назначить очередной допрос с Квиком на 12 июня 1994 года.

Читая протоколы, я поражаюсь: Квик уже рассказывал, какие части тела забрал с собой, но на новом допросе Сеппо Пенттинен делает вид, будто они никогда не говорили об этом.

Пенттинен: Можете ли вы со стопроцентной уверенностью заявить, что существует какая-то часть тела, которую криминалистам никогда не удастся обнаружить на месте происшествия?

Томас Квик: Да.

Пенттинен: Назовите её.

Томас Квик: Нога.

Пенттинен: Одна нога. Можете ли вы точно сказать, какая именно: правая или левая?

Томас Квик: Точно сказать не могу.

Пенттинен: Но это вся нога? Бедренная кость и голень?

Томас Квик: Да-да…

Пенттинен: Эти части не смогут обнаружить?

Томас Квик: Не-е.

Пенттинен: По-моему, вы не очень уверены?

Томас Квик: Это точно не бедренная кость.

Всё возвращается на круги своя. Исчезнувших и найденных голеней Чарльза снова две. Но методы, при помощи которых Томас Квик столь успешно исправляет допущенные ранее ошибки, вызывают много вопросов.

Пенттинен не спрашивает, отсутствуют ли какие-либо части тела: вместо этого звучит вопрос о какой-нибудь части. В вопросе заложен правильный ответ: одна часть.

Томас Квик неуверенно говорит «нога», но Сеппо Пенттинен тут же уточняет: «одна нога» и спрашивает какая: правая или левая. Потом он сам же утверждает, что это нога, состоящая из двух частей: бедренной кости и голени.

Уже при первом осмотре места происшествия криминалисты обратили внимание на расположенные неподалёку лисьи норы. Большая часть обнаруженных останков Чарльза была найдена на обширной территории в форме веера, сходившейся около этих нор. Одну из костей руки криминалисты описывают так: «Всё указывает на то, что какое-то животное разорвало ткань и вытащило кость через кожаный рукав».

Мне криминалисты заявляют, что и теперь уверены: останки растащили лисы или какие-то другие дикие звери, а некоторые кости, вполне вероятно, оказались и в норах.

Квик рассказал, что расчленил тело при помощи лучковой пилы, какой обычно пилят дерево. Однако эксперты не смогли обнаружить на костях следы распила — вместо этого они увидели на них следы зубов хищников. Джинсы, которые Чарльз при жизни мог натянуть на себя только с большим трудом, Квику легко удалось снять. К тому же, в его рассказе узкие джинсы превратились в габардиновые брюки.

— Какую ногу вы забрали — я имею в виду — целой? — спрашивает Сеппо. — Всю левую?

— Да, — отвечает Квик.

Но если бы он действительно забрал оттуда какую-то ногу, это была бы правая. Судмедэксперт установил: на месте преступления удалось обнаружить бедренную кость левой ноги.

Криминалисты отметили на карте восемнадцать мест, где находились кости или частицы одежды, растащенные, по всей видимости, дикими животными. Самые крупные — тазовые, бедренная и большая берцовая — лежали дальше всех.

Если взглянуть на протоколы допросов глазами Грегга МакКрари, результат впечалит.

Как только Квик начинает говорить о расчленении, вопросы становятся исключительно закрытыми, дающими ему «правильный» ответ. В двух важнейших частях допроса 90 % сказанного принадлежит Пенттинену (142 слова) и лишь 10 — Квику (15 слов). На втором допросе Пенттинен произнёс 83 % слов, а Квик — 17 %. Но самое неприятное — это постановка вопросов: в них уже содержатся желаемые ответы.

Квику нужно лишь сказать «да», кивнуть или что-то промямлить. Что он, собственно, и делает.

Когда речь заходит о допросах, от самого Стуре можно добиться немного. В его сознании вообще нет воспоминаний ни о следственных экспериментах, ни о допросах. Стуре объясняет это одним:

лечение было основано на огромных дозах бензодиазепинов. Небольшое просветление наступает, лишь когда я спрашиваю о том, как он впервые узнал об исчезновении Чарльза Зельмановица из Питео в 1976 году. Стуре с радостью готов рассказать об одном из немногочисленных конкретных событий.

— Я отчётливо помню, как сидел в общей комнате 36-го отделения и читал «Дагенс Нюхетер». Там я увидел заметку о том, что полиция обнаружила останки Чарльза.

Однако меня ждёт разочарование: мой первый запрос «Чарльз Зельмановиц» в базе данных газеты не выдаёт статьи, о которой говорил Стуре.

Подавленный, я звоню Стуре и объясняю, что не нашёл заметку. Может, он что-то путает?

— Нет-нет! Я даже помню, что она была в левой колонке, — уверенно заявляет Стуре.

Наконец, Йенни Кюттим обнаруживает эту статью в архивах Шведского телевидения. Статья от 11 декабря 1993 года была помещена на полях слева, в точности как говорил Стуре.

Называлась она «Загадка убийства шестнадцатилетней давности разгадана».

Я замечаю, что автор статьи неправильно вычислил год. Когда она была опубликована, с момента исчезновения Чарльза прошло не шестнадцать, а семнадцать лет. Сам год происшествия — 1976‐й — не упоминается.

Если эта заметка была единственным для Томаса Квика источником информации перед признанием, то, должно быть, он пытался определить год, когда произошло убийство. Значит, он должен был вычесть шестнадцать лет и назвать осень-зиму 1977-го. Именно так он и сделал.

До первого допроса по этому делу Квик около трёх месяцев обсуждал убийство Чарльза со своим терапевтом. Сеппо Пенттинен поинтересовался, помнит ли Квик, в каком году произошло это событие.

— Это случилось через десять лет после истории с Альваром, — заявил Квик, намекая на убийство Альвара Ларссона на острове Сиркён в 1967 году.

— Через 10 лет, — произнёс Пенттинен. — Значит, речь о 1977‐м.

— Да, — соглашается Квик.

Таким образом, Томас Квик связал это событие со смертью своего отца, который скончался в сентябре того же года. Подобное подкрепление воспоминаний придало вес словам Квика, но, несмотря на гладко выстроенную историю, Пенттинен знал, что Квик промахнулся с датой.

— Точно ли речь идёт о 1977-м? Может ли существовать вероятность, что это не так?

— В связи с этим событием в памяти всплывает история с Альваром, когда мне было семнадцать, а дальше мне, стало быть, двадцать семь, — настаивает Квик.

Тут на помощь приходит адвокат Гуннар Лундгрен, предлагая вернуться к точному времени как-нибудь в другой раз:

— Здесь есть какая-то неуверенность. Думаю, мы сможем обсудить это позже.

Но к этому вопросу они больше не возвращаются — равно как и к утверждению Квика, что убийство было как-то связано со смертью его отца и произошло через десять лет после убийства Альвара.

Разумеется, Сеппо Пенттинен знал, что Квик сделал признание вскоре после того, как в СМИ заговорили о находке в Питео. Он просто не мог не спросить:

— Вы ничего не читали об этом?

— Читал? Не припомню такого. Чель [Перссон] сказал, когда назвал фамилию. Он сказал, что об этом писали.

Вдруг показания Томаса Квика о смерти Чарльза Зельмановица перестали вызывать интерес. Он рассказал об убийстве только после появления в «Дагенс Нюхетер» заметки об обнаруженных останках. Он воспользовался неверной информацией из газеты о годе преступления, который к тому же связал с датой смерти отца и годом убийства Альвара Ларссона.

Это были первые признаки того, что обвинения как минимум в одном из убийств, за которые осудили Томаса Квика, основывались на ложном признании. Но у меня оставался ещё миллион вопросов. Лишь получив все ответы, я буду готов поверить, что шесть судов сочли невиновного пациента психиатрической клиники виновным в совершении восьми убийств, к которым он не имел никакого отношения.

Изучая материалы допросов, я всё больше убеждался: Томас Квик не сказал о Чарльзе Зельмановице почти ничего, что соответствовало бы действительности.

Квик рассказал, что встретил подростка к юго-западу от Питео, однако мальчик исчез из Мунксунда, расположенного к северо-востоку от центра Питео. Квик заявил, что вместе с сообщником проехал через центр города к месту преступления. Однако Чарльз исчез около дома, а место, где позже обнаружили его останки, находилось в четырёх километрах восточнее.

Квик настаивал, что увидел Чарльза ближе к вечеру, но подросток провёл весь вечер с друзьями и исчез только около часа ночи.

Квик вспомнил, что в Питео лежал снег, хотя на самом деле там была плюсовая температура и несколько дней шёл дождь, так что 12 ноября 1976 года на земле не было ни снежинки.

Криминалисты установили, что тело не было зарыто — при этом Квик утверждал обратное.

Томас утверждал, что Чарльз добровольно вступил с ним в связь, но все знали: за пару часов до этого у подростка был половой контакт с Марией.

Интересно, что обо всех этих несовпадениях думали Сеппо Пенттинен и Кристер ван дер Кваст? А ведь Квик ещё и заявил, что уговорил женатого человека без криминального прошлого проехать полторы тысячи километров по зимней дороге, чтобы найти подходящего мальчика — разве такое могло произойти? И зачем надо было ехать именно в Питео?

Что думал по этому поводу руководитель следствия Кристер ван дер Кваст — в материалах дела нет ничего. Правда, на определённом этапе ван дер Кваст обратился за советом по некоторым психологическим вопросам к психиатру Ульфу Осгорду. Но Осгорд, работавший на Государственное управление полиции, отказался помогать: ему хватало забот с расследованием убийства Улофа Пальме. Ван дер Квасту пришлось довольствоваться объяснением никому не известного «эксперта по вопросам памяти», доцента Стокгольмского университета, для которого исследовать психику настоящего серийного убийцы было пределом мечтаний.

Когнитивные методы допроса

В марте 1993 года начались первые допросы Томаса Квика, и вскоре в рубрике «Полемика» газеты «Дагенс Нюхетер» вышла статья доцента психологии Свена-Оке Кристиансона, который поспешил безжалостно окрестить Швецию «страной третьего мира, когда речь заходит об исследованиях в области психологии и использовании знаний в этой сфере на пользу полиции и судебной системы».

В своей статье Кристиансон предлагал ответы сразу на несколько вопросов, касающихся случая Томаса Квика:

«В данный момент проводятся исследования, посвящённые тому, как жестокие преступники и психопаты воспринимают ситуации, связанные с высокой эмоциональной нагрузкой, и справляются с ними. Особое внимание уделяется изучению серийных убийц с целью выяснить их психологический тип личности, предпосылки их поведения, тип выбираемых ими жертв и методы их действий. Данное исследование могло бы оказаться весьма полезным для полиции с учётом увеличившегося в последнее время числа преступлений насильственного характера».

Современному читателю подобная статья покажется чуть ли не заявлением соискателя: если верить тексту, автор — прекрасный кандидат в помощники по делу Квика. Кристиансон всячески демонстрировал, как его экспертное мнение может помочь отыскать ответы на разные вопросы:

«Знания из области психологии о том, как вести себя с психически неуравновешенными людьми или лицами, пребывающими в неустойчивых эмоциональных состояниях, могут оказаться весьма полезны как для следователей, так и для прокуроров».

В Швеции пока ещё не было ни одного серийного убийцы — и всё же Кристиансона интересовали именно они.

«В рамках исследования жестоких преступников и серийных убийц изучались их поведение, их мотивы, их восприятие преступления и их память. Часть из них — психопаты, как, например, серийный маньяк Джеффри Дамер в США. В своём жилище он хранил останки пятнадцати человек, которых собственноручно умертвил. Какие потребности удовлетворяют таким образом психически нездоровые люди?»

Свен-Оке Кристиансон прибыл в Сэтерскую лечебницу 14 апреля 1994 года и тут же принялся проверять функции памяти Томаса Квика. Стуре Бергваль до сих пор помнит их первую встречу:

«Я не мог поверить, что этот маленький тощий человек — доцент психологии».

Кристиансон не скрывал своей радости: его привлекли в качестве эксперта к следствию, в котором пригодятся его профессиональные навыки. Он был не только специалистом по вопросам памяти: его живой интерес вызывали особенно жестокие преступления и серийные убийцы. Конечно, он оказался здесь по поручению следствия, но и свободное время он старался проводить в Сэтерской клинике, беседуя с Томасом Квиком. Их разговоры обычно продолжались семь-восемь часов, и они вместе пытались понять, что могло руководить поведением маньяка. В этих беседах Кристиансон выступал в роли теоретика, а Квик — практика, который мог дать подробные ответы на вопросы доцента о душевных переживаниях серийного убийцы.

«Свен-Оке Кристиансон был настоящим маньяком, когда дело касалось серийных убийц. Он готов был написать книги о Томасе Квике и подобных ему, во‐от такие толстенные! — рассказывает мне Стуре и показывает их размер. — Джеффри Дамер — серийный убийца, у которого в квартире хранились отрезанные головы, — конечно, был идолом. Помню, как Свен-Оке спросил, что чувствовал Дамер, расчленяя тела своих жертв. А потом попросил меня описать чувство, которое испытываешь, поедая жертву, — эдакое чувственное, почти эротическое наслаждение. Свен-Оке был уверен: Джеффри Дамер просто обязан был ощущать нечто подобное. И я должен был это подтвердить и описать».

Стуре припоминает, что Кристиансон проводил с ним некие упражнения. Перед поездкой в Питео, где Квику предстояло показать, как он убивал Чарльза Зельмановица, Кристиансон вывел его на территорию лечебницы. В небольшом перелеске за больничным музеем Квик должен был продемонстрировать, как он несёт тело Чарльза, и «попробовать пройти» от лесной тропинки до места, где обнаружили останки мальчика.

«Он попросил меня вспомнить все ощущения. Я должен был чувствовать возбуждение и напряжение, а ещё печаль, ведь в руках я держал мёртвое тело. И гнев. “Представьте себе, будто несёте тяжёлое тело”, — говорил он».

Квик поднимался на лесной холм, притворяясь, что несёт тело и скорбит, а Кристиансон шёл рядом, держа в руке часы. Он громко отсчитывал шаги.

«Когда мы сделали триста шагов, он сказал: “Мы пришли!” — а потом спросил, возникли ли в моей памяти ещё какие-то воспоминания о Чарльзе Зельмановице. “О да”, — ответил я. Тем самым я подтверждал его теории», — припоминает Стуре Бергваль.

Стуре помнит и о поездке по лесной дороге в сторону Бьёрнбу в нескольких десятках километрах от Сэтера:

«Сеппо, я и ещё три сотрудника больницы поехали туда на машине. Мы рассматривали разные канавы, доехали до конца дороги и остановились у поворота».

Потом они нашли достаточно широкую канаву, которая, видимо, походила на ту, что была в Питео. Стуре утверждает: Пенттинен ясно дал ему понять, где именно надо будет искать. Он сделал это очень виртуозно:

«В этом-то и был секрет. Он сказал: “Быть может, канава выглядела как-то так?” И тогда я понял его намёк. “Да, она выглядела в точности как эта”, — ответил я».

Прогулка по территории больницы и вылазка в лес, где Томасу Квику показали похожий карьер, стали отличными примерами новых представлений о «когнитивных методах допроса», поклонником коих был Свен-Оке Кристиансон. Воссоздавая «внешнюю среду и внутренние переживания», связанные с моментом убийства, Квик мог быстрее вспомнить и обстоятельства преступления. В подобной ситуации можно было оправдать даже наводящие вопросы, считал Кристиансон.

В данных конкретных случаях Стуре явно могли предоставить ключевые факты, известные лишь полиции, и мне трудно принять то, что он говорит. Всё это радикально отличается от общепринятых методов проведения следствия и служит прямой наводкой. Неужели он не лжёт?

При этом я сам верю Стуре, но прекрасно осознаю: его история кажется столь удивительной, что без дополнительных доказательств не может представлять никакой ценности.

В субботу 20 августа 1994 года в аэропорту Питео приземлился частный самолёт. Из него вышли Томас Квик, Биргитта Столе, Свен-Оке Кристиансон, следователи и врачи Сэтерской клиники.

В распоряжение этой компании местная больница предоставила целое отделение. Условия вряд ли были слишком комфортабельными, зато все могли жить в одном месте, где можно было гарантировать безопасность как Квику, так и обычным людям. На следующее утро из Умео прибыли Кристер ван дер Кваст и судебно-медицинский эксперт Андерс Эрикссон. Вместе они направились в полицейский участок Питео, где начальник криминальной полиции Харри Нюман угостил всех кофе.

Вскоре Томас Квик уже сидел в одной из машин, рядом с ним были Кристиансон, Столе, Пенттинен и врач из Сэтерской лечебницы. Все с нетерпением ждали, когда подозреваемый покажет место, где совершил убийство Чарльза Зельмановица и спрятал тело.

Судя по материалам дела, Квик понятия не имел, в каком направлении нужно ехать.

«Как я уже говорил на допросах, у меня со сторонами света как-то не очень», — пытается оправдаться он.

Но ситуация не безнадёжна: Сеппо Пенттинен знает дорогу, и машина едет сначала по Тиммерледен, а затем по Норра-Питхольмсвеген выезжает из центра и оказывается в шведской глуши.

Место преступления уже совсем близко, но Квик по-прежнему не в состоянии сориентироваться, и Пенттинен продолжает показывать дорогу. Когда до цели остаётся около полукилометра, бразды правления передают Квику.

«Мы уже в районе, который представляет для нас интерес», — поясняет Пенттинен Квику.

На оставшемся отрезке пути их ждёт развилка, и Квику необходимо указать верное направление. «Налево», — машина успевает проехать два километра, прежде чем Пенттинен отмечает, что Квик ошибся. Они возвращаются и сворачивают направо. Вскоре Квик замечает в лесу нескольких полицейских.

Машина проезжает мимо, и ещё через пару километров появляются первые постройки. Квик говорит, что они проехали слишком много. Они снова разворачиваются и едут назад, проезжают место преступления и останавливаются у развилки. Квик понимает: они почти у цели. Он предлагает выйти. Пройдя пятнадцать-двадцать метров по лесной тропинке, он останавливается.

«Похожие канавы мы искали и в Сэтере», — констатирует он.

Вот оно — доказательство, что всё было в точности так, как рассказал мне Стуре. Случайная фраза, не понятная никому, кроме тех, кто был напрямую связан с Квиком. Именно потому-то её было так легко пропустить мимо ушей.

Они подходят к канаве рядом с тем местом, где обнаружили останки Чарльза. Квик замечает тропинку, протоптанную полицейскими и криминалистами, которые исследовали этот участок на протяжении нескольких недель.

— Думаю, нам сюда, — говорит Квик.

Сделав пару шагов, он останавливается в замешательстве.

— Не смогу сам дойти до этого места.

Его заводят в лес, и на плёнке слышно, как Квик произносит:

— Нужно сделать столько же шагов, сколько мы делали в Сэтере со Свеном-Оке. Триста…

«Когнитивные методы допроса» снова показали свою «эффективность».

Сеппо Пенттинен поддерживает Квика и ведёт его в лес. Через триста шагов они видят нужное место. В поисках костей, растащенных по всей округе лисами и другими животными, криминалисты перерыли участок приличных размеров.

Пенттинен помечает в своём блокноте: Квик «чрезвычайно возмущён разрытой землёй и повреждённым слоем мха».

Раньше Квик рассказывал, как сидел то ли на камне, то ли на пне. Вдруг он видит большой камень и пытается показать, как сидел на нём после убийства Чарльза. Тёмная ноябрьская ночь не доставляла ему никаких неудобств. Квик отчётливо видел как своего сообщника, так и жертву.

Каждый, кто хоть раз бывал ночью в лесу, хорошо понимает: здесь что-то не так. В норрботтенском лесу в два часа ночи в ноябре никто не в состоянии разглядеть даже собственную руку. Квик же утверждает, что прекрасно видел землю и мог отличить ёлки от сосен. Как такое возможно? Этим вопросом не задался ни один из присутствовавших.

Руководствуясь рекомендациями Свена-Оке Кристиансона о когнитивных методах ведения допроса, полиция принесла на место преступления манекен, который должен был обозначать Чарльза Зельмановица. Пенттинен просит Квика положить манекен так, как лежало тело Чарльза.

По разрытой земле видно, в каком месте оно находилось, но как оно располагалось — совсем не очевидно. Квику может повезти: вероятность угадать — ровно 50 %. Он кладёт манекен и ошибается на 180 градусов.

Пенттинен уточняет: точно ли именно в таком положении Квик оставил мальчика?

— Да, мне так кажется. Думаю, да, — отвечает Квик.

Свен-Оке Кристиансон пытается вмешаться и жестами призывает Квика обратиться к собственным чувствам и воспоминаниям.

— А не попробовать ли нам положить манекен ещё и вот так? Ну, чтобы обратиться и к чувственному восприятию?

Но Квик отказывается поворачивать манекен, и эту работу, следуя указаниям Кристиансона, приходится выполнять Пенттинену. В итоге манекен наконец удаётся расположить правильно.

— Не знаю, будет ли это видно на записи, но Томас активно кивает, — поясняет Пенттинен, глядя в камеру.

Андерс Эрикссон задаёт несколько вопросов о расчленении тела, но Квику явно непросто дать на них ответ. Он не уверен, что отрезал руку, но если да, то она осталась лежать на месте преступления.

— А что случилось с кистями? — интересуется Пенттинен.

Но Квик больше не желает во всём этом участвовать.

— Я не могу, не могу… Больше нет сил.

Он рыдает, всхлипывает и трясётся.

— Мне нужна ещё одна таблетка «Ксанора» — пусть будет передозировка, мне плевать…

— Да-да, — раздаётся сразу несколько голосов.

— С последнего приёма прошло уже много времени, — подтверждает Биргитта Столе.

Один из врачей Сэтерской клиники протягивает Квику баночку с таблетками. В лесу начинает смеркаться, и монотонный плач Квика постепенно сменяется гортанным мычанием.

Когда Квик наконец успокаивается и замолкает, группа покидает лес с торжествующим видом. Харри Нюман предусмотрительно забронировал столик в единственном в мире ресторане, где подают исключительно пальты [31] — это «Пальтцерия» к северу от Питео. Поход в ресторан Стуре Бергваль вспоминает со смешанными чувствами:

«Все были так рады! Счастливее всех выглядел Сеппо Пенттинен. Нам принесли много разных видов пальтов, и мы с удовольствием поглощали их. Было что отметить: это же праздник в честь убийцы, который успешно выдержал следственный эксперимент! Как отвратительно и жутко…»

Кристер ван дер Кваст тоже был в восторге и, вернувшись домой, написал в полицию Питео:

«Хочу выразить огромную благодарность за неоценимую помощь, оказанную полицией Питео под руководством комиссара Харри Нюмана во время следственного эксперимента, проводившегося с Томасом Квиком в Питео 21 августа, и за прекрасную организацию мероприятия, завершающего этот эксперимент».

Жуткое представление

В то лето благодаря СМИ образ «беспощадного серийного убийцы Томаса Квика» оформился более чётко.

Новые эксперты в области психологии с уверенностью заявляли: Квик действительно убил пятерых мальчиков. Профессор судебной психиатрии Ларс Лидберг, привлечённый в качестве эксперта прокурором ван дер Квастом, вынес собственный вердикт в деле Зельмановица ещё до оглашения приговора:

«Я считаю, что Томас Квик совершил все те убийства, в которых сознался. Ничто не указывает на то, что он сочиняет, преувеличивает, пытается показаться значимым или произвести впечатление рассказами о своём прошлом», — сказал Лидберг газете «Экспрессен» 3 ноября 1994 года.

Разумеется, маньяк, подобный Томасу Квику, должен оказаться за решёткой — но, по мнению Лидберга, этого было недостаточно:

«Если он не согласится на стерилизацию добровольно, всегда можно сделать это принудительно».

Для маньяка Томаса Квика ни одно наказание не могло считаться слишком суровым и никакие меры безопасности не казались достаточными.

«Такие со временем становятся только хуже, они не могут перестать совершать преступления», — объяснял ван дер Кваст «Экспрессен» 18 октября 1994 года.

За этот период в медицинском журнале Томаса Квика записей практически нет, однако редкие пометки говорят о том, что дозы бензодиазепинов постоянно увеличиваются, а рассказы о его поведении ясно дают понять: лечение выходит из-под контроля.

2 мая 1994 г.

Сегодня во второй половине дня у Томаса случается сильная паническая атака. Он подходит к персоналу и говорит: «Я схожу с ума, помогите мне». Ему дают таблетку «Ксанора» и отводят в музыкальный зал, где он ложится на пол и начинает кричать. Персонал пытается сдерживать его. Приблизительно через сорок пять минут всё заканчивается.

6 июня 1994 г.

Во время терапевтической беседы с Томасом случается сильная паническая атака. Мы удерживаем его какое-то время, затем даём таблетку «Ксанора». Когда приступ заканчивается, разговор возобновляется. В час дня у него происходит новый приступ; мы обнаруживаем его в терапевтической комнате. Он раздет и находится в состоянии сильного отчаяния. Принимается решение фиксировать его к кровати.

На терапевтические беседы раз за разом приглашаются санитары, которые дают Квику лекарства и держат его, чтобы он не поранился. Сегодня многие сказали бы, что подобные записи, говорящие о необходимости давать пациенту огромные дозы наркотиков и связывать его, — это признаки неудачной терапии. Однако в Сэтерской клинике реакция Квика на терапевтические методы Биргитты Столе рассматривалась, напротив, как величайший успех.

Его обострённое состояние тревожности и отчаяния виделось логичным следствием регрессии. В своём журнале Столе отмечала:

«Регрессия [именно так!] предполагает отчасти возврат пациента к ранним травмирующим воспоминаниям детства, а отчасти — “пересказ” этих событий во взрослом состоянии посредством совершения насильственных действий и убийств, о которых он рассказывает следствию».

Перед судебным заседанием по делу Чарльза Зельмановица адвокат Гуннар Лундгрен направил письменное обращение к суду, пытаясь объяснить специфические психологические и медицинские особенности его клиента:

«Когда на предстоящем суде он будет вынужден сообщать драматичные и вызывающие ужас подробности, возможно возникновение приступов паники и отчаяния, ввиду чего в заседании наверняка придётся сделать несколько перерывов. В такие моменты у него случаются судороги, и ему становится сложно говорить. Однако справиться с этим помогут покой и несколько таблеток».

В этом суде многое было поставлено на карту: признать Томаса Квика невиновным фактически означало положить конец следственным действиям. В зал пришло немало людей, желавших воочию взглянуть на настоящего монстра и услышать о его зверствах.

Когда 1 ноября публику впустили в зал суда, их ждало зрелище, пробирающее до мурашек и не способное оставить равнодушным ни одного человека. На столе, тщательно подготовленном Кристером ван дер Квастом, лежали предметы, которые на протяжении всего процесса должны были находиться перед глазами судей, процессуальных сторон и зрителей. Тут были и лучковая пила, и остатки полусгнившей кожаной куртки, и изодранный ботинок фирмы Playboy.

Мать Чарльза Зельмановица Инга и его младший брат Фредерик с содроганием прошли мимо стола, стараясь не смотреть на него, но всё же успели заметить и ботинок, и остатки куртки, в которых был подросток, когда исчез семнадцать лет назад. И пилу…

Все эти предметы служили мрачным напоминанием о характере процесса, создавая при этом иллюзию найденных улик.

Пилу нашли в нескольких сотнях метров от останков Чарльза, но судмедэкспертам не удалось обнаружить следов порезов на костях мальчика. Да и Квик не говорил, что бросил её в лесу. Лоскуты кожаной куртки — неприятный намёк на то, что, несмотря на многочисленные допросы, Томас так и не сумел припомнить одежду Чарльза. Примерно то же можно было сказать и о ботинке, лежащем на столе прокурора: Квик настаивал, что на ногах мальчика были сапоги.

В мрачной «кунсткамере» Кристера ван дер Кваста отсутствовала, однако, одна улика, которая могла бы стать неопровержимым доказательством вины Квика, неоднократно заявлявшего, что на Чарльзе в тот день был кожаный ремень с металлической пряжкой. Суд спрашивал о нём младшего брата погибшего, Фредерика. В приговоре отмечается:

«Фредерик Зельмановиц заявляет, что не может с уверенностью сказать, был ли у Чарльза указанный ремень. При этом он отчётливо помнит, что подобный пояс имелся у него самого».

Суд констатирует: «Этот пояс братья могли одалживать друг другу».

Если Квик говорил правду, то ремень должны были обнаружить рядом с останками. Криминалисты долго пытались отыскать его; даже применяли металлоискатели. На месте преступления нашли пуговицы и крючки со сгнивших джинсов, но ремня словно след простыл.

Именно поэтому его сейчас и не было на столе прокурора. Вместо него пришлось положить три других предмета.

Из всего, что обсуждалось и демонстрировалось в зале заседания, самое большое впечатление на присутствующих произвела видеозапись, сделанная во время следственного эксперимента в лесу.

Пелле Тагессон, «эксперт по Квику» газеты «Экспрессен», до сих пор вспоминает об этом:

«Я увидел Квика в зале суда. Мне он показался совершенно обыкновенным парнем. А потом я увидел ту запись. Она повергла меня в шок! Помню, я подумал: как ужасно, что я пожал ему руку при встрече».

Несмотря на противоречивые данные, озвученные во время заседания, Пелле Тагессона окончательно убедили в виновности Квика кадры фильма, в котором подозреваемый издавал гортанное мычание. Сомнения как рукой сняло:

«То, что происходило во время следственного эксперимента, просто не могло быть притворством».

Перед заседанием Кристер ван дер Кваст попросил суд выслушать эксперта в области психологии. Он даже порекомендовал человека, обладающего достаточной компетенцией в данном вопросе, — Свена-Оке Кристиансона.

Кристиансон уже давно работал над этим делом по просьбе прокурора, и его участие как независимого эксперта, разумеется, было недопустимо. И всё же ничто не помешало ему прибыть в суд и дать оценку собственным выводам.

Кристиансон предоставил суду два экспертных заключения, одно из них — «по поводу предпосылок сделанных Томасом Квиком заявлений с психологической точки зрения»:

«В вопросах того, что помнит преступник, я обращал особое внимание на методы и воспоминания серийного убийцы, а также на факты и события, имевшие место прежде и характерные для данного типа преступлений».

Другими словами, Кристиансон изначально считал Квика серийным убийцей. До суда он публично назвал его маньяком и каннибалом:

«Действия весьма примитивны. Его поступки — это отражение ребёнка внутри него. Поедание частей тела может представляться иллюзией, существующей внутри него жертвы: дети как бы продолжают жить в его теле», — объяснил Кристиансон в интервью «Экспрессен» в первый день судебных слушаний.

Казалось, все уже забыли, что Томас Квик ещё не осуждён ни за одно убийство.

Давая свидетельские показания, профессор Ларс Лидберг не скрывал, что абсолютно убеждён в виновности Квика, и называл причины его поступков:

«В случае Квика важным представляются насильственные действия его отца и матери. Вследствие этого возникла связь между сексуальностью и агрессивностью».

Откуда у него была уверенность в фактах насилия и сексуальных домогательствах в отношении Квика со стороны его родителей — неизвестно. Так или иначе, именно на основе этих событий профессор Лидберг и составил «научное» объяснение происходящего.

По его мнению, вынужденное многократное повторение акта убийства Квиком также объяснялось и тем, что он «прячет останки убитых людей и сохраняет некоторые части тел в качестве талисманов».

Квик уже признался в совершении убийства Чарльза Зельмановица, поэтому первостепенной задачей суда было разобраться, не являлось ли это признание ложным.

Свен-Оке Кристиансон подробно рассказал о различных видах ложных признаний и подытожил:

«К случаю Квика всё это не относится».

Когда настала очередь самого Квика давать показания, защита попросила публику покинуть зал, и ходатайство было удовлетворено. Квик заверил суд, что ничего не читал об исчезновении Чарльза Зельмановица.

Это было важное заявление. К сожалению, в нём не было ни капли правды. Но Квик не просто признался в убийстве, прочитав короткую заметку о Чарльзе в газете. Он имел возможность беспрепятственно покидать клинику и внимательно следил за всем, что пишут в прессе. В рукописи Маргит Норель и Биргитты Столе о Квике я к тому же нашёл абзац, из которого становится ясно: у Томаса появился дополнительный источник информации. Дамы цитируют Квика:

«Читая материалы предварительного следствия, я впервые увидел и прочувствовал всю жизнь Чарльза. Он больше не был кем-то, кого я просто взял и умертвил: он превратился в целостную личность по имени Чарльз, и я отобрал у него жизнь».

Получается, явившись в зал суда в Питео, Квик ознакомился со всеми материалами дела, узнал об имевшихся в наличии доказательствах технического характера и перечитал различные протоколы допросов. Всё вместе и создало ту самую картину «целостной личности по имени Чарльз». В журнале также упоминается, как Томас Квик «осенью ознакомился с материалами по делу Чарльза З.».

Раз дело обстояло так — нет ничего удивительного, что за закрытыми дверями Томас Квик озвучил немало подробностей и деталей, совпадающих с информацией следствия.

И всё же — как мог суд признать Квика виновным в убийстве, если почти всё сказанное им на допросах не соответствовало фактам, которые имелись у полиции? Почему из заключения суда не следует, что Квик так и не смог показать дорогу к месту преступления?

Ответ напрашивается сам собой: судьи понятия не имели, что происходило во время следствия. Они не прочли ни единой страницы из материалов допросов Квика.

В принципе, шведская юридическая система не предполагает ознакомления суда с материалами предварительного следствия до слушания дела. Об этом написано в § 2 главы 17 Процессуального кодекса. Судьи должны выносить решение лишь на основании доказательств, представленных непосредственно в зале суда.

Адвокат Гуннар Лундгрен мог — и, как сказали бы многие, даже был обязан — обратить внимание судей на допросы Томаса Квика. Он мог бы зачитать несколько строк и доказать, что Квик ничего не знал ни о Чарльзе Зельмановице, ни о Питхольмене, когда началось следствие. Он мог бы проинформировать суд о противоречивых показаниях Квика, а также о наводящих вопросах следователя.

Но Лундгрен не собирался этого делать. Он считал, что суд должен признать Квика виновным в убийстве, о чём и заявил на слушании дела.

Отсутствие состязательности сторон, которое позже подверглось острой критике со стороны судебного психолога Нильса Виклунда и комиссара Яна Ульссона, чётко прослеживалось уже на первом процессе против Квика.

Судебное разбирательство по делу об убийстве Чарльза Зельмановица стало единственным, где Лундгрен выступил в качестве защитника Квика. Позже в одном из интервью он изложил своё видение роли адвоката в делах подобных этому, когда линии защиты и обвинения полностью совпадают. Журналист «Афтонбладет» прямо спросил его: не мог ли он случайно помочь своему клиенту «получить срок за как можно большее число преступлений»? Лундгрен не стал отрицать:

«Да. Он хотел сознаться в содеянном, и моим долгом было помочь ему сделать это».

В Питео заодно были все: прокурор, следователи, адвокат, подозреваемый, терапевты, врачи, эксперты и журналисты. А если все придерживались одной и той же позиции, разве мог суд закончиться как-то иначе?

16 ноября 1994 года суд написал в своём постановлении:

«Квик признался в содеянном. Его признание подтверждается предоставленными им сведениями. Доказательства технического характера, которые могли бы свидетельствовать о причастности Квика, однако, отсутствуют».

Последнее, безусловно, было слабой стороной дела — как и отсутствие свидетелей, видевших Квика в Питео. Однако иные обстоятельства, по мнению суда, оказались более весомыми.

«Заявления Квика о частях тела, забранных им с места преступления, находят подтверждение в исследованных останках, среди которых отсутствуют указанные фрагменты. Данные обстоятельства подтверждают достоверность слов Квика».

Криминалисты, обследовавшие участок с останками Чарльза, отметили в отчёте, что не обнаружили следов насильственной смерти или расчленения тела. Они также обратили внимание, что некоторые кости были отнесены к лисьим норам, располагавшимся южнее места, где нашли череп. Факт отсутствия некоторых костей не являлся доказательством расчленения тела.

Однако мнение криминалистов не было принято во внимание: более того, отсутствующие части послужили «сильным доказательством» виновности Квика.

Вернувшись в Сэтерскую лечебницу после судебного заседания, Томас Квик дождался решения, которое ему прислали по факсу. Он быстро пролистал его, остановившись на последней странице — там, где находилась самая важная информация:

«Принимая во внимание предъявленные доказательства, суд не находит оснований сомневаться в виновности Квика. Обстоятельства данного дела позволяют расценивать совершённое преступление как убийство».

Поскольку вещественных улик против Квика не существовало, немалое значение уделялось заключениям экспертов в области психологии и психиатрии. Давая интервью «Афтонбладет» 15 апреля 1997 года, профессор Лидберг ничуть не сомневался, что именно его слова повлияли на исход дела:

«Томас Квик был осуждён благодаря моим показаниям. Я полностью убеждён в его виновности. Суд был склонен согласиться со мной».

Пожалуй, вывод Лидберга о том, что подобный исход дела — исключительно его заслуга, можно назвать переоценкой собственной значимости, но вынесенный приговор, безусловно, стал большим успехом для него и Кристиансона.

Кристера ван дер Кваста несколько беспокоило отсутствие доказательств технического характера, поэтому для него решение суда также оказалось большим облегчением:

«Для меня данный приговор — подтверждение тому, что следствие может проводиться при помощи тех методов, которые мы использовали. Признание, следственные эксперименты и профилирование — всего этого вполне достаточно для вынесения обвинительного приговора даже в тех случаях, когда отсутствуют традиционные вещественные доказательства».

Как покажет время, ван дер Кваст оказался абсолютно прав. Отсутствие «классических» улик для признания виновности вскоре начнёт вызывать беспокойство у всё большего числа людей, но пока, держа в руках свежий приговор, ван дер Кваст был полон надежд.

«Я рассчитываю, что это положительно скажется на дальнейшем расследовании», — добавил он.

Ночные сомнения

«Интересно, а как бы вы стали ко мне относиться, если бы узнали, что я совершил нечто совершенно ужасное?»

Именно с этих слов в 1992 году всё и началось — в тот самый день, когда Квик пошёл позагорать и искупаться в озере вместе с одной из медсестёр, работавших в 36‐м отделении.

Квика пока ещё звали Стуре Бергвалем, и его считали настолько спокойным и уравновешенным, что готовы были выпустить из больницы, чтобы он мог начать новую жизнь в отдельной квартире в Хедемуре. Его загадочный и даже зловещий вопрос заставил персонал Сэтерской лечебницы заволноваться. Вскоре Квик уже сознался в своём первом убийстве и намекнул на возможную причастность к паре других.

Ложные признания вовсе не редкость, особенно среди пациентов с различного рода психическими заболеваниями. Но когда «настоящий серийный убийца», которого никогда ни в чём не подозревали, вдруг признаётся в совершении нескольких убийств, это привлекает внимание: подобного в мировой практике ещё не происходило. Это был уникальный случай. Профилирование — один из очень немногих способов вычислить серийного убийцу. Однако когда Квик признался в совершении убийства, в Швеции об этом методе практически ничего не знали.

И всё же во время охоты на «Человека-лазера» психиатр Ульф Осгорд, заинтересовавшись профилированием, начал сотрудничать с комиссаром Яном Ульссоном, который в то время был заместителем начальника технического отдела полиции в Стокгольме.

Профилирование «Человека-лазера» стало первым в истории Швеции. Полученный образ вряд ли помог разыскать преступника — скорее, свою роль в этом деле сыграли добросовестная работа и терпение полицейских. И всё же психологический портрет, созданный Яном Ульссоном и Ульфом Осгордом, оказался прорывом в криминалистике, поскольку впоследствии на 75 процентов совпал с описанием личности «Человека-лазера» Йона Аусониуса. В моду вошла аналитическая работа полиции, и профилирование стало её неотъемлемой частью.

Осенью 1994 года Сэтерскую лечебницу посетил Леннарт Хорд — криминальный журналист «Афтонбладет», один из многочисленных репортёров, которые хотели встретиться со Стуре. В середине интервью он вдруг задал странный вопрос:

— Ведётся ли в отношении вас предварительное следствие по делу о двойном убийстве в горах?

Он явно намекал на убийство четы Стегехёйс. Квик отрезал:

— Нет, об этом мы не говорили.

Когда закончился суд по делу об убийстве Чарльза Зельмановица, многие переживали, что Томас Квик погрузится в молчание. Биргитта Столе подчёркивала, насколько необходимо ему было продолжать «важную работу», а её вышестоящий советчик Маргит Норель обратилась к Квику в письме: «Имейте мужество продолжать, Стуре!»

Ситуация была непростой.

Из пяти убийств, в которых Квик сознался, его осудили за одно. Два преступления — убийства Томаса Блумгрена и Альвара Ларссона — произошли много лет назад, и расследование прекратилось из-за срока давности. Так как же он мог «продолжать»?

Квику вспомнился вопрос Леннарта Хорда об убийстве на озере Аппояуре, и 21 ноября 1994 года он позвонил Сеппо Пенттинену и рассказал о вопросе, который вдруг всплыл во время интервью.

— После интервью я немного поразмыслил об этом, — пояснил Квик. — Думаю, было бы неплохо, если бы я получил доступ к информации об убийстве.

Пенттинен поинтересовался, как это могло бы помочь делу.

— Ну, я знаю, что был в тех краях примерно в то время, когда произошло убийство, — ответил Квик.

Больше ему нечего было добавить:

— Сейчас у меня нет сил продолжать разговор, — сказал он.

Заявление детоубийцы Квика о том, что он, возможно, расправился и с парой за тридцать, шло вразрез со всеми существовавшими представлениями о поведении серийного убийцы. И всё же на следующий день Пенттинен связался с ван дер Квастом, который, в свою очередь, позвонил в Главное полицейское управление. Там ему сообщили, что по этому делу уже идёт следствие. У них даже был подозреваемый: Йонни Фаребринк, 51 год, наркоман и насильник родом из Йокмокка, отбывавший в Хальской тюрьме десятилетний срок за убийство. Правда, у полиции пока не было доказательств причастности Фаребринка к этому преступлению — они даже ещё не успели провести допрос.

Кристеру ван дер Квасту стало ясно: существует риск появления двух параллельных расследований, в каждом из которых фигурирует свой главный подозреваемый. И вдруг ему в голову пришла смелая догадка: а вдруг Квик и Фаребринк были сообщниками?

Ван дер Кваст выяснил, что при рождении Йонни получил имя Йонни Ларссон-Ауна, но позже он сменил фамилию на Фаребринк. Позвонив Пенттинену, ван дер Кваст предложил спросить Томаса Квика, не знает ли тот кого-то по имени Йонни Ларссон-Ауна (или Фаребринк).

На следующий день Сеппо Пенттинен приехал в Сэтерскую клинику, чтобы в присутствии адвоката Гуннара Лундгрена впервые допросить Квика об убийствах на озере Аппояуре. После обвинительного приговора в Питео Пенттинена повысили до инспектора. Эта должность, как и положено, теперь постоянно фигурирует во всех документах. Будучи обыкновенным полицейским младшего чина, он — равно как и ван дер Кваст — не слишком обращал внимание на такие формальности: в большинстве случаев Пенттинен значился в материалах дела исключительно как «следователь».

— Итак, Томас. Мне кажется, в этом деле вам будет отведена главная роль, не стоит оставаться в стороне. Начните рассказывать с любого момента, который всплывает в вашей памяти относительно этого происшествия, — говорит он.

— Хм, — отвечает Квик.

— Нельзя ли поподробнее?

В музыкальном зале 36-го отделения повисла долгая пауза. Трое мужчин сидели в абсолютной тишине.

— Да-а… это было жестоко, — начинает Квик и замолкает. — Так какой был вопрос?

— Я не хочу ни к чему вас подводить, — объясняет Пенттинен и просит Квика рассказать первое, что всплывает в памяти.

В зале снова воцаряется молчание.

— Что ж, тогда начнём с ножа.

— Что вы о нём помните?

— Его размер.

— И?

Квик откашливается.

— Попытайтесь описать его.

Они решают, что Квик попробует зарисовать нож.

На его рисунке орудие убийства получается весьма внушительным: длиной около тридцати пяти сантиметров. Лезвие немного изогнуто, как сабля, а верхняя сторона срезана так, что кончик скорее напоминает загнутую кверху пику.

Квик подписывает свой рисунок: над той стороной, которая обычно является тупой, он пишет «режущая сторона», а под острым лезвием — «тупая сторона».

Сеппо Пенттинен признаёт, что не совсем понимает, почему нож заточен столь странным образом. Он, вероятно, осознаёт:

подобный нож просто не мог быть создан, и предлагает Квику припомнить, как выглядит типичный перочинный ножик. Пенттинен сам изображает нож и показывает, какая сторона лезвия может быть острой, а какая — тупой.

Но Квик не сдаётся. По его словам, именно такая заточка, какую изобразил он сам, отличает его нож от типичного перочинного.

Но и Пенттинен не собирается отступать. Возможно, у Квика возникло «зеркальное» воспоминание?

В конце концов Квик соглашается с Пенттиненом: видимо, он перепутал острую и тупую стороны.

Из заключения судмедэкспертов Пенттинен знает: преступление не могло быть совершено ножом с широким лезвием, который с таким упорством рисовал Квик.

— У вас при себе не было ничего другого, что могло бы стать орудием преступления?

— Нет.

— Не могли бы вы хоть немного рассказать о том, как всё происходило?

— Ну, уколы были глубокие. Это же были удары ножом. Не просто какие-то небольшие порезы. Именно удары.

— Да, вы как раз показываете, как били сверху.

— Сверху. Хм.

Допрос длится уже довольно долго, а Пенттинену так и не удаётся добиться от Квика каких-либо подробностей об убийстве — кроме сомнительного описания ножа.

— А что вы можете сказать о месте, где всё это происходит?

— Там полно комарья.

— Комарья?

— Да, полно комарья.

Квик поясняет, что палатка стояла около озера в лесу.

— Да, речь идёт о палатке, мы оба это знаем, — добавляет Пенттинен.

— Да.

— И об этом вы как минимум читали в газете?

— Да.

— Где находятся эти люди, когда вы приступаете к делу?

— Ну, они в палатке. Э… кроме… э… часть одного… э… сначала один из них не там.

— Не в палатке?

— Нет. Да.

— Вы показываете только на верхнюю часть туловища.

— Да.

По словам Квика, женщина пыталась выбежать из палатки, но он ударил её ножом и тем самым вынудил вернуться обратно.

Томас Квик снова рисует палатку — на сей раз открытую. Он изображает женщину слева, а мужчину справа.

Показания Квика не совпадают ни с одним из фактов, известных полиции. Слева лежал мужчина, справа — женщина. Палатка была закрыта. Янни Стегехёйс находилась в спальном мешке и не могла быть снаружи.

Сеппо продолжает:

— А как случилось, что вы оказались в этом месте?

— Я был там и… Я там был. И я не приехал на машине в… в это…

— Нет? Так как вы туда попали?

— На велосипеде.

— На велосипеде???

— Да.

— С вами кто-нибудь был?

— Нет.

Томас Квик поясняет, что днём ранее на поезде прибыл в Йокмокк из Фалуна, а затем проехал 80 километров до озера Аппояуре.

— Велосипед был краденым.

— Так. А что это был за велосипед?

— Э… это был… э… ну… мужской велосипед с тремя скоростями… э… который… в общем, работало только две передачи…

Квик украл велосипед, стоявший у Музея саамской культуры в Йокмокке, заехал в продуктовый магазин купить газировки и отправился к озеру. Причину, по которой он решил проделать столь долгий путь на велосипеде, он назвать не мог — равно как и цель этого путешествия.

— Была ли у вас с собой какая-нибудь сумка?

— Да, захватил с собой носки, трусы и что-нибудь переодеться… да, это было.

Квик остановился на обочине дороги и переночевал под открытым небом по пути к Аппояуре.

— Какая была погода? — спрашивает Пенттинен.

— Хорошая.

Позже они возвращаются к вопросу о погоде, и Квик повторяет: была переменная облачность. И здесь его показания оборачиваются проблемой для следствия: в тот вечер моросил дождь, а ночью начался ливень.

Пенттинен знает, что убийца украл сумку и транзистор из палатки, поэтому спрашивает:

— Было ли в этом месте что-то, что вам было нужно? Что-то, что вам захотелось взять с собой?

— Не.

— Вы опускаете взгляд, — безуспешно пытается намекнуть Пенттинен. Квик не признаёт, что украл что-то из палатки.

Пенттинен: Если позволите на мгновение вернуться к этому… к самому происшествию, только на мгновение… э… удары, которые вы наносите…

Томас Квик: М-м.

Пенттинен: Вы говорите, что ударов было десять-двенадцать. Насколько точно вы можете определить их количество и можете ли быть уверены в своей оценке? Вы можете…

Томас Квик: Их было несколько… э… так это можно описать.

Пенттинен: Вы могли бы установить минимальную и максимальную границу, чтобы не называть точную цифру?

Томас Квик: Э…

Пенттинен: [невозможно разобрать]

Томас Квик: Больше десяти. Пенттинен: М-м.

Томас Квик: Скажем так: не меньше десяти.

Говоря о количестве ударов, Квик не просто допускает неточность: он слишком далёк от правильного ответа. Супруги Стегехёйс получили около пятидесяти ножевых ударов, многие из которых могли стать смертельными.

На протяжении всего допроса Пенттинен ни разу не упоминает того, о чём просил узнать Кристер ван дер Кваст. Этот вопрос всплывает совершенно неожиданно, когда приходит время подвести итог всему сказанному Квиком.

Пенттинен: Если я всё правильно понял, то вы сели на поезд до Йокмокка. Затем украли велосипед и в тот же день отправились в местность, о которой говорили…

Томас Квик: М-м.

Пенттинен: Переночевали… В общем, где-то поспали пару часов.

Томас Квик: Да, так.

Пенттинен: А потом вечером происходит вот это всё.

Томас Квик: Да.

Пенттинен: После этого вы покидаете это место и на велосипеде едете обратно в Йоккмокк.

Томас Квик: А потом возвращаюсь.

Пенттинен: В Фалун?

Томас Квик: Да. Долгая поездка.

Пенттинен: Мм. Вы не знаете никого по имени Йонни Ларссон?

Квик не ожидал подобного вопроса. Он понимает: существуют обстоятельства, о которых он не знает.

— Не могу сказать, что имя мне неизвестно, — уклончиво отвечает Квик.

— Мы говорим о человеке с двойной фамилией. Его зовут Йонни Ларссон-Ауна.

— М-м.

— Вы его знаете?

— У меня возникают некие ассоциации, но, мне кажется, я думаю не о том человеке.

— Его также могут звать Фаребринк.

Квик тяжело вздыхает, но как ни старается, не может взять в толк, какую роль играет Йонни в этой истории.

Пенттинен повторяет:

— Вы знаете, кто это?

— Нет, — отвечает Квик.

Вечером в субботу 9 декабря 1994 года Томас Квик сидел за своим письменным столом, пытаясь понять, кем был этот Йонни и какое отношение он мог иметь к событиям на озере. Квик нередко записывал обрывки воспоминаний и историй, которые затем передавал Биргитте Столе и Сеппо Пенттинену, и те позже использовали их на терапевтических сеансах и допросах. В этот раз он записал:

«9/12/1994

Больше слов.

Я был в Норрботтене. В убийстве принимал участие темноволосый человек, местный, сантиметров на пятнадцать-двадцать выше меня, с явной алкогольной зависимостью. Я был трезв, он — пьян. Мы встречались и раньше, но не могу припомнить, где, когда и при каких обстоятельствах.

Мне он казался параноиком. Он был лет на десять старше меня казалось, жизнь его потрепала.

Палатка была маленькой, низкой. Если правильно помню, рядом стояла машина — что-то вроде “Рено” или “Пежо” — так или иначе, машина была небольшой. Припоминаю, что мой знакомый немного поболтал с голландцем; я же не сказал ни слова.

После убийства мой товарищ уговаривал меня выпить, но я отказался».

Квик лёг, погасил свет и уснул, но спал он недолго.

— Микаэль, Микаэль…

Звуки из комнаты Квика заставили дежурного Микаэля встать с кресла. Томас сидел на кровати, засунув голову в пластиковый пакет. Сверху он закрепил ремешок, стягивавший ему шею.

Микаэль поспешил к Квику, ослабил ремешок и сдёрнул с головы пакет. Квик беспомощно соскользнул на край кровати и безучастно потёр шею и затылок, чтобы избавиться от боли.

— Томас, зачем? — попытался заговорить с ним Микаэль. — Почему вы хотели покончить с собой?

Дежурный безуспешно пытался поймать взгляд Квика. В конце концов ему удалось уговорить пациента одеться и пойти в курилку.

Выкурив полторы сигареты, Квик прошептал:

— Я принял решение. Постараюсь выжать из себя хоть что-то полезное для следствия и сеансов…

Продолжая курить, он закрыл глаза и о чём-то надолго задумался, а затем сказал:

— Я сделал это, мне удалось. Но теперь я понял: так не пойдёт. Я не могу.

Они долго сидели в курилке, пока Микаэль не вышел позвонить Столе, с которой Квик проговорил целый час. После беседы он вернулся к себе. Его осмотрел врач, и Томас снова лёг.

Весь следующий день Квик не вставал с постели. С него не спускали глаз, ведь речь шла о пациенте, только что пытавшемся свести счёты с жизнью.

В медицинском журнале Микаэль записал:

«Это преодоление себя самого пробудило в нём воспоминания, которые могут оказаться полезными для расследования. Однако они столь болезненны, что он не в состоянии справиться с эмоциями. По его мнению, единственным способом не испытывать эти чувства снова и избегать неприятных мыслей оказалось совершение самоубийства. В данный момент он находится в состоянии психоза».

Однако полицейское расследование продолжилось в обычном режиме, и спустя два дня в лечебницу для проведения очередного допроса явился Сеппо Пенттинен.

Когда 12 декабря 1994 года Пенттинен проводил второй допрос по делу об убийстве на озере, у Томаса Квика уже была готова совершенно другая история. Оказывается, он никуда не ездил на велосипеде. Теперь он точно помнил: в преступлении принимал участие Йонни Ларссон-Ауна, и они вместе поехали на озеро на машине Йонни — пикапе марки «Фольксваген».

Удивляло вот что: несмотря на множество подробностей, о которых Квик мог поведать, он будто бы сам не был до конца уверен, имеет ли какое-то отношение к преступлению. Пенттинен, казалось, разделял его сомнения.

Пенттинен: Вы абсолютно уверены, что совершили это?

Томас Квик: Не-ет…

Пенттинен: Что заставляет вас сомневаться?

Томас Квик: [вздыхает] Э… Что заставляет меня сомневаться?

Это… э… частично… э… да, характер преступления… в первую очередь… Пенттинен: А нет ли ещё чего-то, что удивляет вас в этом деянии?

Томас Квик: Да, есть. Ведь там была и женщина.

Расправа над женщиной никак не вязалась с его образом убийцы мальчиков. Но ничего не поделаешь: тут была замешана женщина, и, несмотря на все сомнения, Квик начал рассказывать о всплывавших в его памяти картинках с озера Аппояуре.

«Когда произошло нападение, женщина попыталась выбраться», — заявил Квик. Он видел, как она наполовину вылезла из палатки и верхняя часть её тела была обнажена. Он подробно описал её длинные тёмные волосы.

И вновь его показания оказались далеки от правды. У Янни были коротко стриженые седые волосы длиной всего около пяти сантиметров. Обнаружив её тело, полицейские увидели, что она не покидала палатку и была полностью одета.

Пенттинен попросил Квика нарисовать место, где супруги остановились переночевать. Палатку Квик поместил на самом берегу озера; машина стояла далеко от воды. Всё должно было быть с точностью наоборот.

На следующем допросе слышен разговор Томаса Квика, Биргитты Столе и Сеппо Пенттинена, которые, судя по всему, забыли о том, что диктофон включён.

«Я ведь вам тогда позвонил и сказал, что всё это выглядит не слишком правдоподобно», — говорит Пенттинен Квику.

Значит, следователь сообщил подозреваемому: его слова не соответствуют действительности. Стуре Бергваль говорит, что подобные неформальные беседы не были редкостью во время расследования, но эта плёнка — одно из немногих свидетельств важности тех разговоров.

В материалах предварительного следствия я нахожу пометки Сеппо Пенттинена о том телефонном звонке. Если верить Пенттинену, то по телефону Квик сказал, что на допросе допустил три ошибки. Он заявил, что женщина была наполовину раздета, что на месте преступления были натянуты бельевые верёвки и что палатка была жёлтой. Судя по записям Пенттинена, Квик осознанно предоставил ложную информацию в надежде, что следствие по делу об убийстве на озере прекратят. Объяснение этому лежит «в сфере психологии».

Такого рода пометки свидетельствуют об одном: Пенттинен лишь записывал переданную ему по телефону информацию. О том, что следователь сам связывался с Квиком и указывал на ошибки, и речи быть не могло.

Тем временем допросы в музыкальном зале Сэтерской лечебницы продолжались:

Пенттинен: Имя, которое вы вынудили меня назвать около недели назад…

Томас Квик: Да.

Пенттинен: Вы действительно имеете в виду этого человека? Возможно, речь идёт о ком-то другом?

Томас Квик: В таком случае я настаиваю на имени «Йонни», а не «Йон».

Пенттинен: А фамилия? Она имеет какое-то отношение к Йонни? Томас Квик: Да, Йонни Ларссон.

Пенттинен: Йонни Ларссон-Ауна?

Томас Квик: Фамилия «Фаребринк» мне ни о чём не говорит.

Сеппо Пенттинен зря спросил о Йонни Ларссоне-Ауне. Эту фамилию Йонни носил в детстве и сменил её на «Фаребринк» ещё в 1966 году. С тех пор он ни разу не представлялся ни Ларссоном, ни Ауной. Того, что его когда-то так звали, не знал даже инспектор Туре Нессен, который по долгу службы не раз сталкивался с Йонни начиная с 1960‐х годов.

Несмотря на сомнения в том, что он вообще участвовал в этом преступлении, Томас Квик ужасно злился на Сеппо Пенттинена: тот, казалось, всё ещё не подозревал его в убийстве супругов Стегехёйс. 14 декабря он позвонил Пенттинену:

«Почему меня по-прежнему расспрашивают об этих убийствах для получения, так сказать, общей картины? Я уже рассказал столько подробностей, что меня пора бы уже начать подозревать», — возмутился он, добавив, что не собирается больше помогать следствию, — и бросил трубку.

Но вскоре он снова набрал номер Пенттинена и заявил о своём намерении продолжать сотрудничество. Квика раздирало беспокойство, которое он был не в силах выносить, и потому, невзирая на собственные угрозы, постоянно возвращался к расследованию.

Как-то санитар Микаэль остался на ночное дежурство. Сидя в экспедиционном зале, он услышал странный звук — столь слабый, что Микаэль решил, будто ему послышалось. Он задержал дыхание и прислушался — и вновь услышал причудливое монотонное рычание.

На часах была половина двенадцатого. Выйдя в коридор, Микаэль увидел рослую фигуру, которая, подвывая и бормоча что-то невразумительное, повернулась и теперь направлялась в сторону экспедиционного зала. Это был Квик. Он снова вышел на ночную прогулку.

«Томас, что вы здесь делаете среди ночи?» — спросил Микаэль, не рассчитывая услышать ответ.

Рычащий Квик медленно начал приближаться к нему. Он продолжал ворчать и что-то бормотать, вид у него был отсутствующий и в то же время напуганный.

Микаэлю почудилось, что Квик что-то мычал об «Эллингтоне»: он чувствовал, что приближается регрессия и боялся, что Эллингтон опять завладеет им.

Образ Эллингтона был весьма расплывчат. Иногда Квик так называл отца, причинившего ему много боли. А порой под личиной Эллингтона скрывалась сторонняя личность, вселявшаяся в тело Квика и заставлявшая его убивать. Микаэлю всё это казалось очень запутанным. Он аккуратно взял Квика под руку и отвёл в курительную комнату, где попытался вернуть его в реальный мир. Попытка оказалась неудачной, и он принёс таблетку «Ксанора». Благодаря ей Квик успокоился настолько, что добровольно вернулся в свою комнату.

В половине третьего Микаэль услышал отчаянный вой, доносившийся из комнаты Квика. Слушать его было невыносимо, однако Квик всегда умолял персонал не заходить к нему, если он начинал кричать по ночам.

Выполнять такую просьбу — дело нелёгкое: Микаэль глубоко сочувствовал серийному убийце, на долю которого, казалось, выпали все мыслимые земные несчастья.

19 декабря в Сэтерскую лечебницу опять приехал Сеппо Пенттинен, чтобы провести очередной допрос. На сей раз он предпочёл сразу взять быка за рога:

— Итак, для начала, Томас, я хочу узнать: вы по-прежнему настаиваете на том, что совершили убийства на озере Аппояуре в 1984 году?

— Да, — ответил Квик.

Серийный убийца снова был здесь. Всё вернулось на круги своя.

Ход допросов меняется

Когда Томас Квик, наконец, определился и заявил, что вместе с Йонни Фаребринком убил супругов Стегехёйс, следствие начало продвигаться вперёд.

Уже на следующий день Ян Ульссон отправился в Сундсвалль, где встретился с Сеппо Пенттиненом и Кристером ван дер Квастом. Пенттинен рассказал о допросах — правда, опустив в истории Квика детали, вызывавшие сомнения.

До этого момента в деле Квика участвовали два человека: Сеппо Пенттинен и Кристер ван дер Кваст. Теперь же два расследования убийств на озере объединили в одно. Была образована комиссия по делу Квика, попавшая в ведение Шведской национальной криминальной полиции.

Руководителя предварительного следствия ван дер Кваста назначили главой следствия по делу «первого в стране серийного убийцы», в связи с чем прокурор получил фактически неограниченные возможности. Пенттинена также перевели на службу в Национальную криминальную полицию, где он начал работать в должности инспектора по расследованию преступлений. Тут же был разработан план операции, в рамках которого инспекторы Ян Карлссон и Стеллан Сёдерман стали ответственными оперуполномоченными.

Комиссару Яну Ульссону и психиатру Ульфу Осгорду, входившим в группу, занимавшуюся профилированием правонарушителей, поручили анализ преступлений. Ульссона также назначили экспертом-криминалистом комиссии по изучению дела Квика.

В качестве наблюдателей и оперативников привлекли Туре Нессена и Ханса Эльвебру — последний также заведовал расследованием убийства Улофа Пальме. Кроме того, делом Квика занялись инспекторы Анн-Хелене Густафссон, Анна Викстрём и криминалист Леннарт Щелландер из рабочей группы по судебной археологии Главного полицейского управления.

Одним словом, к делу Квика привлекли самых квалифицированных специалистов, имевших в своём арсенале передовые научные методы.

17 января 1995 года в 10 часов утра Сеппо Пенттинен прибывает в Сэтерскую лечебницу. Томас Квик ожидает его в музыкальном зале. Он уже так накачан бензодиазепинами, что запланированный четвёртый допрос оказывается под угрозой.

Пенттинен начинает с вопроса о том, зачем Квик и Йонни Фаребринк отправились так далеко.

— Эти люди обидели Йонни, — отвечает Квик.

Фаребринк рассказал, что мужчина вёл себя вызывающе, из чего Квик сделал вполне логичный вывод: супруги каким-то образом оскорбили Йонни.

Заявление Томаса Квика о том, что Йонни Фаребринк встречался со Стегехёйсами до убийства, вызывает вопросы. Поездку супругов сумели воссоздать довольно подробно — особенно последние два дня, когда все их действия были расписаны буквально по часам.

Около 10 часов 12 июля Стегехёйсы выехали на трассу Е 45 и направились в южном направлении, в сторону города Йелливаре. В 11.15 они остановились на заправке Shell в местечке Скауло, после чего продолжили путь к национальному парку Стура-Шёфаллет.

Оттуда они отправились обратно, сделав последнюю фотоостановку в сорока километрах к западу от Аппояуре. В дневнике супруги записали, что установили палатку в 16.30.

Получается, что голландцы никак не могли встретиться с Йонни Фаребринком до приезда на озеро, поэтому Пенттинен уводит допрос в сторону и спрашивает о ножах, послуживших орудиями преступления.

Квик продолжает настаивать на своём: он снова описывает необычный нож с широким лезвием — тот самый, который нарисовал ещё на первом допросе. Но нож Фаребринка был поменьше, с ручкой из оленьего рога.

Однако криминалисты установили: ножами со столь широкими лезвиями невозможно было нанести ранения, обнаруженные на телах. Удары явно наносились орудием с узким лезвием — шириной не более двадцати миллиметров.

Как раз такой — филейный нож, принадлежавший самим Стегехёйсам, — был обнаружен на месте преступления. Результаты вскрытия показали: все удары наносились именно им. Чтобы словам Квика поверили, необходимо было заставить его упомянуть и этот нож. В ходе допроса Пенттинен настолько умело формулирует вопросы, что ему ловко удаётся сбить Квика с толку:

— Возможно, был ещё и третий нож? — интересуется он.

— Мне кажется, что было три ножа, но я не вполне в этом уверен.

— Откуда мог взяться этот третий нож?

— Йонни, — говорит Квик.

Такой ответ не устраивает Пенттинена, и он продолжает:

— Что вы сказали?

— Он был у Йонни, — повторяет Квик, — а может, лежал в палатке.

— Говоря о том, что третий нож мог находиться в палатке, вы очень расстраиваетесь, — замечает Пенттинен.

Когда на допросах звучит слово «расстраиваться», речь идёт о сильных эмоциональных переживаниях Квика — настолько сильных и болезненных, что он не в силах говорить о них.

— Да, понятное дело, — отвечает Квик.

Квику становится настолько плохо от мысли о ноже, принадлежавшем супругам, что Пенттинен вынужден прервать допрос. В перерыве Квику удаётся немного отдохнуть и принять лекарства.

Когда разговор возобновляется, Квик рассказывает, что нашёл нож в палатке.

— Зачем вы им воспользовались? — спрашивает Пенттинен. — У вас ведь были собственные ножи.

Но Квик больше ни на что не реагирует. Ему дали слишком много таблеток, и его сознание помутилось.

— Кажется, вы отключились, — говорит Пенттинен и задаёт новый вопрос: куда сообщники направились после того как совершили убийства? И снова в голосе Квика слышится неуверенность:

— Дело осложняется тем, что мне представляется, будто он подвозит меня до Мессауре — или как там называется это место? Там я и остаюсь.

Поездка в Мессауре — ещё один факт, о котором Квик ранее не упоминал. Когда всплывает это название, он уже не в состоянии говорить.

— Я вижу, вам дали столько лекарств, что вы, видимо, больше не можете отвечать на вопросы. Или вам плохо? — спрашивает Пенттинен.

— Мне плохо, — говорит Квик. — Лекарства ни при чём.

После обеда допрос продолжается.

— Мы говорили о Мессауре, — напоминает Сеппо Пенттинен. — Что вы об этом помните?

— Мы приезжаем в Мессауре поздно ночью, — отвечает Квик. — Я отчётливо помню, как сел там на рельсовый автобус.

Ни Квик, ни Пенттинен не уверены, что в Мессауре ходят рельсовые автобусы. Этот вопрос они обсуждали за ланчем.

— Вы упоминали о том, что заходили к кому-то в гости, но вам трудно говорить об этом?

Квик соглашается.

На следующем допросе Сеппо Пенттинен рассказывает, что на железнодорожных картах нет никаких сведений о рельсовых автобусах в Мессауре, но Квик остаётся при своём мнении:

— Он высаживает меня в Мессаури, и у меня есть ощущение, что оттуда утром я добирался на рельсовом автобусе, но тут я…

— Тут вы не уверены, — заканчивает его фразу Пенттинен. — А если вернуться к велосипеду, о котором вы рассказывали раньше?

— У меня не отложилось в памяти, что из Мессауре я ехал на велосипеде, — отвечает Квик.

Допросы скорее напоминают переговоры, где Пенттинен и Квик вместе пытаются найти ответ, который не противоречил бы известным следствию фактам.

23 января встречаются все члены комиссии по делу Квика. Стеллан Сёдерман подводит итог:

— На данный момент вынесен обвинительный приговор за убийство, совершённое в 1976 году в районе, находящемся в ведении полиции Питео. Период всех совершённых преступлений охватывает почти три десятилетия; на сегодняшний день речь идёт о семи уголовных делах, из которых два закрыты, поскольку срок давности уже истёк, а одно из убийств совершено на территории Норвегии.

Затем затрагивается чувствительная тема: роль Сеппо Пенттинена в расследовании. Все присутствующие соглашаются, что один и тот же следователь не должен проводить абсолютно все допросы Томаса Квика. Пенттинен ссылается на «экстраординарные обстоятельства». Принимается решение временно не привлекать к расследованию других лиц.

Спустя неделю проходит второе заседание комиссии в стокгольмском Национальном управлении по расследованию уголовных дел. Ян Ульссон, изучивший обстоятельства двойного убийства на озере, предлагает провести следственный эксперимент, в ходе которого Квик мог бы объяснить, что именно произошло в тот день. К делу необходимо привлечь судмедэксперта Андерса Эрикссона — он сможет подтвердить или опровергнуть слова Квика.

Обсуждение следственного эксперимента идёт полным ходом, но Сеппо Пенттинен снова напоминает об «экстраординарных обстоятельствах» проведения допроса, применяемых в отношении Квика:

«Квик пытается извлечь из памяти вытесненные воспоминания, а затем связать возникающие в сознании образы в единое целое, чтобы восстановить ход событий. Психологи утверждают, что для него это способ переработать информацию — иначе он просто не сможет двигаться дальше».

Следователь также разъясняет роль Свена-Оке Кристиансона — «эксперта по вопросам памяти» — и напоминает, что тот постоянно встречается с Квиком.

После четырёх лет в Сэтерской лечебнице у Томаса Квика почти не осталось приятелей за пределами больницы. Его контакты с окружающими сводились к полицейским допросам и терапевтическим беседам об убийствах и насильственных действиях. Он был полностью отрезан от внешнего мира.

Редкие записи в медицинских журналах свидетельствуют о том, что в начале 1995 года состояние Квика с каждым днём ухудшалось. При этом доза бензодиазепинов постоянно увеличивалась, в результате чего проявлялись новые побочные действия, которые со временем становились всё сильнее.

Вот примеры из журнала:

26 января 1995 года В курительной комнате у него случается паническая атака, он не может выйти. Начинается гипервентиляция, тело сковано. Дышит в бумажный пакет. Персонал сажает его в инвалидное кресло и отвозит в его комнату, он ложится на кровать. Ему ставят клизму со «Стесолидом» — две штуки по 10 мг.

18 февраля 1995 года В 16.00 у Томаса начинается приступ паники. Находясь в курительной комнате, он кричит: «Я не могу с этим справиться, не могу с этим справиться!»

Вдруг он вскакивает со стула, выбегает на лестницу и ударяется о стену головой.

Также Томас неоднократно пытается биться головой о пол. […]

Его ноги настолько слабы, что он ползает по курилке, не будучи в состоянии ходить. Выкурив сигарету, хочет вернуться к себе комнату, но также оказывается не в силах идти и падает около экспедиционного зала. Мы с ещё одним сотрудником приносим стул и сажаем Томаса.

21 февраля 1995 года, главный врач Эрик Калль

Последние несколько дней пациент чувствовал себя довольно плохо. Вчера он получил письмо от родителей одной из жертв — они хотели знать, что произошло с их сыном. Пациент долго думал, стоит ли рассказывать. Решает продолжать терапевтический процесс.

Жизнь Томаса Квика превратилась в непрерывную череду панических атак, мыслей о самоубийстве, таблеток и разговоров об убийствах и насилии — день за днём, месяц за месяцем, год за годом.

2 марта Биргитта Столе подытожила результаты терапевтических встреч за тот период, когда происходили события, о которых говорилось выше:

«После судебного заседания в Питео мы продолжаем работу по выявлению более ранних эпизодов и установлению их связи с событиями, произошедшими, когда пациент уже был взрослым. Беседы проводятся параллельно с полицейскими допросами. В памяти пациента всплыли новые воспоминания, в которых насилие направлено уже на взрослых. Полученная информация передаётся полиции и прокурору для дальнейшей работы.

В данный момент Томас подозревается в так называемом “палаточном убийстве”, произошедшем в окрестностях города Йелливаре в 1984 г.

Книга, написанная братом Томаса Стеном-Уве, вызвала ажиотаж. В то же время её выход повлёк за собой появление в памяти Томаса новых воспоминаний, связанных с насилием, которое брат проявлял по отношению к нему.

Осенью Томас предпринял две попытки самоубийства, поскольку состояние сильного отчаяния пробудило в нём желание умереть и избавиться от мучительных переживаний, связанных с проведением терапевтических сеансов и полицейскими допросами».

Биргитта Столе отмечает, что, будучи врачом Квика, она «тесно сотрудничает с отделением, внимательно отслеживая психическое состояние пациента». Несмотря на панические атаки, склонность к суициду и медикаментозное лечение, Столе в целом оценивает психотерапевтический процесс как успешный.

«Всплывающие в памяти во время сеансов обрывки воспоминаний принимают всё более отчётливую форму, постепенно проясняя картину совершения убийств. Улучшилась способность пациента извлекать из памяти и устанавливать связи между воспоминаниями не только из раннего детства, но и из жизни в сознательном возрасте. Также пациент научился соприкасаться с тяжёлыми эмоциями, такими, как ненависть, ярость, отчаяние и чувство вины, которые вызваны совершёнными им действиями в отношении других людей. […]

Ввиду открытости Томаса и желания поделиться своими тяжёлыми переживаниями наблюдаются заметные улучшения в самом терапевтическом процессе».

Через пару часов после того, как Биргитта Столе написала свой позитивный отчёт об успешном продвижении лечения, одна из медсестёр сделала в журнале более правдоподобную запись:

«19.30. Вечером у Томаса возникают сильные панические атаки.

Ставим клизму со “Стесолидом”; 2 штуки по 10 мг; препарат вводится в прямую кишку.

Заявляет, что не в состоянии больше жить.

Назначено круглосуточное наблюдение».

Поздно вечером 12 марта в доме заместителя начальника окружной полиции Бертиля Столе раздался телефонный звонок. Сразу было понятно: звонит один из пациентов его супруги, который как-то раздобыл их домашний номер. Бертиль позвал жену, находившуюся в спальне:

— Тут с тобой хочет поговорить какой-то сумасшедший. Говорит, что его зовут Эллингтон.

Жена спросонья потянулась к телефону.

— Стуре, это Биргитта, — сказала она.

В трубке раздался слегка театральный, полный издевки смех.

— Это Эллингтон. Я хочу поговорить с терапевтом.

Голос показался ей знакомым.

— Стуре!

Позже Биргитта Столе по памяти записала их разговор, добавив собственные комментарии, которые она заключила в скобки:

— Стуре в постели. У него приступ отчаяния. (Смеётся) Они верят в его чувства и истории. А он всего лишь манипулятор.

— А вы кто?

— Я Эллингтон, мы встречались пару раз. (Смеётся)

(Появляется ощущение, что звонит Стен-Уве, и это неприятно. Я успела привыкнуть к Стуре, но не к Стену-Уве. Выражает своё презрение к отчаявшемуся слабому Стуре, а также к терапевтическим сеансам, поскольку называет меня терапевтом). Эллингтон продолжал:

— Расскажу-ка о поездке в Норвегию.

(Теперь я знаю, что говорю со Стуре, которым завладел образ Эллингтона. Собираюсь послушать, что он скажет, а затем попробовать установить связь со Стуре.)

— Мы с Патриком. Мы едем в Осло. Близко, почти… (Снова начинает смеяться.)

— Я манипулирую, и мне удаётся (в его голосе слышится торжество из-за собственной силы) заставить Патрика выйти из машины. (Снова смеётся.) Он выходит и убивает мальчика. Убивает он. Он же хотел этого! А я его подталкиваю.

(Начинает тихо плакать. Слышу, как Стуре шепчет: «Биргитта». Понимаю, что мне срочно надо встретиться со Стуре, объяснить ему, что он должен сопротивляться Эллингтону.

Голос Эллингтона будто бы продолжает рычать, но со мной говорит уже Стуре, и я осознаю, что он вернулся.)

Увидев записи Биргитты Столе, Маргит Норель пришла в восторг:

Эллингтон завладел Стуре вне терапевтического сеанса. В рукописи, посвящённой Томасу Квику, она попыталась проанализировать произошедшее:

«Когда Эллингтон появляется и (безуспешно) пытается продемонстрировать свою власть из презрения к Стуре и его слабости, происходят две вещи. Во-первых, впервые в жизни Стуре приходит к осознанию постоянства объекта. П и Эллингтон — одно и то же лицо. Понятным желанием было бы сохранить П как образ того, кому Стуре ещё был нужен, для кого он по-прежнему что-то значил и кто мог защитить Стуре от более опасной М — в конце концов, именно спасительная рука П вытащила Стуре из проруби.

В отношении П до убийства Симона существовала также некая предсказуемость, как об этом говорит сам Стуре: личный опыт быстро помог научиться распознавать, когда у П произойдёт эякуляция, боль Стуре прекратится, а П снова подобреет: сентиментально всплакнёт, похлопает Стуре по животу, скажет, как сильно он его любит, выйдет на кухню и принесёт немного брусники с молоком или что-нибудь ещё. Как вскоре окажется, убийство и расчленение плода (Симона) привело к разрушению существовавшей поведенческой модели, из жизни исчезла предсказуемость, что в свою очередь вызвало вполне обоснованный невыносимый страх, что П сможет поступить подобным образом и в отношении Стуре. Разумеется, именно так Стуре всё это и воспринял, когда М обвинила его в смерти младенца, сказав: «Посмотри на результат своих действий!» А ещё происходит следующее: когда образ Эллингтона полностью завладевает личностью Стуре, он теряет над ним власть.

Он записал телефонный номер Биргитты, терапевта Стуре. Он звонит ей, но через какое-то время Биргитте удаётся установить контакт со Стуре и встать на его сторону в борьбе с Эллингтоном. […] Вскоре появляется также М — Нана. Это куда ужаснее, поскольку Стуре со времён младенчества знает, что этот образ служил олицетворением злобы, а позже и смерти. Единственный период времени, когда подобного в отношении Стуре не происходило, — это время пребывания в утробе матери. Вместе с тем это был единственный период в жизни Стуре, когда он не чувствовал себя одиноким: рядом находилась сестра-близнец».

Стойкий оловянный солдатик

18 марта 1995 года Томас Квик сидел в своей комнате в Сэтерской клинике и смотрел документальный фильм о деревне Мессауре.

Место, где Томаса Квика якобы высадил из машины его сообщник после убийства голландцев на озере, находилось в 37 километрах от Йокмокка. Здесь в 1957 году на реке Стура-Лулеэльв началось строительство огромной плотины гидроэлектростанции. В строительстве, которое организовала компания «Ваттенфаль» и которое должно было продолжаться пять лет, принимали участие тысяча триста человек. В глуши возвели небольшое поселение с улицами и площадями, жилыми районами, магазинами, почтой, церковью, школой, полицейским участком, больницей и кафе — одним словом, всем тем, что являлось неотъемлемой частью обычного городка. В начале 1960‐х здесь проживало более трёх тысяч человек.

Открытие ГЭС в Мессауре состоялось в 1962 году, премьер-министр Таге Эрландер произнёс торжественную речь. Постепенно временные дома начали сносить, и вскоре о некогда процветавшем городке напоминали лишь разбитые дороги.

Одним из героев фильма был Руне Нильссон — житель Мессауре, работавший на стройке до 1971 года. Когда строительство завершилось, подрядчик и муниципалитет всячески пытались выселить людей отсюда. Большинство спокойно покинули эти края. Но не Руне Нильссон.

«Компания “Ваттенфаль” старалась выжить меня отсюда, но… Меня взяло зло, и я сказал: “Не перееду!”, — рассказывал он. Началась настоящая война: Йокмоккская коммуна всеми силами вынуждала Руне уехать: ему отключали воду, его просили и ему угрожали, но Руне остался. Через десять лет чиновники махнули на него рукой, и он превратился в единственного жителя Мессауре.

Этот фильм Томас Квик смотрел с изумлением, понимая, насколько глупой оказалась идея с рельсовым автобусом. Но теперь он, по крайней мере, знал, кто такой Руне Нильссон и как выглядят те края.

Руне Нильссону, который казался вполне дружелюбным и миролюбивым парнем, крупно не повезло.

Исчезнувшие члены семьи

Шесть братьев и сестёр Томаса Квика с отвращением следили за рассказами своего сумасшедшего брата. Некоторым из них всё это доставляло такое мучение, что они начали избегать любой информации, связанной с «серийным убийцей». Они прекратили с ним всякую связь и отказывались говорить — и как о Стуре Бергвале, и как о Томасе Квике. Для них он просто перестал существовать.

Дольше всех продержалась младшая сестра Стуре Ева. Она рассказала мне о том кошмаре, через который им всем пришлось пройти, когда Стуре сознался в убийстве Юхана Асплунда:

«Мне всё время казалось, что страшнее уже быть не может. Но нет! Становилось лишь хуже и хуже…»

В итоге не выдержала и Ева.

Решение Стена-Уве Бергваля в начале 1995 года выступить своего рода рупором семьи, заявив о непримиримой позиции по отношению к брату, показалось в какой-то степени удивительным. В нескольких интервью он неизменно повторял жёсткие требования к судам и психиатрам:

«Никогда и ни за что не выпускайте Томаса Квика!»

Стен-Уве был старше Стуре на десять лет и покинул родной дом, когда Стуре был ещё совсем маленьким. Позже братьев сблизили общие интересы: они любили природу, борзых и шоссейные велосипеды. В 1982 году они даже приняли участие в велогонке «Великое испытание силы» от Трондхейма до Осло, а через пару месяцев вместе открыли киоск на площади Коппарторьет в Фалуне, и этот киоск просуществовал почти четыре года.

Спустя девять лет Стен-Уве открыто отрёкся от собственного брата. В своей книге «Мой брат Томас Квик» он задавался вопросом: а кто это, собственно, такой? Он размышлял о манипуляторе, которому столько лет удавалось скрывать свою тёмную сторону от всех членов семьи. Вывод оказался прост: в душе брата жило отвратительное чудовище, которое могли видеть только его жертвы.

И всё же Стен-Уве написал книгу в первую очередь, чтобы оправдать родителей: у него, как и у остальных братьев и сестёр, были исключительно светлые воспоминания о детстве, наполненном родительской любовью.

Все шестеро детей сходились в одном: их отец ни при каких обстоятельствах не мог изнасиловать Стуре на глазах их матери. И уж конечно, их любимая мама никогда не пыталась утопить Стуре в проруби.

«Не сомневаюсь, что все его рассказы могут лично ему казаться чистой правдой, — пояснил Стен-Уве журналисту “Экспрессен” Кристиану Хольмену. — Давно известно, что во время сеансов терапии людям помогают создавать ложные воспоминания».

Когда книга поступила в продажу, Томас Квик решил внести «некоторую ясность». На допросе 10 апреля 1995 года он вдруг заявил, что Стен-Уве принимал участие в убийстве Юхана Асплунда:

«Квик говорит, что Стен-Уве Бергваль уже по пути в Сундсвалль знал, что они едут искать мальчика, который станет их жертвой. Стен-Уве подзадоривал Квика, говоря что-то вроде: “Давай, докажи, что сможешь замочить пацана”».

На месте убийства Юхана Стен-Уве Бергваль демонстрирует собственное превосходство и подстрекает Квика. Он то и дело кричит ему: «Давай, убей его!»

На втором заседании комиссия по делу Квика решила, что необходимо допросить ближайшее окружение Стуре. Получив показания его знакомых, можно было понять, говорит ли он правду. Разумеется, в первую очередь собирались опросить братьев и сестёр: стоило задать им вопросы о жизни в их общем родительском доме.

Криминалисты Ян Ульссон и Туре Нессен подтверждают: весной 1995 года Анна Викстрём и Анн-Хелене Густафссон действительно допрашивали членов семьи Стуре во время расследования дела об убийстве на озере Аппояуре. Однако в материалах предварительного следствия об этом нет ни слова.

Мы с Йенни Кюттим запрашиваем соответствующие документы в областном суде Йелливаре — но и там нас ждёт неудача. Тот же ответ приходит и из полицейского управления Сундсвалля. Ван дер Кваст ссылается на Сеппо Пенттинена, а тот в свою очередь объясняет, что «он об этом ничего не знает и потому никак не может прокомментировать данное заявление». Или же говорит, что «данная документация отсутствует в имеющихся материалах». Одним словом, он даёт нам понять, что таких допросов не проводилось.

Но братья и сёстры Стуре Бергваля один за другим рассказывают о том, как к ним приходили Анна Викстрём и Анн-Хелене Густафссон. Так что же они рассказали?

Эрьян Бергваль с самого первого дня пытался избегать газет, теле- и радиопередач, в которых обсуждали его брата. И всё же он знал куда больше, чем хотел бы. На вопрос полицейских, каким Эрьян помнит своё детство, он неизменно отвечал, что всегда доверял родителям и чувствовал себя в безопасности.

В 1956‐м семья переехала в Корснэс неподалёку от Фалуна — Эрьян как раз должен был пойти в первый класс. Тогда в семье было семеро детей, которые вместе с родителями ютились в небольшой трёшке площадью девяносто квадратных метров. Папа Уве работал на фабрике по производству коробок, а мама Тира устроилась вахтёршей в школу.

По словам Эрьяна, Стуре был весьма самостоятельным, одарённым, креативным и предприимчивым ребёнком, хотя в его движениях прослеживались некоторые «проблемы с моторикой».

Папу все считали несколько авторитарным, возможно, иногда слишком строгим, но в то же время очень дружелюбным человеком с прекрасным чувством юмора. Мама была спокойной, уравновешенной женщиной, которая ко всем своим детям относилась с одинаковой любовью. В их доме никогда не было долгих ссор — Эрьян вообще не мог припомнить ничего неприятного. Детей никогда не били. Сексуальные домогательства? Нет, такого Эрьян не замечал и совершенно не понимал, как подобное вообще могло прийти кому-то в голову. Детей в доме было так много, что обязательно нашёлся бы хоть кто-то, кто обратил на это внимание.

Эрьян знал, что Стуре не безгрешен: например, в молодости он начал приставать к мальчику в Фалунской больнице — именно поэтому его и отправили на лечение. В 1970‐х Эрьян вместе с родителями приезжал навестить Стуре в Сэтерскую лечебницу и Сидшёнскую клинику. Вскоре Стуре поправился, и в начале 1980‐х его состояние уже можно было назвать вполне стабильным.

Их общение постепенно сошло на нет, а потом в 1990 году произошло ограбление банка в Грюксбу. Перед этим Стуре написал несколько писем, в которых не раз упоминал, как сильно тоскует по семье. Последний раз Эрьян разговаривал со Стуре, когда тот начал проходить лечение под наблюдением Челя Перссона. По словам Эрьяна, Стуре «увидел свет в конце тоннеля». Это звучало оптимистично и внушало надежду, что брат и дальше будет находить в своей жизни светлые стороны.

Мне Эрьян рассказывает, что никогда не забудет, как заехал на заправку и увидел, как с передовиц главных вечерних газет на него смотрит его собственный брат. Тогда-то и начался весь этот кошмар, которому, казалось, не будет конца. Правда, полицейским Эрьян об этом не сказал.

Вспомнил он и ещё кое-что: в конце допроса они затронули тему, которая могла бы представлять интерес для следствия: водительские права Стуре. Водить Стуре научился поздно — только в конце 1980‐х. До этого Эрьян лишь однажды ездил с ним на машине, чтобы брат немного попрактиковался. Водитель из него был никакой: Эрьяну показалось, что брат вообще никогда прежде не сидел за рулём.

Торвальда Бергваля инспекторы Анна Викстрём и Ян Карлссон застали в церкви Архангела Михаила, что находится в Вестеросе, — он был викарием. Полицейские рассказали, что занимаются прежде всего убийством на озере Аппояуре, хотя параллельно они пытались выяснить обстоятельства, связанные с гибелью Юхана Асплунда и Улле Хёгбума.

Слова Торвальда Бергваля немногим отличаются от того, что рассказал Эрьян: детские годы были счастливыми, в них не было и намёка на насилие. Всё, о чём писали газеты, представлялось откровенной ложью. Торвальд подозревал, что Стуре страдал каким-то психическим расстройством, но родители старались не говорить об этом, ведь в то время подобное считалось постыдным. Они заботились о Стуре и никогда не оставляли его одного. Когда в 1970‐х он оказался в Сэтерской лечебнице, они постоянно его навещали.

Торвальд был согласен с братом: у Стуре были определённые трудности с моторикой, он шепелявил и «коверкал слова», из-за чего другие дети нередко смеялись над ним. Как-то раз все братья и сёстры помогали Стуре учиться ездить на велосипеде, но так увлеклись, что забыли показать, как тормозить. Стуре налетел на стену, упал и сильно ударился. Все страшно перепугались. По словам Торвальда, эта история была типичным примером того, как дети совершенно «не осознавали особенностей и ограничений, связанных с его опорно-двигательной системой».

Торвальд также заговаривает о водительских правах: Стуре получил их поздно, да и экзамен сдал не с первого раза. Сам Торвальд никогда не видел брата за рулём и не понимал, как тот мог добраться до всех этих мест, где произошли убийства, в которых он признался. Стуре абсолютно точно не сумел бы доехать туда сам.

Дальше всё продолжается в том же духе: все родственники Стуре Бергваля говорят, что были на допросе, и их истории создают картину, прямо противоположную той, что складывается на терапевтических сеансах в Сэтерской клинике. Кто-то, наверное, скажет, что такое единодушие свидетельствует лишь об одном: Томас Квик представил ложный образ своего детства, беспричинно обвинив родителей в серьёзных преступлениях.

Но куда делись материалы допросов братьев и сестёр Бергваля?

Их не зарегистрировали в полицейском управлении Сундсваля и, по всей видимости, скрыли от широкой общественности, утаив всю эту информацию от СМИ, юристов и судей, которые вынесли Томасу Квику обвинительный приговор.

Насколько я могу судить по документам, показания родственников Стуре Бергваля вообще никак не оценивали. И, как я понимаю, их не читал никто, кроме тех, кто проводил допрос: Сеппо Пенттинена и Кристера ван дер Кваста.

Пропавший час

В воскресенье 9 июля 1995 года в аэропорту Йелливаре приземлился десятиместный частный самолёт музыкального коллектива Vikingarna, однако вместо солиста группы Кристера Шёгрена и его соратников на борту находились Томас Квик, Биргитта Столе, четыре врача и несколько полицейских.

Переночевав в психиатрическом отделении Йелливарской больницы, компания на машине «Тойота Хайс» выехала на трассу Е 45 и направилась в сторону Порьюса.

«Эксперт по вопросам памяти» Свен-Оке Кристиансон оказывал сильное влияние на ход расследования, и следственный эксперимент не стал исключением. Квик всячески поддерживал новые идеи, и перед самым поворотом к озеру Квик потребовал сначала заехать в Порьюс и развернуться, поскольку именно так они и поступили с Йонни Фаребринком. Всё должно быть в точности как в день убийства 12 июля 1984 года.

На часах было 14.15, когда белая «Тойота» свернула к заповеднику Стура-Шёфаллет и озеру Аппояуре. Панические атаки Квика учащаются, он признаётся, что узнаёт эти края. Машина останавливается, потому что его тошнит. Он лишь стонет:

«Это не может быть правдой, это не может быть правдой».

Небольшую дорожку к озеру невозможно не заметить: полиция всё перекрыла и везде стоят сотрудники отделений. «По прибытии Квику необходимо принять “Ксанор”», — отмечает в протоколе Пенттинен.

Квик вылезает из машины. На нём синяя бейсболка, зелёная кофта, чёрные джинсы и кроссовки. Вместе с Сеппо Пенттиненом они осматривают окрестности, пока криминалисты заканчивают подготовку к следственному эксперименту.

Квик не единожды неправильно называл местоположение машины и палатки — равно как и менял местами находившихся в палатке супругов. Но сейчас на озере всё выглядело в точности так, как в день убийства. Полиция даже специально заказала палатку из Голландии и отыскала зелёный автомобиль середины 1970-х, похожий на тот, что был у жертв преступления.

Всё это полностью соответствовало так называемым «когнитивным методам допроса», о которых говорил Свен-Оке Кристиансон. Точные детали в обстановке должны были помочь воспоминаниям Квика пробудиться. По совету Кристиансона Пенттинен задаёт подозреваемому определённые вопросы: «Вы помните чувства, которые испытывали в тот момент? Что вы слышите? Какие запахи чувствуете?» Подобные вопросы должны были помочь Квику вернуться к травмирующим событиям.

«Закройте глаза, попытайтесь мысленно перенестись назад во времени, в 1984 год», — начинает Пенттинен.

Опытные следователи Туре Нессен и Ян Ульссон едва сдерживаются, наблюдая за этим представлением. Позже Ульссон рассказал мне:

«Вообще-то подозреваемый сам должен расставить всё так, как помнит. Здесь же было наоборот: предметы расположили в точности как в день преступления, полицейские легли так, как лежали жертвы. Квика просто пригласили к «”накрытому столу”. Следственным экспериментом здесь и не пахло».

Яна Ульссона раздражали попытки Кристиансона всем руководить:

«С серьёзным лицом Кристиансон твёрдым шагом ходил туда-сюда. Он пользовался своими невероятными полномочиями. “Уйдите, вас не должно быть видно”, — говорил он мне и другим полицейским. Нас просто отодвинули, так что мы не слышали почти ничего из разговора Квика и Сеппо».

Вот появляется помощник, изображающий Йонни Фаребринка. Убийцы перешёптываются и крадутся к маленькой коричневой палатке с ножами в руках. Подобравшись поближе, Квик яростно набрасывается на ту сторону палатки, что выходит к озеру. Он наносит несколько ударов и передаёт орудие преступления «Фаребринку», который пытается проткнуть ткань уже двумя ножами. Квик забирает свой нож и врывается внутрь.

Лежащие на земле Хан Эльвебру и Анна Викстрём начинают кричать:

— Нет! Нет! Нет!

Квик рычит и хрюкает, ведь теперь он регрессировал и превратился в убийцу Эллингтона. Он остервенело выбрасывает из палатки колышки-стойки. Анна Викстрём по-прежнему кричит, а Пенттинен со стороны наблюдает за происходящим. В эту минуту подбегают Биргитта Столе и санитары, готовые схватить Квика, если возникнет необходимость.

— Хватит! Прекратите! — кричит Квику Пенттинен.

В палатке Квик немного успокаивается, хотя и продолжает издавать монотонное гортанное рычание. Запись прерывается, когда часы показывают 16.09.

Начинается новый эксперимент. Томас Квик кажется собранным и целеустремлённым. Вместе с «Фаребринком» они подкрадываются к палатке, и Квик комментирует происходящее.

— Вот так мы крадёмся, смотрим, всё ли тихо. И вот где-то здесь ты идёшь вперёд и откидываешь ткань в центре и сзади.

«Йонни Фаребринк» ослабляет крепления и поднимает тент палатки. Это крайне важный момент: несколько ударов прошли только через внутренний, но не через внешний слой.

Следственный эксперимент похож скорее на длинный диалог Квика и Пенттинена, где последний то напоминает Квику о его показаниях на допросах, то что-то поясняет, то что-то предлагает.

Около тридцати свидетелей наблюдают, как Квик убедительно воспроизводит совершённое двенадцать лет назад хладнокровное двойное убийство. Спустя полгода отредактированная запись этого действа потрясёт и представителей суда Йелливаре. Сеппо Пенттинен прокомментировал это видео: «Во время следственного эксперимента возникли технические неполадки. Запись прерывается на минуту».

Его утверждение не совсем верно: камера снова включается в 17.14. Что происходит в течение часа, который исчез из записи? Это может пояснить Ян Ульссон:

«Томас Квик и Сеппо Пенттинен отошли и начали беседовать друг с другом. Потом нам сказали, что необходимо привести в порядок палатку и повторить эксперимент с самого начала».

По словам других полицейских, присутствовавших в тот день на озере, Квик разговаривал и с Кристиансоном. Да и сам Стуре Бергваль припоминает, как Пенттинен положил ему на плечо руку и произнёс: «Вы ведь помните, как рассказывали, что ослабили крепления верхней части палатки и откинули тент?» По его словам, эти сведения и помогли подозреваемому действовать в нужном направлении.

Ян Ульссон продолжает:

«Томас Квик выглядел очень собранным, когда сознательно и планомерно выполнял каждую часть действа. Всё в точном соответствии с выводами экспертиз».

Однако они не учли одно обстоятельство. Годом ранее Ульссон также пытался восстановить эти события, но позже понял, что его предположения оказались неверными. На фотографиях, которые он получил в самом начале, около дырки в палатке заметен мусорный пакет. Он слегка провисает в сторону спального мешка мужчины. Из пакета на землю выпала пара пивных банок. Следовательно, преступник забрался внутрь именно через эту дыру.

Позже, однако, появились новые снимки. Их сделал патруль, который первым оказался на месте преступления. В этот момент пивная банка находилась на заполненном доверху мусорном мешке. По словам Яна Ульссона, убийца никак не мог попасть внутрь через дыру, не задев мешка. В таком случае качавшаяся банка должна была упасть.

Когда Квик попытался пролезть в палатку через дыру, Ян Ульссон сообразил: он делает всё в точности так, как написано в тексте, а вовсе не так, как всё, возможно, происходило на самом деле. Что-то здесь было нечисто.

Ульссон наблюдал за следственным экспериментом с положенного расстояния. Его мучили два вопроса: во‐первых, зачем Квик разыгрывал убийство, которого не совершал? И, что куда больше волновало Ульссона, откуда Квик узнал об отчёте?

Ответы казались очевидными и вызывали неподдельный ужас.

Ян Ульссон не имел представления о том, как продвигалось следствие. Он не читал протоколы допросов и не знал о веских доказательствах, которыми, как утверждалось, обладали следователи. Это его немного успокаивало.

Во время эксперимента Томас Квик несколько раз повторил, что идея отправиться на озеро принадлежала Йонни Фаребринку, поскольку он знал: именно туда поехала голландская пара. Фаребринк был настроен решительно и жаждал их смерти, ведь днём ранее они его чем-то оскорбили.

Сам же Квик осознал, что хочет того же, как только очутился на берегу озера. Накануне он видел немецкого мальчика на велосипеде, который, как ему показалось, был сыном этой четы. Он попытался поговорить с ними на ломаном английском и немецком, но супруги утверждали, что никакого сына у них нет.

В искажённом сознании Томаса Квика то, что чета Стегехёйсов отрицала существование собственного сына, было чем-то вроде предательства, и это безусловно заслуживало наказания. Йонни Фаребринк согласился:

«Вот видишь, какие засранцы! Сейчас мы всё исправим!»

Воспалённое сознание сообщников сработало так, что они сами создали мотивы для убийства незнакомых туристов. Квик остался сторожить Стегехёйсов, а Йонни поехал в Йелливаре добывать оружие.

Ян Ульссон стоял совсем рядом с Квиком и прекрасно слышал его слова. Он отвёл Кристера ван дер Кваста в сторону и спросил:

«И кто же поедет в соседний город за дробовиком, чтобы убить двоих человек? Вы ведь в это не верите?»

Вопрос Ульссона остался без ответа. Квик же продолжал свою историю.

Фаребринк вернулся к озеру без ружья, поэтому пришлось воспользоваться ножами, чтобы убить спящую пару. После убийства Квик и Фаребринк отправились в «дом старика» и привезли на место преступления того человека, у которого ночевали накануне. Они заставили его смотреть на изувеченные тела, давая понять: так будет с каждым, кто осмелится противоречить Йонни.

О личности того пожилого человека станет известно лишь на второй день следственного эксперимента.

На следующее утро инспектор Туре Нессен едет в Мессауре. Он неплохо знает здешние края и скептически воспринимает указания Томаса Квика.

«Сразу возникла некоторая неловкость, ведь было очевидно, что он понятия не имеет, где находится и куда надо ехать», — рассказывает мне Нессен.

Наконец, они проезжают указатель с надписью «Мессауре». О бывшем поселении свидетельствуют лишь заросшие дороги, но в минивене будто бы не замечают очевидного: Мессауре больше не существует.

Именно здесь, в деревне, где нет ни домов, ни людей, Томас Квик якобы сел на рельсовый автобус.

Изрядно покатавшись по покинутому городку, компания подъезжает к зданию, где проживает последний житель Мессауре — Руне Нильссон. Квик выскакивает из машины, прикрывая глаза рукой и стараясь не смотреть на дома, словно представляющие для него невыносимое зрелище. Он падает на колени и начинает плакать навзрыд (что выглядит весьма наигранно), а потом, немного успокоившись, говорит:

— Ничего личного, Сеппо.

— Нет, — говорит Пенттинен.

— Но вы, вы все, убьёте его!

Рыдания Квика переходят в стоны и судороги.

— Там ужасная вонь.

— Правда? — спрашивает Пенттинен.

— И Йонни очень опасен!

Подумав об этом жутком Йонни, Квик теряет способность говорить: всё затмевают безудержные рыдания. Наконец, он, запинаясь, произносит:

— «Нет!» — говорит старик. Но… это… его… не… волнует… совсем…

Врачи, сидевшие в машине, вдруг замечают состояние Квика и торопятся к своему пациенту с очередной дозой бензодиазепинов, от которой Квик не собирается отказываться.

Подходит и Биргитта Столе, желая помочь Квику преодолеть кризис.

— Я не могу, — говорит Квик.

— Йонни делает что-то плохое с пожилым человеком? Что он делает? Что вызывает у вас такое отвращение? — интересуется Столе.

Квик поясняет: Йонни Фаребринк угрожал старику ножом, а Квик стоял в стороне, не в силах помешать.

— Понимаю, — успокаивает его Столе, — Вы будто парализованы.

— Пообещайте, что будете хорошо с ним обращаться, — просит Квик Пенттинена.

Сказав ещё пару слов, Квик просит увезти его отсюда. Он поворачивается к машине, но его ноги подкашиваются. Он принял столько лекарств, что врачи вынуждены поддерживать его по пути к машине.

Они едут в сторону Йелливаре. Последний кусочек пазла найден. В Лапландии им больше нечего делать. Туре Нессен покидает Мессауре с тяжёлым сердцем.

«В тот день мне было стыдно, что я полицейский», — так он заканчивает наш разговор об 11 июля 1995 года.

Прошло чуть больше месяца. В 7 часов утра 17 августа полицейские забирают Руне Нильссона и везут в участок Йокмокка на допрос «касательно его собственных действий и наблюдений летом 1984 года». Полицейские снимают отпечатки и обращаются с этим человеком так, словно он — подозреваемый в убийстве на озере.

Однако Сеппо Пенттинен не спрашивает ни об Аппояуре, ни о Томасе Квике, ни о Йонни Фаребринке. Вместо этого Руне задают исключительно личные вопросы. Он вынужден подробно рассказывать о семейной жизни, разводе с женой, заботе о детях, работе, всех своих поездках, друзьях, транспортных средствах и так далее. В протоколе Сеппо Пенттинен отмечает:

«Ему задают вопрос, знает ли он кого-либо в Йокмокке по фамилии Ларссон. Руне отвечает: “Не могу припомнить”. При этом он вдруг добавляет: “Вы задаёте такие странные вопросы”».

Комментарий Руне Нильссона вполне понятен. Вопросы следователя превращают пожилого человека в дающего ложные показания закоренелого преступника, которого необходимо перехитрить при помощи каверзных формулировок.

Пенттинен продолжает расспрашивать о возможных известных Нильссону браконьерах, о знакомых из Саамской народной школы (в которой учился Квик), о личностях, которые когда-нибудь имели дело с полицией. Наконец, не знает ли он кого-нибудь из Маттисуддена (место рождения Фаребринка). На все эти вопросы Нильссон терпеливо отвечает «нет».

Пенттинен предъявляет ему фотографии восьми мужчин, один из которых — Фаребринк. Нильссон заявляет, что никогда не встречал этих людей.

Когда ему показывают следующие фотографии, он говорит, что узнаёт человека под номером семь. Это «тот, чья фотография фигурировала в газете, — он известен как “человек из Сэтера” или Томас Квик».

Руне Нильссон не входит в число подозреваемых, но «ради получения дополнительной информации» его допрашивают в течение четырёх часов.

Через неделю его вновь вызывают в полицию. «Сегодняшний допрос будет касаться 1984 года», — записывает Пенттинен в протоколе.

Руне Нильссон рассказывает, что в тот год его семнадцатилетний сын после окончания школы устроился работать в операционный зал на электростанции в Мессауре и всё лето жил у отца. Нильссон почти всё время находился дома и «ждал, когда сын вернётся к ужину».

Затем снова продолжаются расспросы о частной жизни Нильссона. Он вспоминает, что однажды пытался гнать самогон — правда, его самогонный аппарат чуть не взорвался. Такова была единственная попытка преступить закон — да и она окончилась неудачей, но несмотря на это Нильссона заставляют подробно рассказать о каждом шаге: как он перемалывал картошку, какую использовал ёмкость и так далее.

Вопросы о 1984‐м не заканчиваются.

— Послушайте, я не помню, — признаётся он. — Разве что, вот этот случай. Я звонил сыну и спрашивал, что он делал в 1984‐м.

Он сказал, что работал в компании «Ваттенфаль». А потом мы ездили кататься на водных лыжах, когда он лишился работы.

Пенттинен объясняет: Томас Квик узнал Нильссона по фотографии и даже смог показать его дом, где он когда-то бывал.

— Да, вполне возможно, но лично я такого не помню.

— Можете объяснить, зачем он приходил к вам домой в 1984-м?

— Я не знаю.

— Мне кажется весьма странным, что он указывает на вашу фотографию, утверждает, что вы живёте в этом доме в Мессауре, а также описывает множество деталей, которые полностью совпадают с действительностью.

— М-м. Разумеется, но мой дом нетрудно описать снаружи. Меня часто показывали по телевизору, да и в газетах про меня писали.

Пенттинен начинает что-то подозревать:

— Показывали по телевизору? Писали в газетах?

Пенттинен понятия не имел, что о Руне Нильссоне сняли как минимум три передачи, а несколько газет даже написали целые репортажи о единственном жителе Мессауре.

— А были ли репортажи, снятые внутри дома?

— Да.

— И что показывали?

— Кухню.

Ещё одна неприятность. Квик смог весьма подробно описать именно кухню. Цепляясь за спасительную соломинку, Пенттинен предполагает: быть может, съёмочная группа приезжала и снимала видео, но записи так и не вышли в эфир? Те, что были сделаны на кухне?

— Вышли.

Получается, единственный житель Мессауре — телезвезда. В один миг ценность показаний Квика превратилась в ничто. Пенттинен старается не подать вида и продолжает допрос.

Он поясняет, что на первом допросе сняли отпечатки пальцев, поскольку с места преступления на озере Аппояуре пропали некоторые вещи. Возможно, эти предметы могли оказаться в Мессауре?

— У меня их нет. Точно!

Нильссон пояснил, что если бы узнал об убийстве, то не стал бы смотреть на подобное сквозь пальцы.

— Для этого человека было бы всё кончено. Я бы сразу связался с полицией. Так должно быть, ведь те, кто мог такое совершить, не заслуживают жить на свете. Надо бы как в Финляндии — пристрелить их!

— Вы так считаете?

— Конечно! Такие люди не должны жить. А то у нас в Швеции с ними просто-напросто нянчатся.

Позже полицейские приходят и на работу к сыну Руне Нильссона, чтобы узнать, чем занимался его отец летом 1984 года. Тот рассказывает, что всё лето работал на компанию «Ваттенфаль» в Мессауре и жил у отца. Он уверяет полицию: к ним «точно не приходили ночевать незнакомцы».

А ещё сын говорит, что в доме Руне Нильссона никогда не было сейфа, который так подробно описал Квик.

Изучив всю информацию, касающуюся Мессауре, следствие пришло к выводу: Квик лгал, когда заявлял, что сел там на рельсовый автобус и что в этом заброшенном месте кипела жизнь. Он также указал на человека, о котором рассказывали в газетах и по телевидению. Да и сведения о Руне Нильссоне не вполне соответствовали действительности.

У обожавшего природу Нильссона не было совершенно никаких причин покрывать жестокого убийцу. При этом на допросах с ним до сих пор обращались как со лжецом.

1 сентября 1995 года ему снова предстояло предстать на допросе — правда, на сей раз всё должно было происходить дома у Нильссона. И вот тут полиция обнаружила самую важную улику в этом расследовании: старое одеяло, лежавшее на стуле в спальне.

Следователь высказал свои подозрения:

— Томас Квик упоминает старое клетчатое ватное одеяло — возможно, синее.

— Да, но моё-то не просто синее! Оно синее с белым! И никакое оно не клетчатое, а в цветочек.

— Но я хотел бы знать, как долго у вас находится это одеяло? Вы можете ответить?

Нильссон не мог припомнить, когда именно купил его. Хотя одеяло не было синим и клетчатым, полиция изъяла его в качестве улики.

Для Руне Нильссона это было последней каплей. Он отказался принимать участие в расследовании, цели которого так и не смог понять.

Несколько личностей

Невероятно, но факт: потерпевший полный крах следственный эксперимент на озере Аппояуре — особенно его первая часть, где записанное на плёнку поведение Квика не оставляло сомнений в его непричастности к этому делу, — впоследствии стал рассматриваться как величайшая победа команды. Превращение Томаса в рычащего Эллингтона и его атака сначала на палатку, а потом и лежащих в ней туристов, попали на телеэкраны и навсегда запечатлелись в памяти людей. Так был заложен первый камень бренда под названием «Томас Квик».

По возвращении в Сэтерскую лечебницу Биргитта Столе записала своё мнение о поездке. Произошедшие события рассматривались в клинике как оглушительная победа: путём регрессии Квик смог добраться до вытесненных воспоминаний.

«Первый день следственного эксперимента проходит хорошо; Томас неплохо воспроизводит ход убийства. Через первоначальную регрессию ему удаётся соприкоснуться со всем событием и тем самым воссоздать полную картину. Как и на терапевтических сеансах, когда он применяет регрессию для погружения в определённую обстановку и сопутствующие ей ощущения, в данном случае также стало возможным использовать механизмы этого процесса».

Спустя неделю после следственного эксперимента один из врачей описывает в журнале Квика его психическое состояние — на сей раз всплывает куда больше подробностей:

«Клинически состояние пациента можно охарактеризовать как близкое к шизофрении. Внешне пациент производит хорошее впечатление: его высказывания чёткие и логичные. На более глубоком уровне проявляются признаки расщепления личности, которые при неблагоприятных условиях приводят к столь непредсказуемым реакциям, что речь может идти о психозе. Наблюдаются также признаки расстройства множественной личности».

Расстройство множественной личности известно с XVI века: именно тогда впервые была описана французская монахиня, в которую вселялись разные «личности». До конца этот феномен так и не изучен, и многие годы он вызывает горячие споры в научных кругах. В 1791 году врач Эберхард Гмелин опубликовал результаты исследования двадцатилетней женщины из Штутгарта, которая внезапно могла изменить собственную личность и начинала безупречно говорить на французском. Возвращаясь в обычное состояние, она не помнила, что делала, будучи «француженкой». В своём 87-страничном докладе Гмелин подробно описал, как научил женщину менять собственную личность движением руки.

До 1980 года науке было известно около двухсот случаев «меняющейся личности», но с появлением в США разного рода клиник для лиц, страдавших подобным расстройством, количество людей с данным синдромом резко увеличилось. С 1985 по 1995 год такой диагноз был поставлен уже около сорока тысяч раз — и это в одной только Северной Америке.

Неожиданный рост заболеваемости объяснялся просто: тому способствовали популярные книги, фильмы и документальные программы, затрагивавшие эту тематику. В американской литературе описаны индивиды, имевшие более тысячи четырёхсот «альтернативных личностей», не знавших о существовании друг друга: при этом у каждой из этих личностей было имя и собственные черты характера.

Особые формы терапии, позволявшие пробудить вытесненные воспоминания и обнажавшие новые личности в теле одного человека, превратились в довольно прибыльную индустрию. Однако за расцветом и успехом последовал сильный спад, который начался уже в первой половине 1990‐х годов.

Пациенты с диагнозом «расстройство множественной личности» в 95 процентах случаев были «жертвами сексуального насилия». Как правило, до начала терапии они этого не знали, и именно врачи «помогли им всё вспомнить». Правда, немало пациентов вскоре обнаружили, что их воспоминания оказались ложными, а множественные личности, которые якобы жили в них, были плодами труда врачей. Многих терапевтов привлекли к суду за неправильное лечение, и им пришлось выплачивать десятки миллионов крон за ущерб, нанесённый пациентам.

В последние годы этот диагноз всё больше подвергается сомнению; специалисты сходятся в том, что столь серьёзные расстройства личности возникают у людей под влиянием, с одной стороны, СМИ и безответственных врачей, а с другой, лекарственных препаратов — прежде всего бензодиазепинов. В настоящее время диагноз «расстройство множественной личности» рассматривается в рамках диссоциативного расстройства идентичности.

Когда в 1995 году Томас Квик начинает всё чаще менять личности, врачи 36-го отделения приходят в замешательство.

Как-то раз один из сотрудников видит Томаса Квика в душе. Вокруг его головы обёрнуто полотенце, а сам он размахивает руками и повторяет: «Нано идёт, Нано идёт». Два «Ксанора», две клизмы со «Стесолидом» и успокаивающая беседа помогают ему справиться с кризисом. Сотрудник лечебницы звонит Биргитте Столе и спрашивает, что такое «нано». Столе поправляет: это Нана — так Квик называет собственную мать.

«Нана уже появлялась на терапевтических сеансах; её образ куда сильнее Эллингтона».

Вскоре новая личность Квика станет обычным явлением в отделении. В журналах я нахожу описания его преображения — как, например, в подробно задокументированном телефонном разговоре Стуре и Столе:

— Это терапевт?

— Да, это я. Добрый вечер, Стуре! Как дела?

— Это не Стуре. Это Эллингтон, — ворчит Квик. Раздаётся типичный для Эллингтона смех.

— А где Стуре? — интересуется Столе.

— Я — Эллингтон, а Стуре в своей комнате. Ха-ха! Здесь его нет. Он трус, который обожает строить из себя жертву. Вообще-то, он хочет пойти в музыкальный салон — раздеться там догола и изображать жертву. Мне есть что рассказать терапевту. Эллингтон написал письмо.

Столе спрашивает:

— У вас с собой письмо? Можете его прочитать?

Эллингтон зачитывает:

«Привет!

Стуре — лжец, грязная свинья.

У него нет ни единого шанса против меня!

Сегодня ночью я заставлю его повеситься.

О, с каким удовольствием я буду это созерцать.

Я знаю правду, а Стуре — нет. Именно Стуре умертвил плод, который он называет Симоном.

Его обвинениям придёт конец. Мне ничего не грозит, но Стуре потерял контроль, а произошло это потому, что он перестал меня слушать.

Я СИЛЁН!

Пусть убивает себя — разумеется, с моей помощью, но он-то этого не поймёт. Сыграю на его так называемом чувстве отчаяния. Мне необходимо убивать, но мне не нужен такой слабак.

Желаю приятной находки и чудесной уборки.

Мне плевать, если моё последнее послание не слишком вписывается в ваш чопорный мир.

С НАИСМЕРТЕЛЬНЕЙШИМИ пожеланиями,

Эллингтон.

P. S. Передайте привет его “превосходному” терапевту!!!»

— Стуре…

— Я Эллингтон!

— Я хочу поговорить со Стуре.

— Ничего не выйдет. Здесь только Эллингтон.

— Поможете мне?

— В смысле? Я что, должен участвовать в какой-то терапевтической игре? Мне тоже можно в неё поиграть?

Столе отмечает, что Эллингтон внезапно становится «заискивающим, хотя до этого его тон был полон презрения».

— Можно. Но сначала я хочу, чтобы вы открыли дверь телефонной кабинки и позвали персонал.

— То есть мне надо позвать кого-то из тех, кто там ходит? Зачем это?

— Мне нужно с ними поговорить.

Эллингтон открывает дверь и кричит: «Персонал! Персонал!».

В медицинском журнале один из сотрудников записал, что Томас позвал их и сказал: «Сейчас терапевт начнёт вас дурить!»

Но в записях Биргитты Столе окончание беседы совсем иное:

«На этом месте Эллингтон теряет власть над Стуре. Он молчит, и я начинаю слышать голос Стуре — сначала совсем слабый, но постепенно он становится сильнее — частично благодаря моей поддержке и попытке вернуть его в реальный мир. Когда он выходит из кабинки, то видит на стенах умиротворённые лица убитых мальчиков».

На следующий день Биргитта Столе показывает Томасу Квику запись разговора с Эллингтоном. Прочитав о ночных проделках Эллингтона, Квик и Столе приходят в восторг. Мне Стуре рассказывает, что просто притворился, будто ничего не знает о ночной беседе, ведь, согласно теории о множественных личностях, эти самые личности не знают о существовании друг друга.

В своих записях Биргитта Столе поясняет механизмы, управляющие различными личностями Стуре, и способы их выражения:

«В процессе терапии напрямую проявилось сложное расщепление личности, характерное для его расстройства. Данное расщепление можно сравнить с расстройством множественной личности, поскольку Томас называет обе личности разными именами и наделяет их разными чертами характера.

Преображение очевидно даже постороннему человеку, поскольку у Томаса меняются поведение и голос. С психологической точки зрения, эти разделённые личности проявляются как способ побороть возникшее в раннем возрасте сильное отчаяние и тревогу. Благодаря тому, что эти внутренние образы обретают форму и выходят за пределы его сознания, на терапевтических сеансах становится возможным увидеть и понять смысл и контекст, в котором Томас интернализировал и диссоциировал этот пугающий опыт.

Полученные в раннем возрасте психологические травмы из-за сексуальных домогательств и насилия, а также сильная эмоциональная депривация сформировали личность Томаса и способствовали развитию у него психического отклонения. Наша задача — создать целостную картину его жизни и преодолеть возникшие на раннем этапе развития и бессознательно отвергнутые чувство страха и ощущение никчёмности.

В ходе регрессии пациент соприкасается с событиями из раннего детства, и становится понятно, каким образом эти события были пережиты и во что они трансформировались, когда он стал врослым. Пытаясь справиться с собственным прежним страхом, он старался вселить подобный страх в других мальчиков, позже убивая их. Подобное поведение временно снижает уровень тревожности и дарит ему ощущение сохранения иллюзии жизни. Во время нашей работы картинки из прошлого проступают всё отчётливее, и ему удаётся плотнее соприкоснуться с реальностью, которую его подсознание ранее отвергало».

Время от времени сотрудники клиники оставляют в журналах записи о том, что Квик хочет умереть: то он пытается перерезать себе горло бутылкой, то плачет, то отказывается от еды, то «живёт под одеялом», то бьётся о стены, то пробует отрезать себе правую ногу. Ему постоянно дают препараты, но в целом его поведение выглядит очень странно.

Биргитта Столе называет всё это «интенсивной терапевтической переработкой переживаний» и продолжает:

«Ясность относительно понимания собственной истории жизни привела к большей стабилизации пациента и его активности — это можно считать саморазвитием. Оно выражается разными способами. По большей части Томас находится в состоянии терапевтической работы над собой, он исследует глубины своего подсознания».

Спустя несколько дней «саморазвитие» Квика выражается в его отказе от еды и воды. Он переживает «приступ паники от того, что кто-то может его увидеть». Выходя из своей комнаты, он полностью одевается, натягивает закрывающую лицо шапку и перчатки.

Когда мы со Стуре обсуждаем те дни, он вспоминает, прежде всего, какой счастливой становилась его терапевт, когда в нём пробуждалась новая личность. Он достаёт вырезку из газеты «Дагенс Дагбладет»: её он получил от Биргитты Столе, которая хотела, чтобы он мог лучше понять, что с ним происходит. В статье рассказывается о расстройстве множественной личности и в частности об американке Труди Чейз, которая после восьми лет терапии смогла различить в себе девяносто две идентичности. Также в статье упоминается то, что «альтернативные идентичности», живущие в теле одного и того же человека, могут говорить на разных языках, которыми их «хозяин» не владеет.

Несмотря на многолетние терапевтические сеансы, у Томаса Квика пока проявились только две личности — Эллингтон и Нана. И Стуре решил использовать то, что узнал из статьи, в своих собственных целях. Через двенадцать дней после того как Столе дала ему заметку, Квик гордо заявил ей, что обнаружил в себе ещё одну личность. Её звали «Клифф», и ночью этот образ написал на компьютере Стуре письмо — да ещё и на английском языке! В общем-то, «Клифф» говорил только по-английски — в отличие от Томаса Квика, который якобы не был способен сказать на этом языке ни слова. Клифф писал:

«Привет, боец!

Это не сон!

Я взглянул на тебя — и вот вижу маленького плачущего ребёнка — о, мне это нравится!

Я рад, что ты называешь его Тони… Ты не можешь вспомнить его настоящего имени, потому что ты — уставший уродливый гомик!

Как ты???

Я неплохо, ведь мне нравится чувствовать, что тебе придёт конец!»

Биргитта Столе не может нарадоваться. Теперь у неё ещё больше материала для работы, анализа и построения теорий. Позже она напишет в рукописи неизданной книги:

«Стуре сменил личность. Он в коридоре отделения. Говорит по-английски, заявляет, что его зовут Клифф. Он в кататоническом ступоре, лицо такое бледное, что похоже на восковое. Отворачивает голову от персонала, говорит: “Он боится (Стуре). Не смотрите”. Затем интересуется Эллингтоном, говорит: “Клифф сильный. Он — Стуре — слабый”. Персонал даёт лекарства, и он возвращается в реальность. Клифф — это тень Наны».

Злобный вопль

По возвращении со следственного эксперимента на озере Аппояуре Томас Квик обнаружил, что ему пришло письмо из Норвегии.

Криминальный журналист Свейн-Арне Хавик написал серию статей о Квике, которая недавно вышла в самой крупной газете Норвегии — «Верденс Ганг». Журналист просил об интервью.

Квик тут же набрал номер Хавика и предложил дать интервью за вознаграждение в двадцать тысяч крон. Но прежде Хавик должен был отправить ему все материалы.

Статьи в «Верденс Ганг» не были шедеврами журналистики. И всё же, как мы уже знаем, именно они сыграют не последнюю роль в полицейском расследовании. Ни одна другая публикация не имела столь весомого результата, как эти.

Но до норвежского расследования оставалось ещё ждать и ждать: на дворе стоял июль 1995 года, и всех интересовало лишь убийство на озере. О полученных статьях Квик никому не рассказал, припрятав их на будущее.

1 августа 1995 года филателист из Южной Швеции пролистывал старый номер газеты почтовой службы «Нюхетс-Постен» для собирателей марок. В статье об аукционе марок в Мальмё 1990 года были представлены фотографии участников, среди которых оказался лысеющий мужчина в очках. Он был подозрительно похож на «серийного убийцу Томаса Квика». Вместо того чтобы связаться с полицией, филателист позвонил в газету «Экспрессен» — вероятно, потому, что газетчики, в отличие от полиции, были готовы платить за интересную информацию. Его связали с экспертом по делу Квика Пелле Тагессоном.

Тагессон приехал к филателисту и согласился с ним: на странице газеты определённо красовался портрет Томаса Квика.

«Не случалось ли какого-нибудь убийства в Сконе [32], которое можно было бы связать с Томасом Квиком?» — задался вопросом Тагессон. Больше всего подходило убийство Хелен.

20 марта 1989 года одиннадцатилетняя Хелен Нильссон пообедала, надела розовую курточку и пообещала отцу вернуться не позднее семи. Она собиралась встретиться с подружками Сабиной и Линдой — они уже ждали около «магазина низких цен» в торговом центре Хёрбю.

Через шесть дней тело Хелен обнаружили в пластиковом мешке на куче камней в Толларпе — в двадцати пяти километрах от её дома. Судмедэксперт заключил: в течении нескольких дней Хелен находилась в плену у педофила, который совершал насильственные действия и в конце концов убил её.

Связать Квика с этим убийством не позволяли сразу несколько обстоятельств. Во-первых, между появлением фотографии в газете и убийством прошёл целый год. Но была и другая, куда более веская причина не публиковать материал: лысеющий человек на фотографии не был Томасом Квиком.

Казалось бы: достаточно показать Квику фотографию — и все сомнения развеются. Вскроется ошибка, и об истории забудут. Но не тут-то было.

«Я был шокирован, увидев эту фотографию», — сказал Квик газете «Экспрессен». Воспоминания об этой поездке были вытеснены из моей памяти, но теперь начали возвращаться.

Квику даже удалось найти оправдание несовпадению во времени:

«Я ездил на аукцион в Мальмё как в 1989-м, так и в 1990-м», — пояснил он.

«Серийный убийца» из Сэтерской лечебницы заверил: он действительно ездил в провинцию Сконе, чтобы совершить новое убийство. Он не отрицал, что жертвой стала Хелен.

В «Экспрессен» писали об этом два дня подряд. В первый день вышла статья под названием «Я убивал и в Сконе»; на следующий день заголовок изменился: «Фотография доказывает: Квик бывал в Сконе». На взятой из газеты для собирателей марок иллюстрации лысеющий Квик обведён в кружок, а в статье сам серийный убийца даёт пояснения.

Один из читателей чуть не поперхнулся кофе, взглянув на старую фотографию. Он тут же узнал «Томаса Квика» и позвонил местному конкуренту «Экспрессен» — газете «Квэльспостен».

«Не думаю, что Свен-Улоф Карлссон обрадуется, узнав, что “Экспрессен” окрестила его серийным убийцей», — сказал он.

Догадка читателя оказалась верна. Когда филателист вернулся из командировки в Париж и увидел своё лицо в «Экспрессен», то тут же позвонил в «Квэльспостен»:

«Это же полная чушь! Удивительно, как можно выдумывать подобные истории и даже не проверять факты! Назвать меня серийным убийцей! Я оскорблён и возмущён до глубины души!» — рассказывал Карлссон корреспондентам «Квэльспостен».

Он собирался подать в суд на «Экспрессен» и заявить в полицию на Пелле Тагессона. Разумеется, само по себе ошибочное обвинение не сулило ничего хорошего, но для следователей оно явилось очередным подтверждением тому, что Томас Квик лжёт. Он никуда не ездил и не совершал этого преступления. Томас подтвердил подозрения «Экспрессен», хотя прекрасно знал, что никогда не посещал аукционов для филателистов и что на фото был вовсе не он.

В следующем году Квик всё же пытался намекнуть на свою причастность к смерти Хелен Нильссон. Следователи принялись узнавать, что он делал в то время, когда было совершено убийство. Квик постоянно посещал психотерапевтические сеансы психолога Биргитты Риндберг, которая в 1970–80‐х принимала Стуре Бергваля в Сэтерской лечебнице.

Прокурор Кристер ван дер Кваст послал Туре Нессена и Анн-Хелене Густафссон в Авесту, где те допросили Биргитту Риндберг. Из материалов допроса:

«Биргитте Риндберг был задан вопрос, приходил ли Томас Квик 21 марта 1989 года на приём лично или же они беседовали по телефону. Биргитта Ридберг отвечает, что уверена — он приходил к ней. Если бы беседа состоялась по телефону, она бы это записала, но, судя по записям в её журнале, встреча проходила в кабинете».

Тем самым Риндберг предоставила Томасу Квику алиби на момент убийства Хелен Нильссон. Но Анн-Хелене Густафссон не желала довольствоваться лишь одним вопросом: как-никак, бывший психолог Квика могла предоставить следствию полезную информацию. Так и случилось:

«Далее она заявляет, что весной 1966 года видела репортаж о Томасе Квике в программе “Репортёры”. В ней Томас Квик рассказал, среди прочего, о сексуальных домогательствах со стороны отца.

Биргитта Риндберг поясняет, что подобные высказывания не соответствуют той информации, которой она обладает благодаря терапевтическим сеансам. Единственное, что Квик упоминал на них, — так это не слишком сильная любовь к отцу. По словам Биргитты Риндберг, после этих бесед у неё сложилось впечатление, что в семье отец был “слабым”, а мать — “сильной, доминирующей стороной”».

Также Риндберг рассказала, что в 1974 году Квик звонил ей из гостиничного номера и говорил о намерении совершить самоубийство. Ей удалось сменить тему разговора и отвлечь его, и тем самым она спасла ему жизнь.

При учёте всего написанного об убийствах ей казалось странным, что он не захотел облегчить душу и поговорить об этом, тем более он звонил, чтобы попрощаться перед смертью. Для неё было очевидно, что причина попыток свести счёты с жизнью — в неспособности Квика сосуществовать с другими людьми:

«Биргитту Риндберг просят описать Томаса Квика в то время, когда он был её пациентом в середине 1970‐х и в 1989 году. Она, не задумываясь, отвечает, что не воспринимала его как убийцу. Она не испытывала страха перед ним. В нём прослеживалась некая агрессия, однако он никогда не проявлял по отношению к ней никакого насилия. Единственное насилие, которое она заметила, — это его насилие в отношении самого себя. Биргитта Риндберг считает, что главный врач Мортен Каллинг придерживается того же мнения насчёт Томаса».

На допросе Риндберг призналась: Томас Квик, которого она видела по телевизору, был куда более красноречив и раскрепощён, чем тот пациент, которого знала она. Ни она, ни Мортен Каллинг не считали его серийным убийцей.

Вернувшись в Стокгольм, Анн-Хелене Густафссон распечатала материалы допроса и положила их в кабинете комиссара Стеллана Сёдермана.

А спустя пару дней произошло нечто невообразимое. Всё началось с того, что Густафссон услышала из кабинета Сёдермана гневный рёв. Кто-то начал выкрикивать её имя. Оказалось, протокол только что прочитал Кристер ван дер Кваст, и увиденное совсем его не обрадовало.

«Он принялся отчитывать меня. Кричал и ругался, что я превысила свои полномочия», — поясняет она.

Ван дер Кваст считал: единственное, что от неё требовалось — это разузнать о терапевтической беседе Квика 21 марта 1989 года. Ничего более!

«Меня вовсе не интересует, что чёртов психолог думает о Томасе Квике!» — орал он.

Анн-Хелене Густафссон была шокирована. Она ведь только выполняла свои обязанности: допросила человека и распечатала протокол:

«Такого не случалось ни прежде, ни после: на меня никогда не орали из-за проведённого допроса».

Кристер ван дер Кваст отказался принять материалы в таком виде, потребовав распечатать лишь ту часть, где речь шла об алиби Квика на момент убийства Хелен Нильссон.

«Я противилась, не хотела вносить изменения, ведь это документ, — признаётся Густафссон. — А он по сути требовал, чтобы я пошла на должностное преступление».

Обсудив ситуацию с начальством, Густафссон решила ничего не менять, но сделала небольшую приписку, в которой говорилось только об алиби Квика. Именно эта запись и вошла затем в материалы предварительного расследования. У неё по-прежнему не получилось смириться с тем, что ван дер Кваст жаждал подчинения и лояльности — пусть даже ценой профессионализма:

«Мы должны быть объективны и рассматривать как “за”, так и “против”. Мы не имеет права подвергать протокол допроса цензуре!» — замечает Анн-Хелене.

Очная ставка

Расследование в отношении Томаса Квика и Йонни Фаребринка продолжалось — правда, последний не принимал в этом процессе никакого участия, по мнению следователей, в этом пока не было необходимости. Фаребринк всё равно уже сидел в Хальской тюрьме.

Но как и прежде, информация о ходе следствия не была тайной за семью печатями, и очень скоро и Пелле Тагессон, и Губб-Ян Стигсон узнали: Фаребринка подозревают в соучастии в убийстве на озере Аппояуре.

Йонни Фаребринк приналежал к «элите» шведского преступного мира: его осуждали за совершение тяжких преступлений двадцать четыре раза. Но данный случай был совсем не в его стиле:

«Я не убиваю незнакомых туристов, — объяснил он Тагессону. — Полно других идиотов, с которых стоило бы содрать шкуру».

По мнению ван дер Кваста, газетные статьи сильно препятствовали следствию. В Главном полицейском управлении закипела жизнь. Йонни Фаребринка перевели в стокгольмскую тюрьму, где впервые допросили 9 мая 1995 года.

Фаребринк не только отрицал свою причастность к убийству на озере, но и утверждал, что никогда не встречался с человеком по имени Томас Квик. Более того: в момент убийства на озере Аппояуре он, возможно, вообще находился в тюрьме. Правда, на эти слова полиции было что возразить: за две недели до происшествия его как раз выпустили из заключения. Фаребринк согласился: его и впрямь приезжала забирать тогдашняя супруга Ингела. Вместе они отправились в Стокгольм, где в районе Багармоссен прикупили наркотиков. Из протокола допроса:

«Йонни припоминает, что, вернувшись домой, они с супругой Ингелой “проглотили наркоту”, после чего “нюхали и кололись” как в квартире, так и в городе. По его собственному выражению, те дни он проводил “под кайфом”, если память его не подводит».

Конечно, это алиби было никудышным. Да и бывшая жена Фаребринка лишь усугубила положение, рассказав, что их пути вскоре разошлись.

У Йонни не было алиби. Его подозревали в двойном убийстве на озере. А слова Квика, который утверждал, будто Фаребринк выступал в роли соучастника, и вовсе не сулили ничего хорошего.

Мне Ингела рассказывает, что уже не жила с Йонни, когда к ней явилась полиция. У неё в Норрланде был свой дом и новая работа. Неплохая жизнь. Она не могла предоставить бывшему супругу алиби — да ей и не очень-то хотелось это делать.

Ингела заподозрила неладное, лишь когда полиция начала задавать вопросы о сексуальных пристрастиях Йонни. Квик утверждал, что они с Фаребринком «переспали в сауне».

«Тогда-то я и поняла: что-то здесь нечисто», — рассказывает Ингела.

Когда запахло судом, Ингела задумалась: а что же на самом деле происходило летом 1984-го?

30 июня 1984 года Ингела поехала в Тидахольмскую тюрьму: в этот день её муж должен был выйти на свободу. Выпив пару бутылок пива на скамейке в парке, Йонни отправился в туалет в киоске «Пресс-бюро». На выходе он заметил открытый сейф. И рядом никого! Он прихватил парочку кассет — около семи-восьми тысяч крон.

Неожиданно поправив финансовое положение, супруги отправились в Стокгольм, где им удалось раздобыть приличное количество амфетамина.

Через двенадцать дней на озере Аппояуре были убиты супруги Стегехёйс. Но что в это время делал Фаребринк?

«Не знаю, что произошло, но внезапно мне вспомнилось, как в Стокгольме у меня случился психоз», — говорит Ингела.

Она не помнит точно, когда это произошло — и более того, даже не гарантирует, что всё это действительно было в 1984‐м. Но она уверена, что в стокгольмскую Южную больницу её вёз именно Фаребринк.

Если бы Йонни Фаребринка признали виновным в двойном убийстве на озере, ему бы дали пожизненное, и Ингела просто не могла сидеть на месте. Она связалась с Туре Нессеном из Главного полицейского управления и рассказала, как они с мужем ездили в клинику — возможно, этот эпизод мог обеспечить Йонни алиби.

В больнице запросили историю болезни Ингелы. Оставалось только ждать. В это время в её памяти начали всплывать всё новые и новые события.

«Мы достали довольно крупную партию амфетамина, ужасно крутая вещь. Рано утром из квартиры мы пошли к моей подруге Еве на Крюкмакаргатан. Там-то, в гостях у Евы, у меня и случился приступ, началась жуткая паника. В итоге Йонни позвонил Йерке. “Я не могу с ней справиться”, — сказал он. Йерка приехал на машине матери. Я сопротивлялась, три человека с трудом запихнули меня в автомобиль.

В больнице меня связали и привязали к носилкам. Мне казалось, что больница захвачена. Йонни, Йерка и Ева пытались меня удержать. Потом пришёл врач со шприцом. Я поняла: это яд. Взглянула в глаза Еве и сразу поняла, о чём она думает: “Сейчас ты умрёшь!” Я отчаянно боролась за свою жизнь.

Мне сделали укол, а что было потом — не помню. Когда я проснулась на следующее утро, то увидела Йонни. На нём было моё кимоно. “Привет, мамочка! Я был в Вармланде, а ты где?” И тут он достаёт из карманов два огромных пакета с амфетамином и кладёт их на больничную койку. По пачке с каждой стороны. Он вывернул карманы. А потом мы вместе пошли домой. Он в кимоно, а я в окровавленной юбке. От Йонни в то утро исходила такая любовь… Такой любви я больше не ощущала никогда в жизни».

К обеду 26 сентября 1995 года в Главное управление полиции пришёл факс: это была копия медицинской карты Ингелы из психиатрической клиники Южной больницы. Все даты совпадали.

— Чёрт побери, — вспоминает Туре Нессен свои мысли, — у Фаребринка есть алиби!

В Хальской тюрьме Фаребринк сидел вместе с самыми опасными преступниками Швеции. Когда в газетах стали появляться статьи о его возможном знакомстве с Томасом Квиком, он потребовал полной изоляции. Он жутко боялся за свою жизнь: что будет, если сокамерники вдруг поверят всему, что наговорил этот идиот из Сэтерской лечебницы?

Более того, он осознавал, что его могут приговорить к пожизненному заключению за двойное убийство в Лапландии, и это повергало его в шок. Однако изоляция означала и другое: он ничего не мог знать о вдруг возникшем алиби — медицинской карте Ингелы.

Несмотря на твёрдое алиби, 12 октября Фаребринка всё же отвезли в Сэтерскую лечебницу, где ему предстояла очная ставка с Томасом Квиком. На записи видно, как они сидят друг напротив друга, рядом с каждым — адвокат. На допрос также приехали Кристер ван дер Кваст, Сеппо Пенттинен, Анна Викстрём и Туре Нессен.

Первым вопрос задаёт Пенттинен: он спрашивает Квика, является ли сидящий напротив человек его соучастником.

— Это Йонни Ларссон, да, — не моргнув глазом отвечает Квик, снова рассказывает, как они познакомились в 1970‐х в Йокмокке и называет пару общих знакомых.

Фаребринк молчит, стиснув зубы, и терпеливо ждёт, когда ему дадут слово.

— Ни в каком Йокмокке мы с тобой не встречались. И парней, которых ты называешь, я не знаю. Спросите их! Это ведь так просто!

Следователи умалчивают, что уже опросили тех самых «парней». Все как один заявили: они не знакомы с Фаребринком.

Фаребринк поворачивается к Квику и спрашивает его с едва заметной улыбкой:

— Ты говоришь, мы встречались. И какая у меня, например, была машина?

— Понятия не имею, — держится Квик.

— Но ведь ты должен знать, на чём я ездил?

— Нет, — обрезает Квик, хотя до этого неоднократно говорил: у Йонни Фаребринка был пикап «Фольксваген».

Пенттинен просит Квика рассказать о тех годах, когда оба учились в Народной школе.

— Как часто и где именно вы там встречались?

— Должно быть… раза четыре, может, пять. Встречались мы обычно вечером и вместе с Г. П. и Й. брали пивко, сидели в сауне и трепались о том о сём, — говорит Квик.

— Значит, вы вместе ходили в сауну?

— Точно.

Фаребринк качает головой. По его лицу нетрудно догадаться, что он думает о Томасе Квике.

— Во-первых, я ненавижу баню. Ни за что не пойду туда по собственному желанию: там ведь дышать невозможно!

Фаребринк снова поворачивается к Квику. У него на губах — хитрая улыбка:

— Говоришь, мы были в сауне и пили пиво? А помнишь, какая у меня татуировка на ноге?

— Нет, — отвечает Квик.

— Неужели? А на спине?

— Нет, не…

— Татуировку на ноге не забудешь, точно знаю! Если бы мы действительно были знакомы, ты бы её запомнил. Вот уж могу поклясться: ты бы точно не смог её забыть.

Туре Нессен — единственный в этой комнате, кто понимает, о чём говорит Фаребринк. В полиции о Йонни обычно говорят так: «Вон идёт тот, кто всегда вооружён». На бедре Фаребринка красуется огромный револьвер.

Квик понятия не имел, что за татуировки были у Фаребринка, но после допроса начал об этом размышлять. Спустя четыре месяца в одном из писем Биргитте Столе он рассказывает, что на спине Йонни был сюжет из «Тысячи и одной ночи». Правда, эти «восстановленные воспоминания» не имели ничего общего с действительностью. На спине Фаребринка — татуировка, изображающая электрический стул. Йонни удержался и не рассказал на допросе о своих нательных рисунках, ведь это был один из немногих его козырей. Однако на Анну Викстрём куда большее впечатление произвело то, что Квику всё же удалось поведать о Фаребринке.

— Он описывает ваши предпочтения, вашу внешность. Он абсолютно не сомневается, когда говорит о вас. Должно быть, у него прекрасная память, если он и сегодня способен сообщить такие подробности, — говорит Викстрём.

— Конечно. Это и удивляет. Я вообще не понимаю, как он может тут сидеть и рассказывать такое. Откуда он вообще это всё берёт?.. — соглашается Фаребринк.

Он не находит разумного объяснения, почему Томас Квик решил втянуть его, незнакомца, в свои истории. И это Фаребринк ещё не слышал, что Квик назвал его местным рабочим, который разъезжает по Йокмокку с собственными инструментами. И уж тем более ему невдомёк, что его имя назвал Квику Сеппо Пенттинен.

На допросе Анна Викстрём представляет всё в ином свете.

— 23 ноября [1994 года] было названо десять мужчин, причём прозвучали как их имена, так и фамилии. Все эти мужчины так или иначе связаны с Норрботтеном, и в записях встречалось имя Йонни Ларссона.

Это откровенная ложь — об этом знают и Сеппо Пенттинен, и Кристер ван дер Кваст, и Томас Квик, и Клаэс Боргстрём. Но никто и бровью не ведёт.

Фаребринка услышанное не особенно впечатляет — скорее, это кажется ему подозрительным:

— В то время меня уже не звали Йонни Ларссоном! Меня звали Йонни Фаребринком.

— А я помню имя Йонни Ларссон-Ауна. А вот «Фаребринк» — нет, — вставляет Квик.

Зря он это сделал: Йонни Фаребринк выходит из себя:

— «Ларссон-Ауна», откуда ты вообще взял эту фамилию?

— От тебя, разумеется.

— От меня? Быть этого не может. Меня звали Фаребринк. А вот Ауна — это старая семейная фамилия, её носил мой отец.

Семейную фамилию «Ауна» Йонни не использовал никогда. Даже его старые друзья и знакомые не знают, что его так зовут. Фамилия значится только в официальных реестрах.

Квик же рассказывает о жившем в лесной хижине знакомом, к которому они ездили вместе с Йонни.

— Особенно помню один случай, — продолжает Квик. — Думается, для тебя это не самая приятная тема… Ну, у нас ведь с тобой там был секс. Дома у того человека мы ведь дрочили друг на друга.

— Слушай! Сказать, что я думаю о таких свиньях, как ты? Сказать? — кричит Йонни.

— Не нужно, — отвечает Квик.

— Вы утверждаете, что Йонни — гомосексуалист? — спрашивает ван дер Кваст.

— Нет, совсем нет, — отвечает Квик.

— О боже! — стонет Фаребринк.

Анна Викстрём поворачивается к Фаребринку и предлагает прокомментировать утверждение Квика.

— Нет, мне нечего ответить на такие идиотские заявления. Знаете, совсем нечего. Это просто какое-то безумие.

Глаза Йонни сужаются, и он показывает на Квика.

— Знаешь, скажу только одно! Вот так явиться и заявлять, что я — гей, знаешь ли…

— Я этого не говорил, — поясняет Квик.

— Ты патологический лжец — или как? Ты сам-то веришь в то, что говоришь? Веришь?

После перерыва Квик подробно рассказывает о том, как они с Фаребринком встретились в Йокмокке, поехали в Мессауре и совершили убийство на озере. Анна Викстрём смотрит на Фаребринка:

— Для начала, что скажете о встрече с Томасом Квиком в ресторане напротив магазина?

— А! Чушь! В том году я вообще не был в Йокмокке.

— А ресторан напротив магазина в Йоккмокке вам известен? — продолжает Викстрём.

— Нет. Знаю, что там есть магазин. Ресторана нет, — отвечает Фаребринк.

Даже следователи знают: ресторана, о котором говорил Квик, никогда не существовало. Довольно серьёзная нестыковка в его истории.

— Вам знакомо имя «Руне Нильссон»? — спрашивает Викстрём.

— Нет, — отвечает Фаребринк.

— Томас Квик заявляет, что вы вместе с ним должны были встретиться с парой человек, с которыми вы, Йонни, общались чуть раньше и которые собирались остановиться на озере Аппояуре.

— Что это за люди? — не понимает Фаребринк. — Я вообще не знаю никаких голландцев.

— Томас поясняет, что эти люди вас чем-то обидели.

— Да он идиот! Вы разве не видите, что он сумасшедший? Он несёт чушь. Он патологический лжец!

Тут Квик рассказывает о Руне Нильссоне из Мессауре — ему Фаребринк якобы угрожал ножом, перед тем как отправиться на озеро и убить супругов. После расправы он отвёз Нильссона на место преступления и показал ему растерзанные тела.

— Ну, то есть Йонни показывает, что произойдёт, если ему будут перечить, — объясняет Квик.

— Но кто, чёрт возьми, такой этот Руне Нильссон? — удивляется Фаребринк.

— Это тот человек, что проживает в Мессауре, — отвечает Кристер ван дер Кваст.

— Вы нашли его? Что он говорит?

Абсолютно всем присутствующим известно: Руне Нильссон, как и Фаребринк, полностью отрицает, что когда-либо встречался с Квиком.

— Вопросы здесь задаю я, — отвечает ван дер Кваст.

Допрос длится почти три часа, и Йонни Фаребринк начинает понимать: дела плохи. Он смотрит на Томаса Квика:

— Ты ведь никогда не встречал меня. Какого чёрта ты меня в это впутываешь? И эти чёртовы голландцы… Вам удалось узнать, как я с ними познакомился?

Он поворачивается к ван дер Квасту:

— Когда я с ними встретился?

— Вопросы здесь задаю я.

Туре Нессен рассказывает мне, как мучился во время допроса. Он знал, что ван дер Кваст напрасно пытает Йонни Фаребринка и что конец всего этого спектакля уже известен. Ему снова стыдно за свой выбор профессии.

Наконец, до ван дер Кваста доходит: он перешёл границу и допрос продолжается уже в соответствии с версией, предложенной Фаребринком.

— Как себя чувствовала Ингела? Тогда, в июле месяце?

— Она была просто никакая, когда меня выпустили, — сидела на наркоте, пока я был в тюряге. Так что ей было очень худо.

— Как у неё всё было в целом?

— Да адская жизнь была.

— Не случилось ли чего особенного?

— Нет, ничего.

Кристер ван дер Кваст бросает взгляд на Анну Викстрём. Настало время рассказать правду.

— Можешь рассказать, что мы узнали, — говорит он.

— В ходе рассмотрения различных обстоятельств дела мы обнаружили медицинскую карту Ингелы, в которой говорится о её посещении Южной больницы.

Продолжать не имеет смысла. Фаребринк мгновенно понимает, о чём идёт речь. Он размышлял над этим несколько месяцев, но теперь всё встаёт на свои места.

— А-а! Конечно! — говорит он. — У неё был психоз!

— М-м.

— А знаете, это ведь хорошо, — продолжает он. — Да, я помню.

Присутствующие с благоговением выслушивают рассказ Йонни Фаребринка о состоянии Ингелы. Его слова в точности совпадают с её показаниями. Он никак не мог связаться с Ингелой, поэтому в правдивости его истории сомневаться не приходится. Их слова, подкреплённые записью в медицинской карте, доказывают: Йонни Фаребринк не мог совершить убийство на озере Аппояуре.

«Шаломное происшествие»

Летом 1995 года по каналу TV3 шла программа «Разыскиваются», в которой рассказывали о нераскрытом убийстве гражданина Израиля.

Йенону Леви было 24 года, когда 3 мая 1988 года он приземлился в стокгольмском аэропорту «Арланда», чтобы осуществить мечту и провести отпуск в Швеции. Спустя месяц, в субботу 11 июня, его обнаружили мёртвым у лесной дороги близ Рёрсхюттана в провинции Даларна. На теле были следы от ударов тупым предметом, два из которых — по голове — оказались смертельными.

Рядом с телом лежала дубинка длиной сто восемнадцать сантиметров. Это была очищенная от коры палка — преступник явно нашёл её неподалёку. На дубинке виднелись капли крови Йенона Леви, и орудием преступления посчитали именно её. Но об этом в программе ничего не говорилось.

Судмедэксперту не удалось установить точную дату смерти: было известно, что Леви скончался между 8 и 10 июня 1988 года. Последний раз Йенона видели на центральном вокзале Стокгольма в воскресенье 5 июня. Чем он занимался незадолго до кончины, оставалось загадкой, хотя полиция Авесты приложила немало усилий, опросив огромное число людей. Полиция не знала, когда и как он оказался в Даларне, где предпочёл остановиться. Казалось, преступление так и останется нераскрытым.

Квик начал признаваться в убийстве Йенона Леви с таинственных намёков о «шаломном происшествии». Они поступили от пациента Сэтерской клиники всего через две недели после того, как в эфир вышла программа «Разыскиваются».

Вечером 19 августа Квик позвонил Сеппо Пенттинену. Он чувствовал себя ужасно и рассказал о том, как вместе с сообщником убил Йенона Леви. Они подобрали его в Уппсале и отправились в сторону Гарпенберга. Там Квик схватил Леви и удерживал его, пока анонимный помощник бил юношу «тяжёлым предметом из багажника». Тело бросили в том же месте «скорее на спину, чем на бок — и абсолютно точно не на живот».

На первом же допросе об убийстве Йенона Леви показания Квика кардинально изменились. К примеру, теперь о сообщнике не было и речи.

«Я подобрал его в Уппсале… предложил подбросить. Мы поболтали на английском, но совсем немного, у меня ведь с английским плохо. Но я рассказал, что родом из Фалуна, упомянул про нашу шахту и сказал, что с удовольствием покажу её».

Йенон Леви клюнул на предложение Квика и отправился с ним в Даларну, где они заехали в дачный домик неподалёку от Хебю. Там Квик ударил Леви в живот, после чего нанёс «смертельный удар камнем по лбу или по голове — а может быть, два удара».

После убийства Квик погрузил тело на заднее сиденье своего зелёного «Вольво-264» и поехал на лесную дорожку, где избавился от трупа. Вещи Леви — рюкзак, больше похожий на «сумку моряка», — он бросил там же. Квик помнил, что у Леви были часы с кожаным ремешком. Убийца подумывал взять их, но в итоге решил ничего не трогать.

Через два часа Сеппо Пенттинен прервал допрос. К рассказу вернулись в другой день.

— Для начала необходимо уточнить кое-что из сказанного вами ранее, — пояснил Пенттинен.

Описание убийства, приведённое Квиком, по нескольким параметрам не совпадало с выводами следствия. Но оно точь-в-точь воспроизводило воссозданный ход событий, представленный в «Разыскиваются».

Стен-Уве идёт на контакт

Во вторник 7 ноября 1995 года репортёр «Экспрессен» Кристиан Хольмен позвонил в 36‐е отделение Сэтерской лечебницы и попросил позвать Томаса Квика.

«Вам написал открытое письмо ваш брат Стен-Уве. Оно будет напечатано в «Экспрессен», но мы бы хотели, чтобы вы прочли его перед публикацией», — объяснил Хольмен.

Через несколько минут Квик уже держал переданное по факсу письмо брата. Он взял его в комнату, закрыл дверь и сел на кровать.

Открытое письмо моему брату, Томасу Квику

Прошло уже несколько месяцев с момента выхода книги «Мой брат Томас Квик» […]. Поскольку её обсуждение было общественным, я решил опубликовать то, что ты сейчас читаешь, в качестве открытого письма. […]

Помимо прочего, книга побудила меня вспомнить любовь своей юности, и мы с этой женщиной недавно поженились. Моя супруга в значительной степени побудила меня пересмотреть моё отношение к нашим родственным связям.

Я отрёкся от тебя. Я даже утверждал, что твоё детство не имело ничего общего с моим и что твои родители не были моими.

Я не оправдываю твои поступки. Но никакие поступки не должны вставать между братьями. […]

Ты и сам не раз выражал свою озабоченность моим непониманием, моей отстранённостью, моим осуждением. И у тебя, безусловно, есть для этого все основания. Но я не понимал вот чего: вся эта история означала борьбу за тебя, «Томаса Квика», как за брата.

Сейчас я могу признать, что нахожусь в разгаре этой борьбы, пытаюсь сохранить тебя в своём сердце, не предать братские чувства, не отрицать общую с тобой кровь.

В борьбе со злом, которое в тебе живёт, я на твоей стороне.

Я по-прежнему не понимаю причин, по которым ты так поступил, и механизмов, превращающих тебя в кровожадного монстра. […]

Но ты мой брат, и я люблю тебя.

[…]

Стен-Уве

Стуре Бергваль рассказывает, как сидел с письмом брата, пытаясь осознать, что происходит. Это какая-то ловушка? Где здесь подвох? Перечитав письмо, он понял: Стен-Уве говорил искренне.

Это примирительное, полное любви письмо будто бы открыло внутри Стуре какой-то клапан. Его начали переполнять чувства. Ему ужасно захотелось увидеть брата.

На следующий день Квик опять беседовал с Кристианом Хольменом. Они договорились, что Стен-Уве сможет приехать в Сэтерскую клинику. В личном дневнике Квик записал:

«Разумеется, я нервничаю, но у меня нет сомнений: Стен-Уве и я сможем снова обрести друг друга. Первая встреча будет довольно необычной, ведь на неё придёт и журналист. Мне представляется, как С-У вернётся и мы поговорим обо всём, что случилось, — о его жизни и о моей».

Следующий день у Квика был свободным: ни полицейских допросов, ни терапевтических бесед. Никто в клинике не подозревал о планах братьев, и Квик радовался обещанному воссоединению.

В своём дневнике он записал:

«9/11/1995

В моих мыслях, конечно, лишь открытое письмо Стена-Уве. Даже не знаю. После него моё положение изменилось, и теперь мне предстоит сложный выбор. Завтра встречусь с Биргиттой — возможно, что-то прояснится».

На следующее утро Квик рассказал о письме брата Биргитте Столе. Её реакция заметно охладила его пыл. Она ужасно возмутилась и пояснила: разумеется, ей необходимо доложить о встрече главврачу Эрику Каллю.

Услышав о планах Квика и его брата, Калль тут же связался с Кристером ван дер Квастом. Вскоре обо всём узнали и Сеппо Пенттинен, и Клаэс Боргстрём.

В дневнике Томас Квик отмечал:

«Сеппо позвонил мне. Он был вне себя. Я даже не ожидал, что приезд Стена-Уве вызовет у Кваста и Сеппо столько негодования».

Что же такого особенного было в возможной встрече двух братьев?

На терапии Квик рассказывал об ужасных вещах, которые вытворял с ним Стен-Уве, когда Стуре был ещё ребёнком. Более того, Квик назвал его соучастником убийства Юхана Асплунда. По словам Пенттинена, ван дер Кваста и Столе, безудержная радость Квика при мысли о встрече с братом подрывала доверие к нему.

Томас Квик внимательно выслушал доводы, счёл их весьма разумными, но не был готов отступить. Он написал:

«Я хочу встретиться со Стеном-Уве, но начинаю осознавать, что, возможно, это не самая разумная идея. Но я не могу и не хочу говорить “нет”. Сеппо сказал, что тоже может присутствовать, но я нахожу это неприемлемым. Было бы лучше, если бы Кваст взял меня под стражу — тогда бы не пришлось проходить через всё это.

Я не могу отказать Стену-Уве».

Когда окружение Квика осознало, что встреча братьев неизбежна, началась настоящая паника. «Буря из-за визита Стена-Уве» — именно так сам Квик назвал события тех дней в своём дневнике.

Все пытались убедить его отменить встречу.

«Мне плевать на слова Сеппо — мол, это подорвёт доверие ко мне на судебном заседании по делу Юхана. Доказывать мою правоту — дело Сеппо и Кваста! Чёрт! Неужели никто здесь не понимает моего двойственного отношения к встрече со Стеном-Уве?! Я хочу его увидеть, и я прекрасно осознаю последствия, но желание говорит во мне куда громче, чем разум».

Воскресенье было последним шансом клиники что-то изменить, и все силы оказались брошены на очередную попытку отговорить Квика. В противном случае визит Стена-Уве можно было предотвратить лишь юридическим путём.

Томас Квик весь день проговорил по телефону: с ним беседовали Столе, Пенттинен, Калль и Боргстрём. Все они единодушно настаивали на том, чтобы Квик сам отказался от встречи.

В итоге вопрос разрешился благодаря Эрику Каллю, который постановил запретить визит Стена-Уве Бергваля. Квик не сопротивлялся. В дневнике он записал комментарий Пенттинена: «Что называется, отделались лёгким испугом».

Почему окружение Томаса Квика так боялось встречи двух братьев? Этот вопрос наводит на размышления. Такая реакция обычно возникает в закрытых сектах.

Сам же Стуре не сомневается в последствиях визита Стена-Уве:

«Если бы мы с ним встретились и поговорили, эпоха Квика закончилась уже тогда, в 1995‐м. Новых расследований не было бы, ведь если бы мы побеседовали, то я не смог бы упорствовать в собственной лжи. Биргитта Столе отлично это понимала — быть может, и Сеппо Пенттинен тоже. Вот почему они готовы были пойти на всё, лишь бы наша встреча не состоялась.

После этой истории Томас Квик несколько дней провёл в постели. Он не вставал, отказывался есть, а на все вопросы отвечал односложно.

Судебное слушание в Йелливаре

Ян Ульссон и судмедэксперт Андерс Эрикссон должны были вместе представлять заключения криминалистов и медицинских специалистов, подтверждавших рассказ Квика об убийстве на озере.

Ульссон рассказывает, как в день дачи показаний он завтракал с Кристером ван дер Квастом в йелливарском отеле «Дундрет». Для Ульссона этот день ничем не отличался от остальных: он уже не раз выступал в суде в качестве привлечённого эксперта. Несмотря на абсолютную уверенность в собственных выводах, он понимал, что его слова могут довольно сильно повлиять на исход дела, и испытывал необъяснимое беспокойство.

После завтрака Ян Ульссон и ван дер Кваст отправились в зал суда пешком, хотя на улице было морозно. Ульссона терзали сомнения, и он помнит, как сказал:

«Тот мешок с мусором. В палатке. Квик не мог зайти внутрь, не задев его».

Ранее в суде Томас Квик рассказал, как пробрался в палатку через дыру, после чего палатка обвалилась.

Если ван дер Кваст и обратил внимание на слова Ульссона, то не подал виду. Ульссон подумал о фотографиях, сделанных внутри. Он изучал их так тщательно, что теперь мог припомнить каждую деталь. И дело было не только в пакете, доверху набитом пивными банками. Малюсенькая рюмочка, пожалуй, заставляла сомневаться ещё больше.

На крошечном пятачке между жертвами, где Квик якобы находился во время убийства, стояла небольшая стопка с крепким вином. Она не опрокинулась.

«Это просто невозможно», — подумал Ян Ульссон, в тот самый момент, когда они с ван дер Квастом свернули налево с улицы Стургатан на Лазаретсгатан. Они были у здания суда.

Ян Ульссон и Андерс Эрикссон представляли свои заключения вместе. При помощи проектора они показывали то прорези в ткани палатки, то раны на телах жертв. Благодаря их убедительной презентации стало очевидно: во время предварительного следствия Томас Квик рассказал чуть ли не о каждом ударе, нанесённом жертвам.

Стуре Бергваль помнит их показания в тот день:

— В зале суда можно вызвать очень сильные эмоции, и именно это и произошло, когда Ян Ульссон и судмедэксперт давали показания. Это имело огромное значение. Тот факт, что я сумел описать раны убитых на озере, оказался почти столь же важным, как и кусочек кости Терес, обнаруженный в Эрье.

Ян Ульссон согласен:

— Мы с Андерсом Эрикссоном хорошо поработали.

Эта тема явно ему неприятна, хотя он и не отказывается отвечать на неудобные вопросы. Он считает, что суд в Йелливаре скорее походил на грандиозный обман, поскольку на нём не были представлены доказательства, которые однозначно подтвердили бы ложь Квика. Например, рюмка, многочисленные попытки воссоздать ход событий на следственном эксперименте и, наконец, радио Стегехёйсов, обнаруженное в Виттанги. И конечно, мусорный мешок, который, по мнению Ульссона, свидетельствовал только об одном: Квик не имел ни малейшего представления о том, как совершалось преступление.

— Потом я не раз жалел, что не сказал об этом в суде. Но в то же время — и это, безусловно, мой способ оправдаться — я ведь просто приглашённый эксперт, который должен отвечать на вопросы, а не делать выводы. Я думал, меня спросит об этом защита. Но адвокат молчал.

Из опыта Ян Ульссон знал, что адвокаты обычно придираются к каждой мелочи, вызывающей вопросы, и пассивность Клаэса Боргстрёма повергла его в шок.

— Я тогда подумал — но ведь должен спросить об этом мусорном мешке? Это же записано в протоколе с места преступления. Адвокат должен подвергать сомнению всё сказанное — это необходимость, — говорит он.

Вместо этого совместная дача показаний Ульссоном и Эрикссоном заслужила похвалу и положительные отзывы.

Из протокола судебного заседания я узнаю: подтвердить, что словам Квика можно верить, пришёл и Свен-Оке Кристиансон. Клаэс Боргстрём уточнил у него, может ли идти речь о ложном признании. Кристиансон ответил: в целом «нет никаких оснований полагать, что со стороны Квика может иметь место ложное признание». Примечательно, что именно в эту минуту в здание суда приходит факс — копия длинного и подробного письма от судебного психолога, предупреждавшего, что в случае Квика существует высокая вероятность ложных воспоминаний и признаний. Факс передаётся судье.

На следующий день в газете «Дала-Демократен» криминальный журналист Губб-Ян Стигсон упомянул об этом инциденте:

«На некоторое время между судьёй, прокурором и защитником вспыхнула оживлённая дискуссия: что делать с этим письмом? И тут слово взял Квик:

“Я вообще не считаю, что мы должны принимать это письмо во внимание. Если какой-то шарлатан из Эльмхульта присылает сюда подобное, то место этой бумаге, разумеется, в мусорной корзине!”

Прошение было удовлетворено!»

Столь элегантное решение проблемы с несчастным письмом от «шарлатана из Эльмхульта» вызвало определённое воодушевление в зале суда. Между тем автором письма был доцент судебной психологии из Стокгольма Нильс Виклунд — специалист по психологии свидетельских показаний.

У Нильса Виклунда сохранилось письмо, которое суд предпочёл отправить в мусорное ведро. Он протягивает его мне. В последних строках перечислены признаки, которые вполне могут свидетельствовать о том, что признания являются ложными:

1. Можно ли сказать, что у пациента длительное время отсутствовали какие-либо воспоминания об упомянутых событиях, «вернувшиеся» во время терапевтического процесса? Подобное повышает вероятность появления в памяти ложного образа.

2. Существуют ли записи бесед, во время которых обсуждались возникшие в памяти образы? Если да, то необходимо изучить вероятность того, что на пациента кто-то повлиял. В противном случае терапевт, возможно, не понимает процесса взаимодействия с пациентом, что способно привести к появлению ложных образов. 3. Существуют ли иные доказательства помимо собственно заявлений пациента (отпечатки пальцев, анализ ДНК, улики)? Если основанием для подозрений являются исключительно слова пациента, необходимо убедиться, что передаваемые пациентом сведения не поступают из других источников, например из СМИ.

В случае, если существует вероятность воссоздания образов во время терапевтического сеанса, заявления пациента необходимо подвергнуть экспертному анализу психолога, специализирующегося в этой области, имеющего образование в сфере психологии свидетельских показаний. […] В случае, если проявившиеся во время терапевтического сеанса воспоминания будут использованы в качестве основы для судебного решения без соответствующего анализа, возникает риск судебной ошибки.

С наилучшими пожеланиями,

Нильс Виклунд

дипломированный психолог,

доцент судебной психологии,

специалист по клинической психологии

В последний день судебного заседания произошло нечто необычное: обвиняемому Томасу Квику предоставили возможность выступить с «обращением» — то есть с речью к суду, зрителям и журналистам. Он поднялся и зачитал мелкий текст на шести листах А4. Дрожащим голосом, чуть не плача, Томас Квик начал:

«На данном судебном заседании мы стали свидетелями жестокости, которая для большинства людей представляется немыслимой. Мы говорили о преступлении с самыми ужасающими составляющими…»

Ян Ульссон вспоминает, что слушал елейную речь Квика с ощущением нереальности происходящего. Квик же продолжал:

«Мои слова не должны восприниматься ни как оправдание злодеяний этого безумца, ни как квазипсихологические рассуждения и доводы, ни как слезливая попытка вернуть себе человеческую ценность…»

Квик рассказал о детстве в эмоционально холодном отчем доме, которое и превратило его в убийцу. Когда он заговорил о постоянном чувстве отчаяния и желании умереть, возникших у него в раннем возрасте, несколько слушателей заплакали.

Ян Ульссон не мог спокойно сидеть и смотрел то на Квика, то на плачущих зрителей, то на судью Роланда Окне:

«Помню, я подумал: “Почему его никто не остановит?” Это было так омерзительно! Казалось, что зал суда превратился в какую-то молельню».

По завершении эмоциональной речи суд был вынужден объявить перерыв. Потом слово предоставили адвокату Боргстрёму.

Клаэс Боргстрём согласился с прокурором: вину Квика удалось доказать в зале суда и единственным возможным решением было снова направить его на принудительное лечение.

О приговоре стало известно 25 января 1996 года. Томаса Квика признали виновным в совершении его второго и третьего убийств. Наказание — принудительное лечение в психиатрической клинике.

Сеппо Пенттинена и других нередко обвиняли в грубых ошибках, которые они допускали на судебных слушаниях по делу Томаса Квика. Возможно, так и было, но этот вопрос никогда не будет рассмотрен в суде. Срок давности всех этих должностных преступлений истёк в январе 2006 года.

С уверенностью можно говорить лишь об одном: на заседании не озвучили все обстоятельства по делу об убийстве на озере, а те, что были доведены до сведения суда, представлялись в ложном свете.

Единственным орудием преступления в этом деле являлся филейный нож Стегехёйсов. Ни на одном из пятнадцати допросов, протоколы которых занимают семьсот тринадцать страниц, Томас Квик не смог правильно описать орудие преступления. Это было слабое место в его рассказе, однако суд о нём так и не узнал.

Суд принял во внимание показания Сеппо Пенттинена, утверждавшего, что Квик уже на первом допросе «смог предоставить подробную зарисовку палатки». Это правда, но Пенттинен не упомянул, что Квик поменял местами палатку и машину.

Ещё одним неопровержимым доказательством суд счёл дамский велосипед со сломанной коробкой передач, который Квик украл около Музея саамской культуры в Йокмокке. О пропаже именно такого велосипеда стало известно в день убийства, что и подтвердила в зале суда его владелица. Но на допросах Квик заявлял, что украл не дамский, а мужской велосипед.

Биргитта Столе присутствовала на всех заседаниях по обвинению Томаса Квика в убийствах. В Йелливаре она подробно записывала всё, что говорилось в зале суда, и большая часть этих записей затем попала в неизданную рукопись о Квике. Из них отчётливо видно, как суд вводили в заблуждение:

«На второй день слушаний проходит, среди прочего, допрос инспектора Сеппо Пенттинена.

Пенттинен допрашивал Стуре с марта 1993 года, и первый допрос по делу об убийстве на озере Аппояуре состоялся 23 ноября 1994 года.

Пенттинен метко и метафорически описывает свой опыт общения со Стуре. Будто бы Стуре видит жалюзи, и некоторые их пластины приподняты — у него появляется бессвязное во времени повествование, но затем происходит регрессия в то самое пространство и время. Жесты Стуре меняются, у него появляется сильное и тяжёлое чувство отчаяния. Пенттинен сообщает, как у Стуре в памяти возникают воспоминания об убийствах. Стуре рассказывает об этих убийствах так же, как и на предыдущих судах. Он говорит о фрагментарных воспоминаниях, но в процессе допроса происшествие “открывается” для него всё больше и больше.

Первоначально его история была абсолютно несвязной. Стуре пояснил, что из-за тревоги и отчаяния он вынужден защищать свой внутренний мир, придумывая что-то похожее на правду. Уже на последующих допросах он мог определённым образом корректировать то, что говорил ранее.

По мнению Сеппо Пенттинена, возникающие у Квика воспоминания чётки и понятны — во всяком случае, когда речь идёт об основных событиях. Однако определённые конкретные обстоятельства — например, поездка до места и обратно — оказываются размыты в его памяти и соответственно в его рассказе.

Что касается места происшествия, уже на допросе 23 ноября 1994 года Квик смог предоставить определённые сведения и зарисовать место и дорогу к нему. Он также описал особенности почвы, на которой стояла палатка, лежащие на земле брёвна для сидения и расстояние между озером, палаткой и автомобилем супругов».

Запись Столе явно свидетельствует о том, что теории, которых придерживались и она сама, и Маргит Норель, заметно повлияли на ход следствия: извлечь из подсознания «вытесненные воспоминания» Томасу Квику удаётся во многом благодаря регрессии. Вряд ли Сеппо Пенттинен не понимал, что под присягой даёт ложные показания о том, как показания Квика менялись в ходе расследования. Но посмотрим, что ещё пишет Столе, ведь Пенттинен продолжил вводить суд в заблуждение:

«На допросах 23 ноября и 19 декабря Квик упомянул, что разрезал ткань палатки, в результате чего в ней появились несколько длинных прорезей и одна небольшая дыра в том месте, где он ударил мужчину ножом».

Квик также описал внешность супругов и их расположение в палатке. Теперь информация поступала совершенно спонтанно. По словам Пенттинена, «нет абсолютно никакой разницы между тем, что Квик сообщал во время предварительного следствия, и его окончательными показаниями на слушании в суде».

Первый допрос Томаса Квика занимает восемьдесят одну страницу.

Практически все показания Квика на этом этапе ошибочны, и некоторые из них будут впоследствии изменены, причём неоднократно, прежде чем он предоставит «окончательные показания». Я выделил курсивом все неточности из первого допроса:

*Он украл мужской велосипед.

*На нём он едет к озеру Аппояуре.

*Держится сухая погода.

*Он действует в одиночку.

*Палатка находится на расстоянии от полукилометра до километра от дороги.

*На открытом месте стоит коричневая четырёхместная палатка.

*Палатка расположена у самого озера.

*Машина припаркована у леса. Бампер направлен в противоположную от озера сторону.

*На месте висят несколько бельевых верёвок.

*Квик наносит от десяти до двенадцати ножевых ударов.

*Орудие преступления — большой охотничий нож с широким лезвием.

*Женщина пытается вылезти из палатки.

*Верхняя часть её тела обнажена.

*У неё длинные каштановые волосы, ей около двадцати семи лет.

*Женщина лежит справа, мужчина — слева.

*После совершения убийства Квик разрезает длинную сторону палатки.

*Он видит, что в палатке стоят их рюкзаки.

*В машине беспорядок.

*Квик ничего не берёт из палатки. Он садится на велосипед и едет обратно в Йокмокк.

*Он не знаком с Йонни Фаребринком.

*Он не знает, совершил ли эти убийства.

*Он не говорил с супругами.

Неудачи

После вынесения приговора по делу о двойном убийстве на озере Аппояуре в Норвегии проснулся интерес к Томасу Квику, и весной 1996 года некоторые норвежские журналисты начали сотрудничать с разговорчивым «серийным убийцей».

С Норвегией Квика связали ещё в ноябре 1994 года, когда он рассказал Пенттинену об убийстве, произошедшем где-то между 1988‐м и 1990‐м. Речь шла о мальчике славянской наружности и огромном велосипеде. Квик упомянул местечко Линдсберг и прозвище Душенька. Через месяц прозвище изменилось на Душку, а место превратилось в норвежское Мюсен.

В декабре 1994 года Пенттинен спросил у норвежских коллег, не было ли у них случайно дела об исчезнувшем ребёнке, который бы подходил под описание Квика. Никто по имени Душенька или Душка в Норвегии не числился без вести пропавшим — зато в 1989 году там исчезли два африканских подростка, проживавших в лагере беженцев. Это пронюхал журналист «Верденс Ганг» Свейн-Арне Харвик, который в июле 1995 года написал серию статей о Томасе Квике, где среди прочего упомянул и двух мальчиков-беженцев. Из этих же статей Квик узнал и об исчезнувшей в июле 1988 года Терес Юханнесен.

Норвежские жертвы — Терес Юханнесен и два африканских мальчика — попали в полицейское расследование благодаря «терапевтической доске» Квика, на которой символические изображения составляли коллаж, использовавшийся на сеансах с Биргиттой Столе. Сеппо Пенттинен постоянно фотографировал эту доску, изо всех сил пытаясь истолковать скрытые на ней послания.

В феврале 1996 года на доске появилась карта Норвегии и фотография светловолосой девочки лет девяти и двух подростков африканской наружности. Пенттинен тут же понял намёки Квика.

После суда в Йелливаре как в Норвегии, так и в Швеции проводились следственные эксперименты: полиция хотела понять, каким образом Томас Квик похитил и убил мальчиков. За развитием событий следили все СМИ. Это не ускользнуло от внимания вовлечённых в расследование лиц — и в первую очередь самого Квика.

«Мы же покупали ему газеты. Он хотел почитать “Верденс Ган” и “Дагбладет”», — рассказывает следователь Туре Нессен.

23 апреля 1996 года, когда Квик со своей свитой находился в Норвегии, в газете «Дагбладет» появилась статья с фотографиями двух мальчиков. Полиция знала, что Квик ежедневно читает прессу, но никогда не интересовалась, какую именно информацию он из неё извлекает.

Ночь группа провела в больнице в Осло, где один из сотрудников, неплохо ладивший со Стуре, подарил ему кепку с надписью «Уллевольская клиника». После этого Квик развернул «Дагбладет» и показал на двух обведённых на фотографии мальчиков, бросив: «Эти двое мне знакомы». Сотрудник сразу позвонил в полицию и рассказал о случившемся.

Итак, следователи узнали о том, что Квик видел фотографии «норвежских мальчиков» в газете, не от полиции, а от бдительного сотрудника больницы, которому в общем-то не было дела до расследования.

Перед исчезновением у предполагаемых жертв брали отпечатки пальцев. Когда в Гульдсмедсхюттане полиция взялась за поиски останков, в Швеции решили на всякий случай проверить: нет ли в шведской базе данных отпечатков пальцев этих мальчиков? Они там были.

Один из этих мальчиков отправился в Стокгольм, где попросил политического убежища в полицейском участке Кунгсхольмена. Там его сфотографировали и сняли отпечатки пальцев.

В распоряжении полиции тут же оказались его имя, персональный номер и адрес прописки. Вскоре инспектор Туре Нессен уже разговаривал с ним.

«Парень произвёл на меня самое благоприятное впечатление. Он жил в Фисксэтре с женой и детьми, но никогда не встречался с Томасом Квиком», — рассказал мне Нессен.

Вторая «жертва» Квика подалась в Юнгбю, откуда затем переехала в Канаду, где Нессену и удалось разыскать этого человека. Вердикт в отношении Квика был очевиден:

«Всё было ложью! Они сказали, что уехали из Норвегии, потому что поняли: получить здесь убежище им не удастся».

Не раскрывая этих фактов, полиция подготовила двенадцать фотографий африканских мальчиков, среди которых были и двое так называемых «жертв». Фотографии предъявляли Квику в полицейской машине в Гульдсмедсхюттане, пока криминалисты продолжали искать останки.

Пенттинен решил напомнить Квику, что тот неоднократно менял свои показания.

«Вспоминая всё, что вы рассказывали на разных допросах и во время следственных экспериментов, мы оказываемся в несколько затруднительном положении. Мы немного запутались».

Пенттинен уточнил, видел ли Квик эти фотографии мальчиков раньше, но тот вновь принялся всё отрицать.

В допрос вмешался Кристер ван дер Кваст. Он решил дожать Квика, но начал весьма осторожно:

— Сотрудник Уллевольской клиники сообщил нам, что вы видели фотографии этих мальчиков в газете.

— В какой? — непонимающе спросил Квик, который не желал признавать очевидное и по-прежнему настаивал на том, что совершил эти убийства.

— Я не вполне понял про второго мальчика — которого вы живым увезли из Мюсена, — пояснил ван дер Кваст. — Где он скончался?

— Здесь, — не раздумывая произнёс Квик.

Его версия была проста: он забрал мальчиков из Осло и отвёз в Гульдсмедсхюттан, где полиция и должна была обнаружить их тела — стоило лишь копнуть поглубже.

Увидев фотографии, Квик начал внимательно рассматривать черты лица двенадцати темнокожих подростков.

— Я определённо узнаю одно из этих лиц, — сказал он и указал на пятую фотографию — на ней был мальчик с узким лицом, печальными глазами и полуоткрытым ртом.

— И, возможно… — он засомневался и показал на десятый снимок.

— Пятый и десятый, — подытожил Пенттинен. — Причём в пятом, по вашим словам, вы уверены.

Кристер ван дер Кваст извинился и сказал, что надо «кое-что проверить», после чего Пенттинен выключил диктофон и вышел из машины. Через пять минут они вернулись. Ван дер Квасту пришлось нанести смертельный удар.

— В таком случае я должен сообщить вам некоторые сведения о мальчике под номером пять, — сказал он своим самым официальным тоном.

Квик что-то промычал, понимая: ничего хорошего от ван дер Кваста сейчас ожидать не стоит.

— По моей информации, этот человек по-прежнему жив, — сказал он. — Это смогли установить благодаря отпечаткам пальцев.

Квик не мог ничего ответить: он был в шоке.

Допрос, демонстрация снимков и, наконец, разоблачение Квика происходили на глазах Туре Нессена.

«Вот так паника началась! Я отвёз Квика обратно в Сэтерскую лечебницу. Для меня загадка: как после всего этого можно было продолжать расследование?»

Кристер ван дер Кваст и Сеппо Пенттинен предпочли закрыть глаза на тот факт, что сведения об убийствах Квик черпал из газет и узнавал от журналистов. Но история с Гульдсмедсхюттаном убедила Туре Нессена в том, что Квик — обыкновенный болтун:

«Из-за этого мне больше не хотелось принимать участие в следствии. Для меня с Томасом Квиком было покончено».

Одновременно с расследованием в Норвегии шла работа над делом Йенона Леви, и в мае 1996 года было решено провести следственный эксперимент.

Изначально в следствии по делу об убийстве Леви было довольно много информации, благодаря которой Яну Ульссону и криминалисту Эстену Элиассону удалось предположить, как развивались события. Однако после следственного эксперимента на озере и судебного заседания в Йелливаре Ульссон начал подозревать, что Квика снабжал необходимой информацией Сеппо Пенттинен. Ульссон с Элиассоном решили, что на сей раз не будут знакомить Пенттинена со своими выводами до эксперимента.

20 мая 1996 года. На часах одиннадцать утра. Томасу Квику предстоит рассказать, как он убил Йенона Леви. На месте собрались уже знакомые нам лица: полицейские, сотрудники Сэтерской клиники, терапевт, «эксперт в области вопросов памяти», прокурор и криминалисты.

Томас Квик, одетый в чёрную кепку, бело-синюю куртку-бомбер, чёрные брюки и кроссовки, явно не в настроении. Он требует слова перед тем, как приступить к эксперименту:

«Для начала я хочу обратиться к прокурору Кристеру ван дер Квасту и заявить, что я по-прежнему негодую из-за того, что случилось в понедельник. Я не понимаю, почему Кристер ван дер Кваст не может попросить у меня прощения!»

С момента унизительного фиаско в Гульдсмедсхюттане прошла всего неделя. После этого Квика и Биргитту Столе возили в Стокгольм, где вечером они встретились с ван дер Квастом, который тут же потребовал конкретных доказательств и «зрелого поведения» со стороны Квика. К такому обращению Квик не привык и в ярости ушёл со встречи.

И тут появляется чудесная возможность отомстить ван дер Квасту и уколоть его на глазах у всех!

«Не знаю, помешает ли мне это в сегодняшней работе. Надеюсь, нет. Если всё удастся, то произойдёт это уж точно не благодаря Кристеру ван дер Квасту. По моему мнению, в данном вопросе он поступил безответственно. На мой взгляд, он не способен абстрагироваться от личностных отношений и не видит разницы между человеком и ролью. Я разочарован и надеюсь, что Кристер ван дер Кваст найдёт в себе мужество лично извиниться передо мной».

Сеппо Пенттинен притворяется, будто не слышит этой прелюдии и пытается вернуть Квику хорошее настроение, рассказывая, что им удалось сделать почти всё, о чём тот просил перед экспериментом. Было очень непросто найти копию такой необычной машины, как «Мазда Комби 929L». На такой в 1988‐м ездил Квик, хотя принадлежала она маме Патрика Улофссона. Но вот теперь она здесь.

Тут же находится и манекен, представляющий Йенона Леви, и человек, готовый исполнить роль сообщника Квика.

«Мы исходим из того, что Томас и Патрик Улофссон, которого Квик назвал своим сообщником, познакомились с Йеноном Леви и в этом автомобиле приехали из Уппсалы в Эльсту», — поясняет Пенттинен.

Кажется, раздражение Томаса Квика потихоньку сходит на нет: теперь ему куда интереснее представляется инсценировка убийства.

Следственный эксперимент начинается на дороге, откуда машина съезжает во двор. Всё должно быть в точности так, как в тот день, когда Квик приехал сюда с Йеноном Леви. Роль сообщника исполняет Анна Викстрём, а Йенона Леви — Сеппо Пенттинен. Когда подойдёт время «убивать Леви», Пенттинена заменит манекен.

Квик, «Патрик» и «Йенон Леви» подходят к машине, и Томас заявляет, что необходимо оторвать рукав рубашки: так он сможет связать руки Пенттинена-Леви. Важно точь-в-точь воссоздать все детали и обстоятельства преступления — лишь тогда Томас сможет вспомнить, как всё проходило. Об этом знают все присутствующие, ведь именно это с самого начала объяснял Свен-Оке Кристиансон, говоря о специфической методике допроса. Рукав отрывают и отдают Квику.

Узел, конечно, не идеален, но Пенттинен со связанными руками садится рядом с водителем. Анну Викстрём Квик просит сесть сзади и закрыть дверь.

— И покажите, что у вас с этой стороны нож.

— Хорошо, — отвечает Викстрём-Патрик.

— Опустите окно, чтобы камера могла лучше всё это заснять, — просит Квик: он хочет, чтобы на плёнку попал момент, когда Йенону угрожают ножом.

— Пока мы едем, нож надо держать у горла, — объясняет Квик Анне Викстрём.

Ян Ульссон внимательно наблюдает за происходящим и записывает каждую деталь. Он вдруг осознаёт, что Квик ведёт себя, как режиссёры предыдущих фильмов с участием его самого. Он то задумчиво бродит, то зажигает сигарету — а затем вновь начинает дирижировать «актёрами», показывая, как развивались события.

На то, чтобы воссоздать всё в мельчайших подробностях, уходит ужасно много времени, но вот, наконец, можно уступить место и шофёру: он будет за рулём, поскольку Квику это дело доверить не могут. Камера снимает короткую поездку от дороги до домика. Квик доволен результатом.

На шести допросах по делу об убийстве Леви Квик представил множество версий развития событий: то он нанёс один удар камнем по темечку жертвы, то два; то ударил Леви по макушке домкратом; то стукнул его ломом по лбу, то снова по макушке, но уже топориком и так далее. На допросах меняются и места гибели Йенона Леви: то он умирает у дачного домика в Эльсте, то — в Рёрсхюттане, где его тело и было обнаружено.

Участники следственного эксперимента слегка нервничают: где и каким орудием Леви будет убит на сей раз? Ян Ульссон точно знает, где именно Леви погиб и чем наносились удары. Но он молчит. Квик должен сам рассказать об этом — без чьей-либо помощи.

Подобные вопросы, видимо, мучают и Квика. Он говорит Сеппо Пенттинену, что хочет «потрогать домкрат», одновременно представляя себе, как общается на английском с Йеноном Леви. Английский Квика просто ужасен, но его знаний вполне достаточно для небольшого диалога.

— Я ему, значит, говорю «Take it cool» и тому подобное, — объясняет он.

Сеппо Пенттинен даёт Квику домкрат, но тому это совсем не нравится. Это не та модель, тут должен быть вот такой вот «прутик», — поясняет он.

— Неужели никто не разбирается в домкратах? — интересуется Квик.

— Я в них полный ноль, — признаётся Пенттинен.

У них завязывается долгий диалог о домкратах, но в итоге оба приходят к выводу, что совершенно ничего в них не понимают. Теперь можно вернуться к следственному эксперименту.

Квик достаёт нож и перерезает рукав рубашки, которым был связан «Йенон Леви». Начинается дикая охота. «Леви» бежит к дороге, но Квик настигает его. «Леви» падает и ударяется плечом, объясняет Квик.

«Сообщник» держит «Леви», а Квик отвешивает ему «пару приличных оплеух» и царапает его ножом по груди.

— И вот тут — сильный удар в область живота, а потом ещё пару ударов вот так и — как мне это видится — с этой стороны. А теперь хочу подержать домкрат и камень, — продолжает Квик, по-прежнему сомневающийся в выборе орудия преступления.

Но сначала он желает показать, с какой силой пинал Леви. Лежащий на земле манекен весит около восьмидесяти килограммов.

Квик изо всех сил ударяет по кукле, но из-за своего веса та даже не шевелится. Это примерно как бить по стене: боль невыносимая.

— Ай-ай! — стонет Квик, схватившись за больную ногу и прыгая на другой.

Некоторые зрители незаметно отворачиваются или делают вид, что их заинтересовало что-то другое.

Когда Квику удаётся снова собраться с силами, он уже определился с орудием преступления:

— Камень. Это был камень, — говорит он и показывает, как ударяет камнем по виску уже лежащего без сознания Леви.

После этого Квик хочет сделать перерыв, и Пенттинен подходит к Яну Ульссону.

— Ну, как вам Томас?

Ульссон отвечает невнятно. Худшие подозрения подтвердились, и теперь у него нет никакого желания рассказывать, соответствуют ли инструкции Квика действительности.

Квику остаётся показать, как они с сообщником запихнули окровавленное тело Леви на заднее сиденье и прикрыли пледом.

— Как вы оцениваете состояние Леви в данный момент? — спрашивает Пенттинен.

— Он мёртв, — коротко отвечает Квик.

— Он издаёт какие-либо звуки?

— Нет.

Ответ неверный. Пенттинен даёт понять, что Леви не был убит в этом месте.

— А ваши слова о том, что он харкал кровью?

Ничего такого на следственном эксперименте Квик не сообщал, но он быстро находит, что сказать:

— Это происходит уже во время поездки.

Тот факт, что жертва не скончалась у дачного домика, оказывается важным для второй части следственного эксперимента, которая проводится в лесу около Рёрсхюттана, где были обнаружены останки Леви.

— Каково его состояние? — спрашивает Пенттинен.

— Расскажу, когда будем на месте, — загадочно отвечает Квик.

Они выезжают на дорогу в сторону Энгнеса. Посреди леса, когда до конца дороги остаётся пара-тройка сотен метров, они останавливаются. Здесь Томас Квик должен показать, как лишил Йенона Леви жизни.

После нескольких неудачных попыток «Мазда», наконец, припарковывается в нужном месте, и Квик пытается достать из неё манекен. Выдернув из-под куклы плед, он с трудом вытаскивает «жертву» из машины.

— Вот здесь он, значит, ещё не мёртв, — говорит Квик.

Утверждение Квика о том, что смерть Леви наступила ещё у дачного домика в Эльсте, больше не принимается во внимание. Анна Викстрём помогает Квику поставить манекен на ноги. Он слишком тяжёл и через пару секунд падает. Квик заявляет, что именно так всё и было: Леви был уже не в состоянии стоять.

Из багажника достают лом, и Квик показывает, как ударил им Йенона Леви по затылку.

— По моим ощущениям, это был лом, — поясняет Квик.

— Вы не уверены? — спрашивает Сеппо.

— Не уверен.

— А если это был не лом, то что?

— Лопата, но я всё же склоняюсь к лому.

Квик садится в машину, пытаясь «ощутить», где он оставил тело. После долгих размышлений он кладёт манекен не в том месте, не в том положении и не в том направлении. Квик говорит, что провёл рукой по телу Леви под рубашкой и почувствовал волосы на его животе и груди.

«На груди Йенона Леви вообще не было волосяного покрова», — подумал Ян Ульссон, записал свои мысли в блокнот, но не подал виду, что рассказ Квика его смущает. Главной находкой полиции в этом месте в 1988 году стали очки, которые, вероятно, потерял убийца. Квик о них и словом не обмолвился. Экспертиза показала, что они не принадлежали Квику, и им просто-напросто нет места в его истории.

Теперь роль Йенона Леви исполняет Анна Викстрём. Она ложится на землю; Квик предлагает ей снять очки, и эксперимент продолжается.

Когда он подходит к концу, Пенттинен вдруг спрашивает:

— Томас, вы больше ничего не хотите добавить?

— Нет.

— Вы упомянули одну вещь, которая не даёт мне покоя. Почему вы сказали про очки? Вы сказали, они должны лежать здесь, — и они лежат. Вы что-то вспомнили или это просто обрывочные образы, всплывающие в памяти? Или ещё что-то?

— Да, они же лежали… Не, не знаю, почему я их упомянул.

— Вам трудно об этом говорить?

— Нет.

— У него были очки?

— Нет, не думаю.

— А что заставило вас отреагировать именно на очки?

— У меня вдруг появилась какая-то вспышка, когда я увидел очки на нём — ну, что они лежали рядом, но я о них ничего не знаю, — подытожил Квик.

Настойчивые расспросы Пенттинена об очках были не слишком тонким намёком. На следующих допросах Квик вспомнит, что купил их на заправке, чтобы изменить внешность своего шестнадцатилетнего сообщника Патрика. В обнаруженных очках были линзы на +4, а значит, человек, носивший их, был очень близорук. Зачем Патрику, обладавшему идеальным зрением, понадобились такие сильные очки? Этого Квик не объяснил — да, в общем-то, никто его и не спрашивал. К тому же, найденным очкам было уже лет десять — получается, их купили, когда Патрику было всего шесть.

Да, и ещё одна маленькая деталь: эта модель очков никогда не продавалась на заправках.

В конце дня Ян Ульссон был уверен: после такого эксперимента следствие в отношении Квика прекратится:

«Мне казалось, что теперь всем абсолютно очевидно: Квик не совершал этого убийства. Это было ясно как день».

Ульссон знал: Квик ошибся и с орудием преступления, и с местом, где наступила смерть. Тело Йенона Леви оказалось не в том месте — к тому же, Квик упустил из виду, что убийца опустошил карманы жертвы. Изучив отпечаток одного из ботинок Йенона Леви, криминалисты пришли к выводу, что юноша не просто находился в сознании, но и оказывал серьёзное сопротивление: дёрн на этом участке был разрыт.

Улики показывали, что гибели предшествовали события, о которых истинный убийца просто обязан был знать. Однако выдаваемые Квиком сведения не подтверждались фактами, которые были известны экспертам. История Квика просто не могла быть правдой — во всяком случае, по мнению Ульссона.

После следственного эксперимента Клаэс Боргстрём спросил, не подбросит ли его Ян Ульссон до Стокгольма.

«По пути я попытался поговорить с Боргстрёмом. Всё указывало то, что Квик не виновен. Ни одно его слово не соответствовало действительности».

Но Боргстрём юлил и попытался сменить тему, сказав, что у него есть большой парусник. Об этом он часто говорил и со своим клиентом, но тот не поддерживал разговор, поскольку ничего не понимал в лодках — да и не слишком интересовался ими.

Так что же случилось с Йеноном Леви на самом деле?

10 января 1991 года, спустя два с половиной года после убийства, офицер миграционного отдела Бурленге обнаружила кое-что интересное. Ей показалось, что очки на фотографии в одном из паспортов очень похожи на очки, найденные на месте убийства Йенона Леви.

Очки и фотографию отправили на экспертизу. Государственная криминалистическая лаборатория констатировала: существуют «серьёзные основания полагать», что очки на снимке и на месте убийства идентичны. По девятибалльной шкале криминалистической лаборатории подобное заявление тянуло на высший балл.

Компания «Хойа-Оптикслип» также провела исследование и выяснила: очки на фотографии имели линзы силой +4 диоптрии.

Мужчину на фотографии мы назовём Беном Али — он был родом из Африки и тогда ему было пятьдесят. Он уже находился под стражей в полицейском участке Фалуна. Его осудили за нанесение побоев, подстрекательство к нападению при отягчающих обстоятельствах, угрозы и кражу. Суд приговорил его к пяти годам лишения свободы.

При помощи угроз и уговоров Бен Али вынудил знакомого порезать лицо своей девушки. Двенадцатилетняя дочь женщины стала свидетельницей нападения. Правая сонная артерия оказалась перерезана, и женщина едва выжила. Преступник рассказал, что Бен Али подбивал его ударить подругу ножом ещё и в глаз, но он отказался это делать.

Благодаря экспертизе криминалистической лаборатории удалось доказать, что Бен Али мог находиться на месте убийства Леви. Учитывая его предыдущие преступления, полиция могла быть уверена: он способен наносить увечья и даже убивать людей. Оставалось лишь выяснить, как Бен Али познакомился с Йеноном Леви — ну и конечно, определить мотив.

В старых материалах дела содержалось анонимное заявление, поступившее в полицию Авесты через две недели после убийства. Сообщение было аккуратно напечатано, а короткий текст занял целую страницу А4.

Следователям

На центральном вокзале есть группа арабов — ярых антисемитов (они восхваляют Гитлера). Эти арабы связаны с Бурлэнге (в том числе через фотографическую компанию). Не удивлюсь, если убийство окажется актом возмездия; возможно, Леви уехал из Стокгольма с ними.

Надуманно?

На допросе пострадавшая, шведская подруга Бена Али, рассказала, что он часто ездил на стокгольмский вокзал и забирал там молодых ребят, которые работали на него: ходили по деревенским домам в Даларне, Северной Швеции и Норвегии и предлагали пожилым людям купить картины. Часто эти ребята трудились парами: один просил воспользоваться туалетом или телефоном, а второй в это время забирал из домов ценные вещи.

Многие молодые арабы, работавшие на Бена Али, говорили на допросах, что Али находил их на вокзале и обещал не только работу, но и шведских девушек. Некоторых мужчин даже селили у женщин.

Следователям удалось установить, что с 1986-го по 1988‐й год на Бена Али успело поработать немало молодых мужчин арабского происхождения. А несколько его знакомых женщин заявили, что летом 1988-го видели Йенона Леви в квартире Бена Али.

«Видела этого парня. Такой нос не забудешь», — сказала одна из женщин, когда полиция показала ей фото Леви.

По её словам, Леви и Бен Али сидели в гостиной и смотрели телевизор.

В начале июня Бен Али снова ездил в Стокгольм и привёз оттуда двух юных марокканцев, Мухаммеда и Рашида. Едва приехав в Бурлэнге, они тут же уехали. Когда через несколько дней они вернулись, на одном из них была слегка потрёпанная стёганая красно-бело-синяя куртка. В точности такая же исчезла с тела Йенона Леви.

Дежурный на стокгольмском вокзале был последним, кто видел Йенона Леви. Он рассказал об этом сразу после убийства в 1988 году: Йенон сидел в зале ожидания с несколькими людьми, говорящими на арабском. По-английски Леви спросил дежурного о поезде в Муру-Фалун.

Другой дежурный сумел опознать Бена Али по фотографии. Он мог «со стопроцентной уверенностью» подтвердить, что Бен Али часто приезжал на вокзал, где отлавливал иностранцев, делая вид, будто ищет знакомого.

Родственники Йенона Леви происходили из Йемена. Внешне он выглядел как араб и владел арабским языком. Его вполне можно было принять за араба, хотя он был израильским евреем и даже служил в израильской армии в чине сержанта во время войны с Ливаном.

Принимая во внимание ненависть Бена Али к евреям, знакомство с ним представляло для Йенона Леви огромную опасность — во всяком случае, если бы при более близком общении Бен обнаружил, с кем на самом деле имеет дело.

Хотя Бена Али и подозревали в убийстве Йенона Леви, уголовное дело на него так и не завели: когда Али вышел из тюрьмы, его депортировали из Швеции.

Весной 1996 года расследование по делу Квика шло наиболее интенсивно. Помимо допросов и следственных экспериментов, связанных с убийством Йенона Леви и «норвежских мальчиков», Квика возили в Драммен и Эрьесский лес, где была убита Терес Юханнесен. Как раз тогда Квик и рассказал, что расчленил её тело и выбросил куски в лесное озеро.

28 мая у полицейского участка в Эрье собирается огромная толпа: представитель Главного полицейского управления Норвегии Крипос, следователи, занимавшиеся делом Терес, местные полицейские, криминалисты, биологи, профессор анатомии, кинологи с сыскными собаками, пожарные, водолазы и сотрудники норвежской службы гражданской обороны. Шведская сторона представлена Сеппо Пенттиненом и Анной Викстрём, которая тщательно записывает в журнал все подробности этой примечательной и дорогостоящей операции.

В первый день запускают насосы на берегу озера Ринген. На разных подстанциях работают целые небольшие армии: водные массы проходят через специальный фильтр, за которым ведётся постоянное наблюдение. Водолазы исследуют дно, собаки пытаются что-то унюхать, берега озера тщательно обследуются, и Викстрём отмечает в своём журнале:

«Сеппо и нижеподписавшаяся с содроганием смотрим друг на друга и мучаемся от одной и той же мысли: “А говорил ли он правду?”»

У фильтра, где ожидают увидеть части тела Терес, стоит профессор Пер Хольк — эксперт в области анатомии. Он захватил с собой скелет ребёнка возраста Терес и теперь демонстрирует его следователям, чтобы те понимали, как могут выглядеть вероятные находки.

Масштабные работы продолжаются день за днём, с раннего утра до позднего вечера, семь дней в неделю. Идёт дождь. Отсутствие улик довольно быстро начинает беспокоить Викстрём и Пенттинена. На встречах с норвежскими коллегами они раз за разом просматривают материалы следственных экспериментов с участием Квика, и в журнале Викстрём между строк проскальзывает сомнение:

«Разумеется, мы постоянно размышляем над способом ТК выражать мысли, о том, можно ли доверять его словам и т. д. Как это оценить??

Да… Если бы кто-то знал точный ответ. Сайда [33] […].

Понимаю, что это сложно переварить, самой иногда нелегко принять, что мы должны “подстраиваться под намёки ТК”, но наша цель — дать ответ родственникам, ТК, в любом случае, остаётся там, где он есть».

Эти записи перемежаются с восторженными описаниями непринуждённого общения и игр с норвежскими коллегами. Пометки заканчиваются уже через восемь дней, поскольку Викстрём и Пенттинену необходимо на время вернуться в Швецию, где проходит расследование убийства Йенона Леви.

То, что Викстрём обеспокоена отсутствием находок в озере, теперь очевидно. Она цитирует строки из стихотворения Карин Бойе: «Есть смысл у нашего пути, однако путь важней, чем до конца дойти».

«Нижеподписавшаяся должна попытаться смириться с этим фактом. Сеппо и нижеподписавшаяся планировали побег в неизвестном направлении. Возможно, проедем через Сэтер […]. Мы ввязались в “рискованную игру”, нам повезло, что у наших соседей нет государственного долга.

Этим заканчиваю журнал.

Вторник, 4 июня 1996 г.

Анна Викстрём, инспектор»

Работы на озере начались 28 мая и завершились 17 июля 1996 года. Их стоимость составила несколько миллионов крон. Ни на берегу, ни на дне ничего обнаружить не удалось.

Комиссия по делу Квика терпит поражение

Несмотря на полный провал первого следственного эксперимента по воссозданию убийства Йенона Леви, расследование продолжилось. Новость о повторном следственном эксперименте с участием Квика стала для Яна Ульссона полной неожиданностью. Он пытается объяснить, насколько это всё выглядело странным:

«Следственные эксперименты не повторяют. Зачем это вообще?»

За полгода до второй попытки Сеппо Пенттинен получил доступ к заключению криминалистов, после чего допросы возобновились.

Теперь история Квика выглядела куда правдоподобнее, хотя в ней всё ещё хватало белых пятен. Кристеру ван дер Квасту нужно было решить эту проблему, и он пригласил всех на встречу.

Ульссон рассказывает:

«Был вечер, и в Главном полицейском управлении собрались все, кто имел отношение к этому делу: судмедэксперт Андерс Эрикссон, следователи из Фалуна и Стокгольма, Кристер ван дер Кваст и я. Мне показалось, что тон ван дер Кваста изменился».

Прежде Ульссон считал, что Пенттинен и Кваст на его стороне, хотя, в отличие от них, он не слишком доверял словам Квика.

«Они то и дело повторяли, что ценят моё участие и рады, когда я выражаю свои сомнения, поскольку это помогает вести дело», — рассказывает Ульссон.

Но вскоре станет очевидно: терпению ван дер Кваста пришёл конец.

На той встрече Кристер ван дер Кваст выразил недовольство формулировками в заключении судмедэксперта. Среди прочего, там чёрным по белому было написано: описание Томаса Квика почти ни в чём не соответствует выводам патологоанатомов. Квик не сумел толком объяснить, как были нанесены удары, послужившие причиной смерти Леви. Заключение составила ассистирующий врач Кристина Экстрём, но заверил его её начальник — Андерс Эрикссон.

«Кристер ван дер Кваст потребовал от Андерса Эрикссона, профессора из Умео, изменить этот документ», — поясняет Ульссон.

Как руководитель подразделения и профессор Андерс Эрикссон имел право не принять заключение и написать новое. К большому удивлению Яна Ульссона под напором ван дер Кваста Эрикссон сдался.

Когда проблема с медицинским заключением так удачно решилась, Кристер ван дер Кваст взялся за криминалистическую экспертизу, которая, по его мнению, оставляла желать лучшего.

«Кваст начал с меня и говорил таким тоном, как будто допрашивал в суде. Я понял, что он во что бы то ни стало хочет довести дело до суда. И тогда я спросил: “Но как вы поступите с очками?” Он не ответил. Встреча закончилась».

Невинный, казалось бы, вопрос Ульссона положил начало войне, последствия которой были не за горами.

«Никогда не видел, чтобы прокурор так пытался повлиять на экспертов», — говорит Ульссон.

Слухи об изменённом медицинском заключении о травмах Леви ходили много лет, однако ни журналисты, ни адвокаты не смогли обнаружить оригинал ни в материалах предварительного следствия, ни в Ведомстве судебной медицины в Умео. Именно поэтому я отношусь к словам Ульссона скептически: ведь прокурор вряд ли мог так открыто вынуждать врача изменить научно обоснованное заключение?

23 сентября 2008 года я приезжаю в Авесту к одному из следователей, занимавшихся убийством Леви, — бывшему комиссару Леннарту Ярлхейму. Ярлхейм предлагает пройти на его самодельную застеклённую веранду. По его словам, после выхода на пенсию работы у него только прибавилось: он перестраивает дома своих детей, помогает им с фирмой — да и вообще дел хватает, так что жизнью он вполне доволен.

— Значит, вас интересует Квик? — спрашивает он с ухмылкой, которая может означать всё что угодно. — Вы не первый, — добавляет он, откидываясь на спинку кресла и закуривая трубку.

Ярлхейм работал в Авесте и отвечал за сбор информации, когда осенью 1995 года в его дверь позвонили представители Главного полицейского управления и сообщили, что один из пациентов Сэтерской больницы признался в убийстве Леви.

Леннарт Ярлхейм и его коллега Вилли Хаммар начали подробно изучать жизнь Томаса Квика и выяснять, с кем он общался в год убийства. Правда, скоро они заметили, что их работа должна следовать особым правилам.

— Обычно расследованием занимается окружная полиция, которая в случае необходимости может запросить помощь Главного полицейского управления. Здесь же всё было с точностью наоборот. Нас не спрашивали, что надо и не надо делать.

Ярлхейма и Хаммара весьма удивило то, что Кристер ван дер Кваст как руководитель расследования строго-настрого запретил допрашивать бывшую девушку указанного Квиком сообщника. Леннарт Ярлхейм даже хотел провести обыск в том месте, где хранились вещи Квика: там ведь могли быть письма, дневники или ещё какие-то улики. Ван дер Кваст пресёк эту попытку — равно как и не позволил провести криминалистическую экспертизу квартир, где Квик проживал ранее.

По мнению Леннарта Ярлхейма и его коллеги, убийство Леви могли совершить два человека: «мужчина в очках» Бен Али и известный здешний убийца, которого видели в этих краях незадолго до преступления. Однако Кристер ван дер Кваст запретил прорабатывать эти версии.

— Мне показалось, что Кристер ван дер Кваст, Сеппо Пенттинен и Анна Викстрём были буквально зациклены на Томасе Квике и всеми силами хотели довести дело до суда, хотя на то, что Квик причастен к этому делу, почти ничего не указывало, — говорит Ярлхейм.

Его очень расстраивала невозможность провести тщательное расследование. Он говорит, что именно в этот момент и понял, почему Туре Нессен из Главного полицейского управления отказался работать с этим делом.

— Мы с Вилли Хаммаром тоже подумывали отказаться. Не было ничего, что указывало бы на вину Томаса Квика. Ничего!

И всё же Хаммар и Ярлхейм продолжили сотрудничать с Кристером ван дер Квастом, выполняя все его приказы.

Уже смеркалось, и я собрался было уходить, как вдруг Ярлхейм вскочил и исчез в соседней комнате. Вернулся он с тяжёлой картонной коробкой.

— Возьмите. Я всё ждал подходящего случая, и, видимо, он настал, — сказал он и поставил передо мной коробку.

Поблагодарив собеседника, я, снедаемый любопытством, отправился в отель.

В коробке находились материалы предварительного следствия по делу об убийствах Йенона Леви и мальчиков-беженцев, а также сведения о других преступлениях, которые расследовались в то время, когда ван дер Кваст обратился за помощью к Ярлхейму.

Сверху лежит самое первое медицинское заключение о смерти Йенона Леви — то самое, которое, по словам Ульссона, ван дер Кваст заставил переделать. Оно датировано 17 ноября 1996 года и подписано ассистирующим врачом Кристиной Экстрём и профессором Андерсом Эрикссоном. На первой странице кто-то написал шариковой ручкой: «Рабочий экземпляр. Неверный — по словам Кваста, необходимо исправить».

В коробке я нахожу ещё два заключения, последнее подписано только Андерсом Эрикссоном.

Держа в руке первое заключение, я без труда нахожу те части, которые прокурор ван дер Кваст посчитал «неверными».

Судебный патологоанатом Кристина Экстрём, сверив результаты экспертизы с утверждениями Квика, записала следующий вывод: «Квик представил несколько версий развития событий, которые по нескольким пунктам противоречат друг другу».

Самой большой неприятностью оказался перелом правой подвздошной кости — именно он, вероятно, и стал причиной смерти. Однако об этом не упоминалось ни в одной из версий Квика.

Сеппо Пенттинен лично разговаривал с Кристиной Экстрём, пытаясь убедить её, что Квик мог переломить эту кость, пиная Леви. «У него ведь такие большие ноги», — говорил Пенттинен. Но Экстрём стояла на своём: подобная травма могла быть получена лишь в том случае, если человек упал с большой высоты, попал в автокатастрофу или что-то в этом роде.

Я звоню независимому судебному патологоанатому, и он подтверждает: перелом подвздошной кости, обнаруженный на теле Йенона Леви, — травма весьма специфическая. Она оказалась смертельной, а вызвать её мог лишь удар огромной силы — например, столкновение с автомобилем.

Андерс Эрикссон разрешил проблему прокурора, удалив почти девяносто процентов фактов, которые лежали в основе заключения Кристины Экстрём. В окончательной версии упоминалось лишь то, что Квик рассказал на втором следственном эксперименте и последовавшем за ним допросе.

Три заключения у меня в руке доказывают, что Ян Ульссон рассказал чистую правду о встрече в Главном полицейском управлении.

«Но как вы поступите с очками?» — спросил Ян Ульссон Кристера ван дер Кваста.

Вопрос был риторическим, ведь не упомянуть этот предмет было нельзя.

Ответственным за криминалистическую экспертизу и доказательства по делу об убийстве Леви был Ульссон, но ван дер Кваст отправил в Авесту Анну Викстрём, чтобы та забрала очки и передала в Национальную криминалистическую лабораторию с запросом о том, не появились ли за это время какие-либо новые методы, благодаря которым экспертиза могла показать другие результаты?

Повторная экспертиза, однако, разочаровала ван дер Кваста: существовали «все основания» полагать, что очки с места убийства были идентичны очкам Бена Али на фотографии. Это же подтвердило и заключение компании «Хойя-Оптикслип».

Тогда Кристер ван дер Кваст решил закрыть глаза на все эти судебно-медицинские и криминалистические доказательства. Он обратился в технический отдел полиции в Стокгольме, где желавший выслужиться полицейский показал очки в обыкновенном столичном магазине оптики на Хантверкаргатан. По случайному стечению обстоятельств, это был тот самый магазин, что обычно давал неплохие скидки сотрудникам местной полиции. Мнение экспертов-продавцов не совпало с мнением специалистов из криминалистической лаборатории.

Когда в конце 1995 года создавалась комиссия, которая занималась случаем Квика, цель была благой: при помощи научных методов и лучших следователей страны нужно было внести ясность во все эти признания Томаса. Весной 1997-го от этих планов не осталось и следа: несколько полицейских из Главного управления открыто заявляли, что не верят Квику, некоторые прекратили участвовать в расследовании, экспертов отстранили от дела, а в самом управлении появилось два непримиримых лагеря. Надзирающиий за расследованием комиссар Стен Линдстрём отвечал за всех вовлечённых в дело сотрудников, и ему это весьма трудоёмкое следствие не приносило ничего, кроме новых проблем.

На первом заседании комиссии поднимался вопрос о единоличном участии Сеппо Пенттинена в допросах Квика. Ничего не изменилось. Линдстрём как-то предложил ещё раз обсудить это.

«Нет, какого чёрта! Никто кроме Пенттинена не может допрашивать Квика», — ответил Кристер ван дер Кваст.

Всё осталось по-старому. Были предложения внимательно изучить материалы допросов. Комиссар Пауль Юханссон, позже ставший руководителем группы профилирования преступников, считался лучшим экспертом в этом деле и именно ему хотели поручить анализ существовавшей документации.

Подобную меру необходимо было утвердить — и сделать это полагалось руководителю предварительного следствия. Юханссон начал читать материалы допросов, однако решения ван дер Кваста так и не дождался, из-за чего в скором времени забросил это дело.

Пауль Юханссон всё же успел пролистать материалы следствия, но на мои вопросы он отвечает весьма неохотно, поскольку не имел доступа ко всем бумагам. Но мнение о прочитанном у него всё-таки сложилось:

— Я утверждаю: исходя из материалов предварительного следствия, Квик понятия не имел о том, как было совершено убийство [Йенона Леви].

Приговор, вынесенный по этому делу, очень удивил Юханссона.

— Факты, изложенные в решении суда, не имеют ничего общего с тем, что Квик говорил во время предварительного следствия. Каждый раз у него была новая история. А потом он узнаёт о материалах дела, и вот тогда-то вдруг и начинает рассказывать. Удивительно, что суд признал его виновным.

Ян Ульссон был предшественником Пауля Юханссона на должности руководителя группы профилирования преступников. 16 февраля 1997 года он написал письмо ван дер Квасту, высказав свою позицию:

«Кристеру ван дер Квасту

В ходе моего сотрудничества со следствием с целью выяснить причастность Квика к убийству Леви я старался исследовать все факты как можно объективнее. […]

Разумеется, я осведомлён, что окончательное решение остаётся за прокурором, однако я не желаю игнорировать то понятие о правосудии, которого всегда старался придерживаться в своей работе. По этой причине я глубоко шокирован решением о возбуждении против Квика уголовного дела, ведь это косвенно влечёт за собой освобождение истинного преступника от ответственности».

В письме Ульссон подробно излагает обстоятельства, которые убедили его в том, что Квик не причастен к убийству, и более того, уверили его, что Квик вообще ничего не знает об этом событии. Ничто в словах Квика не даёт оснований полагать, что он находился на месте преступления, хотя по мере продвижения расследования его версия всё больше и больше соответствовала истине. Ульссон также приводит возможные объяснения:

«Я обратил внимание на пристальный взгляд Квика, прежде всего в сторону следователей и убеждён: он способен считывать тон, взгляды и настроение окружающих».

Кристер ван дер Кваст прочитал письмо, положил его в свою папку и больше никогда не связывался с Яном Ульссоном.

Несмотря на все эти неудачи и противоречия, не позволявшие привлечь Томаса Квика к уголовной ответственности, ван дер Кваст был решительно настроен довести дело до суда и услышать обвинительный приговор.

Суд по делу об убийстве Леви

Лечение Томаса Квика оставалось прежним: огромные дозы бензодиазепинов и терапевтические беседы с Биргиттой Столе три раза в неделю. В это время записи в медицинских журналах выглядят настолько пугающими, что мне трудно понять, почему никто не пытался бороться с такой сильной наркотической зависимостью пациента. 19 ноября 1996 года сотрудники клиники обнаружили его в музыкальном зале, где он, привязав пояс к батарее, пытался покончить с собой. На нём не было одежды, он истекал потом и его личности постоянно менялись. Рядом с ним лежала записка: «Я не хочу быть Наной, поскольку меня зовут Симон». В итоге сотрудникам удалось дать ему немного «Ксанора» и поставить клизму со «Стесолидом».

Спустя неделю Квик просыпается посреди ночи от сильного приступа паники. Он «меняет личности (среди прочего, появляется Эллингтон) и говорит по-английски и на разных диалектах. Через два часа он возвращается в реальность благодаря помощи персонала и лекарств».

Об этом периоде жизни Стуре Биргитта Столе писала так:

«Несмотря на это тяжёлое экзистенциональное состояние, мы продолжаем психотерапевтическую работу. Хочется надеяться, что решение о возбуждении уголовного дела в отношении происшествия в Рёрсхюттане [Леви] будет принято до Рождества: тогда Томас сможет получить столь необходимый отдых».

Однако новостей не было, а в новом году состояние Квика только ухудшилось. В журналах постоянно встречаются записи о тяжёлых панических атаках, глубокой апатии и мыслях о самоубийстве.

Средством от всех недугов служили бензодиазепины. 28 января 1997 года появляется запись, описывающая типичное состояние Квика в те дни:

«Во время терапевтического сеанса сегодня утром произошла регрессия, которая сопровождалась сильными паническими атаками и судорогами. Врачи удерживали Томаса и поставили ему две клизмы со “Стесолидом” по 10 мг каждая. Через час состояние немного улучшилось. За ним наблюдали. После обеда поспал около часа. В 14.00 он встал, но ему стало хуже из-за вновь начавшейся панической атаки и состояния сильного отчаяния. Дали две таблетки “Ксанора” по 1 мг; через сорок пять минут ему стало легче, однако он чувствовал сильную усталость. В 19.00 врач Эрик Калль выдаёт ему на ночь три таблетки “Геминеврина” по 300 мг. Томас постоянно думает о смерти, поэтому ночью за ним тщательно следят. Вечером он находится под воздействием лекарств, но способен сконцентрироваться, чтобы послушать музыку или пообщаться с сотрудниками клиники. Однако в 18.00 у него снова возникает чувство отчаяния, и он начинает рыдать. Вновь получает две таблетки “Ксанора” по 1 мг и при помощи персонала возвращается в реальность. В 20.50 принимает три капсулы “Геминеврина” по 300 мг. Спит до 1.00. Просыпается с головной болью. Через час принимает две таблетки “Панодила”, один суппозиторий “Вольтарена” (50 мг) и одну таблетку “Ксанора” (1 мг). Засыпает в 3.00, просыпается в 7.00. После сегодняшнего терапевтического сеанса ему тяжело передвигаться и шевелиться. Тело не подчиняется ему. Принимает две таблетки “Ксанора” по 1 мг. Спустя час состояние улучшается, он лежит в постели и отдыхает. Во время обхода принимается решение оставить постоянное наблюдение».

Когда в апреле 1997 года Кристер ван дер Кваст возбудил уголовное дело, касающееся убийства Йенона Леви, состояние Квика ухудшилось. Количество препаратов снова увеличилось, и теперь бензодиазепины ещё и кололи. 13 апреля главный врач Йон Гуннлаугссон прописал Квику инъекции «Диазепама» по 20 мг, а также «2х4 капсулы “Геминеврина” по 300 мг и “Рогипнол” — по две таблетки по 1 мг на ночь». Несмотря на такие меры, в ту ночь Квик спал всего полтора часа. Один из санитаров отметил: «Сейчас утро, он фактически в кататоническом ступоре: его трясёт, он взмок и с трудом может говорить».

В 8.45 врач вколол Квику 20 мг «Диазепама», что, правда, «не дало желаемого эффекта». В 10.30 пришло время нового укола. «Через полчаса сильное напряжение начало спадать». Врач разрешил увеличить дозу сильнодействующего «Геминеврина» до трёх капсул четыре раза и добавить дополнительный укол на ночь.

Незадолго до суда Томасу Квику несколько раз угрожали, поэтому суд Хедемуры принял решение провести заседание в здании полицейского участка в Фалуне.

На первое слушание, состоявшееся 5 мая 1997 года, пришли, среди прочего, родственники жертв Квика. Родители Юхана Асплунда сомневались в том, что Томас виновен, и хотели посмотреть, как будет проходить суд. Отец Улле Хёгбума Рубен был там по той же самой причине.

«Он утверждает, что признаётся по моральным соображениям: хочет, чтобы мы, близкие пострадавших, узнали правду. Ведь в этом случае он может указать, где искать тело Юхана, и предоставить какие-то доказательства. Но вместо этого он лишь снова направляет всех по ложному следу», — прокомментировал Бьёрн Асплунд услышанное газете «Экспрессен» на следующий день.

На суде присутствовал и комиссар Леннарт Ярлхейм: он был помощником прокурора ван дер Кваста и следил за тем, как демонстрируются карты, фотографии, орудие убийства и другие улики. Ярлхейм лично составлял отчёт о предварительном следствии и изучил материалы от и до. Мне он говорит, что очень удивился, когда услышал, что против Квика возбуждено уголовное дело. По его мнению, у следствия не было никаких доказательств его вины.

Поскольку прямых улик, позволяющих хоть как-то связать Квика с преступлением, не существовало, ставку сделали на его собственный рассказ. Не последнюю роль на суде сыграли и «личности» Квика. На вопрос, как Квик, который едва мог связать по-английски два слова, умудрялся общаться с Йеноном Леви, он дал весьма неожиданный ответ:

«Я превратился в Клиффа, а он отлично говорит по-английски».

Когда очередь дошла до Сеппо Пенттинена, тот рассказал: «В ходе расследования Томас Квик изменял показания, однако это происходило без постороннего вмешательства. Таким образом, “неточности и ошибки” в его показаниях не могли быть связаны с настойчивым повторением одного и того же вопроса или с попытками выяснить, уверен ли он в своих показаниях». Суд придал большое значение положительной оценке, которую Пенттинен дал своему собственному допросу.

Однако в протоколах видна совсем иная картина. На первом допросе Квик заявил, что встретил Йенона Леви в Уппсале и уговорил его поехать в Фалун. Пенттинену же было известно: Леви исчез из Стокгольма. Исправление неверных сведений — яркий пример того, как Пенттинен постоянно интерпретировал и комментировал психические сигналы Квика. Эти психологические рассуждения не могли скрыть правды: на практике Пенттинен явно давал Квику понять, что предположения неверны.

Пенттинен: Вы на сто процентов уверены, что встретились с Йеноном Леви именно в Уппсале?

Томас Квик: Да.

Пенттинен: У вас нет ни малейшего сомнения в этом?

Томас Квик: Нет.

Пенттинен: Тогда я снова вынужден считывать вашу реакцию.

Когда я задаю подобные вопросы, вы реагируете так, что у меня возникает ощущение, будто в ваших словах всё же присутствует некая доля сомнения. Об этом говорит ваша мимика.

Томас Квик: М-м.

Пенттинен: Это невероятно важный вопрос. Вы ведь довольно долго утверждали, что встреча произошла в Уппсале, а теперь определённым образом даёте понять, что в этом заверении может присутствовать некая доля неуверенности.

Я пролистываю пару страниц и обнаруживаю, что Квик изменил показания: теперь он говорит, что познакомился с Леви в Стокгольме. Вот таким нелёгким путём следователь продвигался в своём расследовании: детали одну за другой приходилось подгонять под реальный ход событий, чтобы история Квика не казалась слишком уж неправдоподобной.

Помогать был вынужден и сам Кристер ван дер Кваст. На первых двух допросах Квик говорил, что вещи Леви оставались на месте преступления. И всё же на третьем допросе ему вновь задают этот вопрос: где именно он их бросил? Ответ не заставил себя долго ждать: у тела. Однако это пришлось не по душе прокурору, и ван дер Кваст возвращается к этой теме позднее:

Кваст: Итак, что случилось с его вещами?

Томас Квик: Они лежат рядом с убитым.

После этого Квик рассказал, как лежало тело, и ошибочно указал, что его можно было заметить с дороги. Ван дер Кваст поспешил повторить вопрос:

Кваст: А вещи? Эта огромная сумка?

Томас Квик: Да-а.

Кваст: Где она была?

Квик: За ним.

Несмотря на упорство Квика, ван дер Кваст не сдаётся. Вопрос настолько важен, что он задаёт его в четвёртый раз:

Кваст: А что с его вещами, когда вы уходите из этого места? Куда деваются вещи?

Томас Квик: Они остаются там.

Кваст: Да, понимаете, у нас небольшая проблема. Его вещи так и не удалось обнаружить.

На следующем допросе Квик рассказал, что забрал вещи с места преступления. Об изменившихся показаниях Квика суд не уведомили, и Леннарт Ярлхейм считает это целиком и полностью виной адвоката.

«Суд был сплошным фарсом! На процессе Клаэс Боргстрём не задал ни одного вопроса и ни подверг сомнению ни один факт. Было очевидно, что все жаждали лишь одного — обвинительного приговора в адрес Томаса Квика», — говорит он.

Судебные слушания не убедили и родителей Юхана Асплунда: скорее наоборот, они ещё больше уверились в том, что Квик невиновен:

«Суд был похож на театральное представление, срежиссированное Квиком», — заключил Бьёрн Асплунд в интервью «Экспрессен» 8 мая.

Судьи в Хедемуре не разделяли мнение супругов Асплундов, единогласно признав Томаса Квика виновным в убийстве Йенона Леви. В решении указано: «Выслушав показания Сеппо Пенттинена, суд пришёл к заключению, что допросы проводились в соответствии со всеми предписаниями и не содержали наводящих или повторяющихся вопросов».

В той же статье в газете «Экспрессен», где говорилось о сомнениях Асплундов, Клаэс Боргстрём заявил, что недоверие к словам Томаса Квика было вполне объяснимо.

«Однако остаётся главный вопрос: откуда он узнал всю эту информацию? Как ему стали известны такие подробности?» — спрашивал Боргстрём.

Репортёр Пелле Тагессон завершил статью несколькими удачно подобранными цитатами из заключительного слова Кристера ван дер Кваста:

«Он даёт краткое и чёткое описание, соответствующее действительности, где нет места догадкам. […] Чего ещё от него можно требовать? Я нахожу, что по данному вопросу не должно оставаться никаких сомнений».

Вперёд, в Эрьесский лес!

Спустя несколько недель в 36‐е отделение Сэтерской лечебницы пришёл факс, отправленный с кафедры психологии Стокгольмского университета и адресованный Томасу Квику. На первой странице красовалось личное приветствие получателю, а затем прилагался семистраничный документ под названием «Общие замечания касательно проведения 11 июня следственного эксперимента с участием Томаса Квика в связи с расследованием исчезновения Терес Юханнесен в 1988 году».

С момента позорного следственного эксперимента и осушения озера в Норвегии, которые не привели ни к каким результатам, прошёл год. Неужели после всего этого Квика снова повезут в Эрьесский лес искать тело Терес? Это по меньшей мере вызывало удивление.

Возобновившийся интерес следователей объяснялся просто: Кристер ван дер Кваст нанял частную собаку-ищейку, которую отвезли в лес в мае 1997 года и позволили ей обнюхать довольно большой участок. Результат превзошёл все ожидания.

Если прежде полиция бросала все силы на поиск останков близ озера Ринген, то теперь речь шла о территории в несколько квадратных километров. Эту территорию разделили на три части: «Задворки», «Площадь» и «Оголённый камень». Во всех трёх местах собака подала знак: тут могут находиться останки. Теперь оставалось лишь снять психологический барьер Квика, чтобы он наконец показал, где спрятал тело Терес. Свену-Оке Кристиансону разрешили создать все условия для того, чтобы Квик мог всё вспомнить и, «набравшись сил», дойти до могилы девочки.

Страницы, вылезающие из факса, были результатом напряжённого труда Кристиансона. Ну, а то, что они оказались у меня в руках, — чистая случайность и удача.

Стуре Бергваль по сути своей настоящий хомяк: за годы он собрал впечатляющие стопки документов, которые хранились в подвале Сэтерской клиники. Каждый раз, оказываясь в своём хранилище, он отыскивает новые удивительные бумаги, благодаря которым у меня появляется возможность узнать больше о расследованиях. И вот в один прекрасный день он с радостью сообщает мне, что обнаружил этот факс.

Послание слишком длинное, чтобы целиком поместить его здесь, но вместе с тем слишком невероятное, чтобы небольшие выдержки из него можно было счесть правдоподобными. Приведу лишь несколько цитат из инструкций Кристиансона, затрагивающих широкий спектр возможных действий команды Квика. Сначала идёт краткое руководство для следователей, и оно скорее напоминает слегка оскорбительное для них наставление:

«Для того чтобы приближение к месту/местам, где находится тело Терес, прошло оптимальным образом, необходимо соблюсти два условия:

1. Подход Томаса Квика (ТК): «Я справлюсь с этим; возможно, я не смогу справиться с этим, посмотрим». […]

2. Необходимо проводить следственный эксперимент максимально просто. Мы отправимся из Сэтерской клиники к тайнику в Норвегии. ТК проведёт нас туда, мы же по сути будем служить ему лишь поддержкой (среди прочего, чтобы уменьшить чувство одиночества, которое может возникнуть у него в этот момент)».

Для создания оптимальных условий необходимо обращать внимание на мелкие детали:

«Тщательно подготовьте одежду, провизию и всё необходимое оборудование. Захватите кофе, воду/напитки, бутерброды, шоколад (сладости) и сигареты».

Чтобы окончательно разъяснить всё следователям, Кристиансон расписал «примерный порядок следственного эксперимента с ТК»:

«Выехать на машине из Сэтерской клиники необходимо как можно раньше. Попросите ТК сесть в машину. “Поехали”. Действия ТК: пусть всё идёт своим чередом, он садится в машину, мы уезжаем, не принимая никаких решений и не рассказывая о планах. […]

Чтобы все расслабились, можно захватить плеер.

Проехав норвежскую границу, начнём настраивать ТК. “Мы проехали норвежскую границу. Эй! Просыпайтесь!” Попросите ТК выключить плеер».

По пути к «тайнику» Кристиансон предлагает позволить Квику самому выбрать дорогу — а значит, ему не должны задавать никаких наводящих вопросов. Если он скажет «направо» там, где, как известно Сеппо Пенттинену, нужно повернуть налево, не стоит его поправлять.

«Когда ТК скажет: “Остановите машину, выходим”, важно так и поступить. Необходимо показать, что именно он решает, где остановиться, а где — сдать назад».

Кристиансон предполагает, что, идя по дороге, Квик, возможно, «начнёт потеть, у него начнётся паническая атака или же он замедлит шаг».

«В таком случае может понадобиться мягкое принуждение. Небольшой толчок. Это решающая стадия преодоления порога отчаяния. Слегка подтолкнуть его могут Сеппо или Анна».

Кристиансон рекомендует предоставить Квику свободный доступ к наркотическим лекарственным препаратам и напоминает захватить сильнодействующие средства.

«Лекарство “Ксанол”(?): доза на усмотрение ТК. Будьте готовы дать ему таблетки, если покажет тайник, — например, “Геминиврин”(?), если реакция окажется слишком сильной».

Рекомендация профессора Кристиансона захватить «Ксанол» и «Геминиврин» не подкреплена его знаниями в области фармакологии (оба названия он написал неверно): скорее, речь идёт о пожеланиях Квика.

«Я попросил его, чтобы с “Ксанором” не было проблем: я должен получить всё что хочу, — говорит Стуре. — “Геминеврин” — очень сильный препарат, да и действует быстро. Эффект примерно такой же, как если выпить полбутылки водки. Тут недавно одна медсестра в Сэтерской клинике рассказала, что, приняв “Геминеврин”, я начинал ей петь. В точности, как когда пьянеешь».

Кристиансон пишет о необходимости устранить абсолютно все препятствия, которые могут помешать ТК сконцентрироваться и найти место, где находится тело Терес. Вопросы полицейских о том, как развивались события, стоит приберечь на потом: главная цель эксперимента 11 июня — найти тот самый тайник.

Кристиансона также беспокоит возможное внимание со стороны журналистов, и он рекомендует пресечь все возможные попытки репортёров пробраться в Эрьесский лес.

«Избегайте СМИ. Оцепите всю область, блокируйте возможность наблюдения с воздуха. Осознание присутствия журналистов негативно сказывается на концентрации».

В отличие от остальных следственных экспериментов с участием Квика, этот не был записан на видео, о чём также позаботился Свен-Оке Кристиансон.

«По возможности не снимайте ТК на видео по пути к тайнику, — пишет профессор. — Это не позволит ему сфокусироваться на поиске Терес».

По плану Кристиансона, затем Квик начнёт приближаться к тайнику:

«Таким образом, если ТК дойдёт до конца, то должен будет сам сказать: “Теперь я вскрою эту могилу” или “Можете вскрыть её… Поднимите это, чтобы я мог почувствовать”».

По мнению Кристиансона, было бы глупо не вскрывать могилу, раз уж к ней подошли. Его предложение таково:

«Земля могла просесть, поэтому могут понадобиться какие-то инструменты, например, что-то, чем можно было бы расковырять землю — шпажка, лопатка или что-то вроде этого. […]

Если ТК дойдёт до тайника (захоронения), ему необходимо предоставить немного личного времени. Позвольте ему самому или (если он захочет) кому-то другому вскрыть тайник. Пусть ТК потрогает кусочек кости, например, ребро. Важно уважать это желание; он не должен стыдиться этого.

Мы также не должны задавать вопросов из серии “почему?” и “зачем?”»

В книге «В голове серийного убийцы» (изд. «Норстедтс», 2010 г.) Кристиансон упоминает, что останки помогают маньяку «вторично почувствовать страсть, наполнявшую его во время расправы», «создают обстановку интимности и вызывают сексуальное возбуждение». Кристиансон утверждает, что части тела убитого могут «использоваться во время мастурбации или в качестве сатанистских символов».

Учитывая ход мыслей Кристиансона, предложенные меры по оцеплению Эрьесского леса представляются вполне адекватными.

Но этот следственный эксперимент пройдёт совсем не так, как предполагал Кристиансон.

Утром 11 июня экспедиция отправляется в Норвегию. Квик сидит в автобусе вместе с врачами и Биргиттой Столе, чтобы не ощущать давления следователей. За ними следует машина с Анной Викстрём, Свеном-Оке Кристиансоном и Сеппо Пенттиненом. Изначально всё идёт по плану. Запас медикаментов, кофе, бутербродов и конфет в наличии. Викстрём непрерывно записывает всё, что происходит:

«На полпути сделали короткую остановку, чтобы перекусить и выпить кофе. В 12.00 подъехали к Эрьесскому лесу и оказались в так называемой “области Рингена”».

Эксперимент начинается в 13.20, и пассажиры занимают новые места. В автобусе Главного полицейского управления оказываются Квик, Боргстрём, Столе, Пенттинен, Кристиансон, Викстрём, звукооператор и шофёр Хокон Грёттланд из полицейского участка Драммена.

Машины едут медленно, делая остановку у озера, осушенного годом ранее. Затем проезжают ещё одно озерцо по левую руку. «Томас Квик резко отворачивается от него и смотрит направо», — замечает Викстрём.

Автобус колесит по огромному лесу, но при виде холма Квик начинает тревожиться. Машина останавливается, и Томас произносит: «Да, мы на месте».

«В 14.00 у нас перерыв на кофе в районе, обозначенном как “Задворки”. Томас Квик проходит около полусотни метров в сторону небольшой скалы, берёт кофе и садится на дорогу. Оставшись один, Томас начинает рыдать и разговаривать с самим собой. Что именно он говорит, нижеподписавшейся неизвестно, но, как мне представляется, он рассуждает о том, что прибыл на место и, возможно, “час настал”».

Квик в отчаянии бродит туда-сюда. Просит терапевта помочь.

«При этом Томас Квик чётко выражает своё отчаяние, выкрикивая: “Номис, помоги мне!” Он говорит это громко, слышно на всю округу. Номис — прочитанное задом наперёд имя “Симон”. На терапевтических сеансах Томаса Квика имя Симон встречается довольно часто».

«В 14.25 мы покидаем это место», — пишет Викстрём. Машина проезжает ещё пару километров и оказывается у скалы, на которую Квик хочет забраться. Там начинается «спектакль, вариант “отчаяние”», заключающийся в беседе Квика со своим сообщником Патриком. Он проходит дальше в лес, нюхает и пробует на вкус кору дерева, а затем ложится в позу эмбриона. «У Томаса Квика возникает сильная тревога, и персонал вынужден вмешаться», — сказано в протоколе. Затем Квик сообщает: он был всего в каких-то двадцати или двадцати пяти метрах от тайника.

Машина едет дальше, на участок под кодовым названием «Площадь», где Квик, по его собственным заверениям, всё узнаёт. Пенттинену он рассказывает о «частичном расчленении». Несколько раз он выкрикивает: «Пять внутренностей». Дать толкование своему выкрику он позволяет наблюдающим за ним зрителям. Внезапно он устремляется вверх по склону к краю скалы, падает на самом крутом месте и ударяется щекой и носом о камень.

«Томас Квик лежит на скале в состоянии паники, но рассказывает о частях тела, которые спрятал в разных местах. В 16.30 он пробуждается из забытья и говорит: «Я близок». После этого он с тревогой в голосе рассказывает о первом месте, где мы сегодня были, и говорит, что там можно обнаружить торс и ребро. Во втором месте — на краю холма с гравием и песком — якобы находится голова Терес. А на третьем месте — где мы сейчас, — должна лежать бедренная кость Терес, её ступни и руки. Он подчёркивает: «Я отрубил ей ступни».

Квику поясняют, что норвежская полиция обнаружила дерево «с отметиной на стволе». Это станет одной из главных улик против Квика, хоть он и говорит, что «не может точно сказать, где именно находится это дерево».

Ему также рассказывают, что поисковая собака подала знаки в определённых местах, и просят последний раз попробовать дойти до тайников. «Томас Квик принимает это к сведению, можно проследить чёткую реакцию, однако в данный момент у него уже нет сил», — пишет Викстрём.

Квик поясняет: кисть Терес лежит «неподалёку»; он старается пройти к этому месту, но не может. «Он падает в приступе отчаяния и десять-пятнадцать минут рыдает навзрыд, находясь в десяти-пятнадцати метрах от команды».

Через пять с половиной часов, проведённых в Эрьесском лесу, группа выдвигается обратно в Сэтер. Ни шпажка, ни лопатка на сей раз не понадобились.

После второй попытки эксперимента в Эрьесском лесу были проведены обширные исследования почвы. Однако в тех местах, где Квик якобы спрятал голову, торс, ребро, руки и кисти, ничего найти не удалось.

Узнав об этом, Квик снова меняет свою историю. Он рассказывает, как через год после убийства вернулся на место преступления и забрал останки Терес. Когда ему сообщили, что поисковая собака подала знак, он ответил: возможно, что-то там всё-таки осталось.

Профессор Пер Хольк, эксперт в области анатомии, присутствовавший и во время осушения озера, взялся за исследование леса с новой силой. В октябре и ноябре 1997 года в районе, где работала собака, он обнаружил множество потенциальных улик.

Иметь дело пришлось в основном с обугленным деревом, но среди сотен маленьких кусочков у пепелища в районе «Площади» Перу Хольку удалось найти несколько тех, что напоминали сожжённые кости. Он счёл их фрагментами трубчатой кости, поскольку внешняя поверхность была твёрдой, а внутренняя — пористой или губчатым слоем. По мнению Холька, переход пористой части в твёрдую ясно свидетельствовал: это человеческая кость. На одном из кусочков была также обнаружена зона роста, что подтверждало: речь идёт о ребёнке в возрасте от пяти до пятнадцати лет.

Обнаруженные фрагменты кости были отправлены немецкому коллеге Холька, профессору Рихарду Гельмеру. Он подтвердил: с большой долей вероятности полиция имеет дело с костями ребёнка.

Фрагмент кости с формирующимся суставом был настолько сильно обожжён, что получить его ДНК не представлялось возможным, а потому нельзя было с уверенностью утверждать, что криминалистам удалось обнаружить останки именно Терес. И всё же эта крошечная находка стала величайшим триумфом в деле Квика.

Как только эту новость узнал Губб-Ян Стигсон — а произошло это 14 ноября — на первой странице «Дала-Демократен» появилась статья:

ОБНАРУЖЕНА ЖЕРТВА КВИКА

Прорыв в расследовании

Эта находка означает, что следователям

впервые за пять лет удалось пройти весь путь

от фрагментарных воспоминаний Квика

до обнаружения останков его жертвы. Это прорыв,

которого так долго ждали следователи,

Квик и, возможно, в первую очередь, скептики

Несложно представить, как торжествовали все те, кто «верил» в Квика. Насколько огромной была их радость, настолько же сильным ударом оказалась эта находка для скептиков. Позже фрагмент кости представлялся им самой большой загадкой во всём расследовании, связанном с Квиком.

Ну, а для меня эта находка означала лишь новую проблему. Всё указывает на то, что Квику ничего не было известно о Терес и местонахождении её тела. Так как же тогда объяснить обнаруженные кусочки обугленных костей ребёнка в том месте, где Квик, по его же заявлению, сжёг тело девочки?

Если, конечно, кость и впрямь была человеческой.

Сплочённая команда

Два дня судьи Хедемуры Леннарт Фуруфорс и Матс Фриберг слушали показания мамы Терес Ингер-Лисе Юханнесен, норвежских полицейских и Томаса Квика. Выяснилось, что с Квиком в Норвегию ездил шестнадцатилетний Патрик Улофссон, который также принимал участие в похищении и убийстве девочки. По словам Квика, Патрик изнасиловал Терес на одной из смотровых площадок по дороге в Эрьесский лес.

Узнав об этом, судьи подозвали Кристера ван дер Кваста и Клаэса Боргстрёма, чтобы узнать, почему Патрика не привлекли для дачи показаний.

Прокурор и адвокат в один голос заявили, что в этом не было необходимости, чем суд в итоге и удовлетворился.

Удивительно, но ни ван дер Кваст, ни Боргстрём ни разу не изъявили желание выслушать ни одного из названных Квиком сообщников.

Йонни Фаребринк, который, если верить Квику, отвёз его к озеру и вместе с ним убил супругов Стегехёйс, не был привлечён к суду и даже не давал свидетельских показаний — хотя захотел лично принять участие в процессе, ведь он проходил по делу как соучастник и потому желал доказать свою невиновность. Руне Нильссона из Мессауре, которого якобы возили на место преступления, на заседание суда также не пригласили.

В убийстве Йенона Леви, по словам Квика, принимал участие и Патрик. Суд захотел услышать его показания, но и тут прокурор и адвокат настояли на своём.

Свидетель убийства Чарльза Зельмановица, названный Квиком, был уже мёртв. Однако Квик упомянул и ещё одного сообщника — правда, «участвовавшего в убийстве», в котором Квика в итоге не признали виновным.

Упоминание всех этих лиц, которые могли знать о преступлениях Квика, заставляют задуматься: а часто ли у серийных убийц бывают сообщники?

Эксперту в области психиатрии Ульфу Осгорду, работавшему в группе профилирования преступника, Главное полицейское управление поручило внимательно изучить этот вопрос.

— Для этого мне необходимо знать точное количество соучастников, — сказал Осгорд Яну Ульссону. — Мне также необходимо понимать, в каких отношениях эти люди состояли с Квиком. Но в первую очередь я хотел бы ознакомиться с материалами допросов.

Ульссон передал слова Осгорда ван дер Квасту и Пенттинену, однако услышал отказ:

— Об этом не может быть и речи.

Изучив все имевшиеся в мире данные о серийных убийцах, Осгорд всё же смог сделать вывод — пусть и очень общий. Мне он рассказывает об отчёте, который передал следствию:

— Пятеро сообщников Квика — мировой рекорд. Вывод очевиден: это просто не может быть правдой.

Нерадостное заключение было принято без комментариев. С тех пор никто из занимавшихся делом Квика ни разу не обратился к Осгорду.

— В этом расследовании инакомыслие было недопустимо, — поясняет он. — Предлагаешь новую версию — и тебя тут же вышвыривают.

Новых заданий от комиссии Ульфу Осгорду не поступало. Его удивляло это ледяное молчание:

— Я, конечно, не утверждаю, что речь идёт о секте, но их методы очень напоминали сектантские: обсуждения и дискуссии не приветствовались, а авторитет некоторых лиц был поднят до небес.

Однако, несмотря на реакцию прокурора и следователей, Ульф Осгорд продолжил просматривать приговоры и материалы дел. Вскоре он окончательно убедился: Квик не может быть серийным убийцей.

— Ничто в его словах и действиях не соответствует нашим знаниям о преступниках. Улик не существует, а всё, что нам известно о серийных маньяках, явно свидетельствует в пользу того, что Томас Квик невиновен.

С ролями Свена-Оке Кристиансона в работе с Томасом Квиком по-прежнему было понятно далеко не всё, однако он выступал в качестве консультанта прокурора и следователя. В слушании по делу об убийстве Терес он рассказал, что проверил работу памяти Квика и пришёл к выводу: память функционирует в рамках нормы.

Кое-что в рассказах Квика было практически невозможно объяснить. На первых допросах его описания Терес и жилого района Фьелль были полностью ошибочны, но со временем ему удалось «вспомнить» такие подробности о жертве, окружении и самом преступлении, что даже простому обывателю становилось неясно: как человек может помнить такие детали спустя столько лет?

На этот вопрос у Кристиансона был чёткий ответ. В суде Хедемуры он рассказал, что «травмирующие события хорошо запечатлеваются в памяти, однако существуют защитные механизмы, вытесняющие подобные образы из сознания». Это суждение прекрасно объясняло сразу два факта — ошибочные воспоминания Квика и возникающие в его памяти мелкие, но очень точные детали.

Помогая с расследованием преступлений Квика, Свен-Оке Кристиансон читал лекции о своём пациенте, собеседнике и объекте исследования. Дав показания в суде по делу об убийстве Терес, он, не дожидаясь приговора, провёл в Гётеборге встречу с громким названием «Как понять серийного убийцу?»

На встречу пришло довольно много людей. Первое, что они увидели, была огромная фотография Томаса Квика и его сестры-близнеца на большом экране. Их сфотографировали в летний день у домика бабушки и дедушки, рядом с клумбами цветущих роз. На близнецах нарядная одежда: на ней — юбка, на нём — короткие штанишки. Они держатся за руки и выглядят вполне счастливыми.

«Можно ли, взглянув на этих детей, понять: кто из них станет серийным убийцей? — задал риторический вопрос Кристиансон. — Я считаю, что человек не рождается маньяком: он им становится. То, что Квик сделал с Терес Юханнесен, невозможно понять. Но мы можем объяснить, как он дошёл до этого и какова его логика. Нередко совершение преступления — это выплеск мыслей, чувств и воспоминаний, с которыми человек не в состоянии справиться».

Похоже, никому не было дела до того, что Кристиансон с самого начала заявил о виновности своего пациента, что он открыто говорил о нём и показывал фотографию его сестры-близнеца, которая в тот момент пыталась сделать всё, чтобы никто вообще не знал о том, что у неё есть брат.

Зрители завороженно внимали объяснениям Кристиансона, основанным на столь популярной в Сэтерской клинике теории объектных отношений.

«Убийства можно рассматривать как своего рода повествование серийного убийцы о собственных травмирующих воспоминаниях», — утверждал Кристиансон, вторя словам своей наставницы — Маргит Норель.

С Томасом Квиком теперь работала сплочённая команда, где ни у кого не возникало сомнений относительно его вины. И все они твёрдо придерживались этой позиции. В своей книге «Расширенная методология допроса и собеседования» Свен-Оке Кристиансон выражает «особую благодарность» Маргит Норель и Биргитте Столе за «высокую компетентность».

Будущее казалось очевидным: новые расследования и новые обвинения.

Квика признали виновным в убийстве Терес. Приговор был очень подробным и, на первый взгляд, хорошо обоснованным. Но в деле прослеживалась одна особенность: многое указывало на то, что Квик создал свою историю благодаря статьям норвежских газет.

Да и рассказ его казался нелепым: в своём описании он промахнулся абсолютно во всех случаях. Однако эти ошибки постепенно исправлялись, и происходило это на допросах, которые проводил Пенттинен. Весь процесс занял три с половиной года.

Как же получилось, что приговор сумели так грамотно обосновать?

Я ещё раз просмотрел материалы и понял: некоторые «доказательства» вообще не представляли никакой ценности.

Следователи утверждали, что Квик высек на дереве какой-то знак — позднее его обнаружили в Эрьесском лесу. Но что на самом деле рассказал Квик? По его словам, у озера Ринген было дерево толщиной с мужское бедро. На этом дереве Квик якобы высек квадрат, в котором горизонтально расположил букву Y, начинавшуюся в одном из нижних углов фигуры. Однако сколько бы следователи ни искали такое дерево, найти его так и не удалось. Наконец, они заметили маленькую берёзку с трещиной в стволе или, возможно, какой-то зарубкой. Правда, росло это дерево совершенно в другом конце леса. Трещина ничем не напоминала описание Квика; более того, с момента исчезновения Терес прошло немало времени и дерево подросло, так что тогда, в 1988-м, убийца едва ли мог оставить какие-то зарубки «на будущее» именно на нём.

Было и ещё одно доказательство. Квик утверждал, что во Фьелле лежали доски, которые растащили дети. Однако оказалось, что доски появились в этом месте лишь через несколько дней после пропажи девочки.

В сознании Квика Фьелль был небольшим посёлком с низкими виллами на одну семью, и всё же там был банк или магазин. Однако Сеппо Пенттинен по привычке предпочёл услышать лишь то, что ему было нужно, и преувеличил значение того факта, что Квик знал о закрывшемся банке.

Подобных этому «обстоятельств» было предостаточно — вплоть до самого важного доказательства, которое суд подчеркнул в своём решении:

«Однако совершенно особым обстоятельством является его упоминание об экземе на локтевых сгибах Терес. Это обстоятельство не было известно полиции; мать Терес также не говорила об этом, пока полиция, узнав информацию от Томаса Квика, не спросила её».

Но что можно найти в материалах следствия об этой крайне важной детали?

Во время следственного эксперимента во Фьелле 25 апреля 1996 года Квик случайно обмолвился: он «помнит, что у Терес на руке был какой-то шрам, и, говоря об этом, показывает на свою правую руку». Больше он ничего не смог сказать.

Когда девочка исчезла, полиция попросила её мать заполнить анкету с указанием особых примет. В графе «шрамы и иные особенности» она отметила родимое пятно на щеке, но ни слова не написала об экземе.

Норвежские следователи связались с матерью Терес, и та пояснила, что девочка страдала от экземы на локтевых сгибах. Летом ей становилось лучше, и женщина не могла точно сказать, было ли у Терес в день исчезновения воспаление или просто какая-то ссадина на руке.

Перед следующим допросом Квика — 9 сентября 1996 года — норвежцы сообщили об этом Сеппо Пенттинену, и он вновь решил поднять данный вопрос.

Пенттинен: На нашем следственном эксперименте мы или вы упомянули кое-что о внешности Терес. В частности, вы говорите, что у неё было что-то похожее на шрам либо на одной, либо на обеих руках — я точно не помню. Во всяком случае, на этой части тела.

Томас Квик: Да.

Пенттинен: А что вы можете вспомнить об этом сейчас?

Томас Квик: Я не знаю.

Пенттинен: Вы помните, что упомянули это?

Томас Квик: Нет, не помню.

Пенттинен говорит «на руках», хотя Квик показывал только на свою правую руку. Более того, следователь явно намекает, что руки Терес могут сыграть не последнюю роль в этом деле. На допросе 14 октября Пенттинен вновь поднимает эту тему.

Пенттинен: Я уже задавал ранее этот вопрос. На следственном эксперименте вы упомянули, что вспомнили кое-что о её руках — связанное с кожей, типа раздражения или ещё чего-то?

Томас Квик: Я не говорил, что… немного шершавая…

Пенттинен: Да, но вы не описали её, ну, конкретно. Что вы имеете в виду, когда говорите, что в памяти всплывают какие-то воспоминания, связанные с этим?

Томас Квик: Да.

Пенттинен: Не могли бы вы пояснить свои слова?

Томас Квик: Это… шероховатость. Надеюсь, мы одинаково понимаем слово «шероховатость».

Пенттинен: Это что-то проходящее или постоянное? Что-то, что у неё… Это заболевание или какая-то временная естественная шероховатость?

Томас Квик: Этого я не знаю, не знаю. Возможно, это временное.

Но может, и постоянное, потому что эта шероховатость явная, она очень чёткая.

Пенттинен: Вы указываете на верхнюю часть руки?

Томас Квик: Да.

Пенттинен: Вы именно там видите что-то — или на всей руке?

Или на обеих руках?

Томас Квик: Да, на обеих.

Пенттинен: На обеих руках?

Томас Квик: Да.

Пенттинен: Со всех сторон руки или… или это что-то вроде пятен?

Томас Квик: Пятна. Покраснение пятнами.

Квику дали две очевидных подсказки: «руки» и «связанное с кожей», но он так и не смог подобрать правильный ответ. И всё-таки его слов оказалось достаточно, чтобы следователи в своих показаниях на суде смогли превратить его осторожные попытки описать что-то вроде дерматита в твёрдую уверенность, появившуюся ещё на первом допросе, — уверенность в том, что у Терес был либо шрам, либо экзема на локтевом сгибе.

Но страдала ли девочка от этого раздражения в день, когда исчезла? Этого не знала точно даже её собственная мать. Но для суда «шероховатость» на руке стала неопровержимым доказательством.

Среди всех слов Квика, которые суд счёл доказательством вины, мне удалось найти лишь одну деталь, которая не была ошибочна и о которой не упоминали ни газеты, ни Сеппо Пенттинен: на следственном эксперименте во Фьелле Квик сказал, что балконы в этом месте были другого цвета.

Томас Квик: М-м, м-м, не припомню, чтобы дома были именно такого цвета, какой у них… Какого они сейчас, э…

Пенттинен: А какого цвета они были бы, если бы не изменились?

Томас Квик: Белые балконы… но надо ведь учитывать и… и что деревья здесь… и всё было ведь… другого цвета, всё же было зелёным… э-э… это в определённой степени мешает… тоже мешает воспроизведению воспоминания, э-э, когда я начинаю думать о домах вон там… э-э, то там нет этого (не слышно) как эта… высотка.

Заявление Квика о другом цвете балконов соответствует действительности. Конечно, сам факт, что спустя восемь лет он смог вспомнить цвет, проведя в этом месте всего несколько минут, вызывает изумление — особенно учитывая, что цвет этот не был таким уж примечательным.

Сегодня Квик даже не помнит, что был во Фьелле, — что неудивительно, если принять во внимание его лечение сильнодействующими препаратами. Поэтому он не может однозначно сказать, почему угадал цвет:

«Вот я привёл сто фактов. Девяносто восемь из них оказались ошибочными, а два — верными, — говорит он мне. — Я столько всего наговорил, что хоть раз должен был угадать?»

Дальше я уже не расспрашивал. Квик правильно назвал цвет балконов. Едва ли это можно расценивать как веское доказательство совершения убийства, достаточное для вынесения обвинительного приговора.

Но ведь ещё оставался и фрагмент кости…

Археологические раскопки

В решении суда Хедемуры от 2 июня 1998 года доказательная ценность фрагмента кости не очень высока по ряду чисто юридических причин. Квик не мог исключить, что в указанных им местах могли находиться и «другие части тела Терес». Суд решил обезопасить себя: в будущем могло, например, выясниться, что именно этот фрагмент кости принадлежал другому ребёнку, которого Квик также сжёг здесь, и потому в решении упоминается ещё и мальчик по прозвищу «Душенька», также похищенный, убитый и расчленённый Квиком в Норвегии.

Ценность самой кости не ставилась под сомнение.

— Разумеется, важным обстоятельством является обнаружение в Эрьесском лесу останков сожжённого ребёнка именно в том месте, на которое указал Квик, — говорит судья Леннарт Фуруфорс.

В решении сказано: «Фрагменты органического материала и предметы, найденные в указанном лесу, не могут однозначно указать на связь Томаса Квика с Терес, однако в определённой степени подтверждают его слова».

— Разумеется, обнаруженные в лесу обожжённые останки произвели на нас сильное впечатление. Это было серьёзное доказательство, — поясняет мне Фуруфорс.

Во время разгоревшихся в 1998 году дебатов по делу Квика фрагмент кости из Эрьесского леса послужил эффективным орудием против тех, кто подвергал сомнению позицию прокурора. В попытке отреагировать на нападки со стороны психолога Астрид Хольгерссон, настроенной весьма скептически, и доцента судебной психологии Нильса Виклунда, раскритиковавшего роль адвоката Клаэса Боргстрёма и отсутствие состязательности в состоявшемся процессе, Боргстрём написал статью в раздел «Полемика» газеты «Дагенс Нюхетер». Она была опубликована 6 июня и начиналась словами:

«В Эрьесском лесу, расположенном к юго-востоку от Осло, некто в разных местах зарыл сожжённый материал органического происхождения. Профессор Пер Хольк из Норвегии и профессор Рихард Гельмер из Германии провели две независимые экспертизы и установили, что фрагменты костей принадлежат человеку, причём, вполне вероятно, ребёнку.

Именно Томас Квик рассказал, где конкретно в этом огромном лесу необходимо искать останки норвежской девочки Терес Юханнесен.

Психолог Нильс Виклунд предполагает («Дагенс Нюхетер», 8 мая, раздел «Полемика»), что мы можем иметь дело с ложными признаниями Квика, которые появились частично в ходе терапевтических бесед, частично — в ходе допросов. Надеюсь, установленные факты несколько успокоят Виклунда.

Он ведь не может считать, будто кто-то подсказал Квику, куда ткнуть пальцем и сказать: “Копайте!”»

Для Сеппо Пенттинена, писавшего для «Скандинавской криминальной хроники», равно как и для Губба-Яна Стигсона, эти фрагменты также служили главным доказательством в борьбе против всех, кто сомневался в виновности Квика.

Пока мы занимались собственным расследованием для моего фильма, Том Аланд, настоящий ветеран Шведского телевидения, посоветовал Йенни Кюттим отыскать сериал «Газетная жизнь». Это был документальный фильм из двенадцати частей о газете «Дала-Демократен», который показали по каналу SVT1 в конце 2003 года. В предпоследней серии Кристер ван дер Кваст выступает с докладом перед членами Клуба криминальных журналистов в Стокгольме. Встречу организовал Губб-Ян Стигсон, пригласивший прокурора поведать о расследованиях в отношении Томаса Квика.

В длинном вступительном слове ван дер Кваст критикует журналистов, которые с недоверием относятся к его деятельности. А ещё он говорит о главной проблеме последних лет: все уголовные дела против Квика были основаны лишь на косвенных доказательствах.

Режиссёр фильма Том Аланд не был членом Клуба криминальных журналистов, но пришел на встречу. Он единственный отреагировал на слова ван дер Кваста:

— Другими словами, не существует никаких доказательств технического характера против Квика в тех восьми убийствах, за которые он был осуждён? Это так?

Вопрос заставил ван дер Кваста вздрогнуть, хотя Аланд всего лишь указал на довольно известный факт.

— Да, но что такое по своей сути «вещественное доказательство»? Необходимо… я скажу… Ну, можно сказать, «отсутствуют вещественные доказательства» — это весьма вольное высказывание. Если под вещественными доказательствами подразумевать наличие ДНК, которое могло бы подтвердить связь между жертвой и преступником, то — да, такого нет. Однако есть нечто другое, так сказать, вещественного плана, например, обожжённые фрагменты человеческих костей, что подтверждает его рассказ.

И вот опять: фрагменты костей. Более того: когда ван дер Кваст рассказывает о находках в Эрьесском лесу, сомнений не остаётся. Разумеется, если он прав.

Криминалистическая экспертиза показала: «человеческие останки», о которых с такой страстью говорит ван дер Кваст, — это микроскопические фрагменты общим весом не более половины грамма. Самый крупный кусочек, «подтверждающий его рассказ», весит 0,36 грамма.

Возможно ли в принципе по столь небольшому фрагменту определить, что речь идёт именно о человеческой кости? И что жертва — ребёнок в возрасте от пяти до пятнадцати лет?

Находка в Эрьесском лесу подарила следователям новую надежду: они полагали, что теперь смогут отыскать останки и в Швеции. Больше всего им нужен был Юхан Асплунд. Томас Квик сообщил, что вот-вот начнётся «вторая фаза» расследования, в ходе которой он сможет рассказать, где искать пропавшего мальчика.

Пока на страницах газет бушевали горячие дебаты, главное действующее лицо путешествовало по Швеции. Квик указал на тайники не только недалеко от Сундсвалля, но и около Корснэса, Грюксбу и в других местах Даларны, где он проживал в далёких 1980‐х. В итоге в списке оказалось двадцать четыре названия.

Следующий шаг — привлечь к работе поисковую собаку Зампо и её хозяина Йона Шёберга. К большой радости всей команды, Зампо чувствовал следы останков почти повсюду: в общей сложности он подал знаки сорок пять раз.

Чтобы проверить пса, профессор Пер Хольк вырыл на небольшом участке леса шесть ям. В три он положил фрагменты человеческих костей, в четвёртую — сожжённую кость животного, в пятую — угольки, а последнюю оставил пустой. Зампо подал знак: трупы есть везде, кроме ямы с сожжённой костью животного. Ошибки должны были навести на некоторые размышления, однако хозяин собаки заверил: видимо, на лопате, которой выкапывали ямы, оставался запах, что и сбило пса с толку. Так, о результатах проверки предпочли забыть, и в успехах Зампо больше никто не сомневался.

Более того, полицейский Хокон Грёттланд написал благодарственное письмо владельцу животного: «Вы должны знать, что без вас с Зампо мы бы так и не разгадали эту тайну [дело об исчезновении Терес]».

Когда Зампо в Швеции также начал подавать сигналы о возможном нахождении останков, подозрительный материал в каждом из указанных мест изымали, чтобы группа археологов могла приступить к раскопкам.

Поскольку Квик утверждал, что расчленил на мелкие куски несколько тел, массы почвы передавались на экспертизу в Естественнонаучный музей Стокгольма, где остеолог Рита Ларье из Рабочей группы судебной археологии, вооружившись лупой и микроскопом, тщательно изучала полученный материал. Вот что она рассказывает:

«Мне передали кучу пакетиков, сказав, что в них, возможно, могут находиться останки, поскольку это показала поисковая собака. Я ведь остеолог и должна рыться во всём, что мне дают. Если на исследование поступает почва, её просеивают, а затем изучают на наличие органических частиц. В данном случае мне надо было искать кости».

Рите Ларье не удалось найти фрагменты костей, и она начала рассматривать землю в микроскоп, поскольку в образцах могли содержаться частицы сожжённого органического материала — например, мяса — образовавшие небольшие пористые шарики. Но и такого в предоставленных образцах не наблюдалось.

Мы с Ритой Ларье просматриваем протоколы её работы — их около двадцати. В некоторых местах найдены кости, видимые и невооружённым глазом:

«Это было ребро коровы с мелкими следами зубов грызунов. А ещё — коровьи зубы».

Когда результат экспертизы стал известен, следователи, казалось бы, должны были прийти к логическому заключению: Квик лгал, а Зампо лаял по любому поводу. Но раскопки продолжались.

Мы с Ритой доходим до последнего отчёта: на экспертизу сдавали землю из Согмюры, где Стуре Бергваль жил незадолго до того, как попал в лечебницу. Когда все его тайники оказались пустыми, Квик заявил, что каждый раз, меняя место жительства, перевозил и свои трофеи. В Согмюре следователи надеялись обнаружить целый «мавзолей Квика» со множеством останков его жертв. Ларье смотрит собственное заключение 1998 года:

«Здесь, судя по всему, тридцать девять пакетиков с землёй. Почти всё, что было найдено, оказалось деревом, углями, обуглившейся корой и мелкими камешками — одним словом, тем, что можно найти в каждом лесу.

В своём заключении Рита Ларье отметила, что в предоставленных образцах не было обнаружено фрагментов костей, представляющих интерес. Такой вывод оказался последней каплей для Сеппо Пенттинена: он никак не мог принять отрицательный результат. Все материалы он послал в Осло Перу Хольку, нашедшему в эрьесском лесу якобы фрагмент кости Терес. Пенттинену нужно было мнение второго эксперта. Через пару недель от Холька пришёл ответ: «В предоставленном материале фрагментов костей не обнаружено».

Рита Ларье впервые видит всю картину: исследования потенциальных мест преступления, раскопки, тысячи проб с целью измерить уровень содержания фосфатов в почве, её собственная экспертиза — и всё это во время охоты за останками. Она лишь качает головой:

«Сколько же работы! Нет слов! Они ничего не находят, но всё равно продолжают копать, надеясь что-то обнаружить в следующем месте — и так до последнего. И всё равно ничего не находят!»

К моей великой радости, Ларье готова поговорить со мной и о норвежской находке. Она просматривает материалы и заключения, которые я захватил с собой.

Внимательно всё изучив, она не может дать однозначный ответ о том, что собой представляют обгоревшие фрагменты, но выводы Холька и Гельмера вызывают у неё сомнения. По её мнению, исходные данные не позволяют сделать такие заключения. Она считает, что Хольку и Гельмеру даже не удалось идентифицировать вид костного фрагмента: в отчётах они не упоминают ни названия, ни части кости, фрагмент которой был обнаружен:

«Если не удаётся определить, в каком месте тела кость изначально находилась, значит, не удаётся определить и что это, собственно, за кость».

Рита Ларье считает, что выводы профессоров не находят поддержки в научной литературе и частично строятся на неверных рассуждениях.

«Заявление, что это кость ребёнка, фактически бездоказательно», — говорит Ларье.

Больше ей нечего добавить — во всяком случае, пока она не имеет перед глазами самого фрагмента. Но она готова поехать в Драммен вместе со знакомым остеологом и изучить кость на месте.

Я связываюсь с Кристером ван дер Квастом: норвежская полиция говорит, что для подобного исследования необходимо его разрешение. Он не отказывает напрямую, и тогда я звоню матери Терес Юханнесен: она тоже не против проведения повторной экспертизы.

Время поджимает, а окончательного ответа так и нет.

После неоднократных напоминаний я, наконец, получаю сообщение от ван дер Кваста: независимым остеологам не разрешается осматривать кости.

Разгаданная загадка

Два приговора, которые мне осталось изучить, с самого начала выглядят самыми странными.

Как в случае с Юханом Асплундом, так и в случае с Трине Йенсен и Грю Стурвик, Томас Квик должен был самостоятельно проехать на машине огромные расстояния — и это за много лет до того, как он научился водить. В обоих приговорах суд не находит достаточных доказательств технического характера, и решения основываются исключительно на рассказах Квика. В обоих случаях одним из немногих доказательств вины Квика служат ранее вынесенные приговоры — довольно примечательная логика, ведь, согласно шведскому законодательству, каждое новое дело должно рассматриваться независимо от совершённых прежде преступлений.

Так как же суд мог принять решение, основываясь исключительно на словах Квика?

Слушание дела по обвинению Томаса Квика в его шестом и седьмом убийствах планировалось на 18 мая 2000 года в Фалунском окружном суде, однако в целях безопасности его провели в здании Стокгольмского суда, в зале, скорее напоминавшем бункер. Одетого в светло-серый весенний пиджак Квика провели через боковой вход и посадили рядом с Клаэсом Боргстрёмом и Биргиттой Столе. Всё происходило в обычном режиме; все актёры этой драмы прекрасно выучили свои роли и были готовы рисковать чуть больше, чем прежде.

Прокурор ван дер Кваст представил свои требования и зачитал первый пункт обвинения:

— 21 августа 1981 года в районе Свартскуга Оппегордского муниципалитета Норвегии Квик лишил жизни Трине Йенсен путём нанесения удара по голове и последующего удушения.

Квик признал себя виновным и собирался рассказать, как всё происходило, как вдруг ван дер Кваст прервал его, решив для начала показать запись следственного эксперимента и зачитать сказанное Квиком на допросе. Лишь когда ван дер Кваст закончил, Квику позволили рассказать свою историю.

Квик сел в машину и поехал в Осло, чтобы найти подходящего мальчика, однако на глаза ему попалась семнадцатилетняя Трине. Он попросил её показать дорогу к Королевскому дворцу.

— К несчастью, она села в машину, — прозвучал срывающийся голос Квика.

Он всхлипнул, а затем, делая длинные паузы, описал своё «гротескное и странное поведение», под которым в данном случае подразумевалось избиение, раздевание и, наконец, удушение девушки ремнём её же сумки.

К тому моменту все уже знали: главная трудность полиции в делах Квика — это невозможность хоть каким-то образом связать его с преступлением.

— Мы тщательно следим за его историями и проверяем их, — заявил ван дер Кваст.

Клаэс Боргстрём поддержал его и пояснил присутствовавшим на слушании журналистам:

— Во время следственного эксперимента он находился в тридцати метрах от места, где лежало тело. И это в огромном лесу в Норвегии, спустя восемнадцать лет после происшествия!

Биргитта Столе объяснила суду психологические механизмы, которые превратили Квика из обыкновенного человека в серийного убийцу:

— До тринадцати лет Томас Квик подвергался насильственным действиям сексуального характера со стороны отца. То, насколько всё это было безжалостно и жестоко, пугает и ужасает. Но ещё сильнее у Квика выражен страх перед матерью.

Затем она пояснила, как Квик, когда ему было всего четыре, стал свидетелем рождения младшего брата Симона, которого родители убили у него на глазах, после чего отец взял сына в лес, где они вместе закопали тело убитого младенца.

— Когда Томасу Квику было примерно четыре года и десять месяцев, мать попыталась утопить его в проруби, — продолжила Биргитта повествование о детстве Квика, наполненном, казалось, бесконечными страданиями и злом.

Председатель суда Ханс Шёквист слушал её с растущим удивлением и, когда она закончила свою речь, спросил:

— Эти сведения проверялись?

— Нет, — ответила Столе, — но обычно на терапевтических сеансах рано или поздно нам удаётся выяснить, если что-то было не так.

Несомненно, казалось странным, что маньяк, педофил и гомосексуалист дважды решил отправиться из Фалуна в Осло, чтобы изнасиловать и убить женщин. Но у терапевта был ответ и на этот вопрос: речь шла о мотиве убийств.

— Убийства женщин и девочек — это месть, ненависть ко всем женщинам, поскольку они олицетворяют его мать.

Далее упоминалась сестра-близнец и существующая внутри Квика агрессия. Это агрессивность зависти, — пояснила Столе и подытожила: чтобы рассказать о столь безнравственных вещах, как эти убийства, требуется быть человеком в высокой степени нравственным.

Глава отделения Сэтерской лечебницы Бенгт Эклунд также явился в суд, чтобы, как сказано в решении, засвидетельствовать: «Томас Квик имел ограниченный доступ к норвежским газетам и не мог читать их без ведома Эклунда».

Чтобы придать словам Квика больше веса, Свен-Оке Кристиансон рассказал об эксперименте, который провёл на кафедре психологии Стокгольмского университета с десятью испытуемыми. Им предложили прочитать несколько статей об этих убийствах в норвежских газетах, а затем по памяти пересказать ход событий. Их пересказы сопоставили с известными полиции фактами и приведёнными в прессе описаниями. Как и ожидалось, в их заявлениях содержалось приблизительно одинаковое количество верных деталей — и не важно, с чем проводилось сравнение. Когда же подобному анализу подверглись слова Томаса Квика, разница оказалась поразительной: в его истории насчитывалось куда больше верных подробностей, известных только полиции и не описанных в газетных статьях.

На судей хитроумный план Кристиансона произвёл сильное впечатление. Его эксперимент подробно изложен в решении, которое заканчивается следующими словами: «Результат эксперимента приводит к выводу, что Томас Квик владел специфической информацией в большем объёме, чем было представлено в газетах».

Чтобы суд не пошёл по ложному пути и не счёл, что дополнительные сведения Квик мог получить из другого источника — в частности, от следователей и своего терапевта — Сеппо Пенттинен и Биргитта Столе засвидетельствовали, что никоим образом не передавали ему информацию. В итоге на слушании была представлена картина, весьма далёкая от правды.

Во время одной из моих поездок в Норвегию я встречаюсь с криминальным репортёром Коре Хунстадом — тем самым, что первым передал Томасу Квику газету с заметкой о Трине Йенсен, связав его тем самым ещё и с этим убийством. Мы встречаемся в гостиничном баре в Драммене. Больше и подробнее, чем Хунстад, о Томасе Квике не писал ни один норвежский журналист в «золотой век маньяка», выпавший на 1996–2000 годы. Но его интерес к «шведскому серийному убийце» появился гораздо раньше:

— Всё началось в 1990-х, когда я был криминальным репортёром в «Дагбладет» и ежедневно читал «Афтонбладет» и «Экспрессен».

Хунстад приезжал в Йелливаре на судебное заседание по делу об убийствах на озере Аппояуре. Он собирался не освещать его, а просто понаблюдать за происходящим.

— Мне хотелось попробовать понять Квика, — объясняет он. — Жаждущему сенсаций журналисту, конечно, хотелось надеяться, что Томас Квик побывал и в Норвегии, и как-то связать его с тамошними нераскрытыми убийствами.

Жажда журналиста была удовлетворена почти сразу по его возвращении домой. Неожиданно Квик признался в совершении убийства Терес Юханнесен — во многом благодаря норвежскому коллеге Хунстада Свейну-Арне Хавику. Ничего себе!

Хунстад пытается растолковать мне, насколько важным это дело было для Норвегии, и вспоминает поездки с Квиком, о которых он и его коллеги рассказывали в течение нескольких лет.

— И вдруг Квик признаётся! Я уже немало знал о шведских убийствах. Вся эта история была чистым фарсом, без явных доказательств, да и зацепки казались состряпанными на скорую руку. Этому нельзя было верить. Просто цирк какой-то!

Скептический настрой Хунстада вызывает удивление, ведь он написал бесчисленное множество новостных текстов о «серийном убийце Квике». Он был главным норвежским репортёром по делу Квика, и нередко первым рассказывал о свежих новостях расследований.

Хунстад писал о поездке к норвежскому лагерю беженцев, где Квик, по его собственному заверению, похитил двух мальчиков. А на следующий день после выхода статьи, 24 апреля 1996 года, Томас Квик уже читал в газете «Дагбладет» о других норвежских убийствах, с которыми, возможно, как-то был связан.

Учитывая прежние пристрастия Квика и его любовь к мальчикам, Хунстад предлагал обратить внимание на исчезновение тринадцатилетнего Фроде Фале-Лёэна, пропавшего в июле 1974 года. Источник в полиции также говорил, что есть смысл вернуться к убийству семнадцатилетней Трине Йенсен из Осло в 1981‐м и семилетней Марианн Ругас-Кнутсен, которая исчезла в Рисёре в тот же год.

Вернувшись в Сэтерскую лечебницу, Томас Квик во время очередного терапевтического сеанса вдруг начал припоминать, как убивал Трине, Марианне и Фроде — всех тех, кто упоминался в газете «Дагбладет». Возникавшие в его сознании фрагментарные образы сопровождались сильными конвульсиями.

Квику, правда, было нелегко вспомнить имя «Фроде», поэтому его он называл «Бьёрном» — в кавычках.

Создателю столь полезной статьи посчастливилось стать хорошим другом Томаса Квика — и дружба эта пригодилась им обоим.

— У меня был его номер телефона, я мог звонить в любое время, да и отношения у нас сложились очень хорошие. Мы много общались и… он же был коммерсантом. Каждый раз, когда мы встречались, он хотел что-то за это получить, — рассказывает Коре Хунстад.

Как-то раз Квик потребовал новый дорогой компьютер в обмен на интервью. Из сохранившегося факса от 20 мая 1996 года можно узнать, как Хунстад объясняет Квику, что «Дагбладет» отказалась выполнить это требование — зато на это согласилась радиостанция Р4. Чуть позже Квик пишет: «Я готов встретиться при условии, что получу двадцать тысяч крон (у меня сломались колонки, нужны новые). Когда приедешь, у тебя при себе должна быть выписка со счёта, подтверждающая, что деньги переведены. Клаэс об этом знает, так что нет надобности действовать через него. Если согласен — то обещаю дать отличное интервью: мне платят за усилия, а ты взамен получишь хорошую “историю”».

По словам Хунстада, Квик редко просил больше нескольких тысяч, но редакции всё это не слишком нравилось.

— У меня сохранилось письмо, в котором он пишет, что если ему заплатят, то он признается в новых убийствах. Такова расплата, вот каким он мог быть.

Однажды Коре Хунстад захватил с собой в Сэтерскую клинику видеокамеру, чтобы заснять интервью с Томасом Квиком. Квик понимал, что для норвежской публики интерес представляют прежде всего его убийства в Норвегии. Интервью начинается с рассказа Квика о том, как он в 1987 году поехал на машине в Норвегию, где и увидел мальчика лет тринадцати:

«Я останавливаю машину, а он — велосипед. Дело было ближе к осени, в августе или сентябре, часов в семь вечера. Мальчик понимает, что происходит нечто странное. Он отмахивается от меня и собирается бежать. На нём тонкая куртка, за неё я его и хватаю. Потом я бью его в челюсть, он падает, а я ударяю его головой об асфальт, и он то ли теряет сознание, то ли умирает. Я кладу тело рядом с машиной и как-то по-особенному ставлю велосипед. Всё происходит на перекрёстке, вокруг многоквартирные дома. Потом я возвращаюсь к машине, переезжаю велосипед. На машине следов почти нет, а вот от велосипеда мало что осталось».

Это убийство произошло в Лиллестрёме к северу от Осло, его посчитали обыкновенным ДТП, заявил Квик. Коре Хунстад смекнул, что у него появилась запись признания в убийстве, о котором раньше никто и не подозревал. «Сенсация», — подумал он.

Квик принялся рассказывать ещё об одном норвежском убийстве — на сей раз женщины-проститутки в Осло. Такая жертва уже значилась в материалах дела — ей была Грю Стурвик — однако Квик пояснил, что речь идёт о другом убийстве.

— Вы говорили об этом полиции? — спросил Коре Хунстад.

— Думаю, этот рассказ появится ближе к осени. Тогда-то я и поведаю о проститутке, — ответил Квик и сделал глоток кофе. — Могу лишь сказать, что, как мне показалось, она была человеком, употреблявшим наркотики… Наркоманка.

— Можете описать её?

— Лет двадцать пять. Довольно потрёпана жизнью, тёмненькая, убита тремя ударами ножа. Я познакомился с ней в Осло. Не могу сказать, где именно.

— Вы уверены, что она употребляла наркотики? Вы прикинулись возможным клиентом?

— Да-да. Мы едем на машине, немного отъезжаем от Осло, оказываемся в месте, которое мне незнакомо. Район, в котором немало пустых квартир. Там она и умирает.

— Вы с ней вступаете в связь? Насилуете её?

— Нет.

Квик точно не помнил дату, но, по его мнению, произошло это в 1987‐м году.

Затем речь зашла об убийстве Марианне Ругас-Кнутсен. К тому моменту Квик уже успел заявить о своей причастности к нему, так что материалы дела находились в работе. Но были и другие преступления.

Квик рассказал, что в 1970‐х ездил на машине в Берген, где встретил паренька лет шестнадцати-семнадцати.

— Это одна из ваших первых жертв в Норвегии?

— Да, моя первая скончавшаяся жертва, — констатировал Квик. — Он добровольно садится в машину, мы выезжаем из Бергена. Я останавливаюсь в лесу, насилую и душу его. Возвращаюсь в Берген, бросаю тело на пристани. Но не в том месте, где я его встретил.

— Тело находится в машине?

— Да, и я оставляю тело одетым.

— То есть, вы одеваете тело.

Когда Коре Хунстад покидал Сэтерскую клинику, его интересовало лишь одно: он заполучил сенсацию или же просто разоблачил лжеца?

У Хунстада были знакомые в полиции, и он попытался разузнать хоть что-то о потенциальных жертвах Квика. Вскоре ему стало ясно: в Норвегии не было смертей, исчезновений или убийств, которые подходили бы под описания Квика. С большой долей вероятности Квик просто-напросто выдумал всё это.

Я нахожусь под большим впечатлением от того, что Квика в очередной раз уличили в признании в убийствах, которых никогда не происходило. Я не могу понять: почему Хунстад не занял более критическую позицию в отношении Квика?

— Я никогда ему не верил, — говорит Хунстад. — Я пытался разобраться в поведении серийных маньяков и узнал, что они убивают лишь определённых людей. А здесь мы имеем дело и с мальчиками, и с девочками, и с молодыми, и со взрослыми. Прибавьте к этому вечное отсутствие свидетелей, доказательств технического характера — и увидите полный цирк.

Хунстад говорит, что будучи журналистом, он попытался «разгадать эту загадку», но мне трудно понять, что он имеет в виду.

— Чем больше людей будет копать, тем лучше, — подытоживает Хунстад, желает мне удачи и прощается.

В приговорах, вынесенных по делам об убийствах Трине Йенсен и Грю Стурвик 22 июня 2000 года, ни о какой «загадке» не было и речи. При ближайшем рассмотрении протоколов предварительного следствия мы снова видим, как истории меняются и обрастают новыми подробностями при личном общении Томаса Квика и его окружения. На допросах он рассказывает, как ударяет своих многочисленных норвежских жертв ножом, дубинкой, топором, металлическим фаллоимитатором, а если не хватает фантазии, то просто бьёт их обо что-нибудь головой, забивает локтями или ударяет о какую-нибудь часть машины. На неправильные, но важные моменты в его историях пытаются обратить внимание и исправить их, но в итоге рассказ всё равно не получается гладким, поэтому следователь вынужден проводить допросы снова и снова.

И всё же даже в конечных историях Квика было столько нестыковок с результатами экспертиз, что Кристер ван дер Кваст предпочитал представить суду лишь заключение судмедэкспертов Андерса Эрикссона и Кари Урмстад, которые перечислили только те повреждения, что более-менее соответствовали указанным Квиком.

По той же причине суду не демонстрировались ни результаты вскрытия, ни заключения об анализе ДНК спермы, обнаруженной в теле изнасилованной Грю Стурвик. Объяснялось это просто: Квик говорил суду о «стойком ощущении», будто у него во время полового акта «не произошло эякуляции», хотя на допросах он утверждал обратное.

Этого оказалось вполне достаточно и прокурору, и адвокату, и врачам, и судьям.

Подтверждением истории Квика, которое также было упомянуто в решении суда, был ремешок, обнаруженный рядом с разложившимся телом Трине Йенсен и, вероятно, послуживший орудием убийства. Ремешок был от её сумки, о чём не было известно журналистам: потому-то суд и обратил особое внимание на упоминание Квиком этой пикантной детали.

Впервые имя Трине Йенсен Квик «вспомнил» 4 октября 1996 года. В этот день должен был состояться второй следственный эксперимент по делу об убийстве Йенона Леви.

Однако до начала действа Квик начинает требовать провести допрос.

У него появились новые сведения, которыми он готов поделиться со следователями, и затягивать с этим нельзя.

Сеппо Пенттинен, Клаэс Боргстрём и Томас Квик сидят в импровизированной комнате для допроса в Сэтерской клинике. В 10.15 Пенттинен включает диктофон.

— Пожалуйста, Томас, — говорит Пенттинен.

— Я просто хочу дать вам некоторую информацию. Очень коротко. Я не собираюсь отвечать на вопросы, но всё же хочу заявить об этом сегодня — до того как мы начнём разбираться со всей этой историей в Рёрсхюттане. Просто не хочу, чтобы мои сведения стали помехой. Я хочу заявить, что спустя два сезона после смерти Юхана, то есть летом 1981 года, я ездил в Осло, где похитил женщину, которая, по моим представлениям, находилась в ювенильном возрасте. Её звали Трине Йенсен. Я увёз и убил её. На сегодня всё.

Пенттинен констатирует: аудиенция завершена. На часах 10.17. Заявление длилось две минуты.

«Допрос», на котором Квик признаётся в убийстве Трине Йенсен, примечателен по ряду причин. Во-первых, конечно, из-за его длительности и требования подозреваемого не задавать вопросов. Но куда интереснее подробности, которые упоминает Квик: жертву звали Трине Йенсен, она была в ювенильном возрасте и исчезла из центра Осло летом 1981 года. Все данные верны, и все их можно обнаружить в нескольких газетах.

В феврале 1997 года Томас Квик вновь заговорил об исчезновении Трине Йенсен, однако следователи опять не обратили внимания на его заявление, поскольку, вероятно, были заняты чем-то ещё. В марте 1998-го вопрос всплыл снова — на сей раз в интервью, которое Квик дал Коре Хунстаду. В нём он упомянул, что «скоро расскажет об убийстве Трине».

Только 27 января 1999 года с Квиком начинают говорить о Трине во время очередного допроса, где Томаса расспрашивают об огромном количестве потенциальных жертв. Он раскрывает ещё несколько деталей: например, говорит, что бросил тело Трине на лесной дороге рядом с хозяйственной постройкой. Сеппо Пенттинен пытается добиться от него чего-то большего:

— Вы говорите, что оскверняете её тело; что вы имеете в виду?

— Ну, я оскверняю её тело разными способами.

— Разными способами?

— М-м.

— Вы говорите довольно тихо, поэтому хочу прояснить. Вы можете назвать хотя бы один способ?

— Нет.

Беседа напоминает разговор со стеной, но, когда Квика прижимают сильнее, он выдаёт немного информации: например, что Трине была обнажённой, когда Квик выбросил её в лесу, и что произошло это, вероятно, к северу от Осло — «ну, у меня как-то не очень со сторонами света». И наконец, он решает прекратить расспросы словами: «Да-да, хватит об этом, оставим её».

На новом допросе, который состоялся спустя две недели, он утверждает, что ударил Трине по голове, из-за чего девушка скончалась, однако больше ничего он рассказать не готов. 17 мая его снова допрашивают.

Пенттинен: Вы можете что-то сказать о её возрасте и внешности? Томас Квик: Нет, сейчас не могу.

Пенттинен: Что мешает вам рассказать об этом? Внешность: она была светлой или тёмной, высокой или низкой, полной или худой?

Томас Квик: Светлее, чем тёмная, выше, чем низкорослая и чуть полнее, чем худышка.

Томас рисует карту местности, которая, разумеется, полна неточностей — конечно, если не принимать в расчёт утверждения некоторых лиц о том, что здесь мы имеем дело с «проблемой правой и левой стороны». В зеркальном виде его описание выглядит в целом не так уж плохо.

Пенттинен спрашивает, в отношении каких частей тела Квик применял насильственные действия.

— В отношении живота, — отвечает тот.

— Вы помните, говорили ли что-то иное на других допросах? — уточняет Пенттинен.

— Нет, — говорит Квик.

Пенттинен интересуется, не припоминает ли Томас ещё какуюнибудь женщину.

— Едва ли, — заявляет Квик.

— В таком случае, вы подозреваетесь в убийстве Трине Йенсен, — констатирует Пенттинен.

28 мая 1999 года, за шесть дней до запланированного допроса Томаса Квика об убийстве Трине Йенсен, Квику звонит Сеппо Пенттинен и говорит, что тому необходимо будет «предоставить сведения об одежде и возможных предметах, с которыми он связывает жертву». Самым важным «предметом» в этом случае был, конечно, ремешок — предполагаемое орудие убийства.

Телефонный разговор не записывался, поэтому сложно сказать, как именно развивалась беседа, но и в этом деле Сеппо Пенттинен предпочёл обсуждать с Квиком самые важные вещи без диктофона.

Судя по записям Пенттинена, Томас рассказал, что у Трине Йенсен была «сумка с ремешками, которые были чуть длиннее дверной ручки». А когда выясняется, что ремешки сумки были длинными и что они представляют интерес для следствия, становится несложно догадаться, как мог использоваться один из них.

3 июня 1999 года на очередном допросе Томас Квик рисует новую карту, которая при правильном подходе начинает напоминать реальное место: правда, при условии, что к карте поднесут зеркало. Квик рассказывает, что Трине выходит из его машины и «идёт к своей»; тогда он набрасывается на неё с ножом и ударяет девушку несколько раз. По его словам, следы крови можно обнаружить на участке длиной около тридцати метров.

Трине падает, и Квик видит: она на грани жизни и смерти. Он вновь набрасывается на неё, и она, лёжа на земле, умирает. Удары ножом приходятся на переднюю часть туловища.

«Я бы сказал, в области груди и, возможно, живота», — уточняет он. Несмотря на информацию о длинных ремешках сумки, Квик умудряется указать неверную причину смерти Трине. Сеппо не просит его продолжить повествование: вместо этого он пытается заострить внимание на предметах, которые были у девушки.

Квик говорит, что помнит «сумку с… э… тем ремнём». Для Пенттинена это сигнал.

— А что за ремешок у сумки?

Квик не может точно ответить; он лишь молчит и вздыхает.

Сеппо Пенттинен подаёт уже знакомый сигнал, который он использует каждый раз, когда Квик на верном пути:

— В вашей памяти возникает что-то связанное с ремешком? Я вижу по вашему лицу, что это мешает вам говорить.

— Да, это нелегко, — соглашается Квик.

— А что именно вы связываете с сумкой и ремешком?

— Я хотел сказать, что хватаю ремень и использую его… э…

— Вы собирались сказать, что воспользовались ремешком? Каким образом? Вы можете объяснить? — спрашивает Пенттинен и для верности добавляет: — Ну, конечно, если так всё и было.

Квик вздыхает и отвечает, что точно не помнит, однако Пенттинен и не думает сдаваться.

— С ним что-то происходит?

— Я помню, что держу его… э…

Квик пытается показать приблизительную ширину ремешка: всего пара сантиметров, что не имеет совершенно ничего общего с сумкой Трине, но Пенттинен продолжает:

— Из чего он? У вас возникают какие-то ощущения?

— Да, есть определённые ощущения и… э…

— Если подумать о фактуре, — намекает Пенттинен.

— Да, что-то вроде кожи… или как это называется, — пытается подстроиться Квик.

Ответ неверный, ведь Пенттинен знает, что ремешок был тканевым, и он быстро меняет тему:

— И что происходит с этим ремешком? Вы ведь постоянно о нём говорите.

— Я бы сказал, что связал им щиколотки жертвы, но это не так.

Вопросам Пенттинена нет конца, и Квик рассказывает, что Трине совсем не понравилось, когда он взял ремешок. Терпению Пенттинена приходит конец, и он начинает напрямую подводить Квика к нужным ответам:

— Давайте говорить открытым текстом, Томас! Я вижу, что речь идёт о чём-то, что вы хотите до меня донести, но это сложно и вам что-то мешает.

— Да, очень сложно, — соглашается Квик.

— Вы не связываете ноги жертвы, а используете ремешок как-то по-другому, я правильно понимаю?

Томас Квик пытается вернуться к теме страха Трине перед ремешком, а затем вновь заговаривает о ноже. Но Пенттинен его не слушает:

— Я пытаюсь понять вас, ваш язык тела и так далее, и предполагаю, что-то случается с ремешком сумки. На каком этапе он используется? Где вы находитесь? Попытайтесь рассказать об этом.

Вопрос не в том, используется ли ремешок. Вопрос в том, где и как он используется.

До следующего допроса, состоявшегося 1 сентября 1999 года, у Квика было целых два месяца на размышления. Более того, ему удалось выудить немного информации у шведских и норвежских полицейских, которые в августе проводили с ним следственный эксперимент в тех местах, где были обнаружены тела Трине Йенсен и Грю Стурвик.

А дальше всё пошло как по маслу: на очередной терапевтической беседе с Биргиттой Столе Квик признался, что смог соприкоснуться с крайне важными воспоминаниями.

На допросе Томасу Квику, Сеппо Пенттинену и Кристеру ван дер Квасту совместными усилиями удаётся прийти к правде: ремешок сумки использовался для удушения девушки.

Наконец-то, спустя два года и одиннадцать месяцев с того момента, как Томас Квик заявил о причастности к убийству Трине Йенсен, у них появляется информация, которую можно использовать в качестве доказательства в суде.

А что насчёт видеозаписи следственного эксперимента? На этой знаменитой пленке, продемонстрированной на слушании, видно, как Томас Квик 16 августа 1999 года ведёт процессию, состоящую из шведских и норвежских полицейских и ещё нескольких человек, прямиком к месту, где было найдено тело Трине Йенсен. Во время поездки машина проезжает ещё и парковку, где было обнаружено тело Грю Стурвик. Тут у Квика случается сильнейшая паническая атака, хотя никто из находившихся в автомобиле — по крайней мере, как было сказано на суде — не знал об этом убийстве. Лишь после того как они проехали это место и увидели реакцию Квика, у них появились подозрения: Квик также причастен и к смерти Грю Стурвик.

Примечательно, но мои норвежские коллеги рассказывают, что полиция Осло практически сразу связала эти два убийства на сексуальной почве, предположив, что Трине и Грю стали жертвами одного человека. Более того, мне удаётся обнаружить, что и Грю, и Трине упоминались в газетах в связи с расследованиями в отношении Квика. Учитывая утечку информации из полиции и свободный доступ Квика к известным ей сведениям, стоит задаться вопросом: какую ценность представляла его способность показать эти места, особенно спустя пятнадцать и двадцать лет после вероятного совершения убийств?

Da Capo[34]

В Сэтерской лечебнице обычно не происходит ничего особенного ни на Рождество, ни на Новый год, и смена столетий — не исключение. В последние дни уходящего 1999 года Томас Квик, судя по записям в журнале, «напряжён и трясётся», «рыдает и пребывает в состоянии сильного отчаяния». Квик не может заснуть из-за «высокого уровня тревоги».

В марте в клинике проходит конференция, посвящённая методам лечения, однако «известный серийный убийца» не может принять в ней участие из-за своего ужасного состояния. Главврач Эрик Калль, правда, как всегда, полон оптимизма и пишет, что «в состоянии пациента заметны положительные сдвиги.

Он продвинулся в психотерапии и стал более интегрирован в общество».

Биргитта Столе идёт ещё дальше, упоминая в своих записях благотворный эффект, который длительная терапия оказала на пациента. Как обычно, её пометки начинаются с краткого описания успехов и переходят к рассказу о продвижении расследования последних убийств с пояснениями о том, каким образом они связаны с травмирующими детскими переживаниями Квика:

«Целями продолжения нашей работы были более глубокий взгляд на происходящее и попытка понять, как процесс убийств, так и способы и механизмы, через которые в этих убийствах находят отражение и воспроизводятся события из детства.

В конце осени удаётся проследить чёткую интеграцию различных событий и связь между ними. Важно было работать с дифференциацией убийств. Очевидно, что убийства мальчиков несут для него совсем иную смысловую нагрузку, чем убийства женщин».

Восторженные оценки главврача Эрика Калля и Биргитты Столе совсем не соответствуют душераздирающим записям врачей и санитаров, которые были сделаны в тот же период:

«Последнее время Томасу очень тяжело, он постоянно размышляет об экзистенциональных вопросах. 6 апреля его проинформировали о том, что уведомление об уголовном преследовании поступит в течение двух недель, что оказалось для него ещё более сильным стрессом и как следствие вызвало тревогу. Чтобы подавить панические атаки, справиться с состоянием отчаяния и улучшить сон, он принимал увеличенные дозы бензодиазепинов. В ночь на 8 апреля он спал всего два часа. Ночью отмечены повышенная тревожность, рыдания и крик, несмотря на дополнительные медикаменты».

В последующие недели описываются ужасные сцены бессонных «ночей, наполненных криком», отчаянием и возникновением постоянно сменяющихся личностей Томаса Квика, борьба с которыми ведётся с помощью новых доз лекарств.

30 июня в журнале Биргитты Столе появляется ещё одна радостная пометка: на прошлой неделе Томаса Квика удалось признать виновным в совершении убийств Грю Стурвик и Трине Йенсен.

«Продолжаем проводить терапевтические сеансы трижды в неделю и конструктивно развивать психотерапевтическую работу. Судебные слушания в Стокгольме — 18–30 мая.

На заседании рассматривалось дело об убийствах двух девушек в 1981‐м и 1985‐м годах. Во время судебного процесса Томас способен представить более связную историю, чем ранее, что является положительным результатом нашей работы».

Биргитта Столе отмечает: в этот раз Томас Квик «относительно быстро восстановился после суда» и на терапии сделал «большой шаг вперёд».

Ещё до оглашения приговора Сеппо Пенттинен и Кристер ван дер Кваст приехали в Сэтерскую клинику, чтобы продолжить расследовать следующее убийство.

Спустя восемь лет после признания Томаса Квика виновным в совершении убийства Юхана Асплунда настало, наконец, время выйти на финишную прямую.

Неоднократные неудачные попытки Квика указать место, где он спрятал тело Юхана, вынуждали ван дер Кваста констатировать, что доказательств пока недостаточно. Но теперь он намеревался довести дело до суда: Томаса должны были признать виновным в убийстве несчастного мальчика.

26 ноября 2000 года Биргитта Столе описывает происходящее с Квиком на следственных экспериментах и механизмы, вынуждающие серийного убийцу действовать.

«Эти поездки привели к тому, что был запущен активный и конструктивный, глубокий внутренний терапевтический процесс. Стали заметны прежние защитные механизмы; теперь их возможно понять в более полной мере».

Она продолжает:

«Эта внутренняя работа предполагает более глубокий контакт с реальностью, причём с ощущением как собственной уязвимости в раннем возрасте, так и уязвимости жертв».

Если же взглянуть на Томаса Квика со стороны, то станет очевидно: несмотря на «более глубокий контакт с реальностью», он буквально падает в пропасть. 12 декабря 2000 года один из сотрудников клиники отмечает:

«В 02.30 Томас Квик выходит из своей комнаты, рыдает, пребывает в состоянии полного отчаяния. До 04.00 он остаётся в общей комнате вместе с сотрудниками. Томас бродит туда-сюда, он очень расстроен и обеспокоен. Он держится за голову и постоянно говорит, что “не вынесет этого давления”».

С кризом помогают справиться «Ксанор» и «Панокод», но через несколько часов всё снова повторяется:

«Наутро Томас испытывает состояние безвыходного отчаяния. Он плачет навзрыд. Ему разрешают побыть с сотрудниками клиники. С ним проводят успокаивающие беседы и при необходимости дают лекарства. Одновременно с состоянием безвыходного отчаяния наблюдается сильная тревожность».

Чуть позже Томас Квик «застревает» в дверях курительной комнаты: у него случается судорога, и он не в силах пошевелиться.

Ему дают «Ксанор» и «Панокод». «Стоит упомянуть, что в четверг, 14 декабря, покажут документальный фильм о так называемом “деле Юхана”. Конечно, Томасу тяжело», — замечает один из санитаров.

Во время обхода доктору Каллю сообщают, что Квик не спал трое суток, и тот прописывает пациенту сильнодействующее успокоительное: 50 мг «Стесолида». Оно помогает, и Квику удаётся поспать четыре-пять часов. Он рад, что лекарство продолжает действовать даже после сна: ему «удаётся подняться с кровати, несмотря на тревогу, близкую к панике».

Ему становится всё хуже, и он то и дело заводит речь о самоубийстве. Персонал отмечает, что у него «очень высокий уровень тревожности», который он пытается подавить «лекарствами, выписанными на случай необходимости». Указанные дозы препаратов неоднократно превышаются. Полицейские допросы перед судом по делу Юхана Асплунда, по наблюдениям сотрудников больницы, проходят «хуже, чем ожидалось», и Томас Квик снова заговаривает о самоубийстве. В последующие дни он чувствует себя «очень плохо», испытывает «крайнюю степень отчаяния». «Трясётся, бледен, еле стоит на ногах».

16 февраля 2001 года запись делает Биргитта Столе:

«Психотерапевтический “стартовый рывок” после рождественских каникул. Получилось более сильное эмоциональное погружение; улучшилась способность видеть и воспринимать более ранние события, произошедшие в реальности, и их влияние на последующую жизнь пациента, воспроизведение во взрослом возрасте и отражение, среди прочего, в убийствах мальчиков».

Пока шла подготовка к судебным разбирательствам по делам о трёх убийствах — Юхана Асплунда, Улле Хёгбума и Марианне Ругас-Кнутсен — на другом конце больницы некто внимательно изучал журналы и медицинские заключения Томаса Квика.

Это был бывший главврач Йоран Чельберг, который, проведя несколько лет за другими делами, вернулся к прежней работе.

Он был в шоке, увидев, насколько дозы наркотических препаратов, выдаваемых Квику, превышают все допустимые нормы. По его мнению, речь шла об употреблении наркотиков «для кайфа» и продолжалось всё это уже не один год. В конце концов, именно Чельберг нёс ответственность за этот очевидный случай неправильного лечения.

На встрече с Йораном Чельбергом 25 апреля 2001 года Томас Квик не отрицал, что злоупотребляет наркотиками, и очень забеспокоился, когда Йоран заявил о своём решении: количество бензодиазепинов должно быть снижено, а в перспективе от этих лекарств и вовсе стоит отказаться. Мне Квик рассказывает, как трясся перед судом по делу об убийстве Юхана, до которого оставалась ещё пара недель.

Решение Чельберга оказало прямое влияние и на расследования. 5 мая появляется интересная запись медсестры, описавшей симптомы, возникшие у Квика после постепенной отмены препаратов. Отсюда же можно узнать, насколько тщательно он изучает материалы предварительного следствия, чтобы на предстоящих слушаниях представить более-менее связную картину произошедшего:

«Сегодня [Томас Квик] не спал. Сидит и пытается “работать” перед предстоящим судом. У него есть материалы предварительного следствия, которые необходимо просмотреть. Из-за плохого самочувствия, абстинентного синдрома и состояния повышенной тревожности он не может сконцентрироваться. Просит связаться с доктором Каллем или другим дежурным, чтобы получить одну таблетку “Ксанора” или две растворимых таблетки “Панокода”».

Однако речь идёт о распоряжении Йорана Чельберга, и Квику не дают дополнительных лекарств — ни в этот раз, ни на следующий день. Главврач Калль понимает: его пациент не сможет достойно предстать перед судом, если ему хотя бы на время не вернут прежние медикаменты, и он пишет:

«Чтобы Квик сумел выступать на суде, необходимо временно добавить следующие лекарства:

— в случае сильной панической атаки, которая может поставить под угрозу выступление пациента в суде, дать таблетку “Ксанора”, 1 мг;

— при сильной головной боли, которая может поставить под угрозу выступление пациента в суде, можно дать одну таблетку “Трео комп” [35] (в случае необходимости — две);

— если общее состояние пациента таково, что пероральный приём лекарственных средств невозможен, разрешается ввести “Стесолид” из расчёта 5 мг на 2 мл».

Слушания дела по убийству Юхана Асплунда начались в Стокгольме 14 мая 2001 года. Клаэс Боргстрём вступил в должность омбудсмена по вопросам равноправия, и Томасу Квику предложили другого адвоката — Стена-Оке Ларссона из Векшё. В остальном вокруг Квика собралась уже привычная компания: Сеппо Пенттинен, Кристер ван дер Кваст, Свен-Оке Кристиансон и Биргитта Столе.

В первый день Квик подробно рассказал о своих «воспоминаниях» двадцатилетней давности о похищении Юхана: он «помнил», как заманил мальчика в машину, сказав, что сбил кошку, а потом ударил его головой о приборную панель, дабы тот потерял сознание. Затем он, наконец, отвёз жертву в район Нора-Стадсберьет, где изнасиловал мальчика. После этого он перевёз Юхана в район Овике, и там задушил его, одел и расчленил с помощью пилы и ножа, а затем спрятал части тела в разных местах Центральной Швеции.

Свен-Оке Кристиансон вновь поведал о своём тесте памяти, целью которого было доказать: Квик знал больше, чем журналисты. Биргитта Столе, как обычно, упомянула об ужасном детстве Томаса Квика и о том, что вытесненные воспоминания превратили его в серийного убийцу. Кроме того, под присягой она заявила, что не присутствовала на допросах, а полицейские, в свою очередь, не знали, что обсуждалось на терапевтических сеансах. Сеппо Пенттинен подтвердил — между терапевтами и следователями не было никакой связи, и добавил — хотя за восемь лет следствия Квик не раз менял показания, главные моменты в его рассказе сопровождались «чёткими образами в памяти», и он «настаивал на своих словах».

Йон Шёберг поведал о своей замечательной собаке Зампо и о том, как она безошибочно определила несколько мест, где Квик спрятал останки Юхана. А если суду было неясно, почему они так и не были обнаружены, то геолог Чель Перссон пояснял: замеры показали большое содержание в земле фосфатов, и это говорило о «некой форме органической материи», которая за эти годы успела разложиться в почве. На всякий случай, Кристиансон подобрал ещё и психологическое объяснение этой загадке: у серийных убийц есть потребность, с одной стороны, рассказывать о своих деяниях, а с другой, сохранять части тел в качестве трофеев. Эта двойственная потребность порождает конфликт в сознании преступника.

Текст решения Сундсвалльского суда от 21 июня 2001 года начинается несколько неуверенно: «Квик признался в совершении данного деяния. Чтобы признание могло быть использовано в качестве основы для обвинительного приговора, его необходимо подтвердить в ходе расследования.

Суд констатирует, что доказательств технического характера, которые могли бы свидетельствовать о том, что Квик действительно находился в Сундсвалле в указанное время, не предоставлено — и также не удалось в точности установить, что именно произошло с Юханом Асплундом».

После этого суд указывает, что с момента убийства прошло более двадцати лет — и уже один этот факт порождает ряд проблем. Заявление Квика о том, что он взял машину у знакомого гомосексуалиста Турда Юнгстрёма, также не нашло подтверждения в ходе следствия. Но потом всё встаёт на свои места: «Учитывая информацию о перемещениях Квика на большие расстояния в машине, содержащуюся в предыдущих решениях суда, суд не находит оснований считать данный вопрос важным при рассмотрении данного дела».

Зато суд обращает внимание, насколько точно описания Квиком района Бусведьян совпадают с информацией, известной полиции, а также принимает объяснения Кристиансона, Столе и Перссона и отмечает безупречную память Квика — хоть и весьма переменчивую.

Далее следует единственное убедительное обоснование приговора: Квик сумел точно описать две особенности тела Юхана Асплунда, которые прежде не были известны следователям: небольшое родимое пятнышко на спине и паховую грыжу. Пока я листаю сотни страниц протоколов допроса Квика по делу Юхана Асплунда, у меня вдруг появляется ощущение дежавю.

Впервые о каких-то особых приметах на теле Юхана Асплунда Квик говорит на следственном эксперименте по делу Зельмановица 21 августа 1994 года, упоминая, что у Юхана на теле есть три шрама. Пенттинен хватается за ниточку и пытается поговорить об этом на допросе, который состоялся девять дней спустя. Квик поясняет: это шрамы от операции на животе. «Около пяти сантиметров длиной».

Сеппо Пенттинен спрашивает, нет ли каких других «особенностей» на теле мальчика. Квик дважды говорит «нет», но Пенттинен не отстаёт, и тогда Квик сдаётся:

— А… яйца.

— А что… с ними что-то не так?

— Ну, да, я мог бы сказать, что они сжатые… э…

— Его мошонка немного втянута?

— Точно.

Сеппо продолжает расспросы и, наконец, задаёт главный вопрос: одинаково ли выглядят яички.

— Да, возможно, но тут я немного… э… Скорее не уверен… э… ну, они… Да, как будто одно, по крайней мере, одно… несколько вздёрнуто…

Сеппо спрашивает, может ли у мальчика быть всего одно яичко, и Квик отвечает, что такое возможно.

— Одно яичко выделяется больше, чем второе? — уточняет Пенттинен.

— Да, именно, — соглашается Квик.

Спустя месяц Пенттинен возвращается к этой теме.

Квику «сложно в деталях припомнить, что было не так с мошонкой», но что-то вызвало у него воспоминания, будто тело Юхана было «асимметричным». Квик также делает небольшую зарисовку шрама, помещая его в районе паха и описывая его как воспалённый и красный.

Спустя два дня следователь уже стоит у дверей Анны-Клары Асплунд, чтобы выяснить, были ли на теле Юхана какие-либо приметы, о которых она не заявляла ранее. У него с собой рисунок родимого пятна в нижней части спины, напоминающего скорее бледную тень.

14 октября начинается новый допрос Квика. Пенттинен заводит речь не о шраме, а о «повреждении на коже» и говорит, что хотел бы уточнить его местоположение. Квик не понимает, о чём речь, поясняя: он предоставил «довольно точное описание». Задав несколько вопросов, Пенттинен не выдерживает и спрашивает напрямую:

— Существует ли вероятность, что это кожное повреждение находится на другой стороне тела? Разделив тело пополам, вы указали на конкретную сторону.

— М-м, — отвечает Квик.

— Существует ли вероятность, что повреждение находится на другой стороне тела?

— Думаю, всегда необходимо принимать в расчёт, что может иметь место зеркальное отражение, — говорит Квик.

— А почему так? — интересуется Пенттинен.

— Потому что я ещё идентифицирую себя с жертвой и смотрю на неё, так сказать, с позиции её самой.

Квик и Пенттинен немного говорят об этой примечательной психологической особенности, после чего Пенттинен возвращается к вопросу о пятнышке на коже, которое наконец удалось поместить на нужную сторону тела.

— Итак, попробуйте ещё раз. Закройте глаза и перенеситесь назад во времени, а потом опишите это повреждение.

Но Квик не может этого сделать. Не в этот раз.

Изучив медицинскую карту Юхана Асплунда, следователи обнаруживают: у него была паховая грыжа. Его мать утверждает, что у сына всё полностью зажило и следов операции на теле заметно не было, но это не имеет значения.

На допросе 3 июня 1998 года Томас Квик каким-то образом уже знал об этом. Выслушав долгое описание процесса похищения и расчленения мальчика, Пенттинен снова заводит разговор о «физических особенностях»:

— По моим ощущениям на сегодняшний день, у него было что-то вроде паховой грыжи, — довольно быстро отвечает Квик.

Чуть позже Пенттинен напоминает Квику о каких-то проблемах с кожей ребёнка, и Квик указывает на свою спину.

— Вы показываете на себя, на правую сторону тела сзади, чуть выше ягодиц, — помогает Пенттинен.

Так всё и разрешилось — в точности как с ремешком, которым удушили девушку недалеко от Осло. Благодаря впечатляющей работе следователя (в данном случае это были четыре года непрерывного труда) ему удалось раздобыть неопровержимое доказательство, вполне достойное внимания суда.

Неважно, что изначально Квик описывал совсем другие «приметы»: суду об этом, разумеется, не сообщили.

В день исчезновения Юхана у Стуре Бергваля было алиби. С одной стороны, 7 ноября 1980 года его мать выписали из больницы: это отмечено и в его календаре, и в медицинских картах клиники. С другой стороны, как раз в этот день он получил рецепт на месячную дозу «Собрила».

Но как он узнал детали, которые соответствовали истине?

Мне Стуре рассказывает, как когда-то давно посмотрел выпуск программы «Разыскиваются», в котором как раз говорили о Юхане Асплунде. Затем он раздобыл ежегодник за 1980 год: там тоже было немало информации об этом деле. Чтобы не заблудиться в Сундсвалле, он вырвал страницу с картой из телефонного каталога в какой-то телефонной будке, куда заглянул во время очередной «побывки» в Стокгольме. Ну и конечно, информацию можно было получить из газет, подробно писавших об этом случае с тех самых пор, как Квик в 1993 году признался в убийстве Юхана. Ближе к судебному заседанию ему дали почитать ещё и материалы предварительного следствия.

В 2000‐м он также одолжил книгу Йорана Элвинса «Дело Юхана», написанную в 1986 году: благодаря ей он смог узнать ещё больше подробностей. Стуре находит свои записи. Среди прочего он скопировал страницы, где описывается одежда Юхана Асплунда — этих сведений ему как раз и не хватало и ими-то он и поделился с судом.

Кто одолжил ему эту книгу? Губб-Ян Стигсон.

Интервью с прокурором

Обвинения, вынесенные Томасу Квику, оказались карьерным трамплином для Кристера ван дер Кваста: он получил должность главного прокурора и руководителя отдела по борьбе с коррупцией с самого момента его основания в 2005 году. С тех пор Томас Квик перестал его интересовать. «Я отошёл от этого дела», — сказал он.

Для меня прокурор готов сделать исключение — возможно, во многом благодаря рекомендациям Губба-Яна Стигсона.

И всё же до последнего я переживаю, что запланированное на 13 ноября 2008 года интервью с Кристером ван дер Квастом не состоится. Я немного успокаиваюсь, лишь когда оказываюсь в современном здании Государственной прокуратуры на Кунгсбрун в Стокгольме. Мне показывают дорогу к кабинету ван дер Кваста.

Из-за нехватки времени мы договорились ограничиться лишь тремя случаями: убийствами Терес Юханнесен, Йенона Леви и супругов Стегехёйс.

Фотограф Ларс Гранстранд устанавливает свет и камеру, а мы с Кристером ван дер Квастом болтаем о том о сём. Ему кажется немного странным, что я интересуюсь Квиком — это ведь такая старая история.

— Неужели будут зрители? Этому делу столько лет, что о нём уже сложно судить.

Я отвечаю, что несколько зрителей, скорее всего, найдутся, но этот случай, в первую очередь, интересен мне самому. Ларс хлопает меня по плечу, а значит — камера включена.

— Насколько вы убеждены в том, что Томас Квик действительно совершил те восемь убийств, за которые был осуждён? — спрашиваю я.

— Я убеждён, что доказательств, которые я предоставил в судах, достаточно для вынесения обвинительного приговора.

— Понятно, — говорю я, — но вы не ответили на мой вопрос.

Так начинается интервью — и в таком же духе оно продолжается. На мой взгляд, ван дер Кваст прячется за юридическими формальностями, а когда это не срабатывает, начинает сомневаться в том, что вопросы, которые я задаю, действительно необходимы.

Ван дер Кваст рассказывает, что расследование началось с признания Квика в убийстве Юхана Асплунда, а затем всплыло и убийство Томаса Блумгрена в Векшё.

— Вы сказали, что Квик как-то связан с делом Блумгрена?

— Да, так, помнится, мне представлялось. Помню, я подумал, что, если бы это дело не было закрыто по истечении срока давности, я бы довёл его до суда.

— А что вселило в вас такую уверенность?

— В целом то же, что и в других делах Квика. Разными способами он последовательно представлял информацию, у него были какие-то знания о жертвах, и эти сведения оказывались связующим звеном между ним и убитыми. Мы смогли исключить все варианты, кроме единственно верного: он действительно находился в этих районах и контактировал с жертвами.

Ван дер Кваст продолжает:

— Он определённо был связан с этими местами — прежде всего с теми, где что-то было обнаружено. Судмедэксперт подтвердил это. Квик представил точную картину травм и повреждений на телах жертв. Он правильно расположил Блумгрена в сарае. Я просто пытаюсь объяснить вам, как мы работали.

Я слушаю и киваю, делая вид, что понимаю принципы их работы, но при этом держу язык за зубами, пытаясь не рассказать об алиби Квика в день того убийства. Об этом ещё рано говорить. Ведь если я упомяну это, существует вероятность, что интервью закончится, стоило ему начаться.

Мы переходим к убийствам на озере Аппояуре. Сначала Квик рассказывал, что добрался туда на велосипеде из Йокмокка, на следующем допросе всплыло имя Йонни Фаребринка, который вместе с Квиком приехал в лес и совершил убийство. Что прокурор думает об этом?

— Для нас это была серьёзная проблема. Все эти деяния описывались весьма расплывчато, — поясняет ван дер Кваст.

— Что же здесь расплывчатого? — спрашиваю я.

— В том смысле, что то и дело появляются новые утверждения, история обрастает подробностями, в точности как вы сейчас описали.

— А можно ли говорить о том, что история «обрастает подробностями», если вместо первоначального рассказа вырисовывается совершенно новый?

— Да, это можно назвать совершенно по-разному, — отвечает ван дер Кваст.

Мы беседуем уже больше часа, и я, наконец, спрашиваю ван дер Кваста, почему он, расследуя дела Квика, позволял ему беспрепятственно выходить в город и передвигаться по стране — всё-таки Томаса подозревали в убийствах нескольких мальчиков.

— Конечно, это трудно понять. Но по сути, вопрос в том, насколько правильно так поступать, есть ли здесь другие аспекты? А они действительно есть, — отвечает он, и его ответ мне не вполне понятен.

— Да, вы ведь хотите, чтобы Квик рассказал как можно больше, — начинаю я.

— Разумеется. Моя задача — заставить его говорить.

— А не интересовались ли вы у Квика, что он делал, когда ездил в Стокгольм?

— Не помню. Мы старались максимально прикрыть его.

— Вы задавали ему этот вопрос?

— Как я могу это помнить спустя восемь лет?

— А если я скажу, что он сидел в стокгольмской библиотеке? В отделе прессы…

— Понятия не имею, чем он занимался. А он заходил туда?

— Заходил.

— Да, вы знаете довольно много.

— Да, я знаю довольно много.

Впервые за время интервью на Кристера ван дер Кваста оказывается давление, и даже я начинаю ощущать некоторую неловкость от его мученического вида. Его глаза начинают блестеть, он нервно потирает руки, но отвечает с наигранным безразличием:

— Правда? И что же он читал?

— Среди прочего, информацию о Томасе Блумгрене.

— Да, но могу сказать: это вовсе не тот материал, который лёг в основу доказательной базы. В этом-то и дело.

Мы оба прекрасно знаем, что именно «в этом-то и дело». Квик рассказывал о том, что писали в газетах в 1964 году. Ван дер Кваст понимает, о чём речь, и неожиданно меняет подход:

— Если окажется, что мы ошибались, то нужно будет пересмотреть всю ситуацию.

— Он ездил в Стокгольм с целью узнать как можно больше о Томасе Блумгрене, — поясняю я.

— У меня ощущение, что я где-то это слышал, но не более того, — говорит ван дер Кваст.

Какой ответ! Как будто это пустяк: серийный маньяк начитался об убийствах, о которых затем рассказал. Я оставляю заявление ван дер Кваста без комментариев и вместо этого достаю фотографию Стуре Бергваля и его сестры-близнеца, которые позируют перед Коппарбергской церковью в Фалуне в национальных костюмах. Я протягиваю фотографию ван дер Квасту и замечаю:

— Этот снимок сделан в день убийства Томаса Блумгрена.

Кристер ван дер Кваст рассеянно смотрит на фотографию.

— И что с того?

— В этот день у Томаса Квика и его сестры была церемония конфирмации. Вы допрашивали его сестру, она рассказала об этом, и мне хотелось бы знать, куда делась эта информация. Где протокол допроса?

— Об этом стоит спросить Сеппо. Я не помню. Я бы очень удивился, узнав, что столь очевидный факт упустили из виду. Не собираюсь оправдываться, но и не буду безоговорочно всему верить, пока мне не будут предоставлены явные доказательства.

Кристер ван дер Кваст прекрасно знает, что ему ни за что не удастся переложить вину на кого-то другого. Будучи руководителем предварительного следствия, он принимал все документы о допросах, и именно он отвечает за объективность следствия.

Материалы, свидетельствующие против его позиции, не могут быть сокрыты ни при каких обстоятельствах. Потому он пытается заверить меня, что выполнял работу наилучшим возможным образом:

— Если обнаружится ошибка, я готов заявить: «Это неправильно, мы допустили промах, у нас не получилось, нас обвели вокруг пальца». Однако пока нашу оплошность не докажут, я буду стоять на своём. За все эти годы мне не встретился ни один человек, который смог бы предоставить стоящее опровержение. Ни в одном из этих случаев.

Настало время раскрыть секрет, который я хранил больше двух месяцев. Пытаясь не выдать волнение, я заявляю:

— На самом деле Стуре Бергваль отказался от своих признаний.

— Что ж, это его право, — пожимает плечами ван дер Кваст. — Я исходил из того, что даже если он возьмёт свои слова назад, у меня будет крепкая доказательная база.

Он размышляет.

— Так об этом будет программа?

— Да, каждый скажет своё слово, — я так нервничаю, что мне трудно подбирать слова.

— Ха-ха-ха! Вот так новость! Неужели он это сделал? Прямо вот так и сказал?

— Да.

— Значит, он уверяет, что ничего не совершал?

— Именно.

— Но ведь то, что он говорит, может оказаться неправдой. Почему мы должны верить его нынешним, а не прежним заявлениям? В таком случае ему придётся объяснить, как всё произошло. Я бы удивился, узнав, что его просто-напросто пичкали всей этой информацией, за которую потом осудили.

— В одном можно быть уверенным: его пичкали таблетками, — говорю я.

— Да, ну да… не спорю, он принимал разные лекарства, но я не могу судить о том, насколько сильно они на него влияли.

— Врачи считают, что дозы значительно превышали норму. Он был закоренелым наркоманом. Даже на записях следственных экспериментов он то и дело говорит: «Мне нужна ещё таблетка “Ксанора” — пусть будет передозировка, мне плевать».

— Скорее всего, он принимал слишком много таблеток. Он был в таком ужасном состоянии, что ему пришлось обратиться за помощью. Так мы это воспринимали. Правильно или нет — другой вопрос…

Раз уж речь зашла о терапии и препаратах, я спрашиваю ван дер Кваста: как быть с тем, что Квик вообще ничего не помнил ни о детстве, ни об убийствах? Все эти воспоминания были вытеснены из его сознания, а затем восстановлены. И что думает ван дер Кваст о теории объектных отношений и терапии Биргитты Столе?

— Вот тут я полон скептицизма! Для меня не имели значения все эти методы и механизмы, я руководствовался исключительно фактами. Это скорее рабочие инструменты при расследовании дела. А применять разные техники, например, когнитивные методы допроса… Почему бы не попробовать?

— Вы слышали об иллюзорном Симоне?

— Да, и о нём тоже. Есть ведь фрейдисты со своими представлениями. Задача Биргитты — профессионально отстоять свою точку зрения. Правда, для меня как для прокурора это никогда не имело значения.

— Но ведь это имеет значение при оценке рассказа Квика?

— Да, есть вероятность, что… я не в курсе, о чём они говорили на сеансах и не могу в это вмешиваться.

— Но ведь на самом деле вы в курсе!

— Да, но я не очень в этом разбираюсь. Повторю: для меня их методы не имели значения. Мне было важно, что из этого получится.

Прокурор Кристер ван дер Кваст использовал образы, которые возникали в сознании Квика на психотерапевтических сеансах, в качестве основы для возбуждения уголовных дел об убийствах, однако сейчас он заявляет о своём «крайне скептическом отношении» к вытесненным воспоминаниям, пробудившимся в ходе терапии. Совершенно очевидно, что он не хочет иметь ничего общего с тем, что можно считать «психологическими фокусами».

— Я утверждаю, что приговоры были вынесены на основании неопровержимых фактов. Для меня оскорбительны заявления о том, что мы якобы поверили Квику, основываясь исключительно на каких-то там психологических теориях. Или что мы сознательно использовали ситуацию, чтобы получить доказательства. Это чушь!

Интервью продолжается. Мы говорим о каких-то деталях, спорим о трактовках и оценках. Позже Кристер ван дер Кваст опишет нашу встречу как «четырёхчасовой допрос». Интервью и правда длилось именно столько. Под конец мы оба совершенно измочалены. Ван дер Кваст говорит, что ему в этом деле больше не нужно занимать какую-либо позицию. Но он предупреждает о рисках, которым могу подвергнуться я:

— Я бы на вашем месте был очень осторожен и не стал хвататься за ту или иную версию, которую Квик выдвигает по непонятным причинам.

— Спасибо за совет, — вежливо отвечаю я.

— Он умеет манипулировать, — поясняет ван дер Кваст.

Ларс Гранстранд убирает свои лампы, штативы и провода и выходит из кабинета. Я же остаюсь и болтаю с ван дер Квастом ещё целый час. Я понимаю: нам обоим есть что терять. В данный момент я полностью уверен в непричастности Стуре Бергваля к восьми убийствам и чувствую, что готов продемонстрировать материал, который мне удалось собрать. Но что делать с шестью единогласно вынесенными судебными приговорами, канцлером юстиции и главным прокурором, руководителем отдела по борьбе с коррупцией? Я подвергаю сомнению их авторитет. В конечном итоге кто-то точно пострадает — либо я, либо ван дер Кваст. Одному из нас не удастся достойно выкрутиться из этой ситуации.

Судя по всему, ван дер Кваста одолевают похожие мысли.

— И что дальше? Он будет сидеть в камере и рассказывать о своей невиновности, заявляя, что всё придумал?

Я подтверждаю: именно это Стуре Бергваль, видимо, и скажет в моём документальном фильме.

Затем мы сходимся на том, что на многие вещи смотрим по-разному, и на этом прощаемся.

Интервью с адвокатом

Томаса Квика признали виновным в шести убийствах, когда адвокатом был Клаэс Боргстрём. Правда, многие заявляли, что Боргстрём, вместо того чтобы защищать Квика, пренебрегал своими обязанностями и не пытался объективно изучить доказательства, представленные прокурором Кристером ван дер Квастом.

А ещё Боргстрём получил несколько миллионов за то, что засадил своего клиента за решётку, — и этот факт многие, разумеется, тоже считали возмутительным. Возможно, была причина, по которой адвокат постоянно принимал сторону судей и более агрессивно, чем кто-то другой, нападал на любого, кто осмеливался критиковать ход расследования.

14 ноября 2008 года после обеда я устроился в неприглядном кафе недалеко от стокгольмской площади Норра-Банторьет. Я жду двух часов: именно тогда должно начаться моё давно запланированное интервью с Клаэсом Боргстрёмом.

Не знаю, успел ли Кристер ван дер Кваст сообщить Боргстрёму, что Стуре Бергваль отказался от признаний в убийствах. Чтобы не начать болтать с Боргстрёмом о несущественных мелочах и не сообщить новости раньше времени, я отсиживаюсь в кафе, пока Ларс Гранстранд настраивает свет и устанавливает камеру. Когда я приду в контору Боргстрёма, всё должно быть готово к съёмке.

Несколько месяцев я внимательно следил за действиями Клаэса Боргстрёма на допросах и следственных экспериментах. На записях я видел, как Томаса Квика таскали по лесам, когда он был не в состоянии ни говорить, ни идти: его поддерживали и водили терапевт и следователь. Клаэс Боргстрём шёл рядом, но ни разу не отметил, что его клиент находится под воздействием наркотиков. Неоднократно при Боргстрёме Квик заявлял о совершении убийств, которых и в помине не было. Он видел, как в суде искажаются и замалчиваются факты. И не вмешивался. Почему?

Адвокат Клаэс Боргстрём всегда боролся с притеснением и выступал за соблюдение прав человека. Он придерживался левых взглядов и жаждал помогать слабым. Что-то тут не сходится. Кто же он на самом деле?

Когда в 2000 году находившиеся у власти социал-демократы предложили ему пост омбудсмена по вопросам равноправия, он отказался представлять интересы Квика — и это случилось буквально накануне суда по делу об убийстве Юхана Асплунда. Семь лет он работал омбудсменом, после чего вместе с бывшим министром юстиции Томасом Будстрёмом открыл адвокатскую контору «Боргстрём и Будстрём» на Вестманнагатан, 4. Их офис располагался в роскошном помещении по соседству со Шведской конфедерацией профсоюзов.

Без четверти два, когда я уже собрался идти на встречу, зазвонил мой мобильник.

— Звонил Клаэс Боргстрём! Он не разговаривал с Квастом и ничего не знает, — сообщил необычайно возбуждённый Стуре Бергваль.

Боргстрём рассказал, что у него будет брать интервью канал SVT, и он немного волнуется.

— А потом он взглянул на счета по трём делам и несколько успокоился. В общей сложности там значилось около тысячи рабочих часов — за те три случая, о которых вы будете беседовать.

Тысяча рабочих часов — это немало, и Боргстрём перестаёт нервничать, будучи полностью уверенным, что обладает преимуществом в своих знаниях о деле Квика.

— Он предположил, что вы потратили около сорока часов, — смеётся Стуре.

Мне подумалось, что если бы я получал за свою работу столько же, сколько адвокат, то уже давно не испытывал бы никаких проблем с деньгами.

— А знаете, что ещё он рассказал? Он вступил в партию и метит на министерский пост после выборов. Подумать только, он рассказал это именно мне! Разве не удивительно?

— Очень странно, — отвечаю я, думая совсем о другом.

Я уже стою у нужного дома. Наш разговор заканчивается, я поднимаюсь по шикарной лестнице и звоню в офис конторы «Боргстрём и Будстрём».

Всё готово к съёмке, и, когда спустя несколько минут появляется Клаэс Боргстрём, мы приступаем к интервью. Боргстрём спрашивает, какова моя отправная точка. Что я думаю обо всём этом?

Я честно рассказываю, что изначально у меня не было собственного мнения в этом вопросе, но со временем расследование стало казаться всё более странным. Он внимательно смотрит на меня своими серо-голубыми глазами.

— Сколько вы потратили времени? — интересуется он.

— Около семи месяцев, — отвечаю я и вспоминаю разговор со Стуре.

— Семь месяцев? Полные рабочие дни?

Боргстрём с недоверием смотрит на меня, когда я пытаюсь объяснить, что у меня ненормированный график.

— Я просмотрел три дела, в которых принимал участие. Это Терес, Аппояуре и Леви, — говорит Боргстрём. — В общей сложности это тысяча рабочих часов.

— Значит, вы хорошо подготовлены, — приободряю его я.

— Да, это значит, что у меня есть приличные знания по многим вопросам.

Я начинаю издалека и прошу рассказать, как он стал адвокатом Квика.

— Он позвонил мне во время расследования убийств на озере Аппояуре и спросил, не хочу ли я ему помочь. Разумеется, я согласился. Потом я стал его представителем на четырёх судебных слушаниях, а расследования продолжались несколько лет.

Мне даже не нужно задавать вопросы. Вскоре Боргстрём заговаривает об особенностях процесса защиты «серийного убийцы», который по собственной воле рассказывает о своих деяниях.

— Для защитника такие случаи нормальны, я неоднократно представлял интересы людей, которые признавались в том, что совершили убийство.

— Даже если их изначально не подозревали?

— Нет, в целом обычно кого-то сначала подозревают, а потом этот человек признаётся, — соглашается Боргстрём.

Клаэс Боргстрём подчёркивает, что одного признания недостаточно: необходимо собрать доказательную базу. В случае Томаса Квика таковой оказался его собственный рассказ: раз за разом он упоминал подробности, которые могли быть известны только тому, кто совершил преступление. Убийство Терес Юханнесен, по его словам, — яркий тому пример.

В ответ на это я показываю Боргстрёму фотографию бетонных джунглей Фьелля, которые Квик описал как идиллическую деревню с невысокими строениями. Потом достаю фотографию Терес — девочки с чёрными волосами и кожей оливкового цвета, которая Квику представлялась блондинкой. И добавляю описание одежды Терес в день её исчезновения.

— Почему Квик так часто ошибался, рассказывая о своих убийствах? — интересуюсь я.

— Если пролистать весь материал расследования, то несовпадений будет куда больше. Вы привели лишь несколько примеров, — отвечает Боргстрём.

Квик сказал, что Терес была одета в розовые треники и лакированные ботинки и у неё были крупные передние зубы. Боргстрём смотрит на фотографию: джинсовая юбка, мокасины, передних зубов нет совсем.

— Насколько я помню, позднее он изменил показания и сказал, что у неё были тёмные волосы. И упоминал застёжки на обуви. Его признали виновным, поскольку он дал такие показания, которые при проверке оказались верными. Такие сведения можно объяснить лишь тем, что он присутствовал на месте преступления.

Клаэс Боргстрём умён, и мне хочется надеяться, что он ещё и честен в своих мыслях. Стремясь прояснить ему ситуацию, я пытаюсь рассказать, как Квика снабжали информацией. Я говорю о статьях в норвежской «Верденс Ганг», откуда он выудил всю необходимую информацию перед первым признанием.

— Не всю информацию, — возражает Боргстрём.

— Всю, — настаиваю я.

— Там не было про экзему на локтевых сгибах, — поясняет Боргстрём.

— Нет, но об этом он стал говорить намного позже!

— Но вы ведь сказали, что из этой газеты он почерпнул всю информацию!

— Я сказал, что он нашёл всю необходимую информацию для того, чтобы признаться в убийстве, — отчаянно возражаю я. — Он говорит, что Терес — блондинка! Что у неё совсем другая одежда! Одни сплошные ошибки!

— Нет, — парирует Боргстрём, — заколки для волос — это правда, и это не то же, что застёжки на обуви.

Когда Терес исчезла, её волосы были собраны с помощью резинки и заколоты синей заколкой. 14 октября 1996 года, после восьми месяцев допросов, Квик сказал, что у Терес была повязка — не резинка и не заколка — вероятно, оранжевого цвета. И спустя ещё год, 30 октября 1997 года, он всё ещё утверждал, что речь шла о повязке.

Я начинаю понимать, что моя стратегия, заключавшаяся в том, чтобы предоставить фигурантам дела факты и возможность высказать своё мнение по этому поводу, полностью провалилась.

Почему Клаэс Боргстрём, получивший деньги за тысячу часов работы, был настолько плохо информирован? Неужели можно было не заметить, что Квик допустил множество ошибок? Если бы он просто ткнул пальцем в небо, результат оказался бы примерно таким же! Я превратился в одного из кверулянтов, цепляющихся за детали, которые были никому не понятны и не интересны за пределами нашего узкого круга. А так может получиться только репортаж очень-очень низкого качества.

«Дьявол кроется в деталях», — тихо бормочу я, предпринимая очередную попытку объяснить, как главным информатором Квика оказались СМИ. Боргстрёму всё равно. Для него это дело давно закончено, Квика признали виновным в восьми убийствах, а он, судя по всему, теперь жалеет, что согласился дать интервью.

Я протягиваю ему письмо, которое Томас Квик написал норвежскому журналисту Коре Хунстаду. Боргстрём зачитывает его:

«Я готов встретиться при условии, что получу двадцать тысяч крон (у меня сломались колонки, нужны новые). Когда приедешь, у тебя при себе должна быть выписка со счёта, подтверждающая, что деньги переведены. Клаэс об этом знает, так что нет надобности действовать через него. Если согласен — то обещаю дать отличное интервью: мне платят за усилия, а ты взамен получишь хорошую “историю”».

Прочитав письмо, из которого становится ясно, что адвокат был осведомлён о финансовой стороне признаний Квика, Боргстрём смотрит на меня исподлобья и произносит с нарочитым безразличием:

— Каким надо быть безумцем, чтобы делать такое? «За двадцать тысяч признаюсь в убийстве, которого не совершал». И потом всю жизнь сидеть за решёткой. Считающие его невиновным говорят о человеке, который, по сути, так же болен, как если бы он и впрямь совершил эти убийства.

Складывается впечатление, что адвокату плевать: виновен его клиент или нет — он в любом случае безумен. Рассуждения Боргстрёма приводят нас к следующей теме:

— Вы знаете, что Квик злоупотреблял бензодиазепинами все годы расследований?

— Я бы не стал высказываться на эту тему в таком ключе, — угрюмо отвечает он, — но я знаю, что у него были проблемы с наркотиками. Но не когда он находился в Сэтерской клинике.

— Да нет, и тогда тоже.

— Злоупотреблял наркотиками?

— Да. В лечебнице это называлось «лекарствами на случай необходимости». Он мог свободно выбирать бензодиазепины, — поясняю я.

— Что за заявление!

— Так считает бывший главврач больницы, а не я.

— Что за заявление! — повторяет Боргстрём, тем самым заканчивая наш разговор о лекарствах.

Я перехожу к убийству Йенона Леви и тому, как Кристер ван дер Кваст пытался обойтись с очками, найденными на месте преступления. Он отверг экспертизу Национальной криминалистической лаборатории ради заключения, которое позволило превратить Квика в преступника.

— Я не защищаю прокурора, но ваши слова похожи на инсинуацию: вы намекаете, что прокурор не мог успокоиться, пока не получил информацию, которая его устраивала? — говорит Боргстрём.

— Меня удивляет, что вы не стали поднимать этот вопрос в суде.

— Да, в вашем голосе и впрямь слышны нотки удивления, — иронизирует Боргстрём. — Без комментариев!

Я достаю следующий документ: это таблица, где представлены восемнадцать пунктов, которые, по мнению криминалистов, расходились с рассказом Квика об убийстве Леви. Это очевидные доказательства: следы от шин на месте преступления не соответствовали шинам той машины, которую описал Квик; Квик заявил, что завернул тело Леви в собачий плед, однако на теле жертвы не было ни ворсинки; следы крови на обуви Леви противоречили рассказу Квика о ходе событий; частицы почвы на одежде Леви появились на ней в месте обнаружения тела, а не там, где говорил Квик.

Криминалист Эстен Элиассон подытожил изложенные в таблице результаты: «При проведении криминалистической экспертизы не было обнаружено ничего конкретного, что подтверждало бы историю Квика».

— Данные экспертизы противоречат рассказу вашего клиента по целым восемнадцати пунктам, — говорю я.

— Правда? А не больше? — отвечает Боргстрём.

— Вы использовали эти данные?

— Как я мог их использовать?

— Я бы мог предложить несколько вариантов, но вам как адвокату должно быть виднее.

— Да, поскольку вы сами не можете пояснить, каким образом я мог бы использовать эту информацию, я не буду отвечать на этот вопрос.

Боргстрём обесценивает мои аргументы. По его словам, материалы следствия настолько сложны, что в них можно найти подтверждение любой гипотезы. Найду ли я девяносто ошибок и десять заявлений, соответствующих действительности, — не имеет значения.

— Достаточно всего одного факта, который соответствует действительности, — говорит Боргстрём.

Я не уверен, что правильно понял его, и переспрашиваю:

— То есть девяносто девять ошибочных фактов и один достоверный?

— Да, если этот единственный факт окажется достаточно весомым, чтобы связать человека с преступлением. Оценивать это — задача суда.

— Можете привести пример такого факта?

— Нет, я не собираюсь это делать, но их, разумеется, немало. Почитайте судебные решения.

Клаэс Боргстрём спокойно опирается на единогласные решения шести судов, посчитавших, что Стуре Бергваль виновен в убийстве восьми человек. Если Квик ошибся в девяносто восьми или девяносто девяти случаях из ста, это едва ли повлияет на ситуацию: решения судов останутся неизменными.

— Канцлер юстиции считает, что решения сформулированы грамотно и подробно. Они показывают, чем руководствовался суд, чтобы исключить возможные сомнения. Моё личное мнение по данному вопросу не имеет никакого значения: речь идёт о позиции суда, — скромно заявляет Боргстрём.

— В каком-то смысле обоснования суда не отражают фактических обстоятельств дела, — замечаю я. — Приговоры не дают истинной картины представленных доказательств.

— Возможно, и ваши суждения тоже неверны, как, по вашему мнению, оценки других людей? — возражает Боргстрём.

— Я основываюсь на фактах, которые легко проверить, — отвечаю я.

— Нет, — говорит Боргстрём, — их сложно проверить. Вы говорите об огромном количестве материала, из которого легко вырвать кусок, соответствующий той или иной гипотезе.

Мы говорим уже больше часа, но так и не можем ни к чему прийти. Боргстрём, вероятно, считает, что я заблуждаюсь, хоть и признаёт, что я неплохо поработал.

Но самое интересное я припас на конец беседы. Пытаясь не выдать эмоций, я говорю:

— Ваш бывший клиент, Томас Квик, отказался от признаний и утверждает, что невиновен.

— Да… Ну да, может, он так и поступил.

Боргстрём явно сбит с толку. Он пытается понять смысл этого неожиданного поворота, быстро представить, чем это ему грозит, и мгновенно выработать стратегию для продолжения интервью. Он ведь говорил со Стуре Бергвалем всего за несколько минут до начала нашей беседы. Боргстрём прищуривается, выглядывая из-за чёлки, и спрашивает:

— Сегодня он воспринимает это так? Считает, что его зря осудили?

Я подтверждаю. Боргстрём задумывается, на его губах появляется едва заметная улыбка, и в его взгляде вновь проскальзывает желание борьбы.

— Тогда не думаю, что вам следует безоговорочно считать, что это его нынешняя позиция.

— Я в этом уверен.

На лице Боргстрёма читается тревога.

— Вы говорили с ним сегодня? — взволнованно спрашивает он.

— Да.

— И когда же?

«Теперь ты действительно хватаешься за соломинку», — мелькает у меня в голове.

— Я не собираюсь говорить об этом, — отвечаю я. — Смысла нет. Я знаю, что это нынешняя позиция Стуре Бергваля.

— Как всегда, — разочарованно вздыхает Боргстрём, — Вы ведь не обязаны хранить конфиденциальность?

Интервью переходит в обыкновенную беседу — видимо, потому, что у нас обоих уже нет сил продолжать. Я рассказываю о лечении Квика и о настоящей причине, по которой он семь лет назад взял тайм-аут.

Как и Кристер ван дер Кваст, Боргстрём колеблется: с одной стороны, он пытается смириться с тем, что Квик, вероятно, осуждён по ошибке, а с другой — готов отчаянно защищать судебный процесс, в котором сам принимал участие.

— Независимо от того, что Томас Квик скажет в будущем, ни вы, ни кто-либо другой не сможет найти ответ на вопрос, как всё было на самом деле. Пока судебная оценка ситуации всё ещё в силе.

Он прав.

— Вы довольны собственной работой с делами, касающимися Томаса Квика? — интересуюсь я.

— Я не способствовал вынесению обвинительного приговора невиновному, — замечает Боргстрём.

— Это далеко идущее заявление, — говорю я.

— Хорошо. Добавлю всего одно слово: сознательно я не способствовал вынесению обвинительного приговора невиновному.

Боргстрём считает, что мне не мешало бы подумать, чем руководствовался в своих поступках Квик. Я отвечаю: именно этим вопросом я и занимался много месяцев.

Боргстрём не слишком доверяет моим словам, но напоследок пытается дать мне пищу для размышлений.

— Квик оказался в Сэтерской лечебнице в 1991 году после того, как его осудили за ограбление при отягчающих обстоятельствах. На дворе 2008-й, и его никогда не выпустят, даже если он потребует пересмотра дела.

— Разве это не находится вне вашей компетенции? — спрашиваю я.

— Да, но так я оцениваю ситуацию.

— Когда вы последний раз виделись со Стуре?

— Давно.

«И всё же вы готовы вынести пожизненный приговор своему бывшему клиенту», — думаю я.

Когда мы прощаемся, обстановка в адвокатской конторе «Боргстрём и Будстрём» накалена до предела.

Недочёты системы

Клаэс Боргстрём всё ещё виделся мне самой большой загадкой в деле Томаса Квика. Он был слишком умён, чтобы не замечать обмана, творившегося все эти годы, и слишком честен, чтобы сознательно способствовать столь крупному скандалу в правовой системе.

Так кто же он такой? И какие мысли бродят под его мальчишеской шевелюрой? До выхода программы остаётся около четырёх недель, и стоит выяснить ещё пару деталей. Я предпринимаю последнюю попытку получить доступ к фрагментам костей, а Йенни Кюттим гоняется за бесследно исчезнувшими материалами допросов. Сестра-близнец Стуре Гун находит свои дневники, где она записала дату допроса и имя полицейского, который с ней беседовал. Дело было в пятницу утром 19 мая 1995 года, и приходила к ней Анна Викстрём с каким-то местным стражем порядка. Мы уже пытались заполучить эти протоколы — как и данные допросов других братьев и сестёр Стуре. Йенни звонит Сеппо Пенттинену, чтобы, ссылаясь на записи Гун, сообщить: сокрытие подобных документов уголовно наказуемо.

Вечером того же дня копия допроса Гун приходит по факсу в студию SVT. Из протокола следует, что он прикреплён к расследованию убийства на озере Аппояуре.

На следующий день я принимаюсь изучать новые документы.

Гун начинает с рассказа о семье и доме. По её мнению, «школьные годы и время с семьёй в целом были очень хорошими».

«Гун говорит, что всегда считала Стуре очень одарённым и много знающим. Она вспоминает, что Стуре всегда читал газеты и новости, в результате чего стал очень образованным. Она также упоминает, что брат с самого детства интересовался политикой.

Стуре не увлекался спортом, и ему было сложно найти общий язык с одноклассниками. Поэтому он часто оказывался в стороне и общался в основном с Гун.

Гун иногда казалось, что одноклассники издеваются над Стуре; она припоминает, как однажды несколько ребят заперли его в уличном туалете на скотном дворе.

Сейчас Гун не может сказать наверняка, страдал ли Стуре от подобного обращения.

С остальными членами семьи они общались очень тесно, и сама Гун любила проводить время с братьями.

Учась в старших классах, Стуре немало времени уделял школьной газете.

О собственном детстве у Гун остались только хорошие воспоминания. Она вспоминает, что у отца был крутой нрав и нередко он, выйдя из себя, швырял на пол кастрюли. Причину конфликтов она не помнит, но помнит, что они быстро разрешались.

В терапевтических беседах Стуре упоминал, что подвергался сексуальным домогательствам со стороны родителей, и это стало “шоком” для Гун. Она говорит, что такого вообще не могло быть. Даже позднее, анализируя своё детство, она не могла себе представить ничего подобного».

Гун с теплотой вспоминает и время в Йокмокке, где они со Стуре учились в Народной школе. Однажды она увидела, как Стуре ходил у общежития и кричал. Она помогла ему успокоиться, но так и не узнала, что произошло. Уже тогда она начала подозревать, что брат пристрастился к наркотикам. Его пребывание в различного рода заведениях она также считала попытками взрослых избавить его от зависимости.

«Касательно признаний Стуре Гун поясняет, что информация, представленная в СМИ, и сведения, полученные от следователей, вызывают у неё сомнения. По её словам, поведение Стуре в последние годы вызывает у братьев и сестёр много вопросов. Причина в том, что они никогда не замечали в Стуре ничего особенного, кроме его наркотической зависимости, с которой, по их общему мнению, он боролся.

Ранее в ходе допроса затрагивался вопрос о сексуальных домогательствах родителей в отношении Стуре. Гун находит это заявление совершенно безумным и считает, что должны существовать какие-то другие мотивы, побудившие Стуре поступить так. Она говорит, что сама не раз вспоминала случаи, когда Стуре падал и так сильно ушибался, что терял сознание.

В конце допроса Гун просят кратко описать семью.

Мать Тира: заботилась о семье. Радостная, готовая прийти на помощь.

Отец Уве: молчаливый, постоянно в размышлениях, но всегда справедливый.

Старшая сестра Руна: радостная и приятная в общении.

Стен-Уве: непростой, его сложно понять, склонен всё анализировать, с крутым нравом, но приятный.

Турвальд: очень приятный человек, живущий своей жизнью.

Эрьян: вечный ребёнок, желает всем добра.

Стуре: приятный, экстраверт, умный.

Ева: вечно чирикает, радостная, экстраверт».

Нас с Йенни этот документ обнадёживает: значит, отсутствующие у нас материалы допросов всё-таки сохранились, и найти их можно у Сеппо Пенттинена. И всё же он выслал копию одного, а не двух допросов Гун Бергваль — причём только того, о дате и месте проведения которого мы точно знали. О допросе, на котором она рассказывает о конфирмации, подтверждающей алиби Стуре на момент убийства Томаса Блумгрена, по-прежнему ни слуху ни духу.

Как-то утром по пути в Стокгольм я под влиянием внезапного порыва набираю номер канцлера юстиции Йорана Ламбертца и интересуюсь, будет ли у него в это утро время встретиться за чашечкой кофе. Он приглашает меня в свой офис.

На дворе прекрасный зимний день. Я выхожу с вокзала, иду по мосту на остров Риддархольмен в сторону блистательного дворца, в котором теперь расположены рабочие комнаты канцлера. Ламбертц принимает меня в своём кабинете на втором этаже.

У канцлера юстиции много разных обязанностей, которые нередко вступают в противоречие друг с другом.

Канцлер юстиции — это главный омбудсмен правительства и адвокат государства. Он должен оказывать юридическую помощь правительству и представлять страну в судах. Если, например, государство ущемляет права какого-то гражданина, который из-за этого решит обратиться в суд, то именно канцлер юстиции должен выступать в качестве адвоката государства. В то же время от имени правительства он должен осуществлять надзорную деятельность за ведомствами и судами и быть гарантом правовой безопасности и неприкосновенности граждан. Если государственный орган допускает ошибку — скажем, приговаривает невинного человека к тюремному заключению — именно канцлеру юстиции поручается определить размер компенсации ущерба.

Одним словом, это очень своеобразная должность. Канцлер юстиции олицетворяет собой хорошее государство и неподкупного чиновника и должен вселять уверенность, что вышестоящие желают гражданам добра — какими бы невообразимыми ни казались конфликты интересов.

Когда канцлер юстиции Ханс Регнер покидал свой пост в 2001 году, министр юстиции Лайла Фрейвальдс решила поднять вопрос о возможных кандидатах на этот пост. Дело поручили директору правового департамента Министерства иностранных дел Йорану Ламбертцу, который позже рассказывал:

«Я представил Лайле Фрейвальдс несколько имён и подчеркнул преимущества каждого кандидата. А потом добавил: “Но вообще-то, я бы и сам не прочь получить эту работу”».

Так и вышло. Йоран Ламбертц представил себя поборником соблюдения законов. Он открыто заявлял, что в тюрьмах сидит немало невинно осуждённых, что полицейские лгут, защищая своих коллег, а судьи нередко ленятся, вынося приговоры. Ко всеобщему удивлению Ламбертц также принял участие в ряде пересмотров дел и даже сам подал прошение о пересмотре дела осуждённого за убийство человека, который, по мнению Ламбертца, не совершал этого преступления. В Швеции появился канцлер юстиции, который нередко упоминался в газетных статьях и не боялся бросить вызов сильным мира сего. Пожалуй, можно без преувеличения сказать, что он завоевал народную любовь.

В мае 2004 года Йоран Ламбертц организовал «Проект правовой защиты канцлера юстиции», и два года спустя вышел отчёт под названием «Невинно осуждённые». В него вошли дела с 1990 года, по которым срок наказания превышал три года и после пересмотра которых осуждённых признали полностью невиновными и отпустили на свободу.

В отчёте говорилось, что пересмотры дел такого рода до 1990‐х были большой редкостью. Три дела из тех, что были пересмотрены, касались известных убийств, о которых много писала пресса. Остальные вообще имели эффект разорвавшей бомбы: восемь из одиннадцати невинно осуждённых получили срок за преступления сексуального характера, причём во многих из них речь шла о домогательствах к детям и подросткам.

В нескольких случаях девочки-подростки в разговоре с психологами и терапевтами упоминали, что к ним приставали их собственные отцы или отчимы.

Отчёт подвергся острой критике со стороны ряда выдающихся юристов — причём среди прочих его критиковали Маделен Лейонхювуд и Кристиан Дисен, известные борцы против сексуального насилия в отношении детей. Они даже требовали отставки Йорана Ламбертца.

Стоит заметить, что я в этом случае тоже не могу оставаться беспристрастным: два из упомянутых в отчёте канцлера юстиции дела были пересмотрены после того, как я сделал о них репортажи, внимательно изучив материалы. Речь идёт о двух мужчинах в «Кейсе “Ульф”», где дочь одного из фигурантов дела на терапевтическом сеансе упомянула об ужасных издевательствах с элементами сатанизма и даже ритуальных убийствах. При этом следствию удалось собрать объёмную доказательную базу, которая свидетельствовала о том, что девочка лжёт. Полиция, прокурор и государственное обвинение тщательно скрывали эти сведения.

В полемике, вспыхнувшей вокруг отчёта канцлера юстиции, в основном обсуждались два вопроса: какие свидетельские показания можно считать надёжными и какова должна быть роль терапевтов и прокурора в правовой системе. В целом эти же вопросы применимы и к случаю Томаса Квика. Те, кто поддерживал Ламбертца, в основной своей массе относились к признаниям Стуре Бергваля весьма скептически.

Не было ничего удивительного в том, что только-только вступивший в должность Йоран Ламбертц высказывал сомнения в виновности Томаса Квика. Родители Юхана Асплунда, встретившись с Ламбертцем, заявили, что впервые увидели чиновника, который понимал их и всерьёз воспринимал их слова.

«Он призывал нас предоставить основания для того, чтобы он мог подробнее изучить все восемь судебных решений в отношении Томаса Квика», — рассказывает мне Анна-Клара Асплунд.

Адвоката Пелле Свенссона, действовавшего от имени супругов Асплундов в 1984 году, когда те решили подать иск против бывшего сожителя Анны-Клары, попросили составить нужное заявление. 20 ноября 2006 года он подал канцлеру юстиции прошение на шестидесяти трёх страницах, подкрепив его несколькими коробками судебных решений, материалов предварительного следствия, видеозаписей и тому подобных документов.

Прошение поддержали супруги Асплунд и брат Чарльза Зельмановица Фредерик, также не веривший в то, что Квик причастен к преступлениям. Канцлер юстиции огласил своё решение спустя неделю, и это удивило многих. Неужели он и правда успел изучить всё, что ему предоставили, всего за неделю? Его решение гласило:

«Канцлер юстиции не будет инициировать предварительное расследование или предпринимать каких-либо иных действий по данному делу».

Обоснование решения заняло восемь страниц, заканчивающихся следующим образом:

«Решения, вынесенные в отношении Томаса Квика, хорошо изложены и обоснованы. В них, среди прочего, содержится подробное описание доказательной базы, которая послужила основой для решения суда».

Ламбертц также похвалил работу Кристера ван дер Кваста и Сеппо Пенттинена:

«Принимая во внимание критические замечания со стороны заявителей в сторону прокурора и следователя, я хочу особенно подчеркнуть, что в процессе изучения материалов мной не было замечено каких-либо оснований полагать, что работа проведена некачественно».

Такое решение вызвало споры об истинных мотивах Ламбертца столь быстро и легко отказаться от дела Квика. Особенно удивляли его положительные оценки работы полиции, прокурора и судей.

К тому моменту Ламбертц уже нажил себе врагов как в полиции и прокуратуре, так и в судебной системе. К числу неприятелей можно добавить и журналистов: он успел подать в суд на ответственного редактора газеты «Экспрессен» по делу о свободе печати. Более того, у него хватало недоброжелателей и в когорте борцов с любыми формами сексуального насилия. Одним словом, его будущее на посту канцлера юстиции оказалось под угрозой.

Йоран Ламбертц категорически отрицал, что его волнуют подобные вещи. Я, кстати, тоже примкнул к ряду сомневающихся, и теперь у меня появилась отличная возможность лично задать канцлеру вопрос о том, что он успел почитать по делу Квика, прежде чем принять такое решение.

— Только сами решения, — признаётся он. — Я перечитал их дважды, причём второй раз — с красной ручкой.

Затем он передал материалы — или, по крайней мере, их часть — своим помощникам. Во время своего визита я встречаюсь с одним из них — он выглядит совсем неопытным юристом, который, по всей видимости, счёл прошение Пелле Свенссона не слишком интересным. Когда мы видим его у кофе-машины, Йоран Ламбертц радостно восклицает:

— У вас общие интересы!

Мы пожимаем друг другу руку, и молодой юрист холодно говорит:

— Да, но разные точки зрения.

— Да ладно, — отвечаю я, — поговорим об этом через год-другой.

В глубине души мне его жаль. Ему дали всего пять рабочих дней на то, чтобы составить представление об этом невероятно большом и сложном материале. Его куда более опытный коллега Томас Ульссон потратил несколько месяцев только на то, чтобы изучить документы по одному из признаний Квика. И вот этот розовощёкий юрист предоставил Ламбертцу анализ, который лёг в основу решения, ставшего чуть ли не самой роковой ошибкой канцлера юстиции.

Ответ Ламбертца стал последним гвоздём в крышку гроба, навсегда лишившим надежды Пелле Свенссона, Асплундов и многих считающих Ламбертца единственным, кто способен разобраться с этим скандальным событием. Для прокурора же решение стало главным козырем во всех дискуссиях: дело было изучено и не опровергнуто представителем самой высшей инстанции. Я и сам не раз слышал этот аргумент: сначала от Губба-Яна Стигсона во время нашей самой первой встречи в Фалуне, а недавно и в офисе Клаэса Боргстрёма.

Меня поражает, насколько легкомысленно Йоран Ламбертц подходит к этому вопросу. Я рассказываю о своём расследовании, начинаю с первого приговора и объясняю, как пришёл к выводу, что в этом деле вообще отсутствуют доказательства. Более того, многое говорит о том, что Квик не имел отношения к похищению Чарльза Зельмановица. Я описываю, как действовал прокурор, если что-то не сходилось. Ламбертц с интересом выслушивает мои доводы, а я не боюсь говорить откровенно. Сообщаю, что Стуре Бергваль отказывается от своих признаний, и мы разбираем обвинение за обвинением. Приближается время обеда, и мне пора идти. И тут Ламбертц соглашается, что моя история интересна, но всё, о чём я рассказал, не имеет значения. Ведь не разгадана главная загадка: как Квику удалось узнать подробности смерти Трине и Грю? И как он смог привести полицию туда, где были обнаружены останки?

Я вынужден признать: этими делами мы занимались меньше всего, и у меня пока нет ответов на все вопросы.

Я выхожу из кабинета канцлера юстиции с камнем на сердце. Йоран Ламбертц мне всегда нравился, и я считал его человеком чести. Мои слова должны были вызвать в нём раскаяние — но нет, ничего подобного не произошло.

В этот самый момент я вдруг понимаю: силы, защищающие непогрешимость судебной системы, куда мощнее, чем я предполагал. А это значит, что история с Квиком будет продолжаться, пока мы не раздобудем ответ на самый последний вопрос. Для меня это означает лишь одно: работа ещё не закончена.

Документальные фильмы на SVT

Первые две части моего документального фильма о Томасе Квике вышли 14 и 21 декабря 2008 года.

Что же я рассказал?

Примерно следующее: сотрудники психиатрической клиники накачивали находящегося на принудительном лечении пациента наркотиками, превратив его в наркомана. Затем началась интенсивная психотерапия, и благодаря ей — а также уговорам и свободному доступу к наркотическим препаратам — пациент признался в совершении почти тридцати убийств.

Пациента постоянно ловят на лжи, но прокурору, следователю, врачам, терапевтам и разного рода экспертам всё равно удаётся добиться возбуждения уголовных дел по восьми убийствам. Шесть судов единогласно признают его виновным в совершении всех этих преступлений.

В моём фильме пациент отказывается от своих признаний и заявляет, что не убил ни одного человека в своей жизни.

Я подробно говорю обо всех странностях расследований, связанных с убийствами Терес Юханнесен, супругов Стегехёйс и Йенона Леви. Но главное, что прозвучало в этом фильме, — это заявление Стуре Бергваля, знаменитого «серийного убийцы», о своей абсолютной невиновности.

III

«Вся эта критика — полная чушь.

Я не считаю, что сделал что-то не так, просто потому, что вокруг этого дела столько шума».

КРИСТЕР ВАН ДЕР КВАСТ, главный прокурор, комментарий новостному агентству «ТТ» от 20 апреля 2009 года

Ветер перемен

Из-за моих документальных зарисовок дело Томаса Квика снова оказалось в центре внимания СМИ. Вечером 14 декабря 2008 года, сразу после того как в конце первого фильма Стуре Бергваль рассказал о непричастности к совершению преступлений, адвокат Томас Ульссон заявил, что Бергвалю следует подать прошение о пересмотре дел. Первое прошение должно было поступить в Верховный суд до конца года. Речь шла о деле об убийстве Йенона Леви.

На следующий день в студии Шведского радио Кристер ван дер Кваст пытался оправдаться, услышав, что он и Сеппо Пенттинен, вероятно, вводили суд в заблуждение:

«Эти заявления беспочвенны. В материалах следствия всему есть чёткое подтверждение. Мы не предоставляли Квику никаких сведений».

К тому же, он по-прежнему был уверен в том, что Квик всё-таки виновен в убийствах:

«Главное доказательство — это факты, о которых мог знать лишь тот, кто совершил преступление. Его слова подтверждались заключениями криминалистических и судебно-медицинских экспертиз. В каждом случае у нас были доказательства, что его признания — не пустой звук».

Сеппо Пенттинен предпочёл не давать комментариев, сказав новостному агентству «ТТ» следующее: «Судебные решения переданы на пересмотр, и я не хочу делать каких-либо заявлений, пока эта процедура не завершится». Той же стратегии придерживались Биргитта Столе, Свен-Оке Кристиансон и Клаэс Боргстрём.

Своё мнение высказали и именитые юристы — такие, как Пер Самуэльссон и генеральный секретарь коллегии адвокатов Анне Рамберг. По их мнению, шансы на успех Стуре были невелики, поскольку отказ от признаний ещё не являлся поводом для признания человека невиновным. «Для отмены судебного решения необходимо предоставить факты, которые не были известны суду во время проведения слушаний», — пояснила агентству «ТТ» Анне Рамберг.

Спустя несколько дней ван дер Кваст дал интервью изданию «Свенска Дагбладет». Он назвал мои фильмы «дном» журналистских расследований и отказался отвечать на возможные вопросы репортёров, поскольку те якобы «не имели представления», о чём идёт речь. По его мнению, в фильме не было предоставлено никаких новых фактов — за исключением отказа Стуре Бергваля от своих признаний.

Ван дер Кваст пустился в рассуждения — и они могли показаться странными всем тем, кто хоть как-то был знаком с делом. Случай с мальчиками-беженцами прекрасно иллюстрировал то, что Квик придумывал убийства, черпая информацию из газет, — но ван дер Квасту такое предположение казалось чушью:

«Он начал говорить об одном из мальчиков уже 16 ноября 1994 года, когда СМИ об этом ещё ничего не успели написать».

Я не мог поверить своим глазам. 16 ноября 1994 года Сеппо Пенттинен приехал в Сэтерскую лечебницу, чтобы, по его собственным заметкам, записать «ассоциативный материал», «вероятно, имевший отношение к действительности». Томас Квик рассказал об убийстве «молодого человека» где-то между «1988‐м и 1990-м». «В этой связи в его памяти всплывает Линдесберг. Мальчик не говорил по-шведски. Квик называет славянское имя, похожее на “Душенька”. Мальчик был одет в джинсовую куртку, зелёный свитер и подвёрнутые джинсы, явно слишком длинные для него. У него были тёмные волосы и южная внешность».

Неужели Кристер ван дер Кваст всерьёз утверждал, что это похоже на описание африканских мальчиков из Норвегии? Он упомянул и «уникальные сведения», предоставленные Квиком во время расследования и доказывавшие его вину, — паховую грыжу и родимое пятно Юхана Асплунда, экзему на руках Терес Юханнесен, а также «травмы на телах жертв на озере Аппояуре, которые были известны только узкому кругу следователей». И, конечно, главный козырь: во время следственного эксперимента по делу об убийстве Терес Квик сумел привести полицию в лес, где расчленял и сжигал тела. Он указал на место, где поисковая собака среагировала на наличие органического материала, а археологам удалось найти фрагменты обожжённых костей.

Ван дер Квасту тоже не верилось, что судебные приговоры могут быть изменены:

«Всё происходящее напоминает какую-то мыльную оперу. Надеюсь, судьи подойдут к делу с холодной головой и не отменят принятые ранее решения».

Среди множества новостных статей, хроник и заметок промелькнула и история одной из настоящих жертв Стуре Бергваля — мужчины, которого в 1974 году Стуре чуть не убил в студенческом общежитии в Уппсале. В собственной статье в «Ньюсмилл» мужчина подробно описал то ужасное происшествие, не преминув высказать своё разочарование моей работой.

«Посмотрев вчера по SVT передачу о Томасе Квике, могу сказать лишь одно: подача материала была весьма субъективна. Складывается впечатление, что он был невиновен во всех тех преступлениях, в которых его признали виновным. Я однажды находился на волоске от гибели из-за Квика — или Стуре Бергваля, как он себя тогда называл, — и мне трудно понять, почему он, равно как Ян Гийу и подобные авторы газетных статей, считают Квика жалким «мелким преступником». […] Из-за своей семьи я не рассказывал подробно о том, что произошло почти тридцать пять лет назад. Молчание дорого мне обошлось. Но сейчас, видя этот искажённый образ Квика, я считаю своим долгом поведать и мою историю. Меня тошнит от программы Ханнеса Ростама и всех этих обозревателей вечерних газет».

Мужчина также дал интервью «Дагенс Нюхетер», в котором продолжил: «Я звонил Ханнесу Ростаму, когда узнал о его проекте.

Хотел рассказать, что у меня сохранился полицейский отчёт о попытке убийства, и я был готов предъявить его. Однако Ростам не захотел со мной встречаться — его интересовало лишь одно: был ли Квик под воздействием наркотиков».

Спустя несколько дней, 17 декабря, в «Экспрессен» вышло интервью с отчимом девятилетнего мальчика, к которому в 1969 году приставал Стуре Бергваль. Стуре тогда было девятнадцать, и он работал санитаром в больнице. «Этот человек в состоянии убить кого угодно», — утверждал отчим мальчика. Он решил выйти из тени, поскольку считал «важным указать на тот факт, что Томас Квик и раньше совершал жестокие деяния». «Экспрессен» описала действия Квика, добавив заключение психиатрической экспертизы, проведённой в 1970 году: он страдал «сексуальным расстройством по типу садистской педофилии» и в ряде случаев представлял «чрезвычайную опасность для жизни и здоровья окружающих».

Мои коллеги также посчитали, что я несколько приукрасил образ Стуре Бергваля, закрыв глаза на его прошлые преступления и лишь мельком упомянув о них в своём фильме. Я ожидал подобной критики, но всё же реагировать на неё спокойно не получалось. При этом мне было ясно одно: я не мог выстроить свой фильм как-то иначе, ведь в данном случае речь шла о попытках выяснить, совершил ли Стуре Бергваль те восемь убийств, в которых его признали виновным. У меня не было цели рассматривать совершённые им и доказанные преступления. Кроме того, мне и так было непросто уложить всю эту запутанную историю в два часа эфирного времени.

Всё это напоминало битву, разгоревшуюся из-за Квика десять лет назад — с той лишь разницей, что ряды скептиков, веривших в невиновность Квика, резко пополнились.

17 декабря газета «Дагенс Нюхетер» написала:

«Вынесение обвинительных приговоров Томасу Квику по восьми убийствам может оказаться крупнейшим правовым скандалом в истории нашей страны. Однако речь вполне может идти и о виновном человеке. Виновен Томас Квик или нет — факт остаётся фактом: в судебной системе Швеции обнаружены слабые стороны, вызывающие беспокойство. Это во многом напоминает скандал “прогнившей системы” [36] 1950‐х. В соответствии с законом, данные дела необходимо непредвзято пересмотреть с целью установления хода событий и роли возможного виновника.

В случае Томаса Квика мы имеем дело с нетипичной ситуацией. Однако в поле внимания попадают действия и прокурора, и следователя, и защиты, и судей, и всех тех, кто так или иначе был связан с расследованием. Их поступки едва ли вызывают положительные эмоции.

Очевидно, что Томасу Квику “помогали вспоминать”, что терапевтические сеансы были напрямую связаны с расследованием, а обстоятельства, способные разрушить гладко выстроенную теорию, замалчивались. Для правового общества подобное неприемлемо. Необходимо тщательно изучить, каким образом причастные к этим событиям должностные лица занимались делом Квика. Прошение о пересмотре, представленное его адвокатом, будет, скорее всего, удовлетворено. Тем самым появится возможность выявить вероятные ошибки и/или упущения и привлечь виновных к ответственности.

Не менее интересен вопрос о методах терапии и их общем влиянии на нашу правовую систему. К примеру, в этом деле поразительна роль теории о вытесненных воспоминаниях. Со временем данная теория сдала свои позиции, однако в течение нескольких лет шведские суды принимали её во внимание и выносили обвинительные приговоры, основываясь исключительно на событиях, “восстановленных” в памяти людей. Не имело значения, что с момента происшествия прошло много лет, в деле отсутствовали свидетели или иные доказательства того, что “восстановленные” воспоминания верны. Ещё больше опасений вызывает тот факт, что правовые структуры, в обязанность которых входит следить за порядком и правильной работой судебных инстанций, также поддаются общему влиянию и утрачивают способность критически оценить ситуацию. Канцлеру юстиции оказалось достаточно количества обвинительных приговоров против Томаса Квика. Сомнения и вопросы расценивались как обстоятельства, “в целом практически не влияющие на исход дела”. Что случилось с фразой “виновен вне всяких сомнений”?»

Помимо возрастающего общественного давления и намерения Стуре Бергваля подать прошение о пересмотре дел, было и ещё кое-что, заставившее всех причастных к вынесению обвинительных приговоров начать нервничать: теперь делом заинтересовался государственный прокурор Андерс Перклев. Произошло это не случайно: в Сундсвалле два человека обвинили Сеппо Пенттинена и Кристера ван дер Кваста в превышении должностных полномочий.

По всей видимости, и канцлер юстиции Йоран Ламбертц засомневался в том, что твёрдо стоит на ногах. Когда утром в понедельник 22 декабря вышла вторая часть документального фильма, он появился в новостной студии TV4:

— Не знаю, виновен ли Квик во всех этих преступлениях, но убеждён: он причастен, по крайней мере, к некоторым из них. В ряде случаев представлены весьма убедительные доказательства.

— Другими словами, вы уверены в том, что он виновен? — спросил ведущий.

— Да, в нескольких из этих убийств, — ответил Ламбертц. — Необходимо помнить, что он на такое способен. Многие эксперты в области психиатрии признали его опасным для общества человеком со склонностью к педофилии с элементами садизма. Кроме того, ранее он совершал тяжкие насильственные преступления и был за них судим.

Несомненно, теперешние слова канцлера юстиции имели мало общего с его собственным решением, принятым в 2006 году. В полемической статье в газете «Афтонбладет» от 6 января 2009 года он пошёл ещё дальше. Объяснив причины, позволявшие считать Квика виновным, он заключил:

1. Есть вероятность, что он решил «стать серийным убийцей», узнал максимальное количество информации из СМИ и сумел представить себя виновным, постоянно изменяя свой рассказ и поведение в соответствии с обстоятельствами. Нельзя исключить также воздействие наркотиков и психотерапевтических сеансов. Его рассказ может оказаться правдой.

2. В ряде убийств, по которым ему были вынесены обвинительные приговоры, существовали и другие подозреваемые.

3. Часть ключевых подробностей, указанных Квиком, оказались ошибочны. Данные ошибки невозможно объяснить никаким другим образом, кроме как работой его воображения.

Далее Ламбертц писал: несмотря на всё это, нет «никаких оснований считать», что следователи «пытались ввести судей и общественность в заблуждение и заставить их поверить в виновность Квика в тех случаях, когда сами не были убеждены в его причастности к преступлениям». Но «иногда полиция и прокурор, вероятно, действовали слишком быстро и, возможно, не уделили должного внимания обстоятельствам, свидетельствовавшим о том, что Квик невиновен. Это, безусловно, плохо, однако, учитывая условия расследования, вполне объяснимо».

Итак, канцлер юстиции понятия не имел, чью сторону ему принять:

«Конечно, можно представить всё в чёрно-белом цвете. Например, решить, что имеет место заговор психотерапевта Биргитты Столе, полицейского Сеппо Пенттинена, прокурора Кристера ван дер Кваста, адвоката Клаэса Боргстрёма и некоторых журналистов, например, Губба-Яна Стигсона из газеты “Дала-Демократен”. Или, напротив, счесть, что не правы Лейф Г. В. Перссон, Ян Гийу, психиатр Ульф Осгорд, адвокат Пелле Свенссон, полицейский Ян Ульссон и журналист Ханнес Ростам. Это вовсе не означает, что одна из сторон полностью права или, наоборот, глубоко заблуждается. Каждый, возможно, попытался всё изучить и пришёл к логичным заключениям, которые в данном случае оказались абсолютно противоположными».

Вывод Йорана Ламбертца простой: «Если Томаса Квика осудили зря, то мы имеем дело с крупным скандалом? С этим, кажется, согласны абсолютно все. Но может выясниться, что судебные приговоры не были безосновательными. Необходимо дождаться развязки. При этом хотелось бы подчеркнуть: в любом случае, обвинительный приговор невиновному человеку, признавшему свою вину и желающему быть осуждённым, представляется менее серьёзным прегрешением, нежели признание виновным лица, до последнего отрицающего свою вину».

Интересная мысль — особенно если принять во внимание, что её высказывает главный юрист страны.

Примерно такой же позиции придерживалась и глава Коллегии адвокатов Анне Рамберг, когда решила выразить свою точку зрения в первом номере газеты «Адвокат» в 2009 году. По её мнению, Томас Квик вполне мог быть «заслуженно, хоть и невинно, осуждён».

16 февраля 2009 года государственный прокурор заявил, что не намерен начинать расследование против лиц, занимавшихся делом Квика.

Причиной он назвал срок давности: большинство нарушений — если таковые и имели место — произошли больше десяти лет назад. Возможные более поздние ошибки, которые, в целом, и могли обнаружиться в ходе расследования, появились до того, как дело попало к канцлеру юстиции в 2006 году. А ведь «канцлер юстиции, тщательным образом изучив предоставленные материалы дела, не счёл нужным начать расследование», поскольку «прокурором или полицией не было допущено серьёзных ошибок».

Канцлер юстиции — высшее юридическое лицо государства, и государственный прокурор признал, что не обладает полномочиями подвергать сомнению его решение. Вопрос был замят.

Однако те двое, что подали заявление о превышении полномочий прокурором, обратились также и в прокуратуру: возможно, само ведомство сочтёт необходимым начать пересмотр дела Квика? Против этого Перклев не возражал, и дело передали в Национальное управление по делам полиции в Мальмё, где старший прокурор Бьёрн Эрикссон возглавил группу из четырёх прокуроров и следователя — им поручили изучить материалы всех расследований, связанных с Квиком.

Тринадцать томов

20 апреля 2009 года Томас Ульссон и его коллега Мартин Кульберг подали прошение Стуре Бергваля о пересмотре дела по убийству Йенона Леви. Их заявление на семидесяти трёх страницах включало двести семьдесят четыре пункта, на которые, с их точки зрения, следовало обратить особое внимание. Здесь упоминались и игнорирование результатов Национальной криминалистической лаборатории, и факты, указывающие на то, что Бен Али причастен к преступлению, и первый провальный следственный эксперимент, и очевидная ложь о сообщнике Патрике, и ошибочные утверждения Квика, и показания, которые в ходе четырнадцати допросов постоянно менялись.

Изучить все эти документы предстояло группе Бьёрна Эриксона.

В принципе, отменить уже вступившее в силу решение невозможно. Это один из краеугольных камней шведской системы правосудия — так называемый принцип абсолютной непоколебимости судебного решения.

В XX веке были удовлетворены ходатайства о пересмотре четырёх дел об убийствах — то есть, по сути, такие дела пересматривались примерно раз в двадцать пять лет. В XXI столетии подобных прецедентов ещё не встречалось. Стуре Бергваль же надеялся на изменение решений в отношении восьми убийств. Шансов, конечно, было немного, но я не сомневался: всё должно получиться, ведь чем глубже я копал, тем больше видел подтверждений невиновности Стуре Бергваля.

Однако вскоре стало понятно: процесс будет долгим. В Швеции нет независимой организации, которая занималась бы пересмотром судебных решений, что на практике означает лишь одно: прокуроры изучают предоставленные материалы в свободное от основных обязанностей время. Судебные слушания постоянно откладываются и переносятся, разбирательства длятся годами из-за нехватки кадров, так что рассмотрение ходатайства о пересмотре дела десятилетней давности едва ли можно считать приоритетным.

Кроме того, осуждённому, подавшему прошение о пересмотре, не положена юридическая помощь, а значит, адвокат не может быть уверен в получении гонорара, и потому, как и прокуроры, вынужден заниматься этим в свободное от основной работы время.

Весной 2009 года мы с редактором программы «Документы» Юханом Бронстадом решаем сделать третий фильм о Томасе Квике и рассказать о случаях, не вошедших в первые две серии. У нас была ещё одна цель: мы хотели подробнее рассказать о тех людях, которые сделали вынесение неверных приговоров возможным.

И я всё ещё гонялся за исчезнувшими материалами допросов.

Гун Бергваль помнила кое-что о допросе, на котором она предоставила брату алиби на момент убийства Томаса Блумгрена. Определиться с точным временем было непросто: она знала лишь то, что разговор проходил в начале 1990-х, но вопросы ей задавал человек из Лулео, записывавший их беседу на плёнку. Фамилия у него была Барск. И с ним был кто-то ещё.

«Он много расспрашивал о выходных на Троицу 1964 года. Я никак не могла понять почему — что такого особенного произошло в те дни? — но отвечать они не хотели. Но они попросили фотографии», — рассказывает Гун Бергваль.

Она показала снимок со Стуре в нарядной одежде, который, как оказалось, был сделан в тот самый момент, когда в Векшё убивали ребёнка. Когда она узнала, что Стуре сознался в убийстве Томаса Блумгрена, совершённом в тот день, то заявила, что брат не уезжал из Фалуна. Стуре всегда сидел дома.

Одно дело — заявить в передаче, что разные люди признавались, что говорили полиции о своих сомнениях в причастности Квика к преступлениям. Совсем другое — предъявить доказательства в виде протоколов допросов, которые хранились в архивах или были изъяты из материалов следствия. Если бы мне удалось это сделать, вся история предстала бы в совершенно ином свете.

Раз за разом я посылал запросы в полицейское управление Сундсвалля, но мне либо не отвечали, либо говорили, что подобные бумаги отсутствуют.

Постепенно в дело начал вникать и старший прокурор Бьёрн Эриксон. Вскоре он потребовал, чтобы ему предоставили абсолютно все документы по делу Квика, хранящиеся в Сундсвалле.

В середине октября 2009 года я неожиданно получил раболепное письмо от Сеппо Пенттинена, приложившего к своему посланию копии двух допросов, которые я так долго искал. Пенттинен пояснил: эти протоколы допросов Эрьяна Бергваля не были включены в основные материалы предварительного следствия, поскольку их не сочли важными и отправили в архив.

На мои постоянные вопросы об этих изъятых материалах и месте их хранения я получил следующий ответ: «Нижеподписавшийся знает о существовании небольшого количества протоколов допроса людей, которые, как и в случае с Эрьяном Бергвалем, не расценивались как существенные. Эти допросы не имеют прямого отношения к какому-либо определённому делу. Это допросы родственников и знакомых Стуре Бергваля, которые использовались для составления его портрета. […] Довожу до Вашего сведения, что все материалы по рассматриваемым делам отправлены в Национальное подразделение по делам полиции в Мальмё».

Я сомневался, что Сеппо Пенттинен передал Бьёрну Эриксону абсолютно все документы, и потому отправил старшему прокурору перечень восьми допросов, о проведении которых мне было известно и материалы по которым я так и не раздобыл. Быть может, Эрикссону повезло чуть больше?

Оказалось, однако, что Пенттинен их не высылал. Прокуратура связалась с ним и поинтересовалась, нет ли у него в кабинете ещё каких-то документов, представляющих интерес: к моему удивлению, все бумаги по делу Квика хранились именно там.

Мой третий фильм о Томасе Квике вышел 8 ноября 2009 года. Новых серий не планировалось, но я никак не мог забыть об исчезнувших материалах допросов. Это было уже что-то личное.

После нескольких напоминаний группе прокуроров всё же удалось достать недостающие протоколы. В общей сложности до суда, общественности и журналистов не дошли материалы тринадцати папок. Документы не были зарегистрированы, и потому обнаружить их в базе данных также не представлялось возможным.

16 декабря я отправился в Мальмё, чтобы просмотреть содержимое этих папок. Оно во многом меняло картину расследований. Здесь, например, находились материалы допросов, доказывавшие, что человек, который якобы отвозил Стуре в Векшё, не мог этого сделать. То же касалось и нескольких названных Квиком сообщников и соучастников преступлений. В папке с названием «Другие допросы» я, среди прочего, обнаружил четырнадцать допросов братьев и сестёр Квика, где все они, не сговариваясь, описали счастливое детство, что полностью противоречило ужасающим воспоминаниям ранних лет, о которых накачанный наркотиками Квик сообщал во время терапевтических сеансов в Сэтерской клинике. Более того: из показаний братьев и сестёр Стуре следовало, что он не водил машину до 1987 года.

Все эти допросы, не представлявшие, по мнению Сеппо Пенттинена, никакой ценности для расследования, объединяло одно: они однозначно свидетельствовали, что все истории Квика — обыкновенные выдумки.

Самым интересным мне показался допрос Томаса Квика, проходивший 27 января 1999 года. Его можно даже считать ключом ко всему кейсу, поскольку в материалах отчётливо видно: следователи прекрасно понимают, что Квик просто-напросто выдумывает убийства. За две недели до этого допроса в беседе с инспектором Анной Викстрём и терапевтом Биргиттой Столе Томас Квик упоминает, как в его «терапевтическом процессе произошёл прорыв»: он впервые смог расположить свои убийства в хронологическом порядке.

Из решения суда по делу об убийствах Трине и Грю я знал, что Кристер ван дер Кваст на второй день слушаний предоставил суду именно этот список, включавший двадцать девять человек.

На допросе 27 января этот список лежал у Томаса Квика в заднем кармане. В комнате присутствовали адвокат Квика Клаэс Боргстрём и представитель Главного полицейского управления Ян Карлссон. После длительной беседы с Пенттиненом Квик начал свой рассказ.

Томас Квик: Вот тут всё в хронологическом порядке, начиная с 1964-го, со случая с Томасом Блумгреном.

Пенттинен: М-м. Первое имя — Томас, затем в ряд: Ларс, Альвар, «мальчик из лазарета», Бьёрн, «Макаэль», «Пер», Бьёрн — Норвегия, Рейне, Мартин, Чарльз, Бенни, Юхан, «вармландский мальчик», «мальчик с машиной», Улле, супруги Стегехёйс, Магнус, Западное побережье, Леви, Марианне — Норвегия, «женщина у дороги», Терес — Норвегия, Трине — Норвегия, «женщина на парковке» — Норвегия… […] А потом в правом верхнем углу М-Z. «Душка» — Норвегия, Й. Тони — Финляндия.

Пенттинен продолжает читать записку Квика: «У меня есть тайное место между Согмюрой и Грюксбу. На мысе Фрембю и в его окрестностях — место резни. Есть крошечный, но очень значимый для меня тайник в Эльсте».

В перечне за Томасом Блумгреном следует Ларс, который был убит «где-то в Центральной Швеции» в 1965 году. Однако в действительности «Ларс» вместе с другом кормил на замёрзшем озере уток. Лёд треснул, мальчик провалился в воду и утонул. Есть свидетели происшествия — да и родители уверены, что здесь имел место несчастный случай. Мы с Йенни Кюттим знали об этом, ведь мы уже просмотрели все признания Квика, а не только те, за которые суд вынес ему обвинительные приговоры. Я понимал, что подобное признание следователи не восприняли всерьёз — они даже не пытались связаться с родителями «Ларса».

В этом списке упоминается и «названный юноша», похищенный в 1985 году в Норрланде, из которого он якобы уехал в Фалун вместе с Томасом Квиком. Тело мальчика было спрятано в одном из «тайников» Квика.

«Мы знаем, о ком идёт речь», — загадочно сказал Кристер ван дер Кваст в интервью новостному агентству «ТТ» весной 2000 года.

Из изъятых материалов допроса можно узнать, что жертвой стал пятнадцатилетний Магнус Йонссон, который в начале 1985 года исчез из Эрншёльдсвика. На самом деле полиция обнаружила следы Магнуса, ведущие к воде. Вероятно, он, как и «Ларс», просто утонул. Спустя несколько лет удалось найти и идентифицировать останки Магнуса.

В длинном списке Квика встречаются и убийства, которые, по мнению полиции, вообще не имеют под собой реальных оснований: в указанных Квиком районах никто не пропадал.

Передав список суду в мае 2000 года, ван дер Кваст сказал «ТТ»:

«Мы изучили все убийства, несчастные случаи и случаи пропажи людей, которые могли стать жертвами Квика. Многие данные трудно проверить. Наиболее очевидные — те, что представлены в перечне — иными словами, те, о которых он сам предоставил нам информацию».

Суду этот список должен был сказать лишь об одном: в зале заседания находится уникальный преступник и рассматриваемое дело было лишь одним из очень и очень многих. Интересно, какое решение вынес бы суд по делу об убийствах Трине Йенсен и Грю Стурвик, если бы узнал, что большая часть указанных в перечне убийств — всего лишь плод воображения Квика?

Криминальный журналист

Команда Бьёрна Эрикссона никак не могла решить, считать ли Стуре Бергваля невиновным, но 17 декабря 2009 года прокуроры закончили изучать материалы, связанные с убийством Йенона Леви, и постановили: это решение может быть пересмотрено.

Эриксон продолжал запрашивать дополнительные материалы по всем делам Квика, и очередь, наконец, дошла до «фрагментов костей Терес Юханнесен». Норвежцы передали обнаруженные частицы, которые тут же были направлены на экспертизу в Национальную криминалистическую лабораторию.

Одним из остеологов оказалась Ильва Свенфельт — независимый исследователь и специалист по сожжённому органическому материалу, сохранившемуся с железного века. Увидев так называемый «фрагмент кости ребёнка», она очень удивилась.

В четверг 18 марта 2010 года несколько газет сообщили, что в ходе первоначального расследования кости были осмотрены лишь визуально: другими словами, перед составлением своих экспертных заключений профессора Пер Хольк и Рихард Гельмер только мельком взглянули на них. Теперь же эти фрагменты изучили на молекулярно-биологическом уровне. Оказалось, что они вовсе не являлись костями: это были кусочки дерева со следами клея — вероятно, оргалит или прессованный картон.

«Людям, работающим с обожжёнными костями, уже при первом взгляде на эти кусочки становится очевидно: это не кости. Выданное ранее заключение ни что иное, как научное мошенничество», — сказала Ильва Свенфельт «Афтонбладет».

В интервью газете «Экспрессен» Томас Ульссон заявил:

«Это настолько невероятно, что даже мы не могли себе представить ничего подобного. Однако в деле Квика уважаемым профессионалам нередко приходилось выступать в этом цирке».

Через два дня после появления этой новости, возможно, вызвавшей ещё больше скепсиса по отношению к расследованию, я за свои фильмы о Квике получил «Золотую лопату» — главный приз Ассоциации журналистов-исследователей.

В тот год трёхдневная конференция журналистов проходила в стокгольмском Доме радио, и в воскресенье она завершилась моими прениями с Губбом-Яном Стигсоном относительно роли СМИ в деле Квика. Среди сотни зрителей присутствовали Йенни Кюттим, Юхан Бронстад и Томас Ульссон.

Предстоящие дебаты вызывали у меня двойственные чувства.

Мне было за что благодарить Губба-Яна. Во-первых, именно он уговорил меня заняться случаем Квика. Во-вторых, он отдал мне кучу материалов, а благодаря его рекомендациям передо мной распахнулись многие двери. А теперь он был единственным, кто, будучи полностью уверенным в том, что Квик всё же виновен, согласился открыто защищать свою точку зрения, став тем самым официальным представителем Кваста, Пенттинена, Столе, Кристиансона и Боргстрёма. В награду за это он мог получить лишь смех окружающих.

И в этом по большей части была моя вина.

При этом я не переставал удивляться его упрямству и нежеланию объективно взглянуть на факты. Да и собственной роли в произошедшем он не понимал. Готовя третий фильм о Квике, я поднял материалы по делам Трине и Грю, чтобы выяснить, кто, кроме Коре Хунстада, снабжал Квика информацией. В документе, датированном 26 января 2000 года, я обнаружил пометки Яна Карлссона, в поисках информации об убийстве Грю Стурвик просмотревшего абсолютно все шведские газеты, выходившие с момента её смерти 25 июня 1985 года. Ни в «Афтонбладет», ни в «Дагенс Нюхетер», ни в «Экспрессен» ничего найти не удалось. Настала очередь «Дала-Демократен». И там, 2 октября 1998 года, то есть за десять месяцев до знаменитого следственного эксперимента, обнаружилась статья, написанная не кем иным, как Губбом-Яном Стигсоном.

«Дала-Демократен» была одной из газет, которую выписывали в 36‐м отделении Сэтерской лечебницы. На допросах Квик не раз упоминал, что ежедневно читал её. Я разыскал эту статью в одной из библиотек Гётеборга. В тексте под названием «Томас Квик — вероятный убийца шестерых человек в Норвегии» Стигсон пишет: «В настоящее время особый интерес представляют убийства двух женщин и одно исчезновение — три столпа норвежской криминальной истории».

Немного рассказав о Трине Йенсен и Марианне Ругас-Кнутсен, Стигсон переходит к главному: «В третьем случае речь идёт о двадцатитрёхлетней Грю Стурвик, которая исчезла в центре Осло и была обнаружена мёртвой на парковке в Мюрволле 25 июня 1985 года. Её тело нашли недалеко от места, где было обнаружено тело Трине.

У этих двух случаев есть кое-что общее. На телах жертв присутствуют похожие следы насилия. Девушки исчезли с территории радиусом всего несколько сотен метров».

Эти сведения об убийстве Грю, которые Квик мог почерпнуть из «Дала-Демократен», служили неплохим началом, особенно учитывая методы проведения допросов и «развитие» историй Квика по мере продвижения следствия.

Однако, когда Губб-Ян Стигсон на заре моего расследования проявил любезность и отдал мне копии почти трёхсот собственных статей о Квике, он почему-то забыл об этой.

Эта статья упоминалась в материалах предварительного следствия Государственной уголовной полиции, однако суду о её существовании не сообщили.

Наши прения начались с того, что ведущая Моника Сааринен несколько иронично подметила: и я, и Губб-Ян Стигсон получили награды за материалы о Квике. Я — сейчас, а Стигсон — в 1995 году.

Сначала мы немного рассказали о нашем знакомстве и полностью противоположных взглядах на виновность Квика. Стигсон пояснил:

— Рано или поздно наступает момент, когда остаётся лишь согласиться с тем, что он виновен. Всё это время я был критически настроен в отношении него. А потом появились все эти глупые разговоры о том, что он клоун. Его прошлое замалчивалось, а это уникально для шведского уголовного права.

— Ханнес, а почему вы так уверены, что он невиновен? — спросила Сааринен.

— Я изучил все материалы, — пояснил я. — Прежде всего, я выделил то, что свидетельствовало о его виновности, и попытался проанализировать эти данные. В них ничего нет. Ни намёка на доказательства. Приговоры основаны исключительно на рассказах Квика, а если ознакомиться с его историями и их развитием, то становится ясно: в самом начале он ничего не знал об убийствах, и всё, о чём он говорил, было ошибочно.

Стигсон покачал головой, и я почувствовал раздражение.

— Вы качаете головой просто из принципа. В отличие от вас, зрители не читали материалы допросов. О чём таком особенном Квик был способен рассказать на ранней стадии расследования? Хотя бы по одному убийству?

— Да, но… в каждом случае он в самом начале говорит что-то, что даёт следователям основания двигаться дальше. Потом он начинает всё усложнять, но, в конце концов, выдаёт исключительные сведения. Как он оказался в Эрьесском лесу?

— Он прочитал о нём в газете «Верденс Ганг».

— Об Эрьесском лесе? Никто об этом месте ничего не знал, пока он…

— Эрьесский лес упоминается в «Верденс Ганг». Как и все прочие сведения об убийстве Терес.

— Нет, нет…

— Может, вы сейчас возражаете и не из принципа, но вы ошибаетесь.

Губб-Ян Стигсон предпочёл сменить тему и спросил, почему я обошёл вниманием раннюю биографию Стуре Бергваля. На это мне было что ответить: меня интересовало, как правовая система и судебная психиатрия Швеции обращались с психически больным человеком, который признался в совершении убийств и который, к тому же, находился под сильным воздействием наркотиков. Меня мало занимала его прошлая жизнь.

Стигсон не сдавался. Он заговорил о «десяти-двенадцати случаях сексуальных домогательств разной степени тяжести», в которых Стуре Бергваля уличали начиная с пятнадцатилетнего возраста, а также о ножевых ранениях, которые он нанёс мужчине в 1974 году. Моника Сааринен отметила, что до нашей публичной схватки она получила от Стигсона около восьмидесяти статей, и почти во всех упоминались эти более ранние преступления Бергваля.

— Да, потому есть все основания полагать, что в дальнейшем вполне могло происходить что-то похожее, — утверждал Стигсон.

— В смысле? — не поняла Сааринен.

— Ну, как бы… он же страдал от этого… ну и к тому же, эти расстройства едва ли поддаются лечению.

— Откуда вы знаете? — поинтересовалась Сааринен.

— Да, но… как бы… статистика говорит об этом.

Стигсон упомянул ещё два случая и мнение врачей, с которыми он общался.

— Другими словами, если он совершал такие проступки, то его можно априори считать виновным? — не унималась Сааринен.

— Нет, но, учитывая его наклонности, имеет смысл пытаться установить его причастность. Но здесь написано… Франссон, изучив его прошлое, пришёл к такому выводу…

Я больше не мог сдерживаться и перебил:

— То, о чём рассуждает Губб-Ян, — лишь смесь слухов, неисследованных и предполагаемых событий и так далее. Есть два дела, где он признался и был осуждён за два очень серьёзных насильственных преступления. Я не считаю нужным вспоминать дела давно минувших дней. Ведь удивление вызывает совсем другое: ему было вынесено восемь обвинительных приговоров за совершение убийств, к которым он, по моему личному убеждению и по мнению многих других людей, не причастен. Давайте оставим в покое 1960‐е и вернёмся в наши дни. Губб-Ян Стигсон уже двадцать лет говорит одно и то же. Сколько можно всё это пережёвывать: заключения врачей, поступки в девятнадцатилетнем возрасте, так называемое…

— Четырнадцатилетнем.

— Простите?

— Он ведь начал всё это делать, когда ему было четырнадцать? Так что в четырнадцатилетнем возрасте. Об этом он сообщает сам.

— А, так вы идёте ещё дальше. Значит, скоро мы окажемся в 1950‐х. На мой взгляд, это подлость. Журналистика Губба-Яна Стигсона — отличный пример уничтожения личности пациента психиатрической клиники.

— Уничтожения личности? — это же… это же…

— Мне Губб-Ян Стигсон передал почти три сотни статей, в которых постоянно смаковалось одно и то же…

Я был вынужден отвернуться от зрителей и посмотреть на него:

— Если честно, я не понимаю, чем вы занимаетесь, ведь это не имеет никакого отношения к решениям суда.

— Как раз наоборот!

— К вопросу его вины?

— Нет-нет, всё не так просто!

— Вопрос его вины во всех этих приговорах? Именно его мы должны сейчас обсуждать. Человека признали виновным в убийствах, которых он не совершал.

— Да, но нельзя не упомянуть очевидное. Фактически невозможно не учитывать такое прошлое…

Моника Сааринен попыталась как-то смягчить накал страстей, начав задавать вопросы на другую тему, но мы со Стигсоном вновь вцепились друг в друга. Он считал Квика виновным в убийстве Томаса Блумгрена, я же безрезультатно пытался убедить его, что это было совершенно невозможно, и прибавил рассказ о том, как Квик ездил в Стокгольмскую королевскую библиотеку.

— Ханнес, не хотите ли вы сказать, что Губб-Ян помогал Томасу Квику получать информацию, чтобы тот смог продолжать свои рассказы?

— В статьях Губба-Яна названы имена жертв, их травмы, места, где были обнаружены тела, и так далее. И всё это до того, как Томас Квик впервые упоминал об этих людях…

— О каких же? — не выдержал Губб-Ян.

— Например, о Грю Стурвик.

— Да… но… пожалуй…

— Данные о ней были в одной из тех статей, которую вы предпочли мне не присылать, но я нашёл её в библиотеке, где хранится архив периодики. В статье от 2 октября 1998 года вы пишете абсолютно всё, что Томасу Квику необходимо знать для признания. До этого дня он ни разу не упоминал Грю Стурвик.

— Я вообще ничего не знал о Грю Стурвик, пока не услышал о ней от него! — взорвался Стигсон.

— А-а, тогда, видимо, в микрофильм закралась фальсификация?

Стигсон, казалось, начал понемногу сползать со своего места.

— У меня на компьютере есть этот микрофильм, могу показать его сразу после нашего разговора, — парировал я.

— А вы не задумывались о том, что Томас Квик мог черпать информацию из ваших статей? — присоединилась ко мне Сааринен.

— В моих статьях нет ничего такого, что могло бы служить доказательством в суде, — упирался Стигсон. — Как он говорит, я просто дал ему эту книгу… Книгу Йорана Элвина об исчезновении Юхана. В решении суда нет ни слова из этой книги!

— Только подробное описание одежды и красного рюкзака, — уточнил я. — Именно подобные вещи Томас Квик и записывал в своих дневниках, чтобы потом рассказывать. Так что вы действительно снабжали его информацией.

— Да, но…

— Вы и книгу ему дали.

— Но если он мог отправиться в библиотеку, то зачем ему было просить эту книгу у меня?

Стигсон снова ушёл от ответа и начал говорить о своих личных отношениях с Квиком, о том, что нередко звонил ему, поскольку «испытывал к нему жалость». Но я попытался вернуться к прежней теме:

— Необходимо понять: эти расследования убийств и вся эта история с Квиком появились благодаря СМИ, полиции и курсу терапии. Всё было связано. Полиция использовала газеты и телевидение, чтобы…

— Что за чушь! — Стигсон покачал головой.

— В смысле? — не понял я.

— Что за чушь! Думаете, я был в сговоре с полицией?

— Каждый раз, когда Томас Квик начинал на что-то намекать или о чём-то рассказывать, эта информация тут же оказывалась у журналистов — в том числе и у вас. И именно журналисты публиковали фотографии жертв и…

— И кто же снабжал нас информацией?

— Очевидно, те, кто занимался расследованием. Иногда это был ван дер Кваст, а иногда — Сеппо Пенттинен. Зачем это делать во время проведения расследования?

— Глупости. Никогда не получал ничего такого…

— Послушайте! Посмотрите мне в глаза. Это и впрямь ерунда?

— Да, что я… да-да! Что они постоянно снабжали меня какой-то информацией, которую я мог использовать… да, это вздор.

— Но у вас были все сведения, начиная с самого первого дня! — возмутился я.

Тут Стигсон заговорил об интервью с Ларсом-Инге Свартенбрандтом и его позитивном отношении к терапии, основанной на вытесненных воспоминаниях.

— Вы совершенно оторваны от реальности, — прокомментировал я.

Но Стигсон всё продолжал рассуждать о Свартенбрандте.

Моника Сааринен попыталась прервать нашу дискуссию, и тогда я задал главный вопрос: могло ли хоть что-то заставить Губба-Яна Стигсона изменить своё мнение о Томасе Квике. Он ответил, что пока не видел ничего такого, что «дало бы объяснение абсолютно всему».

— Ничего? — удивился я.

— Ничего.

— Но что может заставить вас…

— Рано или поздно оказываешься у конечной точки. Я дошёл до неё во всех делах, связанных с Квиком.

Силы покинули меня. Всё было предельно просто: речь шла о вере и доверии. Либо веришь, либо нет.

Дальше начали задавать вопросы зрители. Первый был вполне ожидаем: неужели и впрямь шведские суды могли вынести обвинительный приговор, не имея доказательств технического характера? Стигсон не медлил:

— Нет, если говорить об отпечатках пальцев или ДНК. Но существуют и иные доказательства: скажем, вырезанные на берёзах знаки, фосфаты в почве, поисковые работы с собакой.

— Кстати, эта собака чрезвычайно интересна, — добавил я. — Это поисковая собака, принадлежавшая частному лицу. Она указала на огромное количество мест, где якобы находились останки. Археологи копали более чем в двадцати местах. Почву тщательно просеяли, осушили озеро, но не нашли ничего, кроме крошечного кусочка весом в полграмма, который, как сейчас выяснилось, даже не был костью. Не нашли вообще ничего. Неужели это вам ни о чём не говорит?

— Ну…

— Губб-Ян Стигсон! В данный момент вы единственный, кто верит во всю эту историю.

— Да, пожалуй, это так.

После наших прений я остался у сцены поговорить с коллегами. Губб-Ян Стигсон собрал вещи и растворился в толпе.

Он вышел, а я даже не успел этого заметить.

Та статья на моём компьютере, которую я обещал показать, судя по всему, вообще его не интересовала.

Последний кусочек пазла

20 апреля 2010 года Томас Ульссон и Мартин Кульберг подали второе прошение Стуре Бергваля о пересмотре решения суда. Речь шла о приговоре по делу об убийстве Терес Юханнесен.

Спустя месяц, 27 мая, старший прокурор Ева Финне огласила решение по делу об убийстве Йенона Леви. Ходатайство о пересмотре было удовлетворено, однако нового суда не последовало. Доказательная база оказалась столь слабой, что назначать новое заседание не было необходимости.

«Изучив материалы расследования, я прихожу к выводу, что доказательств его причастности к этому преступлению не найдено, — написала она. — Бергваль отрицает свою вину. В ходе расследования он давал показания, соответствующие результатам экспертиз, однако его рассказ полон противоречий; кроме того, информация, которую он предоставляет, претерпевает настолько сильные изменения, что оснований для вынесения обвинительного приговора просто нет. Я отказываюсь от обвинения в отношении Стуре Бергваля».

Кристер ван дер Кваст был вне себя.

«Бред! Я считаю, что дело должно быть рассмотрено в суде, где Квик сможет дать объяснение своим признаниям, сделанным ранее. Это удобный способ избежать нового тягостного процесса. Квика признали виновным по ряду существующих оснований, а теперь оправдали, руководствуясь вымышленными причинами. На мой взгляд, на такие уступки они идут из-за давления прессы», — пояснил он новостному агентству «ТТ».

В начале осени Бьёрн Эрикссон заявил о принятом решении в отношении приговора по делу Терес. Здесь, по его мнению, также не было надобности проводить новое заседание.

Теперь освобождение Стуре Бергваля от приговоров по остальным убийствам было лишь вопросом времени. Он войдёт в историю — но вовсе не как человек, каким его видели Биргитта Столе, Свен-Оке Кристиансон, Кристер ван дер Кваст, Сеппо Пенттинен и другие люди, принимавшие участие в расследовании.

2 сентября 2010 года прокурор Бу Линдгрен, которому Бьёрн Эрикссон поручил дело Трине и Грю, получил оригиналы фильма, отрывки из которого демонстрировались Фалунскому окружному суду на заседании в Стокгольме. Записи доставили в двух коробках: в общей сложности речь шла о тринадцати видеокассетах и восьми компакт-кассетах — или о тридцати девяти часах экранного времени.

Технический отдел переписал фильмы на диски, копии которых получил Томас Ульссон в адвокатском бюро Лейфа Силберски в Стокгольме. Там Йенни Кюттим сделала свои копии и залила их на сервер, чтобы я тут же смог их загрузить.

Я был безумно рад, включая первый фильм. Для меня это означало конец работы. Я изучил всё, что только можно было, нашёл ответы на все вопросы. Единственное, что оставалось посмотреть, — это записи следственного эксперимента с судебных слушаний по делам об убийствах Трине Йенсен и Грю Стурвик.

Записи делались с двух камер. Одна снимала дорогу перед машиной, где сидели Томас Квик, Сеппо Пенттинен, Кристер ван дер Кваст и Свен-Оке Кристиансон. Вторая держала в фокусе лицо Квика, частично захватывая сидящего рядом Пенттинена. Я быстро понял, что кадры именно второй плёнки окажутся наиболее интересными.

Фильмы по большей части были невыносимо скучны. Машина ехала из Сэтера в Осло, затем по норвежской столице, затем обратно. Некоторые отрывки содержали демонстративные допросы, на которых Томас Квик, находясь на месте преступлений, пытался показать, как убивал женщин. Чуть ли не каждое его действие было ошибочным — и, разумеется, в конечную версию фильма такие кадры не вошли.

Но интереснее всего было наблюдать за тем, как в августе 1999-го, спустя 18 лет после убийства Трине Йенсен, Квик «без особых проблем объясняет дорогу и просит остановить автомобиль в нескольких метрах от того места, где было обнаружено тело». Ну и конечно, известные кадры его плача и панической атаки, когда машина проезжает парковку, на которой нашли тело Грю Стурвик. Записи, представленные суду, ни у кого не оставляли сомнений.

В оригинальном фильме машины часами ездят по Осло. Стуре под кайфом, смотрит в одну точку. Он поднимает указательный палец и бездумно указывает им то в одну сторону, то в другую. Сеппо Пенттинен сидит с каменным лицом.

Наконец, полицейским надоедает эта бесконечная езда, и они направляются в Кольботн, что расположен ближе к району, где нашли тела. Но и там Квик не может сориентироваться. Когда становится очевидно, что он понятия не имеет, куда ехать, командование принимает Пенттинен:

«Предлагаю развернуться и вернуться к первому перекрёстку, где мы долго не могли определиться с направлением. И оттуда… мы поедем по второй дороге, налево, ведь вы там уверенно смотрели в другую сторону. Так что попробуем и второй вариант».

Они едут прямо к месту, где обнаружили тело, но Квик всё равно указывает неверное направление.

«Томас, тут ведь выезд на шоссе, на Е 18? — не выдерживает Пенттинен и тут же сообщает — Кристер считал, что вам следует остановиться здесь, в этом районе… Да, остановите здесь. Думаю, надо сделать небольшой перерыв, если вы не против? Отлично, выключаем звук».

Когда камера снова включается, машина находится на той же дороге, но теперь она едет в нужном направлении. Томас Квик указывает то туда, то сюда. Вдруг Сеппо Пенттинен уточняет, что Квик показывает направо, и машина съезжает на нужную дорогу.

Показал ли он направо? Возможно. Но он указывал и налево. И прямо. Но лишь завидев нужную дорожку, Пенттинен среагировал и пояснил, что Квик на самом деле имел в виду. Вскоре процедура повторяется, но уже в обратном направлении, поскольку Квик снова пропускает нужный поворот, и кортеж вынужден развернуться. Происходит это после слов следователя, который в очередной раз предлагает поехать назад.

Подъезжая к нужному месту, Пенттинен спрашивает:

«Нам остановиться?»

Но Томас Квик не понимает намёка, он хочет ехать дальше. Через какое-то время Пенттинен опять обращается к нему:

«Что вы говорите? Вы хотите развернуться?»

За эту зацепку Квик уже хватается и просит водителя ехать обратно. Вскоре он просит остановиться — в том самом месте, где несколько минут назад это предлагал сделать Пенттинен.

Тот факт, что Томас Квик сумел привести следователей к месту преступления, не имел ничего общего с реальностью. Скорее наоборот: это они привели его туда, помогая намёками и толкованием знаков, которые он якобы подавал. Мне Стуре говорит:

«Я всегда мог получить нужную информацию. Я считывал её, глядя не только на Сеппо, но и на полицейских, и на водителя. Напряжённое состояние Сеппо свидетельствовало о том, что мы едем не в ту сторону. Если водитель чуть притормаживал, я понимал, что скоро надо будет свернуть, и успевал что-то сказать. Эти крошечные знаки появлялись всё время. Мне едва заметно подсказывали, куда ехать. Но со стороны всё выглядело так, будто я им об этом говорил».

Но как насчёт внезапного обнаружения места, где было найдено тело Грю Стурвик?

Изначально Томас Квик располагал основными фактами: их он увидел в статье Губба-Яна Стигсона в «Дала-Демократен». К тому же его попутчики давно знали о схожем характере двух убийств и о том, что тела были найдены недалеко друг от друга, хотя в суде и заявляли обратное.

Вот что писал Стигсон: «В третьем случае речь идёт о двадцатитрёхлетней Грю Стурвик, которая исчезла в центре Осло и была обнаружена мёртвой на парковке в Мюрволле 25 июня 1985 года. Её тело нашли недалеко от места, где было обнаружено тело Трине».

Когда кортеж проехал указатель с надписью «Мюрволл», в машине произошёл следующий диалог:

Пенттинен: Томас, вы о чём-то думаете? Расскажите. Какие у вас возникают ощущения?

Томас Квик: Всё неплохо.

Пенттинен: Правда?

Томас Квик: М-м. Это название, которое, по моим представлениям, должно быть не там, где оно было.

Пенттинен: Мы только что его проехали?

Томас Квик: Да.

Пенттинен: Какое было название?

Томас Квик: Не помню.

Пенттинен: Вы его видели, когда мы проезжали какую-то развилку?

Томас Квик: М-м.

Вскоре кортеж проезжает мимо нужной парковки в Мюрволле, и машина по непонятным причинам останавливается у перекрёстка. Квика просят показать путь, он выбирает неверное направление, караван разворачивается, едет обратно и останавливается на другом конце парковки.

В этом месте фильм, показанный на судебном заседании, заканчивается, и закадровый голос Сеппо Пенттинена поясняет: «Томас Квик обращает наше внимание на обзор парковки с этой точки. Именно на этой парковке было обнаружено тело Грю Стурвик». Запись прерывается.

Однако фильм, который смотрю я, продолжается. Пенттинен разговаривает с Квиком у парковки, к которой сам его и привёл.

— Здесь что-то есть, — говорит Квик.

— Что-то есть? — реагирует Пенттинен.

— Да.

— Где именно? Вы показываете на всю территорию?

— Нет, не всю.

— Так что здесь?

— От сарая…

Томас Квик указывает направо, в противоположную сторону от парковки.

— Что? — удивлённо восклицает Сеппо Пенттинен.

— …Там сзади, вот так и так.

Квик вообще не смотрит на парковку. Судя по всему, он пытается указать следователям на другую сторону дороги.

Приступ отчаяния и тревоги, на котором следователи акцентировали внимание суда, охватывает Томаса Квика у близлежащей площади с круговым движением, когда ему на глаза снова попадается надпись «Мюрволл». В фильме Квик объясняет своё состояние тем, что «они оказались рядом с Трине».

О Грю Стурвик он не говорит ни слова. Зато это делает Сеппо Пенттинен, комментируя смонтированный фильм.

Встреча с журналистом

Стуре Бергваль проснулся в 05.29, за минуту до того как зазвонил будильник. В новостной программе «Эхо» рассказывали о салат-баре члена риксдага Фредрика Федерлея. Он обанкротился, отчего пострадали как поставщики, так и налогоплательщики. Но Стуре это не интересовало.

После утренних процедур он оделся и пошёл в столовую, где взял кофе и простоквашу и отнёс к себе в комнату. Спустя десять минут, в 06.05, он нажал на кнопку и попросил выпустить его.

Он вышел во двор. Было чудесное утро. В свежем утреннем воздухе чувствовался запах черёмухи. Стуре сделал глубокий вдох, закрыл глаза и задержал дыхание.

В 08.35 он вернулся в комнату, принял душ и выпил ещё одну чашку кофе, читая «Дагенс Нюхетер».

В своём календаре он отметил: прошёл две тысячи триста пятьдесят шестой день заключения. Это единственное, что он записал в тот день, хотя впервые за семь лет у него намечалась встреча с посетителем.

Затем пару часов он разгадывал кроссворды в газете «Хорошие кроссворды», пока не застрял на вопросе «Не хватает кислорода?» Он так и эдак пытался разгадать слово, пока, наконец, не бросил эту затею.

Интересное совпадение: по SVT он видел документальный фильм этого журналиста о «фалунском поджигателе» — нашумевшем случае, когда более десяти детей и подростков сознались в совершении поджогов, к которым на самом деле не имели никакого отношения. Что-то во всём этом привлекало его. Тема репортажа — ложные признания — также внушала надежду. Но не более того. Он об этом не думал.

В 36‐м отделении знали, что у Стуре будет гость. Они перешёптывались: вероятно, что-то случилось, Стуре принял какое-то решение. Иначе зачем ему вдруг нарушать обет молчания?

Когда Стуре отправился за обедом, один из старых сотрудников лечебницы подошёл к нему, аккуратно взял за руку и доверительно прошептал:

— Стуре, у вас сегодня посетитель?

— Да, — ответил Стуре.

— Возможно, вы хотите продолжить работу со следователями? — с надеждой спросил санитар.

Стуре лишь помычал в ответ. Эдакое двусмысленное мычание, которое могло означать всё что угодно. «Так вот что они думают. Вот о чём они там шепчутся», — подумал он.

Он отправится на встречу, не питая надежд и не испытывая беспокойства. «Кто знает, может, всё-таки появится какая-то лазейка?» — вдруг пришло ему в голову, но он тут же отбросил эту мысль.

Когда до встречи оставалось десять минут, в комнату Стуре вошли два сотрудника лечебницы и сказали, что пора идти.

Послесловие Маттиаса Йоранссона

Завещание копателя

После нескольких громких разоблачений Ханнесу Ростаму удалось создать поистине сенсационный материал: «самый жуткий серийный убийца Швеции» оказался простым выдумщиком. Оставалось лишь описать его расследование в книге и ждать победного конца — момента, когда со Стуре Бергваля снимут все обвинения. Однако жизнь сложилась иначе.

Гётеборг — город маленький, а если приходится работать в одной сфере, да ещё и интересы одни и те же, то рано или поздно встретишься со своим коллегой. Сейчас я уже не помню, при каких обстоятельствах впервые говорил с Ханнесом Ростамом, но каждая наша беседа казалась мне весьма полезной. Всегда сосредоточенный и что-то выискивающий Ханнес постоянно рассказывал что-то интересное.

Когда около десяти лет назад я работал над статьёй о его напарнике Янне Юсефссоне для «Дагенс Нюхетер», то попросил Ханнеса охарактеризовать своего коллегу. Любой другой в подобной ситуации попытался бы вспомнить что-то хорошее, но Ханнес предпочёл сказать правду. Его описание едва ли можно считать лестным.

Спустя много лет я отмечал Новый год у близкого друга, к которому также пригласили семью Ростамов. В разгар вечера Ханнес вдруг исчез. Через час его обнаружили: он заперся в детской, чтобы поговорить с кем-то по телефону. Из услышанного удалось понять, что на другом конце провода был не кто иной, как Стуре Бергваль. Пока наша компания веселилась и поднимала бокалы, Ханнес Ростам позаботился о том, чтобы самый печально известный маньяк Швеции, запертый в пресловутой психиатрической лечебнице, не чувствовал себя одиноким.

В 2010 году, когда должны были повторно показать последнюю, третью часть документального фильма о Томасе Квике — а именно так звали Стуре Бергваля, когда он скрывался под личиной «серийного убийцы», — я позвонил Ханнесу. У меня было к нему предложение. На протяжении всех этих лет мы в своих беседах то и дело касались одной темы: он всё больше склонялся к мысли о том, что со шведским обществом что-то не так. Будучи журналистом-расследователем, работавшим на шведском телевидении и старавшимся делать независимые репортажи, он не мог себе позволить открыто высказывать собственное мнение. Я хотел предложить ему поделиться своими выводами на форуме «Фильтрующие информацию».

Ханнес ответил, что всегда предпочитал сам решать, что и где публиковать. Пока же он с головой ушёл в дело Квика. Весь этот проект должен был превратиться в первую книгу Ханнеса Ростама, над которой он как раз и работал.

О книге мы как-то болтали и позже, но в апреле он вдруг перестал отвечать на звонки. Это совсем не было на него похоже. Наш общий коллега Фредрик Лаурин также пытался связаться с ним — и тоже безрезультатно. Ханнес Ростам словно сквозь землю провалился.

Через пять недель Ханнес сам позвонил мне:

— Нет смысла скрывать. Я узнал, что у меня рак.

— Чёрт! — только и смог сказать я. — Насколько всё серьёзно?

Своим обычным деловым тоном, будто в очередной раз разоблачая кого-то, он ответил:

— Если хочешь, попробуй догадаться, где находится опухоль. Что ты знаешь о раке?

— Должен признаться, не так уж и много. Но если пробовать угадать и начать с самой крайней отметки шкалы — той, что означает «верную смерть», то, вроде бы, рак печени неизлечим. Потом поджелудочная… потом рак костей, кажется. Потом…

— Можешь не продолжать, — сухо прервал меня Ханнес. — У меня рак печени и поджелудочной.

Летним вечером в начале августа 2011 года мы с Фредриком Лаурином отправились в район Хисинген навестить Ханнеса. Его дом — на берегу, на самом краю микрорайона с невысокими постройками, и оттуда открывается вид, способный свести с ума кого угодно: с одной стороны — погрузочные краны на пристани, куда причаливают нефтяные танкеры. С другой стороны — скалистый берег и идиллические пейзажи гётеборгского архипелага.

Полтора года назад Ханнес Ростам развёлся, и с тех пор он почти всё время жил здесь, в этом доме. Воду брал из крана в конце участка, а в качестве душа использовал ведро, подвешенное к торцу здания.

Ханнес суетился на кухне: хотел приготовить на ужин домашние говяжьи рулетики с горчицей, каперсами и свежими травами, приправленные соусом, маринованным луком и консервированными огурчиками с гарниром из варёного картофеля. Химиотерапия не прошла бесследно: слой подкожного жира стал столь тонким, что кровеносные сосуды чётко проступали на его абсолютно лысой голове. Он потуже затянул ремень, чтобы не сваливались джинсы, а летняя рубашка с короткими рукавами буквально болталась на его исхудавших плечах.

И всё же он был в прекрасном настроении.

— Мне всё время звонят, — сказал он. — Это так трогательно. Я ведь вообще не из тех, кто поддерживает связь с людьми. А теперь оказывается, что на удивление многим есть до меня дело. Даже не знаю, заслужил ли я это.

Ханнес ударился в воспоминания. Он рассказал, как в начале XX века, когда разграбили очередную гробницу, у шведа Акселя Мунте оказалось кольцо Тутанхамона. Ханнес случайно узнал об этом, работая над документальным фильмом об изобретателе Хокане Лансе. А ещё он припомнил, как ездил в Восточный Берлин на Всемирный фестиваль молодёжи. Он тогда был басистом в группе Бьёрна Афселиуса: «Нам дали двух молодых девчушек, которые должны были нас повсюду сопровождать. Они прекрасно говорили по-шведски, хотя никогда не были за границей. По всей вероятности, сотрудницы Штази».

Фредрик Лаурин и Ростам, конечно, погрузились в разговоры о Квике, обсуждая безумное упрямство Ханнеса во время расследования смерти Осмо Валло. «Мы выходим во всемирную компьютерную сеть, чтобы найти ответы на наши вопросы», — процитировал Лаурин фразу из первого фильма о Валло.

— Нечего смеяться, — защищался Ростам. — Дело было в 1996-м, и мы впервые использовали Интернет, чтобы накопать информацию.

— Да, были времена, — согласился Лаурин.

— Тогда по запросу «судебно-медицинская экспертиза» выскакивало всего восемьдесят два результата, — вспоминал Ростам. — И речь шла о восьмидесяти двух лучших судмедэкспертах мира, и там были их адреса и телефоны. Сегодня у нас миллионы ответов, и единственное, чего точно не найти в Интернете, — так это телефонов самых значимых экспертов.

Наступила ночь. Ханнес немного отдохнул и принялся варить кофе.

— Я-то уже не могу пить кофе, чувствую только его горечь. Это неприятная сторона рака. Исчезает всё лучшее: сигареты и алкоголь не доставляют удовольствия, не хочется заниматься сексом…

Ближе к рассвету беседа стала совсем странной. Ханнес Ростам почему-то заговорил о машинах и сказал, что если выживет, то купит первую в своей жизни классную тачку — «Мерседес».

— Ну нет, — простонал Лаурин. — Уж если покупать нормальную машину — так только «Шкоду», вот она действительно стоит своих денег. А иначе платишь вообще непонятно за что.

— А я считаю, что заслужил «Мерседес», — не сдавался Ханнес. — Хочу, чтобы сидеть было удобно, а ещё хочу, оглядывая салон, понимать: ради меня вырубили небольшой кусочек тропического леса.

Эмоциональные аргументы не действовали на Фредрика Лаурина. Он продолжал утверждать, что все машины хороши, а дорогие отличаются от дешёвых только бессмысленным дизайном и правильным маркетингом.

— Ты не помнишь моё первое дело? — перебил его Ханнес. — О неправильных показаниях счётчика? Тот золотистый «мерс», который, по словам фирмы, прошёл всего восемьдесят тысяч километров. На самом деле он служил школьным автобусом и такси в кальмарских лесах и прошёл семьсот двадцать тысяч! А ездил как по маслу. Вот это я называю качеством!

Фредрик Лаурин был вынужден признать своё поражение:

— Наша прошлая машина прошла восемьдесят тысяч километров. И сломалась.

Когда я возвращался от Ханнеса и проезжал по Эльвсборгскому мосту, на гётеборгскую гавань уже падали первые лучи солнца. В моей голове крутились две мысли. Первая из них — что о необычной жизни Ханнеса Ростама точно стоит рассказать. А ещё одна — что вторую историю — выводы о шведском обществе, которые Ханнес сделал, проработав почти двадцать лет журналистом-расследователем, — он точно уже не сможет поведать сам.

Но как сказать об этом человеку, страдающему от рака, и не показаться при этом бесчувственным?

Я никак не мог найти ответ на этот вопрос, поэтому просто-напросто позвонил Ханнесу и сказал всё как есть.

По голосу было непросто понять, обиделся ли он:

— Раз уж так вышло, думаю, ты прав. Думаю, надо пользоваться случаем.

Ханнес Ростам вырос недалеко от Гётеборга, в районе, где находились дома обеспеченных людей. Его мать была стоматологом, а отец — «человеком из театрального мира»: он работал актёром, драматургом, режиссёром, а потом и вовсе руководителем Буросского городского театра и гётеборгского театра «Ателье». У их семьи даже была прислуга.

Какое-то время у них на чердаке жил сам Пер Оскарссон [37]. Он всегда ходил в войлочных тапочках и чёрном берете. А в выходные за ужином собирались артисты и видные деятели культуры.

«Такое прекрасное прошлое в нашем деле — это скорее минус, — говорит Ханнес. — У меня почти нет оснований для мести. Сам я, правда, считал это скорее плюсом».

Ханнесу Ростаму было непросто в коллективе. Он хорошо помнит, как все дети шли на продлёнку, а он всё стоял на улице, погружённый в собственные мысли и не слыша звонка. Проблемы возникали и с учителями: он не любил, когда ему указывали, что делать, — но ещё больше ему не нравилось, когда распоряжаться приходилось ему самому.

Окончив школу, Ростам поступил в пользовавшуюся хорошей репутацией Экспериментальную гимназию Гётеборга. Здесь всё соответствовало популярным в 1970‐е годы принципам педагогики: детям позволялось самостоятельно решать, что и как делать, учителя же были скорее наставниками. Там Ханнес проучился три месяца:

«Экспериментальная гимназия, безусловно, отлично подходила ярко выраженным индивидуалистам. Но не мне».

Ханнес много времени проводил дома, играя на бас-гитаре. Он слушал Beatles, Rolling Stones и Боба Дилана, брал уроки игры на контрабасе и фортепиано. Его даже взяли басистом в кавер-группу старшего брата.

Учёба в музыкальной гимназии закончилась, едва успев начаться, и в шестнадцать лет Ханнес оказался дома у парня, «имевшего телескоп и изучавшего собственные сперматозоиды». Он объяснил Ханнесу все прелести манифеста коммунистической партии.

— Это было чудесно, — вспоминает Ханнес. — Там было решение всех мировых проблем. Когда я рассказал об этом отцу, он выступил с не менее пламенной речью в поддержку демократии западных стран. Может, тогда я и не стал придавать этому значение, но в итоге пронёс папины слова через всю жизнь.

Ханнес устроился на работу в музыкальный магазин «Вайделе» и переехал в жалкую каморку в районе Хага. Туалет находился на лестничной клетке и был общим: к нему также имел доступ сосед-алкоголик, «в общем и целом питавшийся самой дешёвой бормотухой».

Игра на бас-гитаре занимала всё больше времени. Он даже заказал для неё специальный широкий кожаный ремень, на котором были выгравированы цветы, символ инь-янь и обязательный для того времени пацифик. Работу в магазине он променял на временные подработки в лечебнице для душевнобольных. В остальные дни он ходил на биржу труда, где получал наряды на работу в гавани.

— В общем, юность моя выглядела неприглядно, — говорит Ханнес. — О некоторых вещах и вспоминать-то не хочется.

— Каким был Ханнес Ростам в 1970-е? — улыбается его старый друг Улле Никлассон, с которым они вместе играли в музыкальной группе. — Вот какая картинка всплывает перед глазами: Ханнес идёт по Хаге, под кайфом, на животе болтается бас-гитара. Мы могли заглянуть к нему в квартиру, а он даже этого не замечал, потому как сидел и оттачивал мастерство. Эдакое навязчивое однообразие: упражняться, упражняться и ещё раз упражняться. В этом весь Ханнес.

В 1975 году молодого басиста приняли в группу «Лысая гора», которая играла симфонический рок и собиралась записывать свой дебютный альбом.

Когда группа распалась, Ростам начал играть в группе «Текст и музыка», записывавшей свои песни под лейблом «Наксвинг». В отличие от других групп, эту здесь едва ли воспринимали всерьёз: к ним относились как к школьникам, а не как к приличным людям. Они не пытались играть настоящий рок, а подмешивали в него африканские и латинские ритмы — а порой и что-то джазовое.

«Текст и музыка» тоже развалилась, и, попробовав свои силы в разных музыкальных коллективах, Ханнес в итоге оказался в группе, которая позднее взяла название «Кругосветные путешественники». В 1980 году они стали аккомпанировать Бьёрну Афселиусу.

С ним они исколесили всю страну и даже дали несколько концертов в Норвегии, Дании и Восточной Германии.

— Это, конечно, непростительно, — говорит Ханнес. — Мне было двадцать семь, и я мог бы отказаться. Помню, как я удивился, когда увидел, что там на самом деле всё оказалось гораздо хуже, чем мы себе представляли. Апатия, дефицит и серость: у них даже не было сил и желания красить дома.

Все 1980‐е Ханнес провёл в турне, под конец присоединившись ещё и к блюзмену Роффе Викстрёму. В дороге он проводил порядка двухсот восьмидесяти дней в году, и это, конечно, выматывало. Вскоре он встретил Лену, и в один прекрасный день она сообщила ему, что беременна.

Как и многие музыканты, Ханнес часто был свободен днём, и тогда он слушал радио Р1. Если гимназические курсы он прошёл в Комвуксе [38], то радио стало его университетским образованием. Поскольку его всегда интересовали социальные проблемы, он решил попробовать себя в роли радиожурналиста.

В 1991 году он подал заявление на факультет журналистики Скурупской народной школы и стал самым старшим студентом в группе. Его маленькая семья сняла небольшой домик по соседству, рядом с пшеничным полем.

В тот год больше всего говорили о предлагавшей журналистские расследования новой телепередаче на SVT «Стриптиз». Как-то гостем Народной школы стал видный репортёр этой программы Янне Юсефссон.

— Я помню, как встретил Ханнеса в Скурупе, — рассказывает Янне. — Смешно, но учителя уже тогда предупреждали меня: «Вот пошлёшь его расследовать какую-нибудь автомобильную аварию. Остальные всё разузнают, вернутся и напишут статью — а этот всё будет сидеть и изучать какой-нибудь винтик». И они были правы — но как же они при этом ошибались! Ведь в нашей работе самое важное — это детали.

Преподаватель репортажной журналистики Ильва Флореман подтверждает:

— Когда речь заходила о расследовании, он превращался в настоящего маньяка. Помню, как однажды до него дошёл слух о торговой площади Мёллевонг в Мальмё: якобы существовал какой-то документ, в котором говорилось, что все торговцы могли продавать там свой товар бесплатно. Он начал его искать, но нигде не мог найти. Он не сдавался и дошёл до конца XIX века, хотя и там обнаружить подтверждения этому слуху не удалось. Но интересно другое: остальные давно бы уже забросили расследование, решив, что это очередная сплетня, а он всё продолжал искать ответ.

До конца учёбы оставался месяц, и тут Ханнес вновь увлёкся музыкой и отправился в очередное турне с Бьёрном Афселиусом. Спустя год непрерывных поездок он понял: жизнь музыканта невозможно сочетать с семейной. Читая в норвежском Трондхейме шведскую газету, он обнаружил объявление о вакансии музыкального консультанта в Йёнчёпинге, подал заявление и был принят на работу.

Но и здесь Ханнес Ростам не мог успокоиться: действительно ли он хотел быть чиновником в сфере культуры?

Он попросил два дня на принятие решения и, вернувшись в Гётеборг, связался с теми немногочисленными журналистами, которых знал: Янне Юсефссоном и Ниссе Ханссоном. Последний однажды упомянул Ханнеса в музыкальном обзоре, а теперь был руководителем отдела журналистских расследований при газете «Гётеборгс-Постен». Ханнесу нужен был совет.

Ниссе Ханссон посоветовал ему перестать мечтать о журналистике: тридцатисемилетнему человеку без единой публикации ловить было нечего. Янне Юсефссона не оказалось в офисе, и Ханнесу пришлось довольствоваться разговором с его коллегой Лассе Винклером — фанатом Дилана, в прошлом придерживавшимся леворадикальных взглядов и в середине жизни кардинально сменившим профессию.

«У тебя есть всё, что нужно, — сказал Винклер, — Дерзай!»

Свою первую статью Ханнес Ростам продал уже на следующий день: газета «Наш Гётеборг» купила его фельетон о диалектных считалочках. Потом он написал статью о динозаврах для «Халландс-Постен». Эти статьи не были шедеврами — но теперь у него в запасе имелись публикации. Отныне он мог называть себя журналистом.

Первое расследование началось с подсказки одного из учителей Скурупской школы, рассказавших о том, как в старых машинах можно было подкручивать счётчики. Принцип был прост: когда покупаешь подержанный автомобиль, установить имена трёх последних владельцев не составляет труда — равно как и узнать, какие цифры показывал счётчик при продаже. Если требовалась более старая информация, следовало подать запрос в Управление дорожного движения, что по факту означало лишь одно: все довольствовались данными о последних трёх владельцах. Этим-то и пользовались мошенники, подкручивая счётчики и находя нескольких новых «фиктивных» покупателей.

Ханнес пробрался в крупный автосалон в центре Стокгольма и, изучив три случая таких сделок, передал информацию в редакцию программы «Стриптиз» — но те попросили его найти ещё двадцать подобных случаев. На это ушло полгода, и довольный Ханнес предоставил результаты своей работы репортёру Юхану Бронстаду.

Ханнеса переполняли страх и восхищение, когда он стоял и смотрел, как Бронстад уверенно зашёл в автосалон в сопровождении оператора и звукорежиссёра. Всё было готово для вопросов о машине, которая, как выяснил Ханнес, прошла куда больше, чем показывал одометр. Когда продавец начал врать, Бронстад достал подтверждающие документы.

— Это были очень жестокие нападки, — вспоминает Ханнес. — Перед тем как войти, я сказал Юхану: «Не понимаю, как ты сможешь это сделать». А он в ответ показал на свой карман: «Но ведь у меня есть все бумаги». Он даже не понял, о чём я.

В тот же год Ханнеса Ростама наняли на SVT. Они с Юханом Бронстадом продолжили работать вместе: показывали, как таксисты обманывают пассажиров, говорили о несправедливых субсидиях ЕС в сфере сельского хозяйства, искали нечестных политиков в Гётеборге и раскапывали примечательные эпизоды о шведской торговле оружием — это, кстати, была одна из их любимых тем, к которой они то и дело возвращались.

В 1996 году они сняли фильм об уклонении от уплаты налогов — правда, для этого Ханнесу Ростаму пришлось пользоваться скрытой камерой в адвокатском бюро на площади Стуреплан. Записи тогда делались на обычные кассетные камеры, которые приходилось прятать в сумке или рюкзаке. Ханнесу подобное казалось слишком рискованным, и он отправился в Лондон, чтобы раздобыть шпионское оборудование. Его новая камера была встроена в футляр для очков, который помещался в кармане рубашки. Единственной проблемой теперь были аккумуляторы: их приходилось носить на поясе, и сыщик скорее «напоминал горбуна или террориста-смертника».

После передачи Ханнесу позвонил Янне Юсефссон. Он хотел воспользоваться новой камерой для разговора с сомалийцем, который остановил его в гётеборгском парке Брюннспаркен и рассказал интересную историю о неком работодателе, предлагавшем зарплату в конверте и тем самым снабжавшем беспринципных предпринимателей бесплатной рабочей силой. Ханнес клюнул на эту историю, и из рассказа сомалийца Абди вырос целый скандал, связанный с решениями, которые принимала биржа труда «Новые иммигранты» в Гётеборге.

— Вот как можно описать разницу между нами в двух словах, — говорит Янне Юсефссон. — Я хотел рассказать историю Абди, а Ханнес хотел пройтись по всем биржам труда Швеции. «Чёрт возьми, Ханнес, ты не журналист, а исследователь!» — сказал я ему тогда. Но вот эта самая разница между нами и давала такой прекрасный результат.

Программа взбудоражила всё общество, и шведские СМИ накинулись на шведскую систему трудоустройства. В тот год Юсефссону и Ростаму вручили «Золотую лопату» — главный приз Ассоциации журналистов-исследователей.

— А потом начались разговоры из серии: «Чем теперь займёмся? Что дальше?» — рассказывает Ханнес.

Следующим разоблачением стало дело Осмо Валло, который погиб во время полицейского рейда на глазах у двенадцати свидетелей. Об этом впервые упомянула Ингалилл Лёфгрен в газете «Гётеборгс-Постен». Вопрос о причине смерти оставался открытым.

— Человек умирает, когда на него прыгает стокилограммовый полицейский, — говорит Ханнес Ростам. — Быть может, эта смерть — не случайность?

Янне Юсефссон бегал по Карлстаду, расспрашивал свидетелей, побеседовал с матерью Осмо Валло и даже уговорил на интервью двух полицейских. При этом следователи и эксперты были единодушны: в крови Осмо Валло содержался алкоголь и скончался Осмо, находясь «в состоянии возбуждённого делирия». Другими словами, он умер от перевозбуждения, которое, возможно, возникло из-за прихода полиции, но в первую очередь было связано с продолжительным злоупотреблением алкоголем и плохой физической формой.

С таким заключением было нелегко продолжать расследование.

— Они ещё не знали, что я привёз с собой маньяка по имени Ханнес Ростам, — смеётся Янне Юсефссон. — Он сел и прочитал двадцать книг и диссертаций по медицине. А потом позвонил мне среди ночи и сказал: «Янне, они ссылаются на иллюзию! Состояние возбуждённого делирия — это миф!»

Через некоторое время, благодаря всемирной компьютерной сети, Ханнес вышел на нью-йоркского эксперта Майкла Бейдена. В своё время он расследовал двадцать тысяч случаев полицейских задержаний, среди которых числились и дела про «возбуждённый делирий». Ростам рассказывает:

— Агентство судебной медицины направило двух человек; один из них должен был следить за качеством экспертизы. Оба сказали: «Ничего странного. Такое часто случается». У них за плечами тридцать лет стажа, и оба всерьёз верили, что «возбуждённый делирий» — общепринятое понятие. Либо они действительно ничего не знали об этом, либо просто ткнули пальцем в небо — и солгали.

Когда один из судмедэкспертов положил на стол список рекомендуемой литературы, Ханнес быстро просмотрел его и сказал: «Всё это я читал. И эта информация полностью противоречит тому, что вы говорите».

Тогда Агентство судебной медицины представило собственный список случаев смерти «вследствие состояния возбуждённого делирия» в Швеции.

— Я изучил все восемнадцать, — сказал Ханнес. — В них нет никакой связи ни со здоровьем, ни со степенью опьянения: кто-то был молод, кто-то — стар, среди умерших были и мужчины, и женщины, кто-то находился под воздействием алкоголя или наркотиков, но кто-то был и абсолютно трезв. Единственное, что объединяло всех этих людей, — это последние секунды жизни: они лежали на животе, а на спине у них стоял либо полицейский, либо санитар. Именно этого и следовало ожидать после прочтения медицинских статей. Всё это было уже известно — правда, за пределами Швеции.

— Он мог позвонить в 3.30, — вспоминает Янне Юсефссон. — «Травма Осмо Валло под номером 73, с ней что-то не так. Посмотри протокол вскрытия». А я ему: «Чёрт побери, Ханнес, с тобой ни сна ни отдыха». Он не мог остановиться. И в этом была его сила.

В 1998 году Янне Юсефссон и Ханнес Ростам получили Главный журналистский приз за семь программ об Осмо Валло. В тот же год Ханнесу снова вручили «Золотую лопату», поскольку им с Юханом Бронстадом наконец удалось выяснить всё о торговле оружием. Объединив два самых секретных реестра Швеции — список владельцев лицензии на оружие и список бывших пациентов психиатрических клиник, журналисты поняли: ничто не мешает психически нездоровым людям приобретать огнестрельное оружие.

Работа полностью вымотала Ростама. Врач SVT хотел отправить его на больничный, но Ханнес предпочёл «трудотерапию» и создал трёхсерийный документальный фильм о шведской музыкальной индустрии, начиная от Рок-Рагге и заканчивая Робин.

В 2000‐м Ханнес и Янне Юсефссон снова начали работать вместе, взяв в помощники оператора Бенгта Йегерскуга, снимавшего для них программы о Валло. Троица отправилась в безумное путешествие: они стартовали с юга Швеции, из Сконе, а затем проехали по Литве, Чехии, Венгрии, Словении, Албании и Италии. Документальные фильмы «Торговля людьми-1» и «Торговля людьми-2» начинались с самоубийства шестнадцатилетней сексуальной рабыни Дангуоле Расалайте [39], спрыгнувшей с моста в шведском Мальмё. Юсефссон и Ростам преследовали виновных, встречались с родственниками погибшей, а затем поехали на юг Европы.

Рассказывая о поездке в Чехию, встрече с несовершеннолетними проститутками, а также сутенёром, размахивающим мачете, и брошенных младенцах, Янне Юсефссон не в силах сдержать дрожь в голосе.

— Там наши жизни действительно подвергались опасности, — соглашается Ханнес Ростам. — Например, однажды мы с женщиной из шведского посольства в Будапеште отправились в пригород купить девочек для «нашего шведского борделя». Кто знает, что бы сделала мафия, если бы раскусила нас? Или ещё была история, когда мы разнюхивали всё о торговцах людьми в Албании. Там мы, вероятно, могли просто бесследно исчезнуть.

После таких приключений расследования в родной Швеции казались… скучноватыми.

И тут — невероятная удача: прямо у них на глазах развернулось одно из главных событий десятилетия: саммит ЕС в Гётеборге перерос в массовые протесты и беспорядки, и один из активистов, Ханнес Вестберг, получил серьёзное ранение. Стрелял полицейский — защищаясь от камней, которые бросал Вестберг.

Пострадавший подозрительно легко согласился на интервью. Все шведские СМИ жаждали с ним поговорить, так что заполучить его первым было бы высшей наградой для программы «Миссия: расследование» — именно так после объединения редакций журналистов-исследователей из Мальмё, Лулео и Стокгольма стала называться передача SVT.

— Мне были ясны две вещи, — говорит Ханнес Ростам. — Во-первых, то, что сама тема неоднозначна и вызывает много споров. А во‐вторых, то, что нужно время, чтобы подготовиться и сделать всё на должном уровне. Здесь нельзя допускать ошибок. Понять, как развивались события… да, это требовало огромных усилий.

«Миссия: расследование» уже назначила день интервью с Ветсбергом, как вдруг выяснилось, что вот-вот выйдет статья, которую написал о нём журналист одной из радикальных газет.

— В таких случаях Янне было не остановить, — шутит Ханнес. — Внезапно принимается решение: программа должна быть готова через восемь дней. В итоге я заявил: «Янне, в вопросах журналистики между нами бездна. Мне не так важно, кто будет первым. Мне важно, чтобы наш выпуск отражал правду».

На той неделе Ханнес Ростам работал сто тридцать часов. Он мотался по всей стране, чтобы собрать необходимые данные и разыскать все возможные видеозаписи — даже любительские съёмки. Его волновали три вопроса: сколько было выстрелов на площади Васаплатсен, когда именно они прозвучали, и, наконец, кто стрелял.

Когда до трансляции оставались считанные часы, Ханнес лежал на полу в монтажной и шептал инструкции специалисту по монтажу.

— Безумие! У нас там такое, во что зрители просто не могли поверить. Да и сами мы вряд ли поверили бы, если бы у нас было чуть больше времени, чтобы всё выяснить. Мы приняли на веру слова Ханнеса Вестберга, а значит, наше мнение можно назвать предвзятым. Он просто собирался на вечеринку и проходил мимо — кто этому поверит? Первый репортаж был ужасным. Он пошатнул нашу репутацию. На следующее утро все газеты пестрили оскорбительными заголовками; в «Дагенс Нюхетер» нас назвали «Миссия: искажение фактов». Нас разнесли в пух и прах.

— А я всё равно горжусь тем, что мы создали, — спорит Янне Юсефссон. — Мы сделали ставку на самих себя. Первая программа была сыровата — но ведь нужно брать быка за рога. Если бы мы подождали четыре-пять месяцев, как хотел Ханнес, наши слова утратили бы актуальность. А тут о нас заговорили абсолютно все — и название нашей программы впервые оказалось у всех на устах.

— Это был первый гвоздь в гроб нашей с Янне совместной работы, — говорит Ханнес. — Когда дело доходит до конфронтационных интервью, Янне нет равных во всей Швеции. Но ему нужен кто-то, кто будет перелопачивать все эти кучи материала, искать доказательства и, в общем-то, несколько сдерживать его самого.

Ханнес Ростам продолжал собирать видеозаписи, и после первых приговоров, вынесенных той осенью по делу о беспорядках, они с Янне представили на суд зрителей сенсацию: прокурор исказил документальный материал. Кадры неба, с которого, по заверению полиции, «градом сыпались булыжники», были вмонтированы туда, где камни вообще не кидали; хор, выкрикивающий угрозы, был записан отдельно — и так далее.

Но Ханнесу Ростаму этого было мало. Время выстрелов не совпадало. Он раздобыл записи всех сообщений полицейского радио, собрал полный хронометраж, достал ещё больше любительских фильмов и видеосъёмку полиции. Карл Ларссон — фрилансер, снимавший всё происходящее для программы «Актуально», — также передал отснятый материал — правда, запись обрывалась в том самом месте, где в Вестберга должны были стрелять.

— Я очень надеялся, что он снимал чуть-чуть дольше, — говорит Ростам. Я разыскал его на Карибских островах, где он снимал программу «Вилла Медуза» или что-то вроде того. Я спросил, все ли материалы он мне передал, он ответил — да, но плёнки хранились у него на чердаке в Норрчёпинге, в коробке с пометкой «Важное».

Я попросил его отца привезти кассету на SVT в Норрчёпинге, и — вуаля! Кадры не представляли интереса, но запись продолжалась. На ней отчётливо слышны и предупредительный выстрел полиции, и выстрел в Ханнеса Вестберга. Оказалось, между ними прошла целая минута! Эта деталь была невероятно важна. Когда вот так переходишь грань, и это даёт результаты… должен признать, я просто упал на колени.

Третий и последний фильм о беспорядках в Гётеборге, который давал подробное и точное описание развития событий, вышел на экраны, когда с момента саммита прошёл ровно год. По большому счёту, фильм был целиком и полностью работой Ханнеса Ростама: Янне Юсефссон просто пришёл в студию и прочитал подготовленные реплики.

— У Ханнеса всегда был отличный материал, — признаётся Янне. — Оценивая работу над проектом о беспорядках в Гётеборге, должен сказать: получилось классно! И нам удалось повлиять на общественное мнение.

А дальше случилось нечто такое, о чём бывшие коллеги не очень хотят вспоминать. Что именно произошло — сказать трудно, но все участники событий сходятся в одном: история эта печальна и бессмысленна.

В 2003 году Ханнеса Ростама назначили редактором программы «Миссия: расследование». По словам Ханнеса, Янне не мог смириться с тем, что его бывший ученик вдруг оказался его начальником. По мнению Янне, ещё во время совместной работы Ханнес постоянно завидовал Янне и не понимал, почему всё внимание достаётся именно ему. Причиной был давний конфликт между «исследователем Ханнесом» и «скандальным ведущим Янне». На SVT разыгралась настоящая драма, участниками которой стали Ханнес, Янне и его новый напарник Ларс-Йоран Свенссон.

Они проходили друг мимо друга не здороваясь. Ханнесу казалось, что, когда он входит в кабинет, все замолкают. Иногда обстановка так накалялась, что два самых выдающихся журналиста Швеции начинали орать друг на друга. Но нередко они даже не удостаивали друг друга взглядом. Новички в редакции не понимали, в чём дело.

— Когда мы с Ханнесом начинаем спорить, нас не остановить, — говорит Янне Юсефссон. — Он тяжёлый человек. И я тоже. Поэтому конфликтов не избежать.

Ханнес Ростам уволился с поста редактора, отдав предпочтение репортёрской работе. Правда, своему начальнику он выдвинул условие: у него не должно быть никаких общих дел с Янне Юсефссоном.

Когда подошло время выхода первой программы Ханнеса — документального фильма об изобретателе Хокане Лансе — в студии сменилось руководство и представлять фильм вдруг доверили именно Янне Юсефссону. Ханнес был вне себя и потребовал пригласить другого ведущего.

В конце концов Ростам получил отдельный офис за пределами телестудии. Он покинул передачу «Миссия: расследование», отдав предпочтение похожему проекту «Документы».

— Мы много пережили вместе и сделали много хорошего. Жаль, что всё так закончилось, — говорит Ханнес.

Пытаясь понять, почему всё так произошло, он сравнивает работу в студии с работой в рок-группе:

— Столь интенсивная и динамичная работа редко может продолжаться долго. Ты постоянно находишь что-то новое, что-то очень вдохновляющее, и при этом обмениваешься с партнёрами энергией на разных уровнях. Идут годы, и вдруг ты понимаешь: то, что происходит за пределами группы, куда лучше. И в одночасье предыдущее общение и сотрудничество перестают быть плодотворными.

Будучи редактором программы, Ханнес Ростам справился по крайней мере с одной проблемой: ему удалось разобраться с полутораметровой кучей писем с наводками, которыми просто завалили редакцию. Все, кто обращается в программу, должны получить ответ. С присущей ему методичностью Ханнес написал девять типовых ответов, к которым отвечающий мог просто добавить дополнительную информацию. Все письма распределили между сотрудниками редакции.

Одно из сообщений пришло из тюрьмы Норртелье. Автором был некий Бу Ларссон, утверждавший, что его ошибочно обвинили в инцесте и приговорили к заключению. Обвинения прокурора казались безумными, но после бурных обсуждений коллеги согласились отправить тот же ответ, что и множеству других заявлявших о своей невиновности в инцесте людей: «Спасибо за Ваше письмо в редакцию передачи «Миссия: расследование». Мы прочли и обсудили его и решили, что в данный момент не будем делать об этом репортаж». Поставив под письмом свою подпись, Ханнес ещё раз перечитал его. Если хотя бы часть написанного была правдой, ему было с чем работать.

Ничего не сказав коллегам, он составил новый ответ. Дождавшись свободной минуты, Ростам сел в машину и помчался в Норртелье на встречу с Бу Ларссоном:

«Мне показалось странным, что за столь короткое время произошло так много попыток домогательств. А ведь выяснить, что именно случилось и когда, вполне возможно. Я считал, что уже на этой стадии станет очевидно: подобные показания не могут соответствовать действительности — по крайней мере, не в том объёме, о каком заявляло следствие».

План действий был точно таким же, как в случае расследования беспорядков в Гётеборге. Ханнес принялся опрашивать всех свидетелей в Хёганэсе. Чем занимался днём отец? Что делала днём дочь? Не было ли в этих сведениях противоречий?

Очень скоро стало ясно: доказательства обвиняющей стороны не имели ничего общего с реальными фактами. Ханнес сразу понял: речь идёт о новом скандале в правовой системе. Да и показания девочки появились под влиянием весьма сомнительного терапевта, явно одержимого идеями сексуального насилия. Швеция опять отставала от остального мира: во многих странах подобные признания уже давным-давно не принимались во внимание, из-за чего дела многих невинно осуждённых были пересмотрены. Самый уважаемый эксперт по вопросам исследования памяти в мире — американка Элизабет Лофтус — вообще отрицала идею о вытесненных воспоминаниях, считая её полной чушью.

«Как только закончилась моя первая программа, мне позвонил Лейф Г. В. Перссон и сказал, что она показалась ему очень интересной. А ещё он посоветовал взглянуть на материалы расследования убийства в Экшё».

Здесь речь шла о новых и ещё более диких обвинениях, которые исходили из уст дочери Бу Ларссона: в её истории переплелись сатанистские обряды, пытки, изнасилования и детоубийство. Полиция внимательно изучила эти заявления и пришла к выводу: всё это было взято из романа, который девочке дал почитать её терапевт. Часть описаний, на основании которых Бу Ларссону вынесли обвинительный приговор, также можно было обнаружить в этой книге. Однако ни ему, ни его адвокату, ни Верховному суду эти сведения не сообщили.

В общей сложности Ханнес Ростам сделал пять документальных фильмов о «Кейсе “Ульф”» — так назвали главное действующее лицо, не желая раскрывать его истинное имя. С Бу Ларссона сняли все обвинения, и ему была выплачена многомиллионная компенсация. Ханнесу Ростаму вручили Главный журналистский приз и несколько международных наград.

А потом пошло-поехало: однажды позвонил мужчина, попросивший Ханнеса расследовать поджоги в Фалуне, совершённые в 1970‐х. Звонивший утверждал, что именно он был виновен в них, хотя наказание понесли другие восемь человек.

Ханнес отыскал решения судов. Выяснилось, что все осуждённые признали свою вину. Ханнесу показалось, что над ним просто хотели пошутить, но потом он понял: ему посоветовали взглянуть на не менее интересную историю, чем дело Бу Ларссона. Только в случае последнего речь шла о ложных показаниях, а тут — о ложных признаниях.

В этом деле также ещё не было прецедента, что примечательно, ведь получивший широкую огласку «Проект “Невиновность”» в США, участникам которого при помощи ДНК-экспертизы удалось добиться освобождения двухсот восьмидесяти двух человек, приговорённых к смерти, ярко продемонстрировал: четверть невинно осуждённых признали свою вину.

Тон документального фильма Ханнеса «Почему они признавались?» был несколько мягче, чем тон выпусков о Бу Ларссоне. По этим делам давно истёк срок давности, освобождать из тюрьмы было уже некого. Нужно было лишь найти разгадку всего этого, опрашивая осуждённых и полицейских, которые своими допросами когда-то вынуждали подростков признаваться в том, чего они не совершали. Фильм заканчивался риторическим закадровым вопросом Ханнеса Ростама: «Не могу не спросить себя: сколько ещё человек взяли на себя вину за преступления, которых не совершали?»

В Сэтерской психиатрической лечебнице, в сорока километрах от Фалуна, один из пациентов с большим интересом следил за этой передачей.

— Частично, конечно, из-за темы, — рассказывает Стуре Бергваль. — Но и из-за подачи. Он не смеялся над пострадавшими, не высмеивал следователей или кого-то ещё.

К тому моменту «самый опасный серийный убийца Швеции» не общался с журналистами уже семь лет, с тех пор как в 2001 году Лейф Г. В. Перссон назвал его лжецом и посмеялся над приговорами.

— Я подумал: если и есть в этом мире журналист, которому я могу что-то рассказать, так это Ханнес Ростам, — признаётся Бергваль.

Когда спустя две недели Ханнес Ростам писал Стуре Бергвалю письмо, он хотел сделать интересный документальный фильм о спорах вокруг дела Томаса Квика. О нём намекнул криминальный репортёр газеты «Дала-Демократен» Губб-Ян Стигсон, предоставивший Ханнесу старые газетные статьи, когда тот работал над историей «фалунского поджигателя».

Стигсон выслал Ханнесу и свой архив из трёхсот статей, посвящённых Квику. Стигсон виделся Ростаму одним из главных героев будущего фильма: как-никак он до последнего был уверен в виновности пациента Сэтерской лечебницы. Оппонентами должны были стать Ян Гийу и Лейф Г. В. Перссон.

Ханнес и не надеялся разобраться с этим. Помимо Гийу и Перссона, около десятка журналистов и разного рода специалистов считали Квика лжецом, но никому так и не удалось доказать свою правоту. Ходатайства о пересмотре некоторых дел так и не были удовлетворены. Более того, в 2006 году по просьбе адвоката Пелле Свенссона и родителей одной из жертв дело изучал сам канцлер юстиции Йоран Ламбертц. Его заключение не оставляло сомнений: «Решения, вынесенные в отношении Томаса Квика, хорошо изложены и обоснованы. […] В ряде решений количество фактов, подтверждающих признательные показания, более чем достаточное. Таким образом, нельзя утверждать, что суды поверили словам Томаса Квика исключительно потому, что психологи позволяют считать его высказывания достоверными. Доказательная база состоит не только из их заключений».

В начале лета 2008 года Стуре Бергваль пригласил Ханнеса Ростама в Сэтерскую клинику. На первой встрече Бергваль по-прежнему придерживался своей истории, однако не возражал, чтобы Ханнес изучил все документы чуть внимательнее. Примерно так же прошла и вторая встреча.

Ханнес изменил бы себе, если бы, как обычно, не перелопатил почти пятьдесят тысяч страниц материалов предварительного следствия и не пересмотрел многочасовые записи следственных экспериментов. Происходящее на некоторых из них не поддавалось никаким объяснениям: Бергваль явно находился под воздействием наркотиков, не понимал, что делает, и водил полицию туда-сюда. В его действиях полностью отсутствовала логика.

— На эксперимент по делу об убийстве Терес Юханнесен было невозможно смотреть. Всё казалось настолько очевидным, — рассказывает Ханнес. — Просто бездарное театрализованное представление.

Приехав в клинику третий раз, Ростам сообщил Стуре, к каким выводам удалось прийти.

— Для меня самым важным — самым-самым важным — оказалось его внимание к бензодиазепинам. Он увидел это, — говорит Стуре Бергваль. — Он видел меня, видел моё состояние и понял, что я наркоман. Это было главное.

Ханнес: «Стуре сказал: “Если окажется, что я не совершал этих убийств, то что мне делать?” А я ответил: “Если вы действительно не совершили ни одного из этих убийств, то это ваш шанс. Возможно, самый главный в жизни”».

Ростам снял номер в отеле неподалёку от лечебницы. Энергия и энтузиазм били из него ключом, но в то же время его беспокоило состояние Стуре: что он мог сделать в больничных стенах?

«Без двух минут шесть звонит телефон [в отделении], — вспоминает Стуре Бергваль. — И Ханнес говорит: “По поводу вашего ответа. Можно навестить вас завтра?” И вот я иду от телефонной кабинки в свою комнату — а коридор там очень длинный — и помню, как сжимаю кулак и говорю: “Да!” Исход дела был ясен. По крайней мере, у меня появилось такое ощущение».

Разумеется, исход дела был совсем ещё не ясен.

Ведь даже если признания Томаса Квика требовалось подтвердить дополнительными доказательствами, чтобы признать его виновным, то отказ Стуре Бергваля от своих слов не имел никакого значения, пока Ханнес Ростам не выяснит, что ни одно решение суда не имело под собой оснований.

Операционная система на компьютере Ханнеса Ростама способна рассчитать размер архива по материалам Квика за девять секунд. И вот статистика: папка — 12,5 гигабайт, в ней 5 918 файлов, которые в свою очередь рассортированы ещё по 402 папкам. Одна только папка «Жертвы Томаса Квика» содержит 1 588 документов.

Ханнес прочёл материалы предварительного следствия дважды. Некоторые протоколы допросов он читал пять раз, некоторые — десять или больше. Самой большой проблемой оказалось утверждение, что Квик знал такие подробности о жертвах и событиях преступления, которые мог знать лишь тот, кто совершил эти убийства.

«Никто бы не смог это сделать, кроме Ханнеса, — говорит Стуре Бергваль. — Никто. Материалов так много, они так сложны… Думаю, дело в характере. Тут нельзя просто мельком взглянуть, копать нужно глубоко. А Ханнес очень щепетилен. За первые два года мы проговорили с ним в общей сложности полторы тысячи часов. Мы общались ежедневно, порой по несколько часов в день».

Ханнес Ростам: «Другие скептики пошли по лёгкому пути. Оставались вопросы, на которые не было ответов. На их поиск ушла куча времени. Чтобы расположить все события в хронологическом порядке, выяснить, что именно и в какой момент Квик знал, а что нет, необходима была уйма времени. И все материалы приходилось постоянно держать в голове».

В итоге во всех случаях, касающихся Квика, Ханнес обнаружил нечто общее: почти всё, о чём Квик мог рассказать с самого начала, он либо вычитал в газете, либо узнал от кого-то: например, от своего терапевта Биргитты Столе, от исследователя памяти Свена-Оке Кристиансона или от следователя Сеппо Пенттинена. Остальное появилось благодаря тщательному отсеиванию необходимой следствию информации из бесконечных ошибок и сомнительных заявлений Квика. Ну, а отредактированные фильмы, представленные на судебных слушаниях как очевидные доказательства его вины, в своей полной версии открывали совершенно иную картину.

Основную роль в этой истории сыграли прокурор Кристер ван дер Кваст, который активно противодействовал всем, кто подвергал сомнению виновность Квика, и адвокат Клаэс Боргстрём, который просто-напросто умыл руки и не стал защищать своего подопечного.

Летом 2009 года Ханнес Ростам, работая над последним документальным фильмом, сел писать книгу «Томас Квик. История серийного убийцы». Потом всё как-то затянулось, и Ханнес забросил эту идею, пока в прошлом году ему не позвонил литературный агент Никлас Саломонссон и не сказал, что давно мечтал о подобном опусе. К Ханнесу вновь вернулось вдохновение, и он взял отпуск, чтобы сосредоточиться на новом проекте.

Однако тут появились проблемы со здоровьем. Нередко Ханнеса охватывали усталость и нежелание что-либо делать, но он списывал свою апатию на последствия развода с Леной. Только когда он начал терять вес и страдать от тахикардии, то наконец решился обратиться к врачу. Обследования показали: в его печени — метастазы. Ситуация была очень серьёзной.

«Когда диагноз подтвердился, — говорит он, — я всё бросил, сразу же! Убрал всё со стола. Я мгновенно осознал, что с этой секунды моё будущее весьма туманно».

В его летнем домике рукопись аккуратно лежит в папке на столе. На первой странице — цитата из «Доктора Гласа» Яльмара Сёдерберга: «Человеку хочется, чтобы его любили. Не получая любви, он жаждет восхищения. Не имея восхищения, он стремится вызвать страх окружающих. А если и это не удаётся — то ненависть и отвращение. Человек ощущает потребность пробуждать в других чувства. Душа содрогается от пустоты и требует быть услышанной любой ценой». По мнению Ханнеса Ростама, эта цитата прекрасно объясняет трагедию Томаса Квика:

«Когда сплетаются юриспруденция и психология, выходят потрясающие истории. Пытаешься понять, как устроены люди. Но когда начинаешь понимать Квика и причины его признаний, сталкиваешься с ещё большей загадкой: Сеппо Пенттинен, Кристер ван дер Кваст, Клаэс Боргстрём, Биргитта Столе и Свен-Оке Кристиансон. Как все они могли участвовать в этом цирке? Ездить повсюду с Квиком, который бормочет что-то невнятное, находится “под кайфом” и в принципе не в состоянии ворочать языком — и при этом вспоминает в мельчайших подробностях события пятнадцатилетней давности. Вот где психологическая загадка. Они ведь образованные люди».

Лейф Г. В. Перссон: «Одно только расследование стоило около ста миллионов. Добавьте сюда десять-двадцать норвежских полицейских, которые занимались этим делом восемь лет. А ещё расходы на лечение, судебные издержки, пятимиллионный гонорар Боргстрёма — набежит миллионов двести. И что в итоге? Защитили настоящих убийц, а на пьедестал возвели лжеца. Что за идиоты вершат правосудие? А Боргстрёма вообще невозможно понять. Он ведь не просто какой-то там адвокатишка, он умён! И он попросту закрыл глаза на всё это. Наверное, для него это был лёгкий способ неплохо подзаработать. Я как-то сказал ему об этом — и он перестал со мной общаться».

Когда Стуре Бергваль публично отказался от признаний, в СМИ поднялась волна недоверия. Ван дер Кваст и Боргстрём были уверены, что репортаж Ханнеса Ростама ничего не изменит.

А потом возмущение поутихло. По мере того как с Квика одно за другим снимали обвинения, критики Ростама всё реже подавали голос.

— Но сколько же на это потребовалось времени, — вздыхает Ханнес. — В декабре будет три года с момента выхода первого фильма о Квике. Сначала его признали невиновным в одном убийстве, потом в другом, потом удовлетворили ходатайство о пересмотре третьего, четвёртого и пятого решений — этого недостаточно. Только когда будут отменены все решения судов, дело действительно будет закрыто. Надеюсь, я доживу до этого дня. Было бы здорово.

Стуре Бергваль тоже не может спокойно говорить об этом:

— Ханнес должен… он просто должен дождаться… когда будут сняты все обвинения, — он всхлипывает в трубку. — Я это чувствую. У него получится.

Выводы врачей постоянно меняются: сегодня на рентгене видно, что метастазы уменьшаются, а завтра кому-то кажется, что их стало больше. Ханнес старается не принимать чью-либо сторону:

— Есть люди, которые с моим диагнозом выдерживают всего три месяца, а есть те, кто живёт много лет и умирает от старости. Нет смысла размышлять об этом.

Как и многие пациенты клиник, Ханнес удивляется работе шведской системы здравоохранения: одно отделение понятия не имеет о том, что делает другое, из-за чего пациенты обречены на бесконечное ожидание.

Но при этом он не может не восхищаться и успехами медицины:

— В былые времена оставалось лишь лечь и дожидаться смерти. А сейчас мне собираются ввести какой-то очень эффективный микроэлемент, так интересно! Это некий радиоактивный изотоп, у которого такой короткий период полураспада, что его производство и доставка в больницу должны произойти чуть ли ни в один день. Если сегодня вечером над Хисингеном появится какое-то зеленоватое свечение — кто знает, может, оно будет исходить от меня?

Порой он был настроен более серьёзно:

— Все свои 56 лет я чувствовал себя совершенно здоровым, и это классно. Думаю, я прожил неплохую жизнь — а сказать такое могут лишь немногие. У меня трое детей, которых я очень люблю и которые любят меня. И у меня за плечами две блестящих карьеры. Так что жаловаться, в общем, не на что.

Как-то вечером я приезжаю к Ханнесу Ростаму в его дом на берегу. Пришло время поговорить о результатах его работы. У него болят ступни: «Пожалуй, это нормально, когда на них совсем не осталось жира», — и он кладёт ноги на белый диван в гостиной.

Для многих, о ком он рассказывал в своих программах, жизнь изменилась к лучшему: для Стуре Бергваля, Бу Ларссона, невинно осуждённых подростков из Фалуна, спустя столько лет добившихся пересмотра дел. Мать Осмо Валло смогла похоронить сына.

Что же касается последствий для истинных виновников всех этих драм, то здесь мы не увидим однозначных результатов. Полицейских, которые открыли стрельбу в Гётеборге, не наказали. Прокурор и следователи по делу Бу Ларссона работают на прежних местах. Никто в Государственном управлении судмедэкспертизы, выдавшем заключение о смерти Осмо Валло, не получил даже выговора. И пока что никому и в голову не пришло навести порядок в Сэтерской клинике и по-новому взглянуть на действия Кристера ван дер Кваста.

— У меня появилась пища для размышлений, когда Ниссе Ханссон ездил в Монте-Карло за одной из наград за наш фильм «Кейс “Ульф”», — рассказывает Ханнес Ростам. — Один из членов жюри там сказал: «Подумать только, и такое происходит в стране, которая придумала систему омбудсменов!» Тут я задумался: а зачем вообще нужен уполномоченный по вопросам права?

Этот человек должен защищать граждан от нападок со стороны ведомств и помогать людям, если чиновники злоупотребляют или пренебрегают своими обязанностями. Омбудсмен может даже возбудить уголовное дело. В «Кейсе “Ульф”» было немало уголовно наказуемых деяний — скажем, искажённое представление доказательств или сокрытие фактов в суде. А уполномоченный по вопросам права ограничился «высказыванием резкой критики» в их адрес.

— И больше ничего не произошло. Бу Ларссону выплатили несколько миллионов в качестве компенсации морального ущерба, но никто из тех, кто способствовал вынесению обвинительного приговора, так и не был наказан. Шведская модель живее всех живых: мы стремимся к взаимопониманию, а не требуем ответственности. Прежде всего, не требуем её от вышестоящих. Швеция — маленькая страна, и если удалось добраться до высших должностей, особенно в правовой сфере, то вращаться придётся в очень узких кругах. Будешь постоянно встречаться с одними и теми же людьми: на конференциях, семинарах, собраниях. Начнёшь высовываться — и всё может обернуться против тебя самого. Уполномоченный по вопросам права — это, видимо, просто-напросто тот, кто сможет замять горячее дело. Он начинает разбираться, на это уходит год, и, когда он в итоге высказывает свою позицию, все уже забывают, о чём шла речь.

Разочарован Ханнес Ростам и в канцлере юстиции Йоране Ламбертце, который в целом должен нести такую же ответственность, как и омбудсмен по вопросам права:

— Здесь как раз наоборот, всё прошло слишком быстро. Что произошло, скажем, когда Пелле Свенссон подал прошение о пересмотре дела Томаса Квика? Материалов была куча: и протоколы предварительного следствия, и судебные решения, и видеозаписи — десятки тысяч страниц! Ламбертц готов был дать ответ через шесть дней — да ещё и похвалил Сеппо Пенттинена и Кристера ван дер Кваста за «отлично выполненную работу». Это несерьёзно. А ведь у Ламбертца есть пример для подражания и близкий друг — и это не кто иной, как Клаэс Боргстрём.

Ханнес Ростам сравнивает юридические последствия беспорядков в Гётеборге с похожими событиями, произошедшими во время саммита ЕС в Генуе. В Италии за превышение должностных полномочий были осуждены двадцать пять полицейских. В Швеции уголовное преследование прекращено.

— Дело не в том, что я поддерживаю действия Ханнеса Вестберга — я просто не понимаю, как чисто юридически можно объяснить действия полицейского, который не моргнув глазом выстрелил человеку в живот. Такое ранение, как правило, оказывается смертельным; то, что Вестберг выжил, можно считать чудом. Тщедушный мальчик стоит совсем один, не держит ничего в руках — и в него стреляют. Примечательно, что суд в этой ситуации учитывал исключительно показания полицейских. А они рассказывали, как «небо почернело от летящих в них булыжников» и что «нападавший не отреагировал на предупреждающий выстрел». И когда мы показали, что улица была практически пустой, между выстрелами прошла целая минута, а полицейский намеренно выстрелил в Вестберга — это не имело никакого значения для нашей правовой системы.

Ханнес Ростам прекрасно понимает, что снятие обвинений со Стуре Бергваля не будет иметь для организаторов сего действа никаких последствий. Конечно, если не считать «вечного позора». Все эти дела закрыты по истечении срока давности, ряд фигурантов — в том числе и Кристер ван дер Кваст — уже на пенсии. И всё же он надеется, что история Квика приведёт к каким-то переменам:

— Шведская правовая система попахивает самодовольством; она иерархична и недалеко ушла от средневековых порядков, к тому же её представители вряд ли способны адекватно реагировать на критику. Но ведь нельзя закрыть глаза на восемь обвинительных приговоров за совершение убийств, сказав лишь: «Бывает». Дела рассматривали разные суды. В современном правовом обществе трудно представить подобное. Размах дела Томаса Квика столь велик, что невозможно не задаться вопросом: что в этой системе позволило вынести восемь обвинительных приговоров человеку, находящемуся на принудительном психиатрическом лечении? Мне кажется, должна быть создана гражданская комиссия.

Он поправляет подушку за спиной.

— Только очень надеюсь, что в ней не будет тех, кто струсит.

Из журнала «Фильтр», сентябрь 2011 г.

Хронология жизни Стуре Бергваля/Томаса Квика

1969 г. Стуре пристаёт к четырём маленьким мальчикам.

1970 г. Приговорён к стационарному психиатрическому лечению в клинике Сидшён.

1971 г. Учится один год в Йоккмоккской народной школе.

1972 г. Помещается в клинику Сидшён.

1973 г. Переводится в Сэтерскую лечебницу. Выписывается с испытательным сроком и с условием нахождения под постоянным наблюдением.

1974 г. Ударяет ножом мужчину в Уппсале. Помещается в Сэтерскую клинику.

1976 г. В Питео исчезает Чарльз Зельмановиц.

1977 г. Выписывается из Сэтерской лечебницы. Умирает его отец.

1980 г. Исчезает Юхан Асплунд.

1981 г. Происходит убийство Трине Йенсен.

1982 г. Открывает табачную лавку с братом Стеном-Уве.

1983 г. Умирает его мать. Начинает общаться с «Патриком Улофссоном».

1984 г. Происходят убийства на озере Аппояуре.

1985 г. Происходит убийство Грю Стурвик.

1986 г. Табачная лавка закрывается. Открывает новый магазин вместе с матерью «Патрика Улофссона».

1987 г. Получает водительские права. Переезжает в Фалун, затем в Грюксбу.

1988 г. Происходит убийство Йенона Леви. Исчезает Терес Юханнесен.

1989 г. Из лагеря беженцев в Осло исчезают два сомалийских мальчика.

1990 г. Переезжает в Фалун. Совершает ограбление банка.

1991 г. Осуждён за ограбление и кражу при отягчающих обстоятельствах. Помещается в Сэтерскую клинику. Начинает сеансы терапии с Челем Перссоном.

1992 г. Планирует въехать в собственную квартиру. Меняет имя на «Томас Квик». Едет с Челем Перссоном в Бусведьян.

1993 г. Впервые встречается с Биргиттой Столе. Признаётся в убийстве Юхана Асплунда. Следственный эксперимент. Обнаруживаются останки Чарльза Зельмановица. Чель Перссон берёт отпуск. Йоран Франссон заявляет об увольнении.

1994 г. Признаётся в убийстве Чарльза Зельмановица. На пару недель переведён в психиатрическую лечебницу Векшё. Биргитта Столе начинает терапевтические сеансы в Сэтерской клинике. Впервые встречается со Свеном-Оке Кристиансоном. Участвует в следственном эксперименте в Питео. Осуждён за убийство Чарльза Зельмановица. Признаётся в убийствах на озере Аппояуре. Создаётся комиссия по делу Квика.

1995 г. Участвует в следственном эксперименте на озере Аппояуре. Участвует в следственном эксперименте в Мессауре. Меняет адвоката на Клаэса Боргстрёма. Признаётся в убийстве Леви.

1996 г. Осуждён за убийства на озере Аппояуре. Признаётся в убийстве Терес Юханнесен. Участвует в следственных экспериментах в Драммене, Эрьесском лесу и Линдесберге. Признаётся в убийстве Трине Йенсен.

1997 г. Осуждён за убийство Йенона Леви. Участвует в следственном эксперименте в Эрьесском лесу, цель которого — обнаружить тайники.

1998 г. Из-за Квика разгорается борьба. Осуждён за убийство Терес Юханнесен.

1999 г. Участвует в следственном эксперименте по делу об убийстве Трине Йенсен.

2000 г. Осуждён за убийства Трине Йенсен и Грю Стурвик.

2001 г. Осуждён за убийство Юхана Асплунда. Берёт тайм-аут.

2002 г. Берёт старое имя — Стуре Бергваль. Прекращаются терапевтические сеансы с Биргиттой Столе.

2008 г. Впервые встречается с Ханнесом Ростамом. За дело берётся адвокат Томас Ульссон.

Кто такой Стуре Бергваль? Вопросы и ответы

ПОЧЕМУ СТУРЕ БЕРГВАЛЬ НАЧАЛ ПРИЗНАВАТЬСЯ В УБИЙСТВАХ?

Из интервью, опубликованного на канале «GeWe» 8 июля 2015 года:

— Всё началось, в общем-то, с невинной игры. Мы с санитаркой отправились на пляж. И вдруг я сказал: «А что, если я совершил серьёзное преступление?» Когда мы вернулись, она рассказала о нашем разговоре врачу, который захотел знать, что я имел в виду. Я не мог дать задний ход. Я был не в состоянии сделать это. Мне было ужасно стыдно. Потому-то я и продолжаю говорить: «Да, возможно, я совершил тяжкое преступление». «А какого рода?» — спрашивает врач. «Что, если убийство?» — отвечаю я. И добавляю: очень известное убийство в Швеции. И заканчиваю: «А что, если именно я убил Юхана Асплунда?» Врачи тут же бьют тревогу, всё закрутилось-завертелось, пришла полиция, допрашивала меня, а я просто не нашёл в себе сил остановиться и продолжал рассказ.

— Зачем вы начали лгать?

— Всё дело в моём положении в Сэтерской клинике. Мне хотелось быть интересным пациентом. В то время были модны все эти теории психоанализа и психодинамики. Мы здесь хотели стать частью этого, к тому же я видел в психиатре интересного собеседника, с которым можно было вести интеллектуальные беседы. И меня словно прорвало. Мои желания оказались моей движущей силой.

Чем больше я говорил, тем больше появлялось лжи. Я находился в заведении, где содержались опасные преступники, к которым в клинике проявляли неподдельный интерес и которым постоянно уделяли внимание. Мне не хотелось оставаться в стороне.

А потом мне начали активно выписывать препараты. Бензодиазепины значительно облегчали мою задачу: мне становилось легче врать и развивать собственные фантазии.

Идея заключалась в том, что травмирующие события из детства воспроизводятся человеком во взрослом возрасте. Если я совершил убийство, это значит, что в детстве я стал свидетелем чего-то подобного. Установив и осознав связь между этими двумя событиями, человек становился более цельным.

И речь шла о тяжёлых воспоминаниях, которые вытеснялись из сознания.

[…]

Чем больше ужасного происходило в детстве, тем более серьёзной оказывается травма во взрослом возрасте, а чем больше травмирующих событий происходит в жизни взрослого человека, тем более тяжёлым было детство. Одно порождает другое. Этому не было конца.

ПОЧЕМУ СТУРЕ БЕРГВАЛЬ РЕШИЛ ПРИЗНАТЬСЯ ВО ВТОРОМ УБИЙСТВЕ?

Из автобиографии Стуре Бергваля:

«Я думал об убийстве Томаса Блумгрена, которое произошло в Смоланде в те самые выходные, когда была моя конфирмация. На сеансе я намекнул на то, что, возможно, причастен к этому преступлению. Если взять это на себя, то, может, они будут меньше думать об убийстве Юхана [Асплунда]? Томаса убили в середине 1960-х, и дело, вероятно, давно закрыли по истечении срока давности.

[…]

Свободное передвижение давало мне возможность отправиться в Стокгольм. Там я хотел узнать об убийстве Томаса Блумгрена. Быть может, если я смогу больше рассказать о нём, они, наконец, перестанут расспрашивать о Юхане Асплунде.

[…]

Я никак не мог собраться с мыслями. С одной стороны, мне хотелось как-то выкрутиться из сложившейся ситуации и представить более-менее внятную историю о Томасе Блумгрене, чтобы полиция занялась этим закрытым делом и перестала копаться в деле Юхана Асплунда. С другой стороны, мне хотелось выдать себя, дать понять, что мой рассказ был выдумкой. Я надеялся, что всё это наконец прекратится. Но я боялся разочаровать Челя Перссона, он слишком много для меня значил, и я не мог потерять ещё и его.

[…]

Я надеялся, что о признании в убийстве Юхана Асплунда забудут, когда я расскажу о Томасе Блумгрене. Но вышел логический кульбит: моё признание в убийстве Томаса лишь подтвердило, что я — убийца. Теперь о Юхане Асплунде им хотелось узнать ещё больше».

КАКОВА БЫЛА РЕАКЦИЯ ВРАЧЕЙ, КОГДА СТУРЕ БЕРГВАЛЬ НАЧАЛ ПРИЗНАВАТЬСЯ В УБИЙСТВАХ?

Из интервью программе «Нюхетсморгон», 17 сентября 2016 года:

«Они отреагировали с большим энтузиазмом! Расскажу про первый раз, когда мы ездили в Сундсвалль на нечто вроде следственного эксперимента, который, однако, не дал никаких результатов. Когда мы возвращались в Сэтер, то остановились в ресторане, чтобы отметить удачное завершение дня. Я мог выбрать всё что хотел. А закончился ужин речью главного врача: «Ну, а теперь настала пора заказать всем по сигаре, чтобы отметить наш успех». Мы праздновали, что у меня хватило мужества выпустить [существовавших во мне] демонов.

Борьба была тяжела. Постепенно я и сам начал верить в то, что совершил убийства, — терапия оказывала на меня огромное влияние. Но между сеансами наступали моменты прояснения, и я вдруг понимал: я не мог ничего совершить. И испытывал невероятную боль. Но в итоге я всё же поверил в это, да. И именно поэтому несколько раз пытался покончить с собой».

Из автобиографии Стуре Бергваля:

«В апреле 1995 года, после допроса об убийствах на озере Аппояуре, ко мне зашла Ева. Её лицо было красным, и она тяжело дышала.

— Петера больше нет, — сказала она.

— Нет? — переспросил я, ничего не понимая.

— Да, в субботу он покончил с собой.

Ева присела на кровать.

— Если бы только Петер смог вспомнить, как над ним издевались в детстве, он бы продолжал жить. Он не смог подойти к процессу со всей ответственностью, не копался в себе, не пытался извлечь из памяти детские воспоминания.

— Но ведь нельзя со всей уверенностью утверждать, что у него было тяжёлое детство? — я не мог не задать этот вопрос.

Ева с удивлением взглянула на меня:

— В смысле? Если бы это было не так, разве бы он покончил с собой? — ответила она резко. — Без сомнений, в детстве он столкнулся с насилием.

— Да, конечно, — пробормотал я».

«Я сказал Сеппо, что больше не в силах выносить всё это и хочу вернуться в Сэтер. У меня не было сил.

— О, это появился Симон, — отметила Биргитта. — Просто потрясающе, что вы не превращаетесь при этом в Эллингтона или Нану!

Она сделала запись в своём дневнике и прижала его к груди:

— Когда мы найдём Юхана [Асплунда], вы станете свободным, — добавила она и погладила меня по влажному лбу.

Ко мне подошёл Свен-Оке и обнял меня.

— Надеюсь, вы сможете поспать по дороге домой, — сказал он. — Великолепный день, и вы почти дошли до места!

Я сел в машину. Перед тем как снять куртку и накрыть ей голову, я проглотил две таблетки “Ксанора”, которые мне протянул Бенгт.

— Я запутался, — прошептал я ему, когда он давал мне лекарства.

— Разумеется, — ответил он. — Вы ведь только что вновь пережили забытую травму».

Из интервью газете «Экспрессен», 15 сентября 2016 года:

«В Сэтерской клинике мы жили в изолированном мире. И если терапевту удавалось из меня что-то выудить, если я произносил что-то, что вызывало её интерес, то в дальнейшем я просто не мог найти в себе силы признаться, я боялся разочаровать терапевта или кого-то ещё. То же самое было и с полицией. Я был не в состоянии видеть разочарование в их глазах. К тому же, я очень боялся лишиться свободного доступа к бензодиазепинам».

Из интервью программе «Нюхетсморгон», 17 сентября 2016 года:

«В своей книге я рассказываю о том, насколько мне было плохо. Я страдал от психоза, но мои слова в остром психотическом состоянии толковали совершенно иначе. Однажды мне привиделся орёл, державший белую лисицу, и я сказал Сеппо: “Лис должен быть рыжим”. А он решил, что я указываю на тайник. Вот какое безумие творилось».

ВЕРИЛ ЛИ СТУРЕ БЕРГВАЛЬ В ТО, ЧТО СОВЕРШИЛ УБИЙСТВА?

Из интервью, опубликованного на канале «GeWe» 8 июля 2015 года:

— Вы верили в то, что совершили убийства?

— Я знал, что лгу. Я знал, что мои признания в совершении убийств и описанные мной события из детства — неправда. Но в то же время в состоянии наркотического опьянения я был способен перенестись туда, «прочувствовать» эти убийства. Правда и вымысел переплелись, и различить их было уже невозможно.

— Но вы ведь превратились в «серийного убийцу».

— Да, и у меня появились некоторые обязательства: от меня постоянно чего-то ожидали, терапевтические беседы не должны были быть напрасными. А потом появились газетные заголовки о том, что я серийный маньяк, и мне в какой-то степени пришлось соответствовать созданному образу, которым здесь так гордились. Невероятно гордились. Уже в 1994–1995 годах тут заговорили о том, что Сэтерская клиника станет лидирующей в Швеции — и всё благодаря моим убийствам.

Признаться во вранье мне казалось куда более позорным, нежели продолжать придумывать истории. Не стоит забывать и о моём состоянии тревоги и страха: я до ужаса боялся потерять доступ к наркотикам.

— По делу об убийстве Йенона Леви вас допрашивали четырнадцать раз. Вы считали себя виновным?

— Если честно, нет. Хотя были моменты, когда я спрашивал себя: «А вдруг это я его убил?» Но при этом я знал, что это не так. Я иногда просыпался ночью от собственного крика: «Нет, это не я!»

ПОЧЕМУ НА СУДАХ СТУРЕ БЕРГВАЛЬ ОПИСЫВАЛ ЧУДОВИЩНЫЕ ПОДРОБНОСТИ УБИЙСТВ И КАК ОН САМ К ЭТОМУ ОТНОСИЛСЯ?

Из интервью, опубликованного на канале «GeWe», 8 июля 2015 года:

— К этому располагала терапия. Надеюсь, когда решения будут пересмотрены, мы сможем указать и то, насколько важную роль во всём этом сыграла именно терапия. Чего она требовала, чего хотела — всё это мы попробуем продемонстрировать.

[…]

— Я был наркоманом и уже закоренелым. Наркотики создавали ложь, а эта ложь, в свою очередь, снабжала меня наркотиками. Это был замкнутый круг, всё становилось хуже и хуже. Я вообще не думал о последствиях, мне не было до них дела.

— На судах вы выглядите очень убедительно. Сложно поверить, что всё это — лишь игра.

— Да, и именно за это мне стыдно, возможно, более всего. Мы тренировали мою речь, подмечали основные моменты. Мне помогали записать, что я буду говорить, и я зачитывал это терапевту. Всё это походило на театральные репетиции перед выходом на большую сцену.

[…]

Это отвратительно. Родственники жертв вынуждены были выслушивать эти ужасные истории. Мои близкие вынуждены были слушать страшные рассказы о своих родителях и бабушке с дедушкой. Многие пострадали — и пострадали от моих рассказов. Почти во всех моих историях присутствовали сообщники. Безусловно, на мне лежит огромная ответственность за всё это. Я буду думать об этом всю оставшуюся жизнь.

ХОТЕЛ ЛИ СТУРЕ БЕРГВАЛЬ РАССКАЗАТЬ О СВОЁМ ВРАНЬЕ?

Из интервью, опубликованного на канале «GeWe», 8 июля 2015 года:

«Неоднократно. Я даже подумывал написать Лейфу Г. В. Перссону. Но я не видел для себя иного исхода: как быть с фрагментом кости в Норвегии? В глубине души я знал, что это не кость Терес или другого человека, но мне представлялось, будто все эти профессора сумели вырастить кусочек кости в норвежском лесу. И как я мог заявить об этом во всеуслышание? Это было невозможно. И вот этот вот фрагмент кости, о котором говорилось в судебном протоколе, не позволял мне вырваться из лап лжи».

Из автобиографии Стуре Бергваля:

— Мы получили ответ из лаборатории. Фрагмент кости Терес Йоханнесен вовсе не был костью! Это древесина, клей и пластмасса. — Древесина, клей и пластмасса, — повторил я.

[…] Я поражён. Фрагмент кости, из-за которого я погрузился в семилетнее молчание, оказался пустышкой.

Из интервью газете «Экспрессен», 15 сентября 2016 года:

«Ситуация была для меня невыносимой, и я несколько раз пытался положить этому конец, отказавшись от терапии и допросов. Но в клинике тут же разворачивалась очередная кампания, призванная сделать всё, чтобы я изменил своё решение».

ПОЧЕМУ СТУРЕ БЕРГВАЛЬ ПЕРЕСТАЛ ПРИЗНАВАТЬСЯ В УБИЙСТВАХ?

Из интервью, опубликованного на канале «GeWe», 8 июля 2015 года:

«Потому что меня лишили бензодиазепинов. Главным врачом стал другой человек, который слышал о моей зависимости. Он отменил эти препараты. И он тоже называет это наркотической зависимостью, и его ужасно возмущает сложившаяся ситуация. Мне начали снижать дозы, на выздоровление ушло 10 месяцев. Я потерял тридцать килограммов, несколько месяцев я просто лежал на кровати, сложив руки на груди. Я ничего не мог делать, сердце билось со скоростью сто шестьдесят ударов в минуту. Это было невероятно мучительно, но в итоге я освободился от зависимости.

А ещё я очень боялся последствий своего решения. Как отреагирует персонал, если я перестану говорить? И я попытался найти лазейку, объяснив это тайм-аутом — об этом я рассказал газете “Дагенс Нюхетер”».

Из автобиографии Стуре Бергваля:

— Вижу, вы настроены серьёзно, — сказала Биргитта. — Я хочу, чтобы вы об этом как-то заявили. Сообщите, например, в «Дагенс Нюхетер». Можете рассказать, что хотите взять тайм-аут, поскольку наша терапия и полицейские расследования подверглись резкой критике. Подобная статья станет ударом для профессора криминологии — ну, Лейфа Г. В. Перссона.

— Так и сделаю, — ответил я. — Можете зайти помочь.

Какое облегчение. Статья — вот та цена, которую мне придётся заплатить за отказ от терапии. С этим можно смириться.

Написав в газету, я закрыл дверь в свою комнату, оставив за ней полицию, адвоката, прокурора, терапию, ложь и безумие. Но я оставил и людей, которые окружали меня все эти годы.

На семь лет я исчез.

КАК СТУРЕ БЕРГВАЛЬ РАСЦЕНИВАЕТ ГОДЫ МОЛЧАНИЯ ДО ВСТРЕЧИ С ХАННЕСОМ РОСТАМОМ?

Из интервью, опубликованного на канале «GeWe», 8 июля 2015 года:

«Для меня это время — годы истинного лечения. Я действительно молчал, жил в изоляции, словно отшельник, я ни с кем не встречался и не разговаривал за пределами этих стен — да и здесь мало с кем общался. Я жил в тишине. Я рефлексировал, раскладывал всё по полочкам, но прежде всего перестал быть наркоманом. А потом, спустя семь лет, появился Ханнес. И я был готов. Я смог рассказать ему всё».

КАК ОТРЕАГИРОВАЛИ СОТРУДНИКИ СЭТЕРСКОЙ КЛИНИКИ НА ХОДАТАЙСТВО СТУРЕ БЕРГВАЛЯ О ПЕРЕСМОТРАХ ДЕЛ?

Из автобиографии Стуре Бергваля:

«Врач Владислав Ручкин был явно настроен против меня. Мне кажется, он любой ценой хочет остановить всё это.

Он называет меня психопатом, обвиняет меня в высокомерии и утверждает, что я нарочно плакал перед камерой, желая привлечь к себе внимание.

[…]

Когда состоялся пересмотр решения по делу Терес и меня признали невиновным, я не мог сдерживаться. Я вышел в коридор и дошёл до общего зала, чтобы меня могли поздравить. Сотрудники сидели в креслах, я прошёлся по комнате, но все молчали. На обратном пути, оказавшись в дальнем конце коридора, я услышал, как кто-то прошептал моё имя. Я повернулся: это была санитарка Хелена. «Поздравляю», — прошептала она и подняла руку, будто бы приветствуя меня. Эта тема была под запретом.

[…]

Невероятно, но здесь, в Сэтерской клинике, сотрудники целиком и полностью подчиняются директивам руководства и их отношению к своим пленникам.

“Я лишь исполняю то, что мне говорят”, — вот что я слышу, когда меня обыскивают после прогулки по внутреннему двору или, как сейчас, собираются убрать жалюзи.

Пустые взгляды и ничего не выражающие жесты.

[…]

Я пробую кашу, а Мохаммед говорит:

— Мне больше нельзя свободно выходить.

Я смотрю на него. Он весь будто съёжился, стал меньше.

— Почему? — удивляюсь я, откладывая вилку.

— Они говорят, моё поведение было нестабильным, — отвечает он.

— В смысле?

— Я помахал тебе с парковки, когда мимо проходил Эрик Калль.

Я теряю дар речи.

Кладу руки Мохаммеду на плечи, отодвигаю тарелку, встаю, выхожу из столовой. В комнате я начинаю рыдать.

[…]

— Работа полиции вкупе с персоналом Сэтерской клиники привела к появлению ложных признаний, — говорит Ингегерд.

— Когда персонал понимает, что допустил ошибки в лечении пациента, то сразу сообщает о них. Это предписывает врачебный кодекс, — подхватывает Ригмур.

— Почему этого не сделали в Сэтере? Что, ответственные лица теперь хотят избежать наказания? — интересуется Ингегерд.

— Возможно, здесь не последнюю роль играет их сплочённость, — отвечает Ригмур. — Скандал в правовой системе и скандал в системе здравоохранения — это уже перебор. Власти и общественность доверяли Сэтерской клинике и экспертам, привлечённым полицейским управлением, — таким, как Биргитта Столе и Свен-Оке Кристиансон, которые заявляли о “бессознательном” и мотивах, побудивших Томаса Квика совершить убийства. На мой взгляд, ситуация сейчас непростая: те, кто обладают определёнными полномочиями и способны повлиять на твою жизнь, начнут обвинять тебя во лжи и предательстве».

Из интервью, опубликованного на канале «GeWe», 8 июля 2015 года:

«Мне бы хотелось видеть больше открытости [в Сэтерской клинике]. Вот если бы кто-то подошёл и просто сказал: “А вдруг ты и правда не совершал никаких убийств? Почему всё пошло не так? Есть ли в этом наша вина? Может, нам просто сесть и вместе попробовать во всём разобраться, поддержать друг друга?” Как было бы чудесно, если бы они так поступили. Было бы намного легче.

[…]

Позавчера мы с адвокатом Томасом Ульссоном подали ходатайство о моём переводе в другую клинику. Нам отказали. Пришёл главврач и сказал: “Вас переведут в другое отделение”. Это решение было принято без моего ведома, его не обсуждали с персоналом моего отделения. Это чистой воды издевательство».

КАК СТУРЕ БЕРГВАЛЮ УДАЛОСЬ НАЛАДИТЬ ОТНОШЕНИЯ С РОДНЫМИ?

Из интервью газете «Экспрессен», 15 сентября 2016 года:

«Очень просто. Когда я отказался от признаний, всё встало на свои места. Возобновились наши хорошие отношения. Мы вспомнили прекрасное детство и период взросления — время, когда мы были вместе. Думаю, в этом основа нашего взаимопонимания. Если бы у нас было трудное детство, мы были бы разобщены».

КАК СТУРЕ БЕРГВАЛЬ ОТНОСИТСЯ К СОБСТВЕННЫМ ПРИЗНАНИЯМ И К ТОМУ, ЧТО ИСТИННЫЕ УБИЙЦЫ ДО СИХ ПОР НА СВОБОДЕ?

Из интервью газете «Афтонбладет», 4 апреля 2014 года:

— Думаете ли вы о тех убийствах, в которых вас признали виновным?

— Да. По разным причинам. Из-за того, что сделал я, из-за того, что сделала шведская полиция, из-за того, что сделала норвежская полиция, из-за того, чего не сделали шведские журналисты, и из-за того, чего не сделали норвежские журналисты.

— Жалеете ли вы о чём-то?

— Да. Обо всём. Обо всём.

Из интервью программе «Нюхетсморгон», 17 сентября 2016 года:

— Это бремя я буду нести до самой смерти. Мне придётся жить с этим. Я пытаюсь хоть как-то справиться с этими мыслями.

— Каким образом?

— Например, работая над книгой. Рассказывая всё честно и откровенно. Этому меня научил Ханнес Ростам. Он появился в моей жизни и кардинально изменил её. «Будьте открыты и честны. Это ваш единственный шанс». Этому совету я следую и по сей день.

ЯВЛЯЕТСЯ ЛИ СЕГОДНЯ СТУРЕ БЕРГВАЛЬ ЗДОРОВЫМ ЧЕЛОВЕКОМ?

Из интервью газете «Экспрессен», 15 сентября 2016 года:

«В открытом судебном заседании принимали участие пять компетентных психиатров, и их выводы отличались. Это позволяет поставить под вопрос их работу: психиатры не должны решать вопросы, касающиеся свободы и прав человека, поскольку они не могут прийти к единому мнению. Кто-то считал, что “его необходимо немедленно отпустить”, кто-то — что “его следует продолжать держать в изоляции”, а были и промежуточные варианты заключений. А ещё психиатры диагностировали у меня расстройство личности, приписав мне восемь убийств. В данный момент у меня нет никаких психиатрических диагнозов».

ПОЧЕМУ СТУРЕ БЕРГВАЛЮ МОЖНО ВЕРИТЬ СЕГОДНЯ?

Из интервью, опубликованного на канале «GeWe», 8 июля 2015 года:

«Сегодня я трезв. Я не посещаю терапевтические сеансы. У меня есть семья. И это самое лучшее в моей жизни: у меня не было близких на протяжении многих лет, но на Рождество 2008 года я вновь обрёл их, поскольку у нас есть нечто общее, а именно — наше детство. И за это я благодарен судьбе больше всего».

КАК ОТРЕАГИРОВАЛА ОБЩЕСТВЕННОСТЬ НА ПОЯВЛЕНИЕ СТУРЕ БЕРГВАЛЯ?

Из статьи в газете «Дала-Демократен», 15 сентября 2016 года:

«Расскажу историю, которая произошла, когда я жил в Мёрсиле [после пересмотра дел]. В воздухе витали удивление и ужас. Я ходил в крошечный магазин ICA, но как же это было тяжело! И тогда я решил, что буду ездить за покупками в Ярпен, ведь в Мёрсиле мне это давалось нелегко. Люди шарахались от меня, я это чувствовал. Прошло несколько месяцев. Ездить на автобусе в магазин оказалось весьма утомительным занятием, и тогда я подумал:

“Всё! Пусть местные привыкают!” — и снова отправился в магазинчик ICA».

Владелец магазина захотел побольше узнать о Стуре Бергвале и прочитал посвящённую ему книгу Дана Юсефссона «Человек, переставший лгать». Эта история тронула его до глубины души.

«Как-то я пришёл в магазин, а владелец подошёл ко мне и сказал: “Эта книга чрезвычайно важна. Я хочу, чтобы все местные жители прочли её”. Он решил продавать книги обо мне по закупочной цене».

Спустя несколько дней, когда Стуре шёл по посёлку, люди выходили из своих домов на улицу и спрашивали, как у него дела. Теперь здесь царила совсем другая атмосфера.

«Чудесная инициатива и прекрасная история», — говорит он.

КТО ВИНОВАТ В ПРОИЗОШЕДШЕМ?

Из интервью, опубликованного на канале «GeWe», 8 июля 2015 года:

— В этой истории есть большая доля моей вины. Я бы хотел разделить ответственность за произошедшее между двумя или тремя участниками. С одной стороны — это судебная система. С другой — Сэтерская больница. И с третьей — я сам. Думаю, мы все виноваты одинаково. Они обладали ресурсами и перед ними предстал больной человек — Стуре Бергваль. Они не позаботились о нём.

[…]

Полиция горела желанием верить мне и продвигать дело. А я хотел, чтобы мне верили и доверяли.

[…]

Правовая система способствовала вынесению обвинительных приговоров. Именно правовая система позволила одному-единственному прокурору возбуждать уголовные дела. И именно правовая система позволила одному-единственному следователю проводить расследования.

[…]

Врачи снабжали меня лекарствами, проводили столь примечательные, но вызывающие ужас терапевтические сеансы, и сотрудничали с полицией.

— Вас описывают как ловкого манипулятора, способного оказывать влияние на людей. Вы согласны с этим?

— Не знаю, для меня это весьма деликатный вопрос. Быть манипулятором плохо. Но наверное, во многом именно так всё и было. Пока я здесь, в Сэтере, слыл «серийным убийцей», то мог запросто сказать: «Хочу стейк!» — и получал желаемое. Другими словами, во мне было что-то такое, что заставляло людей меня слушаться. Но я думаю, дело ещё и в ожиданиях. Люди чего-то хотели от меня, и я им это давал. А взамен получал от них то, что мне было нужно.

— Вы понимаете, что они, возможно, вам верили?

— Да, конечно. Отчасти ещё и потому, что хотели верить. Об этом нельзя забывать. О желании верить моим словам.

Из интервью газете «Экспрессен», 15 сентября 2016 года:

— Отчасти в этом моя вина, но есть и вина других. Моя вина в том, что я жаждал терапии, был наркоманом и хотел оставаться таковым и получать наркотики, которые давали мне терапевты.

Из автобиографии Стуре Бергваля:

[Разговор Ханнеса Ростама со Стуре Бергвалем]

«И помните: не вы вели полицейские расследования, не вы выносили судебные приговоры, не вы доставали наркотики и не вы проводили терапевтические беседы».

[…]

«Я лгал, но лгал не только я. Ложь не могла появиться без участия других.

Лгала Биргитта Столе. В кабинете, говоря с полицией и прокурором, а также давая показания в суде, она говорила на языке лжи.

Лгали также Бенгт Эклунд, Чель Перссон и ответственный за процесс лечения Эрик Калль.

Лгали и прокурор Кристер ван дер Кваст, и полицейский Сеппо Пенттинен, и судмедэксперт Андерс Эрикссон — все вместе они состряпали обвинения, которые с самого начала были фальшивкой.

Лгал профессор психологии Свен-Оке Кристиансон. Его вера в возможность возродить воспоминания не поддаётся никакой критике. Его “когнитивные прогулки”, на которых мы искали тайники и на которых присутствовали тела и ставились палатки, стали решающим фактором при вынесении вердиктов.

Лгал адвокат Клаэс Боргстрём. Его молчание во время расследований и на судах было частью лжи, а его последние слова на судах являлись олицетворением всей этой лжи.

[…]

Каждый день на протяжении почти восьми лет меня окружала ложь. Я стал кем-то другим, стул превратился в стол, филантропия — в мизантропию, а брат — во врага. Ни единой секунды я не был в трезвом уме.

Правды не существовало. Всё было ложью, и не важно — исходила она от меня или от других.

Вместе мы изменили историю моей жизни — как прошлое, так и будущее.

[…]

Наркотики.

Их принимал я, но выписали их психиатры Сэтерской клиники, которые отвечали за моё лечение. “Важно, чтобы ваши рассказы продолжались”, — сказал на днях Бенгт Эклунд. А правда-то налицо: я должен был находиться в состоянии наркотического опьянения, чтобы вместе с терапевтом сочинять истории.

[…]

Терапия.

Некоторые называют Сэтерскую клинику сектой. Они правы. Во главе угла стояла теория объектных отношений — теория, которой придерживалась Маргит Норелль.

[…]

В годы существования Томаса Квика мы с терапевтом находились в центре внимания, мы были любимчиками, звёздами. Мы олицетворяли новую, “настоящую” психологию.

[…]

“История серийного убийцы” — это не только скандальное происшествие в правовой системе. Это ещё и разоблачение ошибок системы здравоохранения невиданного масштаба».

Составление и перевод: Юлия Антонова

Примечания

1

Из автобиографии Стуре Бергваля «Лишь я один знаю, кто я такой» (Bara jag vet vem jag är). Издательство Forum, 2016. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примечания переводчика.) 11 ТОМАС КВИК. История серийного убийцы

2

Из автобиографии Стуре Бергваля. 12 Ханнес Ростам

3

Из автобиографии Стуре Бергваля.

4

За данное преступление Бергваля не привлекли к уголовной ответственности, поскольку он проходил лечение в психиатрической клинике. 13 ТОМАС КВИК. История серийного убийцы

5

Из автобиографии Стуре Бергваля.

6

Около двадцати четырёх тысяч евро. 14 Ханнес Ростам

7

Youtube-канал «GeWe» создан для популяризации известного шведского писателя-криминалиста Лейфа Г. В. Перссона. Со временем на канале стали появляться интервью, документальные фильмы и материалы, посвящённые громким преступлениям и проблемам шведского общества. 15 ТОМАС КВИК. История серийного убийцы

8

Из автобиографии Стуре Бергваля. 23 ТОМАС КВИК. История серийного убийцы

9

Из автобиографии Стуре Бергваля.

10

Из автобиографии Стуре Бергваля. 24 Ханнес Ростам

11

Из автобиографии Стуре Бергваля. 25 ТОМАС КВИК. История серийного убийцы

12

Из документального фильма Ханнеса Ростама «Секреты Сэтера». — Прим. ред.

13

Лейф Густав Вилли Перссон — без преувеличения самый известный криминалист Скандинавии, эксперт по вопросам преступности, советник Министерства юстиции Швеции, профессор Национального совета полиции Швеции, а также талантливый писатель, автор девяти романов, переведённых на многие языки. — Прим. ред.

14

Из автобиографии Томаса Квика. 46 Ханнес Ростам

15

Северный Калотт — вся Скандинавия выше полярного круга. 53 ТОМАС КВИК. История серийного убийцы

16

in spe — в переводе с латыни «в будущем». 63 ТОМАС КВИК. История серийного убийцы

17

modus operandi — в переводе с латинского — «образ действия». 69 ТОМАС КВИК. История серийного убийцы

18

Диалект, на котором говорят в провинции Даларна, расположенной в Центральной Швеции. 85 ТОМАС КВИК. История серийного убийцы

19

«Не в себе».

20

В переводе с норвежского «горы».

21

В норвежском языке by означает «город, поселение», а в шведском – «деревня». 109 ТОМАС КВИК. История серийного убийцы

22

В своей автобиографии Стуре Бергваль упоминает, что в этот момент он наблюдал галлюцинацию – взлетающего орла с белой лисицей в когтях. 118 Ханнес Ростам

23

Перевод с латыни – «ради общественного блага». 140 Ханнес Ростам

24

П7 – сокращённое название обследования «Параграф 7». Так называют назначаемое судом первичное психиатрическое обследование подозреваемого в совершении преступления, за которое предусматривается наказание в виде лишения свободы. Обследование предполагает часовую беседу со специалистом в области психиатрии, который также получает доступ к судебным материалам и истории болезни пациента. 146 Ханнес Ростам

25

Рельсовый автобус – подвижной состав, состоящий из одного-четырёх вагонов и использующийся для пригородных перевозок на неэлектрифицированных участках железных дорог. 157 ТОМАС КВИК. История серийного убийцы

26

В своей автобиографии Стуре Бергваль поясняет: он намекал на предложение «убивал юных». 160 Ханнес Ростам

27

Швеция административно разделена на 21 лен. 177 ТОМАС КВИК. История серийного убийцы

28

«Клубок Лизинг-Консалт» – громкое дело о мошенничестве в крупных размерах. Речь шла о неуплате налогов, подпольной бухгалтерии, сокрытии налогов и взятках. Расследование дела заняло 14 лет. 178 Ханнес Ростам

29

Песня начинается словами: «Маменькин сыночек Улле отправился в лес» и рассказывает о том, как ребёнок встретил медведя, с которым, посчитав его другом, начал играть. 204 Ханнес Ростам

30

Имеется в виду Сергей Константинович Панкеев, описанию болезни которого Фрейд посвятил книгу «Из истории одного детского невроза». – Прим. ред. 214 Ханнес Ростам

31

Пальт – традиционное шведское блюдо из муки, картофеля, мяса и крови домашних животных (свиной, говяжьей, оленьей). Питео славится своими особенными пальтами. Они называются питепальты и готовятся с использованием пшеничной и ячменной муки (в остальные либо не добавляют ячменную муку, либо используют пшеничную и ржаную). 242 Ханнес Ростам

32

Сконе – провинция в Южной Швеции. 300 Ханнес Ростам

33

Сайда (1923–1998) – одна из наиболее известных предсказательниц Швеции. 342 Ханнес Ростам

34

Музыкальный термин, дословно означающий «сначала». 393 ТОМАС КВИК. История серийного убийцы

35

«Трео комп» – анальгетик на основе ацетилсалициловой кислоты, кодеина и кофеина. 399 ТОМАС КВИК. История серийного убийцы

36

Термин «прогнившая система» возник в Швеции в 1950 году, когда были обнародованы коррупционные и правовые скандалы, а также многочисленные случаи злоупотребления должностными обязанностями. 437 ТОМАС КВИК. История серийного убийцы

37

Пер Оскарссон (1927–2010) – шведский актёр театра, кино и телевидения, сценарист, кинорежиссёр, призёр Каннского фестиваля 1966 года. 470 Ханнес Ростам

38

Комвукс – система гимназического образования, где можно изучать все предметы, которые шведы проходят в гимназии. 472 Ханнес Ростам

39

В России история Дангуоле известна благодаря художественному фильму «Лиля навсегда», который снял шведский режиссёр Лукас Мудиссон. Главную роль исполнила российская актриса Оксана Акиньшина. – Прим. ред. 478 Ханнес Ростам

Content

Ханнес Ростам
Томас Квик. История серийного убийцы

Предисловие переводчика к русскому изданию

Предисловие Лейфа Г. В. Перссона к шведскому изданию

I

Больница города Сэтер, понедельник, 2 июня 2008 года

Человек из Сэтера

На первых полосах газет

Чарльз Зельмановиц

Аппояуре

Йенон Леви

Терес Юханнесен

Скептики

Трине Йенсен и Грю Стурвик

Юхан Асплунд

Тайм-аут

Почему они признались?

Письмо Стуре Бергвалю

Мои беседы с Яном Ульссоном

Отшельник

Дядюшка Стуре

Сэтерская лечебница, четверг, 28 августа 2008 года

Находка

Боковой путь

Эксперимент в Эрьесском лесу

Сэтерская клиника, среда,17 сентября 2008 года

Поворот

II

Жизнь во лжи

Рождение серийного убийцы

Особый пациент

Зависимость и терапия

Отдых на озере

Дело принимает серьёзный оборот

Блуждания

Погружения во времени

Алиби Стуре

Война врачей

За дело берётся Биргитта Столе

Общие вопросы

Исчезновение Чарльза Зельмановица

Когнитивные методы допроса

Жуткое представление

Ночные сомнения

Ход допросов меняется

Стойкий оловянный солдатик

Исчезнувшие члены семьи

Пропавший час

Несколько личностей

Злобный вопль

Очная ставка

«Шаломное происшествие»

Стен-Уве идёт на контакт

Судебное слушание в Йелливаре

Неудачи

Комиссия по делу Квика терпит поражение

Суд по делу об убийстве Леви

Вперёд, в Эрьесский лес!

Сплочённая команда

Археологические раскопки

Разгаданная загадка

Da Capo

Интервью с прокурором

Интервью с адвокатом

Недочёты системы

Документальные фильмы на SVT

III

Ветер перемен

Тринадцать томов

Криминальный журналист

Последний кусочек пазла

Встреча с журналистом

Послесловие Маттиаса Йоранссона Завещание копателя

Хронология жизни Стуре Бергваля/Томаса Квика

Кто такой Стуре Бергваль? Вопросы и ответы

ПОЧЕМУ СТУРЕ БЕРГВАЛЬ НАЧАЛ ПРИЗНАВАТЬСЯ В УБИЙСТВАХ?

ПОЧЕМУ СТУРЕ БЕРГВАЛЬ РЕШИЛ ПРИЗНАТЬСЯ ВО ВТОРОМ УБИЙСТВЕ?

КАКОВА БЫЛА РЕАКЦИЯ ВРАЧЕЙ, КОГДА СТУРЕ БЕРГВАЛЬ НАЧАЛ ПРИЗНАВАТЬСЯ В УБИЙСТВАХ?

ВЕРИЛ ЛИ СТУРЕ БЕРГВАЛЬ В ТО, ЧТО СОВЕРШИЛ УБИЙСТВА?

ПОЧЕМУ НА СУДАХ СТУРЕ БЕРГВАЛЬ ОПИСЫВАЛ ЧУДОВИЩНЫЕ ПОДРОБНОСТИ УБИЙСТВ И КАК ОН САМ К ЭТОМУ ОТНОСИЛСЯ?

ХОТЕЛ ЛИ СТУРЕ БЕРГВАЛЬ РАССКАЗАТЬ О СВОЁМ ВРАНЬЕ?

ПОЧЕМУ СТУРЕ БЕРГВАЛЬ ПЕРЕСТАЛ ПРИЗНАВАТЬСЯ В УБИЙСТВАХ?

КАК СТУРЕ БЕРГВАЛЬ РАСЦЕНИВАЕТ ГОДЫ МОЛЧАНИЯ ДО ВСТРЕЧИ С ХАННЕСОМ РОСТАМОМ?

КАК ОТРЕАГИРОВАЛИ СОТРУДНИКИ СЭТЕРСКОЙ КЛИНИКИ НА ХОДАТАЙСТВО СТУРЕ БЕРГВАЛЯ О ПЕРЕСМОТРАХ ДЕЛ?

КАК СТУРЕ БЕРГВАЛЮ УДАЛОСЬ НАЛАДИТЬ ОТНОШЕНИЯ С РОДНЫМИ?

КАК СТУРЕ БЕРГВАЛЬ ОТНОСИТСЯ К СОБСТВЕННЫМ ПРИЗНАНИЯМ И К ТОМУ, ЧТО ИСТИННЫЕ УБИЙЦЫ ДО СИХ ПОР НА СВОБОДЕ?

ЯВЛЯЕТСЯ ЛИ СЕГОДНЯ СТУРЕ БЕРГВАЛЬ ЗДОРОВЫМ ЧЕЛОВЕКОМ?

ПОЧЕМУ СТУРЕ БЕРГВАЛЮ МОЖНО ВЕРИТЬ СЕГОДНЯ?

КАК ОТРЕАГИРОВАЛА ОБЩЕСТВЕННОСТЬ НА ПОЯВЛЕНИЕ СТУРЕ БЕРГВАЛЯ?

КТО ВИНОВАТ В ПРОИЗОШЕДШЕМ?

Примечания