Владимир Дмитриевич Осипов

Британия глазами русского

ВЛАДИМИР ОСИПОВ

БРИТАНИЯ ГЛАЗАМИ РУССКОГО

Издательство АПН Москва, 1977 год

О книге и ее авторе

БРИТАНИЯ 60-х

Даблдеккер

Двухэтажная Англия

Исключения из правила

Зачем человеку зонтик?

Как ездят по Лондону

Характер

Утром, днем и.вечером

«Умные» и «глупые»

Суть дела

Корона

Вестминстер

Сити

Уайтхолл

«Истэблишмент»

«Бинго»

Конфликт

Сомнения

БРИТАНИЯ НА ПОРОГЕ 70-х

Конфликт между правительством и тред-юнионами

* Сумерки «особых отношений»

* «Гуам» по-британски

«Лейбористы в одеянии тори»

С ноги на ногу

У Брюссельского порога

Стоит ли упускать время?

Правительственный нокдаун

Выборы пройдут, что дальше?

Британия в «потемках»

Разобщенная Британия

Обратный ход

Мертвый сезон

Озабоченная Британия

Основы заложены

О КНИГЕ И ЕЕ АВТОРЕ

Эта книга о Великобритании и ее политике, о том, какой видел эту страну и как понимал ее роль в мире Владимир Осипов. Многим читателям «Известий», «За рубежом» и телезрителям «Международной панорамы» нет нужды представлять автора. Уже в начале 60-х годов к нему пришла известность как к талантливому журналисту-международнику. 1928 года рождения, он после окончания Московского государственного института международных отношений с 1951 года работал в журналистике. В качестве специального и собственного корреспондента «Известий» Владимир Осипов побывал во многих странах. Первой его книгой были очерки о Вьетнаме «Когда опустели джунгли». После двух лет пребывания в Канаде вышла в свет книга «Деньги лежат справа».

В Англии Владимир Осипов жил и работал около пяти лет - с 1960 по 1964 год - и потом приезжал туда неоднократно в качестве специального корреспондента. Итогом его работы и знакомства с этой страной явилась книга «Британия. 60-е годы», книга о людях, вещах, власти и политике Британии. Об успехе книги, пожалуй, лучше многочисленных рецензий в советской и зарубежной печати сказал простой факт: уже через несколько дней она исчезла из продажи.

Впервые я прочитал книгу «Британия. 60-е годы» летом 1967 года, когда она только что вышла из печати. Вторично я вновь перечитал ее почти через десять лет. Многое изменилось за прошедшие годы в этой стране. Я узнал много нового о ней из разных источников, довелось и самому побывать на Британских островах. И все же я вновь испытал удовольствие, отправившись с Владимиром Осиновым в путешествие по Британии. Вместе с ним узнавал характер страны и людей, подмечал незамеченные раньше, но очень важные черточки. Сила таланта, между прочим, и в том, чтобы увидеть главное, что составляет суть окружающего мира, людей, вещей и общественных взаимосвязей.

В своем вступлении к книге «Британия. 60-е годы» автор писал: «По сути своей профессии мы, журналисты-газетчики, - регистраторы момента, хотя этот момент и может быть растянут на три-четыре года. Но каждый из этих моментов - какой-то этап в жизни страны. Он может быть вялым и неинтересным, и он может быть драматическим, захватывающим. В любом случае, однако, каждый из них неповторим. Л взятые вместе, они составляют пунктирную нить истории».

Это верно. Но это многократно вернее, когда журналистом, регистрирующим момент, оказывается человек недюжинных способностей и редкой привязанности к своему делу. Таким был Владимир Осипов. Вот почему его книга о Британии 60-х годов и его последующие корреспонденции о Британии 70-х интересны и неповторимы.

Владимир Осипов обладал аналитическим даром: он умел охватить взглядом всю проблему в целом и разглядеть едва заметные. И это нельзя было не почувствовать, когда он писал о советско-британских отношениях. Он был не просто бесстрастным наблюдателем, но ревностным сторонником расширения связей между Советским Союзом и Британией. И это чувствуешь, читая написанное им в августе 1973 г.: ведь возможности для сотрудничества между двумя странами гораздо шире того, что есть.

И слышишь сожаление в его голосе: «Стоит ли упускать время?»

Многое из того, что написано Владимиром Осиновым об Англии 60-х и 70-х годов, не только интересно. Это живая история недавних лет, запечатленная умным наблюдателем, знатоком международных проблем. Перед нами открывается занавес в британском театре, где идет пьеса из современной английской жизни. Ее персонажи наделены характерами, истинно английскими, мы слышим емкий образный язык с перчинками и изюминками английской иронии и юмора. На сцене развертывается действие, в котором участвуют все слои населения, где прослеживаются взаимосвязи власти и политики. Все это - Британия, но не сама по себе, а связанная тысячью нитей с остальным миром.

История века - не слоеный пирог из десятилетий. Век сложился из них, а история замешана на событиях и явлениях, определявших ход политического развития страны. Сами по себе эти события и явления происходили в определенное историческое время, но многие из них назревали постепенно, а их последствия уходят в глубь последующих десятилетий. Благодаря наблюдательности журналиста Владимира Осипова, его анализу и глубине суждений, мы видим вместе с ним не просто 60-е и 70-е годы Британии, но и взаимосвязь событий. Вот почему книга В. Осипова о Британии 60-х и 70-х годов еще долгие годы будет свидетельством очевидца, без которого последующие поколения что-то не доглядели бы в жизни этой страны. Можно без преувеличения сказать: наши знания об истории современной Британии были бы беднее без этой книги.

Владимир Осипов был и надолго останется одним из лучших знатоков Британии. Это признание он заслужил не только среди читателей и своих коллег, журналистов-международников, присудивших ему свою высшую награду, премию имени Воровского. С мнением Владимира Осипова считались не только его товарищи по ремеслу, но и в других странах. Многие газеты Запада печатали и цитировали его статьи, на его мнение ссылались. Лондонская «Таймс», задумавшая дать оценку мира глазами видных деятелей разных стран, поместила взгляд Осипова на своих страницах. Она же отдала ему последнюю дань профессионального почтения в некрологе 9 марта 1976 года. В этом проявилось уважение и еще к одному таланту Владимира Осипова. Он умел сказать правду англичанам о них самих даже самую неприятную так, что она встречалась не с обидой, а с пониманием. Этот феномен объясняется просто: Владимир Осипов обладал развитым чувством человеческого достоинства и был пристрастен к добросовестности и совершенству.

Журналистская деятельность Владимира Осипова - пример страстного служения высоким идеалам взаимопонимания и сотрудничества между народами путем обмена информацией и духовными ценностями, о чем договорились европейцы в Заключительном документе Общеевропейского совещания в Хельсинки.

Перед вами сборник, в который вошли непреходящие страницы из «Британии. 60-е годы» и корреспонденции В. Осипова 70-х годов.

Эта книга нужна всем, кто интересуется международными отношениями и питает особый интерес к Великобритании. Люди разных профессий, кого объединяет любознательность к жизни человеческого рода, все они найдут здесь что-то для себя, для своего ума и души. Им поможет в этом добрый глаз, острая мысль и образный язык автора.

Книга Владимира Осипова может многое рассказать заинтересованному читателю. И особенно тем, кто хочет узнать эту страну и ценит подробности, в которых, собственно, и скрыт бог познания.

Владимир Ломейко

БРИТАНИЯ 60-х

ДАБЛДЕККЕР

В любой стране люди, бесспорно, самое интересное. В Англии, конечно, тоже. Но, во-первых, здесь они и самое сложное. А во-вторых, их почему-то по-настоящему разглядишь лишь позже, во всяком случае после того, как подивишься вволю на двухэтажные красные автобусы. Быстрая формула: увидел - узнал - понял - к англичанам не очень-то применима. Да, их видишь, едва ступив на бетонные плиты Центрального лондонского аэропорта или на причал в Харвиче, куда прибываешь пароходом, если едешь из Москвы поездом через Варшаву, Берлин и Хук-ван-Холланд в Голландии. Но ты их еще совсем не узнал, не то что понял. Они еще долго остаются для тебя чужими.

Об англичанах поэтому немножко позже, а сначала об автобусах и кое-каких других вещах.

«Даблдеккер» - в буквальном переводе «двухпалубный автобус» - едва ли не самая типичная вещь во всех мало-мальски крупных городах и даже на провинциальных дорогах Англии. А поскольку 80 процентов всех англичан живут в городах, то «даблдеккер» для них, как для американцев аптека. В Лондоне они красные, в Манчестере - зеленые. На междугородных линиях - зеленые или блекло-желтые. Те, что доставляют пассажиров в лондонский аэропорт, - серые с красной эмблемой: либо «БиОу ЭйСи», либо «БиИЭй». Это чрезвычайно любопытный экипаж. Короткий, он быстр и разворотлив на ходу. У него только один вход - сзади, и тут же винтом ступеньки вверх. Дверей нет, только открытая и низкая площадка, на которую легко подняться и малышу и женщине в узкой юбке. Но стоять на площадке, в отличие от наших старых трамваев, нельзя. Нельзя также стоять на втором этаже - только сидеть. На первом - можно, но не больше чем пяти пассажирам, и то лишь в часы «пик». На втором этаже можно курить. На первом - нет. Уговаривать кондуктора на тему «в тесноте - не в обиде» бесполезно. Закон есть закон. В Англии что можно - то можно, а что нельзя - то нельзя. Как насчет исключений? На второй год пребывания прочел в газетах об одном. Оно кончилось скверно. Кондуктор последнего рейса пожалел последнего пассажира, задержавшегося после футбольного матча на стадионе Уэмбли. Болельщик был шестым. Кондуктора уволили: на следующей остановке инспектор еще не кончил дежурства. Об эпизоде сообщила «Дейли мейл». Пострадавший был восстановлен на работе только после трехмесячного потока писем читателей в его защиту. Кстати, об английских контролерах.

Однажды - это было в 1962 году, вскоре после роспуска парламента на летние каникулы, - премьер-министр Гарольд Макмиллан был приглашен министром иностранных дел, тогда еще лордом Хьюмом, поохотиться на куропаток в одном из его шотландских поместий. На лондонском вокзале Кинге Кросс, как и положено в таких случаях, премьера провожал начальник вокзала - «стейшн мастер» в традиционном цилиндре. По прибытии к «месту назначения» у выхода с перрона премьера и его спутников, среди которых был и американский посол в Лондоне Дэвид Брюс, встретил контролер в фуражке и… предложил предъявить билет. Билета у Макмиллана, разумеется, не было: английский премьер имеет право бесплатного проезда на британских железных дорогах и других национализированных видах транспорта. Секретарь премьера попробовал было объяснить, с кем контролер дело имеет. Но время было позднее, освещение тусклое, в лицо тот не узнал Макмиллана и продолжал стоять на своем:

- Сожалею, но если этот джентльмен действительно тот джентльмен, о котором вы говорите, у него должен быть положенный премьер-министру золотой жетон. Так сказано в правилах…

Но личного золотого жетона, удостоверяющего право на бесплатный проезд, у Макмиллана не оказалось. Короче говоря, премьеру пришлось бы платить, не появись вскоре запыхавшийся начальник станции.

Вернемся, однако, к «даблдеккерам» - «двухпалубным». Водить их по узким английским улицам - искусство. Говорю: английским в целом, а не лондонским или бирмингемским, потому что в противном случае может создаться впечатление, что в других городах есть и широкие улицы и что тамошним водителям приходится гораздо легче, а это было бы в высшей степени несправедливо по отношению к другим водителям. Широкие улицы в Англии - понятие в общем-то неизвестное, и побывавшие в Москве рассказывают соседям целые истории о том, как они переходили Садовое кольцо у Самотечной площади или улицу Горького у Манежа. Так вот, ехать на втором этаже «даблдеккера» по английским улицам и видеть, как фонарные столбы или встречные грузовики проскакивают от тебя в нескольких сантиметрах, - с непривычки дух захватывает. Там, где ты, неуверенный до самого последнего момента, пройдет твой автомобиль или не пройдет, пробираешься ощупью, вцепившись в руль потными ладонями, эти автобусы проскакивают со скоростью 30 миль, и то лишь потому, что быстрее не позволено. Для меня лично - впрочем, по признанию моих товарищей, советских корреспондентов, и для них тоже - это было сильным впечатлением до тех пор, пока я не сообразил, что можно ведь пользоваться и «трубой», то есть метро. Там тоже узко, но по крайней мере встречные поезда по другому туннелю идут. Между прочим, попасть в водители «даблдеккера» не проще, чем получить лицензию на открытие магазинчика по продаже спиртных напитков. Претендент обязан быть первоклассным водителем, пройти дополнительные курсы, медкомиссию с участием психиатра и быть не моложе тридцати лет, желательно отцом семейства. За безопасную и безаварийную работу водители получают надбавку. Десять лет такого вождения отмечаются медалью. Во время войны водители автобусов получали бронь - отсрочку, как люди особо важной профессии.

Сами двухэтажные автобусы - гордость и основная доходная статья фирмы «Ландон дженерал омнибас компани». Они надежны, чрезвычайно долговечны и, представьте себе, на ходу не гремят и не дребезжат даже на втором этаже. В другие страны, помимо Сообщества наций, «Ландон дженерал омнибас компани» продает их лишь в порядке одолжения. При мне так была осчастливлена Швеция: как-никак там тоже по левой стороне дороги ездят.

Левостороннее движение - еще одно сильное впечатление: полгода, переходя улицы, не туда, куда надо, смотришь. И, разумеется, чертыхаешься: везде, как у людей, у англичан все наоборот. Казалось бы, чего естественнее по правой стороне двигаться. Нет ведь, придумали! А между тем «придумали-то» на континенте. Когда-то во всей Европе по левой стороне ездить принято было. Встречаются два всадника на одной дороге, если друзья - подают друг другу руки, если враги - с копьями наперевес или с клинками наголо. С оружием в правой руке сходиться можно было только слева. «Долго жить» приказал этому обыкновению Наполеон Бонапарт: его гвардии не велено было уступать кому-либо дорогу. Она с вызовом передвигалась только по правой стороне, заставив перейти на правую сторону и всю остальную континентальную Европу. Только в странах, не присоединившихся к великой блокаде, и сохранилось разумное, по тогдашним временам и транспортным средствам, левостороннее движение, которое теперь, увы, утратило свою первопричину и выглядит для иностранца непонятным и к тому же дорогостоящим чудачеством. Чтобы иметь равные шансы в конкуренции на европейских, да и других автомобильных рынках, англичанам и шведам приходится выпускать машины и с правым расположением руля - для себя, и с левым - для всех прочих. Давно уже поговаривают в Англии на тему о том, как исправить непредвиденную полтора века назад «ошибку». Но постепенно это сделать нельзя. А сразу - накладно. Только на одних дорогах перестройка, по подсчетам, обойдется в полмиллиарда фунтов стерлингов. А как быть с девятью миллионами машин, бегающих по английским городам и весям? Так и мыкаются англичане со своей левосторонней традицией, как с чемоданом без ручки: и нести тяжело и бросить жалко. Но «даблдеккер» - рекомендую.

ДВУХЭТАЖНАЯ АНГЛИЯ

Илья Ильф и Евгений Петров Америку называли одноэтажной. Англию по этому принципу можно назвать двух-этажной. И больше чем только в прямом смысле. Но прежде всего в прямом.

Двухэтажные дома, как авторитетно сообщают все первоисточники, англичане начали строить еще задолго до того, как «Ландон дженерал омнибас компани» пришла к выводу о бесспорных преимуществах «даблдеккера» для Лондона. Как и «даблдеккер», это первое, что бросается в глаза вновь прибывшему и остается в памяти отъезжающего, ибо к тому времени, даже при беглом туре, «через всю Англию в две недели», успеваешь обнаружить, что в два этажа застроены в общем-то все Британские острова из конца в конец, хотя в XX веке к этому правилу, разумеется, больше исключений, чем к какому-либо другому. Но об исключениях - «сноска», даже если она и займет больше страниц, чем само правило. (Такого рода «сноски», между прочим, всегда почему-то больше правил).

А пока несколько общих замечаний о самом правиле. Итак…

Впрочем, я, пожалуй, поторопился: общие замечания в Англии - дело рискованное. Я начну поэтому с относительно общих замечаний, ибо даже к простейшему, вроде: «Дома в Англии разные…» - нужно тотчас же добавлять оговорки и уточнения, так как в противном случае тебя не поймут, не говоря уже о том, что ты исказишь истину.

Итак, большая часть домов в Англии в два этажа, и дома - разные. К этому первому относительно общему замечанию я должен сделать по меньшей мере четыре оговорки и уточнения. Во-первых, о «большей части». Это утверждение вы можете принять как очень близкое к истине, если иметь в виду, конечно, только жилые помещения, а не здания вообще, например деловые конторы, банки, магазины и правительственные учреждения. Точнее, однако, сказать не могу, по той простой причине, что общее число домов в Англии неизвестно. Впрочем, скажу лучше: мне неизвестно, ибо иначе я, вероятно, задену английских статистиков, которые сразу же отошлют меня к официальному ежегоднику «Британия», подготавливаемому Центральным оффисом информации и публикуемому издательством ее величества, где на странице, скажем, 190 такой-то черным по белому будет написано, что домов в Англии 17 миллионов. Но здесь я должен сделать вторую оговорку. Под домом в упомянутом ежегоднике, равно как и прочих официальных документах и министерских речах, совершенно не обязательно разумеется собственно дом. Это может быть, конечно, и дом, но это может быть и просто квартира, и даже комната, к нормальному человеческому жилью не совсем пригодная.

В-третьих, под Англией я имею в виду, конечно, не собственно Англию, а Британию, или Британские острова, которые включают в себя Англию, Уэльс и Шотландию. Не дай вам бог забыть об этом и обмолвиться, скажем, в таверне Гэйрлоха словами: «Здесь, в Англии…» Все ваши дальнейшие попытки расположить к себе собеседника можно считать безнадежными. Если вам просто заметят: «Вы хотели сказать - здесь, в Шотландии…» - можете считать, что легко отделались и вас приняли за невежду, американца.

И в-четвертых, о том, что дома разные. Это почти верно, потому что дома действительно разные. В собственно Англии преимущественно красные и кирпичные, ближе к Шотландии - серые, сложенные из камня, в Уэльсе и Корнуэлле - и те и другие, с изрядной долей оштукатуренных и выкрашенных светлым. Есть красивые и симпатичные, особенно в пригородах - «спальнях» больших городов, некрасивые и мрачные, веселые и скучные или просто без выражения. Словом, разные, если не считать, что почти все они двухэтажные и если различать их хотя бы по районам. Но сделать то же самое на одной и той же обычной улице с непривычки, без достаточного опыта лучше не пытайтесь - не выйдет. Копия один другого, эти домики будут стоять либо плотно прижавшись друг к другу, либо отступя на равные интер-вальчики. Шеренга слева, шеренга справа - зеркальное отражение первой. В застройках поновее это еще полбеды - сами по себе дома вполне приличные и выглядят достаточно уютно. Но двум из каждых трех домов в Британии - полвека и больше. И в старых районах такие шеренги производят удручающее впечатление: между домами там нет даже интервальчиков. Отличить их тогда один от другого можно только, как близнецов - по родинкам, роль которых в данном случае исполняют двери. Все они будут обязательно выкрашены масляной краской, и обязательно в разный цвет. В качестве родинок пробуют использовать также наличники и дверные ручки. Но возможности разнообразить цвет первых ограничены лишь светлыми тонами, а дверные ручки с другой стороны улицы плохо заметны.

Как совместить это с индивидуальностью англичан, о которой вы столько наслышаны? Никак. И это даже не парадокс, хотя парадоксами в Англии хоть пруд пруди. Просто индивидуальность денег стоит. А улицы застраиваются разом. Одна домами по две тысячи фунтов за каждый, другая - и в другом районе, конечно, - по три, третья - еще дороже. Вот когда вы можете позволить себе платить за дом тысяч десять-двадцать, тогда к вашим услугам личный архитектор. Дом, как правило, все равно будет двухэтажным, но ни в коем случае не похожим на дом соседа. Много ли таких улиц? Встречаются. Они даже называются как-то по-особому. Но названий их я не помню. Шоферы такси называют их все почему-то на один манер. Подвезет, остановит счетчик, любезно откроет дверцу, не покидая своего места, и скажет; «Вот ваша улица миллионеров, сэр…»

Эти улицы делят англичан, как прослойки мяса - датский бекон. Попав на одну из таких, вам нет нужды спрашивать, кто здесь живет. Вам достаточно спросить или самому прикинуть, сколько стоит здесь дом. Если дешевле двух тысяч фунтов стерлингов - это район рабочих семей, тех, кто выкраивает в месяц на жилье фунтов двадцать. Те, кто может оплатить месячные счета в 25 фунтов стерлингов, будут жить уже на другой улице. Возможно, даже на соседней, но все-таки на другой. Улица, где дом стоит 40 фунтов в месяц, будет улицей «белых воротничков». Там главы семейств будут по утрам выходить на работу в котелках и с зонтиками и с «Дейли экспресс» под мышкой. Еще чуть выше - тоже котелок и зонтик, но уже «Дейли телеграф» и автомобиль. И так далее - до «Файнэншл таймс» или «Таймс», но уже на сиденье автомашины, до «роверов» и «ягуаров» с личными шоферами, в форменных фуражках, до «роллс-ройсов», что мягко подкатывают к подъездам особняков на улицах, которые водители такси обобщенно называют «улицами миллионеров».

Вам никто, разумеется, не запрещает переехать с одной улицы на другую. Ради бога! Только платите. Но только платите! «Смешиваться» же эти улицы не могут. Не смешиваются и семьи, которые живут на них.

Государства «одной нации» существуют только в теориях тори и правых лейбористских социологов, которых коробит само упоминание о неравенстве. Подтверждений таких теорий практикой пока не отмечено. И вряд ли еще где принадлежность к различным по своему статусу улицам и районам так расслаивает людей по их социальному положению в обществе, как в Британии.

Треть всех домов Англии, утверждает статистика, заняты вла-» дельцами; две трети принадлежат лендлордам и сдаются в аренду. Первая часть фразы нуждается в уточнении, вторая - в пояснении. Разом дома в Англии никто не покупает и полной суммы не платит. Владельцем дома считается тот, кто уплатил первоначальный взнос в размере 10 - 15 процентов и выплачивает остальные 90 и 85 процентов примерно равными долями в течение последующих двадцати лет, на которые обычно и предоставляется рассрочка. Стоит эта кредитная привилегия 6 процентов годовых, так что дом стоимостью в две с половиной тысячи фунтов стерлингов обходится в конечном счете действительному, а не потенциальному владельцу в 4200 фунтов. Но у кого есть «свободные» две с половиной тысячи фунтов сразу?

С арендой дело обстоит проще. Сначала вы ищете то, что вам хотелось бы. Ищете месяц, другой, третий. Не находите. Начинаете выбирать из того, что есть. Не очень нравится. Снижаете свои требования и останавливаетесь на чем-то более или менее приемлемом. Приемлемое оказывается не по карману. Еще раз снижаете свои требования, повышаете долю, уже выделенную мысленно из вашего ежемесячного бюджета на жилье, и соглашаетесь на что-то менее приемлемое, но терпимое, потому что деваться все равно некуда. И подписываете контракт. На год, с ежегодным возобновлением. На семь лет, на четырнадцать или двадцать один год. Выгоднее всего, конечно, подписать контракт на самый долгий срок; в этом случае ваша арендная плата окажется на более или менее устойчивом уровне. Лично я остановился для корпункта «Известий» на трехкомнатной немеблированной квартире метров около шестидесяти и контракте на семь лет. Квартира стоила 750 фунтов стерлингов в год, которые я должен был уплачивать равными долями четырежды в год, в так называемые платежные дни: перед рождеством, пасхой, на троицу и 24 сентября, каждый раз по 187 фунтов 10 шиллингов за квартал вперед. (Этот контракт был подписан мною весной 1962 года. Средняя зарплата тогда в Англии равнялась 16 фунтам стерлингов в неделю.) Квартира находилась в отличном новом восьмиэтажном доме. Холл и коридоры устланы ковром. В самой квартире пола не было, как не было, кстати, ни плиты на кухне, ни электрического и газового счетчиков. Все это ваша забота. Цементный пол вы в конце концов застилаете ковром. Во-первых, потому, что так принято в Англии. Во-вторых, потому, что так гораздо дешевле, чем паркетом (можете не проверять: мы с женой долго высчитывали это, прежде чем пришли к соглашению). С местным отделением управления электроэнергии вы подписываете еще один контракт и оплачиваете счетчик. С местным отделением управления газа вьь подписываете третий контракт и оплачиваете газовый счетчик, который вам и устанавливают вместе с приобретенной вами плитой. На телефон сначала пишется заявка, и вам тотчас же, без дня волокиты, отвечают, что в настоящее время свободных номеров нет, но что вы поставлены в очередь с момента получения вашего письма. В порядке исключения - я очень сильно напирал в своей заявке, что я корреспондент газеты «Известия», которая издается Президиумом Верховного Совета СССР, и что телефон для связи с Москвой мне нужен так же позарез, как и английским корреспондентам, работающим в Москве, - мне поставили телефон через месяц, и я стал «стороной» в четвертом контракте. И ко всему прочему уже со дня переселения в новую квартиру я был - на этот раз автоматически - «стороной» еще в одном контракте: с метропольным управлением водоснабжения.

По наивности готовился было перевести дух. Не тут-то было. Возвращаясь однажды домой, я увидел на входных дверях небольшую отпечатанную на машинке записку со свободным местом под текстом. Прочел: «Совет Хэмпстэдского бароу (то есть муниципальные власти района Хэмпстэда) определяет в настоящее время налоги на квартиры нашего дома. Как полагают, они будут возмутительно высокими. Желающих добиваться их пересмотра просим подписаться ниже». Полдюжины «возмущенных» уже подписались. Семь бед - один ответ: я был седьмым, единственный и последний раз приняв участие в Англии в движении протеста. Не помогло. (Очевидно, нам не хватило организованности). Не пересмотрели. Через две-три недели я получил уведомление совета Хэмпстэдского бароу, согласно которому местные налоги на мою квартиру определялись в размере 140 фунтов стерлингов в год и ни пенса меньше. Это было и впрямь возмутительно высоко. Но, как говорят, в чужой монастырь со своим уставом не ходят.

Спросите: почему же я говорил, что с арендой дело обстоит проще? Потому что с покупкой дома все еще сложнее. Для аренды квартиры мне хватило одного юриста - без юриста, гонорар которого оплачиваете вы же, о таких вещах и разговору быть не может - и двух свидетелей, удостоверявших мою личность и косвенным образом гарантировавших мою платежеспособность, на семь лет по крайней мере. Для покупки дома вам нужно получить кредит на закладную, к чему требуется гарантия вашей платежеспособности в течение двадцати лет, а служащие кредитных обществ почему-то особой доверчивостью не отличаются.

И тем не менее врожденное стремление англичанина - не арендовать квартиру, а купить собственный дом (пусть даже в шеренге других) и непременно с садиком (пусть даже в этом садике не повернуться). Только тогда он будет чувствовать себя в своей крепости. Это даже не тяга к собственности. Это и психология и умонастроение. Если он снял или купил дом 20 лет назад, это может быть и близко к центру. Если он сделает это сейчас, его дом почти наверняка будет далеко от работы, и два часа в день у него будут уходить на поездку туда и обратно. Дважды в день он будет атаковать переполненные в часы «пик» автобусы, поезда метро или пригородные электрички. Ему даже не всегда удастся в тесноте прочесть захваченную с собой «Дей-ли». Но он будет возвращаться в свой дом.

Ему придется расписывать до пенса все расходы на много лет вперед. Он будет угощать заглянувших друзей чашкой чая. Он не скажет жене: «Сбегай за бутылочкой по такому случаю». И не потому, что это не принято здесь. И не потому, что он скареда. Нет, он бы рад угостить друзей. Но он не может позволить себе быть щедрым: бутылка виски стоит два фунта три шиллинга. А он и так позволил себе достаточно много - у него свой дом.

У него будет масса хлопот: покрасить оконные рамы, починить заборчик (заборчик должен быть обязательно), подновить черепицу на крыше, исправить водопровод. Все это он будет делать сам, потому что пригласить профессионала - дорого. Холодной зимой у него могут лопнуть трубы, потому что все коммуникации в интересах экономии проводятся снаружи. Ему спешно придется заменять их новыми. Но это будет его собственность, которую он исправляет.

С ноября по март в его доме будет холодно. Только в пяти из каждой сотни английских домов есть центральное отопление. Остальные девяносто пять обогреваются каминами. Их может быть и два, конечно. Но чаще всего только один - в гостиной, которая именуется здесь «ливинг рум», то есть комната, где живут. В ней будет метров двенадцать-шестнадцать. Когда там соберется семья, там будет тесно, и ребята будут сидеть с книжкой или перед телевизором на ковре у камина. Но это будет единственная теплая комната в доме, не считая кухни. В остальных будет видно ваше дыхание. И спать вам придется в кровати с традиционной английской грелкой, которая по старой памяти все еще именуется «бутылкой с горячей водой». И все-таки это будет «собственный очаг».

По какому-то недоразумению англичане считают свои зимы тёплыми и находят возможным обходиться без вторых рам. Здесь и правда температура редко падает ниже нуля. Но где-то близко к нулю она держится чуть не четверть года. Холодная сырость пронизывает тогда до костей, даже если ты одет в общем-то «по погоде».

Я бывал, разумеется, в таких домах. Ночевал в некоторых. Даже зимой. Я был званым гостем, которого ждали. И я ни в коем случае не могу жаловаться на плохое гостеприимство. Нет, оно просто не такое, как у нас, в нем больше порядка, что ли. А это отличие скорее в характере, чем в существе. Но об этом - между прочим. Сейчас хочу сказать о другом. Как и водится в подобных случаях, такие вечера были, конечно, прежде всего вечерами вопросов и ответов, в основном о Советской России. Для меня же они были еще и вечерами в доме англичанина. Это чистый дом, ухоженный, прибранный. Он может оставлять впечатление и «свободного достатка», и натянутой, как струна, скромности. И чаще всего он будет похож на дом, в котором ты уже был раньше. Нажатая кнопка звонка отзовется не электрической трелью, но мелодичным «динь-дон», как музыкальный ящик. За дверью будет тесная, в метр-полтора шириной, прихожая и лестница на второй этаж. Прямо по коридорчику две двери: одна в «ливинг рум», вторая - на кухню, а прямо - в садик. Наверху будет ванная и еще две крошечные комнатки - спальни. Общая площадь всех комнат в таком доме - метров тридцать пять, сорок. Может быть больше. И может быть меньше. Расположись они на одном этаже, мне думается, было бы лучше, просторнее, светлее и… привычнее для нас. Но англичане предпочитают жить «вертикально». Впрочем, «предпочитают», вероятно, не то слово. Будь здесь побольше земли, и Англия, возможно, была бы горизонтальной - одноэтажной. Но земли мало, даже маленький клочок ее дорог. И англичанин строит свою крепость двухэтажной.

ИСКЛЮЧЕНИЯ ИЗ ПРАВИЛА

Не вся Англия - лишь предместье того или иного города-гиганта, хотя и очень близка к этому. Не все англичане живут в двухэтажных домах. Городская земля продается не десятками акров, а квадратными ярдами, как площадь в наших кооперативных домах, только дороже. В собственно Лондоне, как и в собственно Манчестере, Глазго, Бирмингеме, Ливерпуле, в отличие от Большого Лондона или Манчестера, двухэтажные дома вытесняются более высокими постройками, и в центральной части этих городов только два этажа - уже роскошь. Это либо «истейтс» - усадьбы в десяток-другой домов по бешеным ценам, где простому смертному делать нечего, либо доживающие свой век трущобы лондонского Ист-энда.

Густо и основательно, «на века» застроенный в основном еще в прошлом веке, Лондон неохотно снимает теперь шляпу перед веком двадцатым. Доминировавший еще совсем недавно, всего пять лет назад, над Сити и всем городом собор Святого Павла - самое знаменитое творение архитектора сэра Кристофера Рена - теперь уже теряется среди небоскребов «Барбикэна», хотя их еще и можно пересчитать по пальцам. Нет, это пока не частокол налезающих один на другой гигантов нью-йоркского Манхэттена. Авторы плана «Барбикэн» - застройки превращенных в развалины бомбардировками люфтваффе [*] кварталов Сити - были, видимо, небольшими поклонниками своих американских коллег.

[* Военно-воздушные силы фашистской Германии.]

И в отличие от них предусмотрели разрядку между высотными зданиями. К тому же отцы города давно обеспокоены перенаселением Лондона, его забитых, страдающих от тяжкого склероза транспортных артерий, перенасыщением города деловыми и административными постройками, как магнит притягивающими тысячи и тысячи служилого люда. Законом местных властей новое строительство в городе, в его центре тем более, сурово лимитировано. Получить теперь разрешение возвести новое административное здание в пределах собственно Лондона (в отличие от Большого Лондона), кольцевой дороги особенно, - дело малоперспективное. Конторы гонят в провинцию и кнутом закона и пряником льгот, предлагая различные послабления по части налогообложения. Поднявшиеся после войны многоэтажные конторы «Шелл», «Виккерс», редакции «Дейли миррор» и прочие еще не давят на вас, как громады Уолл-стрит. В Лондоне еще можно чувствовать себя человеком, а не букашкой в вечно сумрачном каменно-металлическом каньоне. Да и не небоскребы пока главная печаль этого города. Он больше страдает, пожалуй, не от новизны, а от старости. Он стал богат слишком рано, еще в долгий век карет. И вобрал в себя слишком много. Как в плотно набитом сундуке, здесь есть, кажется, все - кроме свободного места.

В Лондоне, говорят, можно найти любой другой город, который только есть на карте Британии. В кварталах тяжелых, солидных зданий Сити у Гилдхолла, где каждый второй понедельник ноября лорд-мэр Сити устраивает традиционный банкет с обязательным участием премьер-министра, можно узнать деловую часть Манчестера. Берега Темзы ниже знаменитого моста Тауэр-бридж заставляют вспомнить Ливерпуль. В районе Вестминстера можно найти Йорк и другие кафедральные центры. Квадратные вечнозеленые лужайки среди поседевших от времени построек «Иннз оф корт» - кварталов юристов и адвокатов между Флит-стрит и набережной Виктории - можно принять за внутренние дворики университетских Оксфорда и Кембриджа. Но в дополнение ко всему Лондон остается еще и самим собой.

Сити и по сей день крупнейший центр международных валютных расчетов. В доме английских Ротшильдов до сих пор совершаются крупнейшие сделки на мировое золото, там определяется его цена, там, кстати, продается и наше золото, чистейшие из всех слитки, которые содержат 999 единиц золота в тысяче по сравнению с 996 единицами в слитках из Южной Африки. При посредстве джентльменов с Хэттон-гарден и Ха-ундсдитч - в двухстах шагах от редакции «Морнинг стар» - выходит на рынок большая часть мировой добычи алмазов, многие из которых здесь же, в Лондоне, превращаются в бриллианты. Марк и Минсинг лейнз известны международным дельцам как оптовые центры по торговле чаем и другими «колониальными продуктами». Страховую компанию «Ллойд» знают, конечно, все судовладельцы мира.

На этих операциях вырос Лондон. И огрузнел. Доходы от них позволили ему в свое время стать самым богатым городом на земле, с самым высоким процентом преуспевающего третьего сословия, которое и застроило значительную часть его Вест-энда по своим вкусам, привычкам, карману. Но оставлю Сити - это скученное нагромождение помпезных и безвкусных зданий, прижатых одно к другому, выстроенных деньгами, а не архитекторами, зданий старых, темных, неприспособленных к нынешнему ритму и размаху операций: ведь там практически не живут (последняя перепись населения обнаружила лишь 5268 постоянных обитателей), хотя там и работают днем больше трети миллиона человек.

Оставлю известные ансамбли Вест-энда - Вестминстерский дворец, Вестминстерское аббатство, Трафальгарскую площадь, Мэлл, Карлтон-хауз террас; оставлю Пикадилли и Лестер-сквер, которые лондонцы любят сами по себе, знаменитые лондонские Гайд-парк и Риджент-парк с опоясывающими его домами, исполненными внутреннего достоинства и сдержанного изящества… Живут здесь очень немногие.

Жилые кварталы Лондона - это прежде всего ряды одинаковых трехэтажных домов, стеной выстроившихся по одну сторону улицы и стеной - по другую. О, это тоже разные улицы! Но на одной и той же эти дома, как и двухэтажные, тоже труба в трубу. И они тоже «вертикальные». Их можно было бы принять за один, не будь каждый из них выкрашен в свой цвет, независимо от того, украшает это улицу или делает ее пегой. Пока что, насколько мне удалось узнать, только один городской совет Виндзора - городка, где расположены Виндзорский замок (летняя резиденция королевы) и куда по этой причине совершается летом настоящее туристское паломничество, - пока что только он убедил горожан-домовладельцев прислушаться к мольбам архитекторов и покрасить свои дома в какой-то одной гамме. И Виндзор заметно выиграл от этого. В Лондоне за подобное мероприятие еще не принимались. Выбор цвета здесь все еще личное дело лендлорда, хотя он и обязан освежать свой фасад не реже установленного местным советом срока. Длинная трехэтажная стена становится в таких случаях похожа на длинный разноцветный забор из широких досок, поставленных вертикально, и каждая доска - это дом со своим номером и со своими жильцами.

Когда их строили лет восемьдесят, а быть может, и сто назад, они предназначались для одного домовладельца и для одной семьи, достаточно состоятельной, чтобы содержать весь такой дом (и прислугу в подвале). Эти дома могли бы, разумеется, спланировать и горизонтально, как строятся обычные многоквартирные блоки. Но тогда у владельца не было бы ни своего собственного номера, ни своего подъезда, непременно выходящего на улицу. У него не было бы «своего» дома, и у него не было бы «своего» положения в обществе, которое может дать ему владение недвижимой собственностью. В вертикальном варианте у него есть все это и есть статус, даже если ему и приходится ради его поддержания переходить не из комнаты в комнату, а с этажа на этаж.

Какая-то часть этих домов таким именно образом занята и по сей день. Сейчас, однако, это могут позволить себе значительно меньшее число людей, чем в былые времена, как вообще меньше может себе позволить сейчас и Британия в целом. С конца прошлого века цены на землю в Лондоне возросли в десятки раз, возросли параллельно и цены на недвижимую собственность, сделав такие дома малодоступными даже для «джентльменов со средствами». К тому же лендлорды нашли им с годами более выгодное применение. Они переделали их на горизонтальный манер с маленькой квартиркой на каждом из трех этажей и в подвале и стали сдавать в аренду не оптом, а в розницу. «Модернизация» окупилась многократно, за инициативными лендлордами последовали «консерваторы», и дома в переделку пошли тысячами, в том числе и викторианские «террасы» - степенные, высокомерные дома с портиками у каждого подъезда, высоченными потолками на первом этаже, пониже - на втором и совсем низкими - на третьем. Я жил сначала в Лондоне именно в такой квартире на первом этаже. В ней были две комнаты, метров по тридцать каждая, два огромных недействующих камина, две хилые, выключенные скрягой лендлордом уже в марте батареи «центрального отопления», от прикосновения к которым стыли руки, и два колоссальных, от пола до потолка, окна с ужасающими щелями, через которые не просто сквозило, но проходил и стелился слоями, как на улице, лондонский туман, настоенный на копоти от тысяч действующих каминов. Была еще кухня без отопления, с какой-то древней газовой плитой (это была меблированная квартира), когда-то роскошная, но теперь продавленная кровать невероятных размеров с ржавыми металлическими шишечками, лоснящийся диван, из которого можно было бы, наверное, мыло варить, протертые ковры и холодная ванная, где в феврале бриться по утрам можно было только в пальто и где собственно ванну можно было принять, лишь предварительно прогрев ее в течение нескольких часов лампами-рефлекторами вроде тех, которые используются на телевидении, чтобы вгонять в пот выступающих.

И это была квартира в одном из самых «приличных» районов Лондона - на Белсайз-парк, и драл с нас за нее лендлорд мистер Штернберг 54 фунта в месяц, не считая «дополнительных за отопление». Как выглядят квартиры в подобных домах на втором и третьем этаже, вы, очевидно, знаете по английским фильмам «Комната буквой «Г» (она почему-то называется «.Угловая комната»), с участием Лесли Кэррон, и «Актер», с участием Кенета Мура (которого почему-то именуют Мор), хотя в этих фильмах речь идет о домах, значительно менее «приличных» и расположенных в гораздо менее приличных районах, какими и являются на самом деле кварталы Паддингтона и Ноттинг-хилл гейта.

Жилья, видимо, везде не хватает. Не хватает его и в Лондоне. И за этими жалкими квартирками или «бедситтерз» - комнатенками с альковом - охотятся так же, как охотятся за квартирами, наверное, во всем мире. У стендов с маленькими картонками объявлений даже вечерами видишь по нескольку, как правило, молодых людей, которые читают их при тусклом свете уличного фонаря и наспех выписывают адреса с жильем, которое кажется им подходящим. Они наверняка будут возвращаться к этому стенду еще и еще раз и снова обходить «подходящие» адреса и снова возвращаться. Его нелегко найти, это «подходящее жилье» за подходящую цену. Лендлорды знают, что жилья мало, и дерут с нуждающихся три шкуры.

Нет, конечно, не весь Лондон в бегах. Тот факт, что в Лондоне, как и вообще в Англии, многие постройки относятся по времени к концу прошлого или к началу нашего века, означает, между прочим, и то, что здесь уже многое было построено. Национальное богатство не превращалось в этой стране в пепел каждые двадцать лет. И его не надо создавать заново. Оно накапливалось. Жилищная проблема в этих условиях выглядит далеко не так, как в странах, где треть или даже две пятых всего жилья были превращены второй мировой войной в руины. Да и решить ее здесь, видимо, было бы проще, если бы не смотрели на дома с точки зрения действительной и потенциальной недвижимой собственности, которая должна приносить свои проценты ежегодно, хоть трава не расти. И да позволено мне будет добавить, если бы сами англичане смотрели на жилье чуть-чуть современнее и чуть-чуть рациональнее, если бы умерили они свою страсть жить непременно в «своем» доме, со своим входом и своим, будь он хоть в ярд величиной, садиком; и если бы «горизонтальный» способ расположения квартир имел большее распространение.

Нужда подталкивает их в этом направлении. В Лондоне, как и в других крупных городах Британии, есть уже многоквартирные дома. И, кстати говоря, давно были. И мне нравится, как строят их, особенно в последние годы. Такие дома не возводятся где придется, был бы для этого клочок пустыря. Они строятся, как правило, группами, пусть даже всего в три-четыре дома, но так, чтобы вместе они выглядели ансамблем и возможно привлекательнее. Такой микрорайон, часто микрорайончик даже, планируется целиком и независимо от того, свободна ли для него в данный момент вся площадь или нет. Строительство начинается там, где для этого уже есть возможность, и достройка ведется иногда годы спустя, но по тому же, первоначально разработанному плану. В результате каждый из этих микрорайонов имеет свое архитектурное лицо, и высотные блоки вдоль Эджуэр-роуд не спутаешь с блоками у Ричмонд-парка - одного из самых приятных жилых ансамблей, которые мне приходилось видеть где-либо, хотя построены они советом лондонского графства и, как все «каунсэл флэте», то есть муниципальные квартиры, просты, дешевы и, уж конечно, без излишеств. (Добавлю, что арендная плата в таких муниципальных домах в несколько раз ниже, чем в домах, принадлежащих лендлордам; заселяются они в строгом соответствии с санитарными нормами, в Англии довольно высокими, и перенаселять их запрещено.)

Разумеется, и многоквартирные дома по цене своей - один другому рознь. «Каунсэл флэте» - не ровня квартирам в частных застройках, а те в свою очередь располагаются по восходящим ступенькам. Дом, в котором я снял, наконец, квартиру за 750 фунтов в год, был не из самых дешевых. Нет, это, конечно, не то что на Гровенор-сквер в высокомерном районе Мэйфэа, но достаточно приличный. И все же по сравнению с многоэтажной усадьбой, откуда открывается великолепный вид на зеленые просторы Хэмпстэд-хита, наш «Куинсмид» - «Королевский луг» - должен был знать свое место. Там квартиры «начинались» от 1200 фунтов арендной платы в год, не считая налогов, и снимали их лица другого слоя, чем мои соседи.

Единственное, что уравнивает эти многоквартирные постройки между собой, так это то, что, сложенные из ординарного кирпича или отделанные тиковыми панелями, все они, по законам совета лондонского графства, должны располагать не меньше чем четырьмя акрами свободного зеленого пространства на каждую тысячу жителей, или примерно двумя гектарами на каждые двести пятьдесят-триста семей.

Не так плохо? По идее - да. Беда лишь в том, что сама идея плохо прививается на этой земле. Привычки здесь подчас явно сильнее здравого смысла. Англичанин - человек своенравный. Он не любит, когда ему «указывают». Он хочет быть хозяином у себя дома и делать там то, что он хочет, или, на худой конец, думать, что он может делать все, что хочет. Его тяготят многочисленные параграфы мелким шрифтом, сопровождающие контракт на аренду квартиры: не включать громко радио, магнитофон или телевизор после 11 часов вечера, не выносить мусор днем или не пользоваться мусоропроводом после восьми часов вечера, не разрешать детям играть под окнами у соседей или вообще не играть перед домом, не переделывать квартиры без согласия лендлорда, заново ремонтировать ее в случае истечения контракта и покрывать стены не менее чем двумя слоями краски и прочее и прочее. Нет, знаете ли, это не по нему.

И он кссит глазом на «собственный дом». Но долго еще придется ему только тем и довольствоваться. Удовлетворение жилищного голода в обществе частной собственности и предпринимательства не столько вопрос психологии и привычек, а социальная проблема, вряд ли разрешимая. На земле с баснословной ценой за квадратный ярд жилые дома строить невыгодно: конторы и предприятия много доходнее… А между тем Британии нужно в настоящее время 3 700 000 жилых единиц, чтобы заменить трущобы и старые дома. К 1970 году из-за роста населения и сноса домов, чтобы освободить место для дорог, школ и частных предприятий, потребуется еще 1 600 000 домов. Национальный же план на 1965 - 1970 годы, с помпой провозглашенный лейбористами, предусматривает постройку 500 000 домов ежегодно. В этот план мало кто верит, но даже если он и будет выполнен, 2,5 - 3 миллиона семей все еще будут ютиться тогда в жилищах, квалифицируемых здесь как трущобы.

ЗАЧЕМ ЧЕЛОВЕКУ ЗОНТИК?

Я придумал этот заголовок потому, что мне как-то совестно было в лоб сообщать, что буду писать об английской погоде. Я же знаю обычную реакцию: «Опять-де про лондонские туманы в прямом и переносном смысле». «В зубах навязло…» И все-таки напишу немножко об английской погоде. Во-первых, потому, что считаю укоренившееся представление о ней не совсем справедливым. А во-вторых, потому, что мне тоже хочется внести свою лепту в развитие этой стародавней темы.

В первые четыре дня, которые я провел в Англии, там сияло солнце. «У вас здесь не так плохо», - сказал я своим товарищам-корреспондентам, которые собрались вечерком отметить встречу. «Эти четыре дня, - ответили мне старожилы, - англичане будут вспоминать лет десять: «Помните, летом 1958-го, в июне, четыре дня подряд ни капли дождя!»

Два года спустя я снова попал в Англию. В Шереметьеве мела снежная вьюга и термометр показывал минус 12. В Лондоне - плюс девять и опять солнечно. «Недурно для февраля», - подумал я и… сглазил. Два дня спустя лил дождь, потом было холодно и туманно, потом снова дождь, потом пасмурно, ветрено и холодно.

«Какая нелегкая занесла их на эти промокшие насквозь острова! - досадливо думал я про англичан. - Какая нужда заставляет их оставаться здесь, когда столько сухих стран на земле…»

И взрослому было не по себе с непривычки. А на ребят было жалко смотреть. Моей Аленке не было еще и четырех, Андрюшке на год меньше. «Канадцы» по рождению, они чувствовали себя в Москве вполне нормально. Были щекастыми, живыми. Здесь скисли и часто хворали.

Я не верил термометру за окном. Он мог показывать плюс 8, плюс 10. При такой температуре дома, в Москве, в моем пальто было бы жарко. Здесь ветер пронизывал его, как летнюю рубашку. Холодная сырость прохватывала до костей, заставляла дрожать.

Раньше я скептически относился ко всем разговорам о лондонских туманах. В конце концов, они бывают и у нас. Я помню, как в детстве радовался одному. Он случился году в тридцать восьмом-тридцать девятом. Туман был по-настоящему сильным, и мы, ребята, были от него в восторге: занятия в школе в тот день отменили. Мы выбегали на улицу и с превеликим удовольствием смотрели с крыльца, как белая мгла поглощала приятелей в двух шагах от тебя. По инерции тех далеких дней я и первый лондонский туман воспринял легкомысленно-игриво. «Ну вот и знаменитый английский туман», - сообщил я своим ребятам, и они запрыгали: «Туман, туман…» Жена оказалась трезвее: «Как же я в магазин пойду?» Она все-таки пошла и даже вернулась. Но мы ждали ее два часа, хотя до магазина было рукой подать. Впрочем, для пешехода туман еще полбеды. Неудобство. Потеря времени. Раздражение. Но когда он застанет тебя в пути на машине - это страшно. Мне пришлось позже оказаться в таком положении. Я поехал в аэропорт встречать кого-то. Пока добрался туда, Лондон уже «не принимал»: на Южную Англию ложился туман. Ждать самолета было бесполезно. Темнело. Но желтые и оранжевые фонари на улицах и дорогах оправдывали себя. Видимость была еще сносной, метров на семьдесят вперед. Я прикинул: восемнадцать миль, час езды максимум - проскочу. Не проскочил. Я перестал что-либо видеть на полдороге, только едва заметные в метре от твоей машины красные фонари впереди идущей. Я опустил оба окна: если не видеть, то хотя бы слышать. Но слышен был только визг тормозов - спереди, сзади, справа, слева. Казалось, вот-вот на тебя кто-нибудь наедет, и, если это будет грузовик, прощайся с машиной. Я старался держаться крайней правой кромки дороги: резервная зона на шоссе была поднята сантиметров на двадцать, и на скорости миля в час шансы, что на тебя наскочит встречная машина, были невелики. В иные моменты я различал расплывающийся силуэт слева. Водителя внутри я, конечно, не видел. Но я отлично представлял себе его. Он тоже сидит, прижавшись к ветровому стеклу, вцепившись в руль и убрав голову в плечи. И тоже, опустив стекла, прислушивается к визгу тормозов, к лязгу сталкивающихся бамперов.

Мне повезло - я добрался до дому лишь с одной небольшой вмятиной. Многие не оказались столь счастливыми.

Туманы, подобные этому, останавливают транспорт, даже железные дороги, прерывают снабжение, закрывают предприятия и… убивают людей. Нет, не только на дорогах, хотя в такие дни происходят столкновения, в которых в груду лома превращаются до двух десятков машин одновременно. Гораздо больше людей убивает «смог» - туман, смешанный с дымом, копотью от каминов и выхлопными газами. Знаменитый «киллер» («убийца») - «смог» 1952 года сократил жизнь 435 людям, больным астмой. «Смог» в декабре 1962 года унес больше 200 жизней. Лондонцы надевают в такие дни марлевые повязки: они становятся серыми через четверть часа.

Бомбардировщики геринговских люфтваффе любили такую погоду. На высоте чисто, а то, что земля скрыта, не так важно. По навигационным приборам хотя бы приблизительно на цель выйти можно. В массированных налетах особая точность ни к чему. В Англии куда ни кинь - не ошибешься: не в док, так в завод, не в завод - так в жилой квартал. Безнаказанность была почти гарантирована. Заградительный зенитный огонь наобум, на шум моторов не очень пугал пилотов «юнкерсов» и «мессер-шмиттов». «Спитфайеры» и «харикейны», поднимавшиеся навстречу самолетам противника в другую погоду, в туман были прикованы к земле. Только позже англичане стали зажигать расставленные по всему аэродрому и вдоль взлетных полос бочки с парафином, тепло от которых поднимало туман и позволяло британским летчикам-истребителям подниматься в воздух И принимать бой, хотя парафиновые факелы демаскировали сами аэродромы и ставили их под угрозу уничтожения.

Туман и сейчас приносит многие беды.

Но не весь год в Англии только туманно, сыро и ветрено. Действительно непроницаемая белая мгла случается не часто. Я могу вспомнить все или почти все такие дни. И потому, что они врезаются в память. И потому, что их в целом не так уж и много. Больше одолевают дожди и сырость. Но человек, видимо, ко всему может привыкнуть. Привыкаешь постепенно и к английской погоде.

Зима пришла - весна не за горами - говорят англичане. А весна в Британии - чудное время. Она вся цветет. Цветет в городах, цветет в пригородах, а вряд ли еще в какой стране так дорожат зелеными клочками земли и деревьями, как здесь. В Лондоне, подсчитано, на каждого из более чем 9 миллионов жителей приходится по семнадцати деревьев, не считая кустарников. Весной их видишь и чувствуешь, как нигде. Нежно-розовые кипы вишен в садиках и вдоль дорог. Белый цвет яблонь. Улицы-спальни однообразны и скучны только с фасада. За их «спинами» - дворики-сады. Весной там поют соловьи. Ветер разносит облетающие лепестки цветов вишен и яблонь, и ты идешь по иной улице, будто по широкому коридору, покрытому легким, эфемерным, живым от дуновений ковром бело-розовых чешуек. И, конечно, чтобы по-настоящему встретить весну в Англии, надо побывать в яблоневых садах графства Кент. Заботливые люди устанавливают тогда вдоль шоссе синие указатели «дорог в цвету», и вы можете катить по ним, этим провинциальным, узким и петляющим между частными участками, но хорошо асфальтированным дорогам милю за милей и упиваться белыми и чуть розоватыми в цвету деревьями, их нежностью и свежестью.

Англия прекрасна в эти весенние недели. И дождь щадит ее красоту. И солнце делает чистыми и сочными ее краски.

Нет, думаешь про себя, гуляя по усеянным крупными белыми и желтыми нарциссами лужайкам лондонских парков, англичане все-таки знают, где надо жить…

А потом распускаются всех цветов тюльпаны, и уличные лотки ломятся от них, и газеты печатают объявления-советы ассоциации цветоводов, обращенные к читателям: «Выбирайте еще не совсем распустившиеся бутоны - они будут дольше стоять в вазе и дольше украшать ваш дом». И впереди еще все лето, еще выбросят свои белые свечи каштаны, и зацветут розы, и наполнятся самым тонким, ненавязчивым, лишь едва уловимым ароматом липовые аллеи.

Но дождь к тому времени уже потеряет терпение и, чем ближе к поре отпусков, тем чаще будет напоминать, что это в конце концов Британские острова, а не Сахара. Дождь будет прохладить эту страну, и даже в июле здесь на жару не пожалуешься. Но от этого только сильнее буйствует английская зелень.

Что и говорить, не повезло англичанам с летом. Море, окружившее их со всех сторон, широкие, выходящие на Атлантику мягкие песчаные пляжи Корнуэлла только дразнят. Даже в самом теплом на островах месте у Торки, где, к слову, последние годы жил и умер писатель Шон О'Кейси, даже на самом южном из Британских островов - Уайте - купаться не разбежишься: море и летом остается прохладным, неуютным, и только привыкшие к нему решаются поплескаться неподалеку от берега. Большинство же удовлетворяются тем, что смотрят на купальщиков, постаравшись открыться солнцу, но одновременно укрыться от ветра, в иные дни шерстяными пледами.

Впрочем, не спешите сочувствовать. Не для отдыхающих, так для флоры здесь тепла хватает. Тепла мягкого, влажного, от которого густятся, но не высыхают, как у нас к августу, травяные газоны. В знаменитом лондонском ботаническом саду Кыо-гар-денс под открытым небом цветут магнолии. В южных усадьбах - рододендроны. (У покойного теперь главы английского дома Ротшильдов под ними были заняты акры.) На даче нашего посольства, у Хокхерста, превращаемого на лето в нормальный пионерский лагерь - с линейками, торжественным подъемом флага, традиционным костром и родительским днем лишь раз в две недели, - мальчишки играют в войну среди зарослей… бамбука. Да и солнца здесь в общей сложности достаточно, чтобы получать по 40 центнеров пшеницы и овса с гектара в среднем, хотя, конечно, столь высокие по всем стандартам урожаи объясняются в значительной мере щедрым внесением химических удобрений в почву.

Осень в Англии замечаешь несправедливо меньше. Для корреспондента она начало почти всех сезонов, сразу, и прежде всего политического. Кончаются летние каникулы. Парламентарии съезжаются в Лондон. В Вестминстерском дворце открывается очередная сессия. В кинотеатрах - новые картины, припасенные за лето. Новые постановки в театрах. И выставки. Выставки одна за другой: «Мотор-шоу» - международная автомобильная выставка в Эрлс-корт в Лондоне. Международная авиационная выставка в Фарнборо (теперь она устраивается лишь раз в два года). «Сделай сам» - в огромных выставочных залах «Олимпия». И все это на фоне разгорающегося футбольного сезона!

А между тем сентябрь и октябрь в Англии превосходны. «Бабье лето» здесь долгое, солнечное, теплое. Деревья лишь едва тронуты желтизной. Трава стала лишь немного спокойнее в своей яркости. Собирать тогда грибы в лесу Эшер-коммон - в пятнадцати милях от Лондона по дороге № 3 - одно удовольствие. (Сами англичане, кроме шампиньонов, ни белых, ни подосиновиков, ни каких-либо других грибов не признают.)

Мысль о зиме после такой осени заставляет зябко поежиться. Как правило, бесснежная в этих краях, она неприятна своими дождями, ветрами и туманами. На лыжах катаются только в Шотландии, да и то в горах повыше. Крытых катков в Лондоне всего два. А многочисленные пруды замерзают только раз лет в двадцать. О подледном лове понятия не имеют.

Есть, однако, в таком климате свое преимущество. Он дешев. Можно обойтись без шубы, без шапки-ушанки. Нет здесь вторых оконных рам, в девятнадцати из каждых двадцати домов нет центрального отопления. Нет особой нужды прятать различные коммуникации глубоко под землю или скрывать их в стенах домов. Не надо держать тысячи машин на расчистке шоссейных и железных дорог. Не надо разогревать застывшие на лютом морозе моторы горелками. Даже антифриз заливают здесь больше, так сказать, «на всякий случай», чем из действительной необходимости. Не надо ежегодно латать вздувшиеся после зимы асфальтовые магистрали, как это приходится делать нам в России. Здесь не прекращают навигацию на реках и каналах с октября по апрель. И не закрывают морские порты, как у нас архангельский.

Впрочем, я застал одну «исключительно суровую» зиму в Англии. В январе 1963 года снег в Лондоне лежал три недели. Температура падала до минус 5 по Цельсию. Англия не знала ничего подобного последние… 150 лет или около того (мнения экспертов разошлись, но ближе чем во второй половине прошлого века никто прецедента не нашел). У нас такой морозец не назвали бы даже бодрящим. В Англии он вызвал хаос на транспорте: железнодорожные стрелки замерзали, шоссейные дороги от снега расчистить было нечем. Мощнейшую радарную станцию в Филинг-дейле, в которую правительство вложило огромные деньги, чтобы обеспечить обнаружение ракет противника за четыре минуты до их приближения к Англии, - эту станцию занесло снегом, и два дня - 720 четырехминуток - она не подавала признаков жизни, пока ее не откопали, как помнится, саперы, доставленные вертолетами. Так же вертолетами доставляли молоко и хлеб в провинциальные госпитали, отрезанные сугробами от внешнего мира. Из-за перегрузки электросети в часы «пик» отключались целые районы. Англичане, правда, и в такие моменты чувства юмора не теряют. Одну из программ последних известий в те дни телевидение начало при свечах на столе, а диктор, кивнув на них, без тени улыбки пояснил: «Могут понадобиться».

Но шутки шутками. Они хороши лишь день-другой. Через две недели в английской печати стон стоял по случаю такой «жестокой зимы». Только одним английским железным дорогам эти три снежные недели обошлись в 5 миллионов фунтов стерлингов. Общий ущерб по стране в целом даже журнал «Экономист» отчаялся подсчитать. Но подобные зимы в Англии случаются, повторяю, не чаще чем раз в полвека, и к печальной бухгалтерии приходится обращаться лишь от случая к случаю.

А теперь, чтобы оправдать заголовок, несколько слов о зонтике. В Англии это незаменимая вещь, ибо погода, помимо обычных, сезонных, перемен, меняется еще и по нескольку раз ка день. Гадать, будет сегодня дождь или не будет, большую часть года не надо. Наверняка будет. А потому нужен и зонтик. Не таскаться же с плащом по городу, добираясь на работу или выбегая в кафе на углу во время обеденного перерыва. По этой причине женщины на улице одеты так: платье (костюм, пальто), туфли, шляпка (необязательно), сумочка и зонтик. А мужчины так: костюм (пальто), туфли, шляпа или котелок (необязательно) и тоже зонтик. Цвет и форма женского зонтика определяются модой, индивидуальным вкусом, цветом «ансамбля». Мужского - традицией. Все женские зонтики - разные. Все мужские - одинаковые: черные и большие. В лучшем случае их можно различать по ручкам: гнутой из тростника, металлической, обтянутой кожей.

Что делают с зонтиком, когда дождя все-таки нет? Пользуются как тростью, а главным образом - это единодушно отмечают все летописцы современной Англии - зовут такси. Иногда кажется, что у мужчин он только для этого и существует. Зонтик в этих случаях взлетает вверх, а его владелец кричит: «Тэкси!» Если такси свободно и его водитель слышал клич, он непременно примет заказ, махнув рукой или иным каким способом показав, что клиента видел. Он не пролетит мимо, словно вас и не существует. Он не крикнет, что едет «в парк» (в Москве иногда кажется, что все такси только в парк и едут, особенно к вечеру), и не скажет, что «кончает дежурство». Не обращая внимания на все другие машины - на этот счет лондонские водители такси поразительно похожи на своих коллег в других странах, - он подрулит к тротуару с вашей стороны, даже если он ехал в обратном направлении и ему придется для этого развернуться посреди улицы. В Англии это можно, и полицейский в таких случаях не вмешивается. К тому же лондонские такси тем и знамениты, что могут разворачиваться на пятачке. Это вообще удивительные машины. Все черные, высокие и квадратные - только в последних моделях выпускающая их фирма «Остин» несколько сгладила углы, - они напоминают сундуки и выглядят страшно неповоротливыми. Но в Англии первое впечатление всегда обманчиво. В отношении такси - тоже. Они на редкость юрки и в городской толчее машин быстры. В соревновании на скорость по Лондону, скажем от Мабл-арч у Гайд-парка до Банка Англии в Сити, даже «ягуару» лучше с такси не тягаться: «сундук» будет у финиша много раньше и потому, что эта машина лучше других приспособлена к движению по городским улицам, и потому, что ведет ее такая колоритная фигура, как лондонский таксист. У него, разумеется, тоже есть свои «но». Он, скажем, не обязан везти вас дальше чем на шесть миль, и, если вам это необходимо, он вправе торговаться о цене. Но, во-первых, он заранее предупредит вас об этом, а, во-вторых, торговаться он будет «в умеренных пределах».

И ко всему прочему лондонские такси очень удобны для пассажиров. Отдельная кабина рассчитана на четыре человека. Если у вас есть багаж, он свободно разместится на площадке слева от водителя. Словом, отличная машина.

Почему квадратные? Главным образом потому, что высокие. А высокие они потому, что когда-то местными лондонскими властями был принят закон, предписывающий этому экипажу быть достаточно высоким, чтобы джентльмен в цилиндре не задевал потолка. (Если вы думаете, что цилиндры нечто архаичное и давно вышедшее из употребления, вы глубоко ошибаетесь: они еще очень в ходу в Англии.) Так вот, нью-йоркские таксомоторные фирмы, долгое время презиравшие лондонские «сундуки», решились как-то купить дюжину на пробу. Полгода спустя лондонские газеты с восторгом поведали, что те из американских таксистов, которым они достались, чувствовали себя именинниками: перед низкими «фордами», «плимутами» и «доджами» у «лондонцев» оказалось еще и то преимущество, что с их высокого водительского места шоферу лучше усмотреть щель в потоке машин, а по части того, как втиснуться в нее, водителей такси, как вы знаете, учить не надо.

Согласитесь, что ради того, чтобы нанять такое такси, стоит купить зонтик.

КАК ЕЗДЯТ ПО ЛОНДОНУ

Относительно Лондона и прочих больших городов могу ответить двумя словами: с трудом и медленно. Даже магический зонтик спасает далеко не всегда. «Красный гид», наиболее популярный справочник по Лондону, издаваемый почти ежегодно бог знает с каких пор «Уордом, Локком и компанией», честно предупреждает всех вновь прибывших: «Только опытные водители могут передвигаться на машине по забитым улицам Лондона. Если необходимо пересечь Лондон с севера на юг или наоборот, нельзя забывать о существовании реки, дороги к мостам через которую почти неизменно загружены.

Люди, приехавшие осмотреть город, очень хорошо сделают, если оставят свои машины на время визита где-нибудь в предместье. На загруженных улицах вождение машины не доставляет удовольствия; пользуясь метро, вы доберетесь до нужного места быстрее. Но для поездок за пределами Лондона машина будет удобна…»

В этом заявлении мы с вами впервые встречаемся с типично английской недосказанностью. Сказать «вождение машины на загруженных улицах не доставляет удовольствия» по отношению к Лондону все равно что сказать: «Дробить камни кувалдой на каторжных работах не очень приятно». Когда в 1963 году был открыт для автотранспорта старый, два года перестраивавшийся туннель на Кингс-уэй, позволивший миновать перекресток у Стрэнда, комментатор телевидения иронически заметил: «Отныне в этой части Лондона вы можете попасть из одной пробки в другую гораздо быстрее, чем когда-либо прежде». Увы, его устами глаголет истина.

И юмор здесь английский. И проблема - типичная для английских больших городов, для Лондона - особенно тяжкая. Он действительно очень стар для новых времен. Давно и капитально застроенный из расчета на разъезд двух карет, он задыхается теперь от машин. Существовавший когда-то закон, запрещавший в центральной части города строить здания выше окон королевского дворца, теперь забыт. И слава богу, конечно. Но поднявшиеся здесь с тех пор многоэтажные конторы непомерно сгустили население центрального Лондона. Концентрация банков, административных учреждений, магазинов, главных представительств крупнейших английских и международных компаний, кино и театров на четырех квадратных милях - это ежедневный двойной поток нескольких миллионов людей. И стало быть, поток транспорта, поток, непрерывно растущий.

Отцы города ломают голову над этой проблемой, что называется, денно и нощно. И они кое в чем преуспели: в июле 1964 года, потратив на исследования 600 тысяч фунтов стерлингов, совет лондонского графства официально подтвердил, что в Лондоне «дальше ехать некуда». К этому выводу пришла группа специалистов-транспортников, которая опубликовала тогда в качестве итога своей двухлетней работы «Обзор уличного движения в Лондоне». Ее первый том, касающийся только нынешнего положения вещей, содержал 209 страниц, включая схемы и диаграммы. (За первым томом последовал второй, предсказывающий, какое столпотворение будет царить в городе к 1971 году, и готовится третий, предсказывающий, как с этим бороться.)

«Что будет, то будет», - поется в популярной на Западе песенке из кинофильма «Человек, который знал слишком много». Что есть, лондонцы уже знают и испытывают на своих нервах, легких и кошельках. Нервах - потому, что днем по центральной части города едешь на машине бампер в бампер, медленно - в основном без туннелей переползаешь из одной пробки в другую, крутишь головой на все четыре стороны разом, чтобы тебя не стукнули осатаневшие, как и ты, водители других машин. Легких - потому, что вместо нормального пыльного городского воздуха глотаешь выхлопной угар. Кошельках - потому, что черепашье передвижение сжигает бензин такими порциями, которые не предусмотрены никакими нормативами. Как-то, когда мне надо было побывать на одном из наших торговых судов, доставившем лес, я потратил в один конец - 15 миль - два часа, причем половину из них, пересекая Вестминстер и Сити, и испытал при этом все три аспекта вождения автомашины в Лондоне разом.

В таком вавилонском столпотворении пасуют иногда даже знаменитые лондонские таксисты при всей своей непостижимой находчивости и способности, не задумываясь, переезжать дорогу под носом у другого. Он может знать на память все 7000 миль лондонских улиц и 10 тысяч их названий. Он может крутить по боковым улицам и переулкам, о которых подавляющее большинство коренных лондонцев даже не подозревают. Но и он рано или поздно уткнется в пробку. А пробка есть пробка. И вместе с другими он тоже будет «загорать», и счетчик будет отсчитывать ваши шиллинги: «тик… три пенса… тик… три пенса». Уважающий свою профессию человек, шофер такси обернется тогда к вам, отодвинет стекло кабины и посочувствует: «Сожалею, но ничем не могу помочь, сэр»… Он действительно ничем не может помочь, и иногда ты даже чувствуешь, как уязвлена его гордость тем, что мокнет в этой непробиваемой толчее машин его десятилетиями складывавшаяся репутация.

Но такси хорошо хотя бы тем, что, приехав наконец к месту, расплачивайся и иди по делам. Свою же машину надо еще припарковать, а это здесь проблема почище прочих. Нет у тротуара свободного кусочка, и все тут! Вот и крутишь вокруг да около десять, двадцать, тридцать минут. Усмотрел щель - и летишь сломя голову. А туда уже кто-то другой ткнул нос машины, хотя положено парковаться задним ходом. И не пытайся доказывать ему, что ты первый нашел это место, что полчаса следил за ним. поскольку видел, что истекает время у платного счетчика на этой конкретной делянке (в лондонской зоне «А» стоянка только платная, и все улицы уставлены такими столбиками-счетчиками, которые теперь «требуют» два шиллинга в час). Чувство справедливости в таких случаях с англичанина-водителя как рукой снимает. Он знать ничего не хочет. Запирает машину, втискивает монету в серенький столбик и уходит. А ты, скрипнув зубами, чтоб ему слышно было, продолжаешь свою карусель вокруг скверика вместе с другими жаждущими стоянки. Накатаешься иногда так, проклянешь все на свете, отгонишь машину куда-нибудь за тридевять земель и… станешь в очередь на автобус: он-то уж рано или поздно довезет тебя, куда ты направлялся.

Все это - личные впечатления. Но вот некоторые объективные факты, как они изложены в упомянутом докладе специалистов-транспортников.

В 1964 году в Большом Лондоне на 9 миллионов жителей приходилось 1250 тысяч частных легковых машин. Уличное движение Здесь увеличилось за последние десять лет на 40 - 50 процентов. Ежедневное число личных поездок моторизованным транспортом составляет около 16 миллионов, из коих более 4 миллионов приходится на машины, мотоциклы и такси. По улице Парк-лейн вдоль Гайд-парка каждый будний день проезжает более 100 тысяч автомашин. По набережной Виктории, по Бейзоутер, Найтсбриджу и полдюжине других центральных улиц - по 50 тысяч автомашин в день и так далее. Но самое главное в том, что в часы «пик» (между пятью и семью вечера, между восемью и десятью утра) центр Лондона превращается в сплошную непробиваемую автомобильную пробку, хотя движение в это время увеличивается не больше чем на 3 - 4 процента против среднего для обычного дневного времени. И посему упомянутый доклад констатирует: «Тот факт, что такое незначительное увеличение столь сильно заметно и ощутимо, говорит об отсутствии какого бы то ни было резерва в пропускной способности дорожной системы». Иными словами, уже теперь, когда одна легковая машина приходится на каждых семь лондонцев, город задыхается от них, и дальше действительно ехать некуда.

Не уверен, что для таких выводов нужно было тратить 600 тысяч фунтов стерлингов. Но их разумность оспаривать не приходится. Впрочем, большинство лондонцев здравому смыслу и следуют, о чем говорят хотя бы те 12 миллионов человеко-поездок, которые совершаются ежедневно на транспортных средствах, отличных от частных автомашин, мотоциклов и скутеров. И конечно, изрядная доля их падает на лондонское метро, которое еще в 1962 году отметило свое столетие. Сто с лишком лет - много. Но это один из тех случаев, когда старость может похвастать преимуществами, хотя по той же причине лондонское метро и не самое приятное место в городе. «Пользуйтесь трубой» - приглашают и советуют вам рекламные плакатики транспортной комиссии, развешанные у входа в подземную сеть. И здешнее метро действительно иначе назвать трудно, хотя собственно «трубой» - туннелем является, строго говоря, лишь четверть этой дорожной системы. Холодное и сырое летом, душное, прокуренное зимой, оно всегда в сквозняках на своих многочисленных и запутанных переходах, и везде неопрятное, прокопченное еще со времен, когда в качестве средства тяги использовались паровозы. Исключение составляют лишь заново модернизированные станции, но таких пока что немного.

Красные, старенькие вагончики выглядят жалкими и, по нашим понятиям, тесными. Поначалу кажется иногда, будто их перегнали сюда с какой-то закрытой детской железной дороги. (Уменьшенный масштаб вообще свойствен многим вещам в Англии и является, вероятно, психологически производным от скромных размеров этой островной страны. Со временем к нему привыкаешь и перестаешь замечать.)

Но в данном случае внешняя непривлекательность возмещается по крайней мере эффективностью. По разветвленности своей сети лондонское метро, вероятно, не знает равных и насчитывает около 250 станций в черте города. Практически вы можете попасть на метро почти в любое место, если, разумеется, научитесь разбираться в его паутине линий и переходов и не очень вразумительных указателях, что не так-то просто. Поезда одной линии идут не от одной платформы, как у нас, а чаще всего с разных. Заклеенный рекламными афишами, обшарпанный переход-коридор на линию «Бейкерлу - к северу» идет в одну сторону, а на «Бейкерлу - к югу» - в прямо противоположную. Словом, и на лондонском метро поездка - невелико удовольствие, но этого рекламки транспортной комиссии и не обещают.

Но поднимемся на землю, теперь уже загородную. «Для поездок за пределами Лондона, - обещал нам «Красный гид», - машина будет удобна». Что верно, то верно. Машина там действительно удобна, потому что дороги в Англии отличные и дорог много. Узкие? В большинстве своем - да. Загруженные? Тоже - да; на каждую милю шоссейных английских дорог приходится вдвое больше машин, чем в Америке, и в 5 - 6 раз больше, чем на европейском континенте. Но все они хорошо асфальтированы и в таком состоянии поддерживаются. Когда перед отъездом домой я в последний раз поставил в гараж коррпунктовский «моррис-оксфорд», на его спидометре было больше 40 тысяч миль и ни сотни из них грейдера или проселка, хотя я и был почти во всех графствах Британии. Проселок ведет лишь к одиноким фермам, да и то, главным образом, в отдаленных районах, если о каком-либо районе Англии вообще можно сказать «отдаленный»: от Лондона до Эдинбурга ведь и всего-то как от Москвы до Ленинграда. На автострадах же, соединяющих крупнейшие центры, таких, как М-1 между Лондоном и Бирмингемом или А-1 Лондон - Эдинбург, можно держать в будний день скорость 80 и больше миль в час, если, понятно, жены рядом нет. В уик-энд - конец недели - картина меняется, и шоссе напоминает тогда очередь за «Неделей» у московского киоска.

В обычный же день и в хорошем настроении вести машину по английским дорогам - удовольствие, даже по безбожно петляющим провинциальным капиллярам, тем более что это ваше личное дело, поскольку особой нужды покидать шоссе класса «А» нет. Достаточно широкое, в меру возможностей, допускаемых частной собственностью, выпрямленное и маркированное против туманов «кошачьими глазками» - утопленными в резиновые подушки стеклянными рефлекторами, дорога «А» доведет вас до места или очень близко к нему. Крупные, хорошо видимые указатели вовремя подскажут, где и куда свернуть, благо все шоссе пронумерованы и обозначены на подробнейших картах.

Заправить бензин, долить масло, воду - не забота, если не считать того, что бензин раза в три дороже, чем у нас. Не реже чем через каждые десять миль - телефонные будки «Автомобильной ассоциации» или «Королевского автомобильного клуба». Членство в них стоит две гинеи [*] в год.

[* Гинея - 21 шиллинг, фунт - 20 шиллингов.]

Они дают вам право на членский билет, справочник английских отелей, с указанием их класса и удобств, сброшюрованную в книжке карту автодорог и ключ к упомянутым телефонным будкам, откуда, в случае поломки или аварии, вы можете позвонить в ближайший пункт ассоциации. К вам быстро подъедет на мотоцикле дежурный механик, который и окажет помощь на месте, если это в его силах, или вызовет аварийную службу по радиотелефону. Вот чего нет на английских дорогах - так это гарантии от столкновений с другой машиной, и таковые происходят сотнями тысяч в год, хотя в большинстве случаев дело, на счастье, только помятым крылом или багажником и ограничивается. Но колоритных сцен с цветистыми выражениями при этом не бывает. Выходят, охают пропорционально причиненному ущербу, обмениваются номерами машин, собственными именами, адресами и телефонами, названиями страховых компаний, стараются подробнее запомнить место и обстоятельства столкновения, заручиться, если можно, свидетелями в свою пользу и разъезжаются. Главное, ни в коем случае не признавать собственной ошибки. Даже если знаешь, что виноват сам, помалкивай. Дело страховых компаний выяснить, что к чему, и договориться между собой о возмещении ущерба, что выражается в оплате счета, представляемого гаражами, выполняющими ремонт. Как быть, если машина не застрахована? Никак. Таких «если» в Англии не бывает. Без страховки машины местными властями не регистрируются и номера не выдаются.

Предусмотрительность вообще свойственна англичанам, в дороге особенно. Маршрут на дальние расстояния разрабатывается не в самый последний момент. Гостиницу, чтобы остановиться на ночь, не ищут после заката. Ее заказывают за две-три недели как минимум. Ритуал хлопотный, но здесь повсеместно распространенный и на «авось» лучше не полагаться, поскольку гостиниц и пансионатов, при всем их обилии, все равно не хватает (их, наверное, никогда и нигде хватать не будет), и можно остаться без ночлега даже в курортных городках, которые, кажется, из одних только отелей и состоят.

Делается это примерно так. Сначала берут справочник и, пропуская названия отелей, помеченные четырьмя и тремя звездочками, как «непомерно дорогие», выписывают номера телефонов отелей «достойных, но умеренных». Связываются с одним из таких отелей, выясняют, есть ли подходящая комната и свободна ли она со вторника по четверг, если да, просят оставить ее за мистером таким-то и тотчас же посылают письменное подтверждение с обратным адресом, а иногда и с авансом. Через два, максимум три дня (больше одного дня письма в Англии не идут) получают ответ: «…мы будем счастливы видеть вас своим гостем и надеемся вам понравится останавливаться у нас». Теперь можно трогаться.

Но так путешествуют, конечно, простые английские смертные. Для советских граждан, корреспондентов включительно, поездки за пределы 35 миль от Лондона обставляются значительно торжественнее. Списаться с отелями и составить маршрут каждый может. Нам же нужно еще перенести это все на специальные, отпечатанные типографским способом бланки, именуемые «нотификациями о поездке». И сделать это в пяти экземплярах, не меньше. Один оставляем себе - он понадобится позже, второй хранится в посольстве, три - отправить в Северный департамент министерства иностранных дел не позже чем за 48 часов до выезда, не считая праздничных дней, и каждый из бланков должен быть подписан первым секретарем посольства, ибо в противном случае «нотификации» считаются недействительными.

После всего этого начинаешь укладывать чемодан в дорогу и… поглядывать на телефон: из Северного департамента могут попросить некоторых уточнений и дать некоторые советы. Случается это не часто, но все же случается.

- Добрый день, мистер Осипов, говорит мистер Смит из Северного департамента Форин оффиса.

- Добрый день, мистер Смит…

- Как я догадываюсь, вы собираетесь поехать в Шотландию и на четвертый день намереваетесь воспользоваться дорогами А-Х, А-ХХ и затем вернуться на дорогу А-ХХХ…

- Вы правильно догадываетесь, мистер Смит, - отвечаешь ему с упором на слова «догадываетесь», одновременно сверяясь с собственным экземпляром «нотификации», заранее оставленным у телефона.

Мистер Смит тоже не лишен чувства юмора и, принимая тон, продолжает:

- Сожалею, что мне приходится беспокоить вас, но не мог ли я предложить вам несколько изменить свой маршрут и воспользоваться на этом участке дорогами А-Ха, А-Хб и только потом вернуться на А-ХХХ…

- Ради бога, извините, мистер Смит. Я и не предполагал, что у вас там что-то важное. Я, конечно, объеду это место от греха подальше. Я готов сделать даже больший круг, мистер Смит.

- Вы очень любезны, мистер Осипов. Но, право, в этом нет необходимости. Желаю удачной поездки. Кстати, вы, кажется, рыболов. Не забудьте в таком случае ваш спиннинг: у озера Лох… рыбалка, говорят, отличная, а вы будете там в удачное время.

- Благодарю вас, мистер Смит, я попробую воспользоваться вашими советами… Всеми советами, мистер Смит.

Вот теперь можно трогаться.

Первые 35 миль едешь, так сказать, сам по себе. Позже начинаешь чувствовать компанию. Не всегда, правда: у местной полиции и поважнее забот хватает. Но без сопровождения черной полицейской машины - на границах графств они сменяют одна другую - становится даже неуютно как-то, не говоря уже о том, что такое непочтение уязвляет. Начинаешь оглядываться по сторонам, беспокоиться, не сбился ли с пути сам и не случилось ли что-нибудь с положенным тебе «эскортом». Но вот, кажется, и он. Точно: черный «эм-джи» выезжает с боковой дороги и следует за вами. В машине двое в штатском. Теперь все в порядке. Теперь можно не косить поминутно глаза на карту - покажут. Можно не беспокоиться, что не успел получить подтверждение из отеля в Ньюкасле, - устроят. Не чета канадским «маунтиз» из службы безопасности. Таскаются за тобой по пятам, а спросишь, который час, ответят: «Не знаю», хотя часы на руке. В Англии этим делом занимаются люди из департамента уголовного розыска. Вежливые люди. Придут к тебе в отель, представятся. Попросят «нотификацию», удостоверение личности, выдаваемое департаментом по делам иностранцев в Лондоне, у Пикадилли, сверят приметы: телосложение, рост, глаза, волосы, цвет лица. Не откажутся за компанию по кружечке пивка пропустить, расспросят, как там, в России. Сами что-нибудь расскажут. Служившие в армии войну вспомнят. Немецкие налеты. Конвои в Мурманск. Могут город показать, посоветовать, какие сувениры выбрать.

В Уэльсе как-то мы в один городок завернули. По всем правилам завернули. Крюк в «нотификации» помечен был: не могла жена мимо указанной в справочнике могилы леди Гамильтон проехать. «Эм-джи», естественно, за нами. Останавливаемся в центре городка. Джентльмены из местного отделения уголовного розыска паркуют машину в двадцати метрах. «Мистер Осипов, полагаем. Добрый день, чем можем быть полезными?» «Добрый день, - отвечаем. - Могилу леди Гамильтон ищем». Переглядываются между собой, недоуменно пожимают плечами: «Сожалеем, но о такой не слыхали». Жена передает им раскрытый на нужной странице справочник и указывает на жирно отчеркнутое место. Читают и начинают смущаться: такие вещи надо бы знать местным жителям: леди Гамильтон в английской истории женщина известная. «Постараемся помочь», - отвечают, краснея. «Надо бы», - улыбаемся мы.

С час выясняли у местных викариев по церковным книгам, похоронена ли здесь леди Гамильтон. С точностью до дня установили, когда и где останавливался в этом городке адмирал

Нельсон (небольшая гостиница, выходящая на море так и называется «Нельсон хотэл») и когда приезжала к нему сюда леди Гамильтон. Но самой могилы так и не нашли. Вконец посрамленные, они еще раз попросили взглянуть на справочник, повертели в руках, и вдруг один из них воскликнул: «Так он же американский!» - и добавил что-то очень колоритное, валлийское, что именно, мы не поняли, но догадались. Тем более что он же и продолжил:

- Для своей туристской компании расписывают, чтоб их… А была б здесь могила леди Гамильтон, здесь бы ей и памятник поставили. О чем, о чем, а об этом владелец «Нельсон хотэл» побеспокоился бы. Забудьте ваш справочник, мадам. Он только введет вас в заблуждение.

- Э, нет, - ответила жена. - Видите, как мы много с вами узнали из-за того, что он неточен.

- Да, - возразил другой, - но из-за этой неточности вам придется поторопиться: вас ждут в Аберистуите, а до него еще порядочно.

- Ничего, с таким сопровождением успеем.

- Тогда мы хотели бы просить вас пристроиться за нами: ведь еще и домой вернуться надо.

Мы понимающе киваем: «Семья, дети…»

Что и говорить, обходительные люди. Они, разумеется, запомнят, где вы были и с кем встречались и что делали и, надо полагать, отчет в инстанцию напишут. Но они с таким же успехом могли бы и сэкономить свое время: обо всем интересном я писал в своих корреспонденциях в «Известиях».

Вот так ездят по Англии.

ХАРАКТЕР

До сих пор речь шла в основном о вещах. Я не спешил представлять вам самих англичан. Мне не хотелось с лету говорить о людях, не осмотревшись хотя бы бегло в стране, где живут они. Ошибку в факте можно отнести за счет незнания или невнимательности автора; ошибку в рассказе о людях легко принять за предвзятость, тем более что она в какой-то мере всегда имеет место, особенно на первых порах работы и жизни в чужой стране. Наши впечатления накладываются ведь не на чистый лист бумаги, а уже на испещренный значками и пометками прежних знаний и переживаний, оставленных либо ранее прочитанными книгами, либо собственными встречами, либо рассказами других. И как все, я тоже кое-что читал об Англии, прежде чем поехать туда, и разговаривал с людьми, там побывавшими, и встречался с самими англичанами. У меня тоже успело сложиться - так сказать «заочно» - свое представление об этой нации.

И все-таки, попав в Лондон, в Англию, я долгое время жил среди «чужих» для меня, среди иностранцев и только. Да, разумеется, я и тогда мог написать об англичанах, что они в общем такие же, как и все, что они так же рождаются и умирают, радуются своим радостям и скорбят в своем горе, что они трудолюбивы и талантливы (а кто осмелится упрекнуть другой народ в бесталанности?), что они хотят мира и ненавидят войну. И это было бы верно, потому что так оно и есть в действительности. Женщинам везде нужно девять тяжелых месяцев, чтобы родить ребенка. Матери везде не хотят посылать на смерть своих сыновей.

Но Маяковский прав был, когда предостерегал: «Слова у нас, до важного самого, в привычку входят, ветшают, как платье…» От частого, подчас неразборчивого употребления фразы, вроде только что приведенной, тоже превратились в «стершийся пятак». Они растеряли первоначально заключенный в них смысл, стали походить на декламацию, на что-то наспех продиктованное стенографистке. Они перестали трогать, перестали приближать нас к «другим, таким же, как и все». Да и такие ли они, как все? Разве нет в них своих неповторимых черт, совокупность которых и образует национальный характер?

Я говорю в данном случае не о том, что изобретательные западные пропагандисты нарекли «образом жизни». «Американский образ жизни», «британский образ жизни» и т. д. - понятия столь же расплывчатые, сколь и удобные для них, ибо само такое словосочетание подразумевает нечто среднеарифметическое, хотя по сути своей мало еще что может так глубоко и кричаще разниться между собой, как образ жизни владельца «роллс-ройса» и образ жизни бензозаправщика на колонке «Шелл», эти «роллс-ройсы» обслуживающего.

Среднеарифметически они могут процветать. Из велосипеда и лимузина получится «Ровер-2000», из квартирки в аренду и родового поместья - особняк. Получится счет в банке и акции, гвоздичка в петлице и гольф по субботам, приличная школа - детям, собственный катер на Темзе и членство в достойном клубе. Получится довольство и убежденность в возможности быстрого успеха в этом благословенном обществе, лучше, свободнее и демократичнее которого-де и не сыскать. Дело, однако, в том, что в современной Британии, по оценке авторитетного в таких вещах журнала «Экономист», 50 процентов всей личной собственности принадлежит лишь 2 процентам людей. И в той же пропорции, образно говоря, принадлежат этим 2 процентам и власть, и промышленность, и газеты, и телевидение, и кино, и спортплощадки, и сама демократия.

В Британии - одной из богатейших стран мира, свидетельствуют социологи Абель-Смит и Таунсенд, 7,5 миллиона людей живут на грани нищеты. Два с четвертью миллиона английских детей, констатировала в январе 1967 года французская газета «Монд», влачат жалкое существование, причем «многие тысячи из них терпят такие лишения, что первая же суровая зима может стать для них роковой».

Джон Голлан так пишет об основной черте «образа жизни» такого общества: «У молодых людей может быть больше возможностей, чем тридцать лет назад, но основной вопрос, на который не отвечает наше современное общество, это какой цели служат эти возможности.

Эталон успеха, который пропагандируется прессой, телевидением и, разумеется, рекламой, - это лозунг «Богатей быстрей». Но мужчина или женщина, которые преуспевают, преуспевают за счет кого-то. Капиталистическое общество воспитывает эгоистические, стяжательские качества. Частные индивидуалистические интересы - прежде всего; богатство - цель жизни… Ничто не свято в мире частной наживы. Газеты, журналы, книги, картины, телевидение - все это товар на рынке; и главный критерий в том, сколько денег можно сделать на их продаже, а не в том, как дать лучшее наибольшему числу людей». [*]

[* John Gollan, The Case for Socialism in the Sixties, London, 1966, p. 15.]

Позже на страницах этой книги мы не раз будем встречаться с различными сторонами «британского образа жизни». Но сейчас я хотел бы рассказать о другом - о тех чертах английского народа, которые, думается, и составляют английский характер.

Я часто завидовал своим детям. Вскоре после приезда мы устроили их в детский сад на Незерхол-хилл, минутах в десяти от нашего дома. Это был частный детский сад, и, конечно, платный. Тот же самый двухэтажный дом, только больший по размерам и несколько перестроенный. И так же сжатый с двух сторон соседними домами, как все остальные на этой же улице. Внешне он выделялся среди других желтыми воротами и тем, что в девять утра это было, естественно, самое шумное место, если не считать частной школы напротив. Не знаю, как объяснялись там на первых порах наши ребята. Но общий язык со своими новыми товарищами они нашли быстро. Через две-три недели Аленка уже рассказывала дома, как она играла с Вивиэн и Дэ-ниэль и как был наказан Андрей за то, что не поделил серого, в пятнах, коня с Полом. У них уже был свой мир, свои новые привязанности, они уже понемножку адаптировались к новому ребячьему обществу.

У взрослых - иначе. Они отмечают сначала и реагируют на то, что им непривычно, незнакомо, отлично или проявляется в иной пропорции по сравнению с тем, с чем они встречались дома.

Утром, когда я садился за письменный стол у окна на улицу, чтобы читать утреннюю порцию газет, меня постоянно отвлекал дробный стук женских каблучков по тротуару. Я даже не мог сразу сообразить, что это такое. Я все еще был в московской зиме, где по морозу в десять градусов не разгуляешься в легких туфельках. А здесь ток-ток-ток-ток… - проводив мужей на работу, женщины с корзинками или сумками на колесиках шли в магазины за продуктами.

…У стеклянных витрин «Сейнсбери» на Финчли-роуд - полдюжины высоких, как фаэтоны, детских колясок с ребятишками на поводках. Мамы обходят стеллажи и наполняют проволочные корзинки: фунт хлеба, две унции колбасы (унция - 28,3 грамма), картонка с тремя, а не дюжиной яичек, полфунта крупы, четверть фунта кофе, целлофановый пакетик с тремя помидорчиками… Сахар? Нет, сахар она купит в соседнем магазине, где он на полпенса за два фунта дешевле. Чудно: богатая страна, почему такие птичьи дозы? Завтра же снова придется идти в магазин? И придут. Так заведено здесь.

…Жена в первый раз сходила с подругой - женой корреспондента «Комсомольской правды» - в кино. Вернулась. Пальто табаком пахнет. «Ну как?» - спрашиваю. «Да ничего, - отвечает, - картина. Но голова ужасно болит. Там все курят». Не все, так почти везде курят в Англии. Для облегчения участи некурящих оставлены лишь первый этаж автобусов да каждый третий вагон поезда метро и некоторые купе железнодорожных вагонов. В остальных местах курят. В магазинах. В кинотеатрах. В приемных госпиталей. Курят даже роженицы, едва оправившись от родов.

Два доклада американских ученых, установивших тесную связь между курением сигарет и заболеванием раком, казалось, несколько умерят страсть англичан к этой привычке. Министерство здравоохранения развесило по улицам плакатики: дымок от сигареты завивается в слово «рак». Табачные компании продолжали рекламировать свою продукцию на огромных щитах и с экранов коммерческого телевидения как ни в чем не бывало. К плакатикам министерства здравоохранения скоро привыкли и перестали их замечать. В рекламе сигарет заняты профессионалы-психологи высшего класса. Рисунки и тексты на огромных щитах, сюжеты «курящих» телефильмов заменялись, как только они начинали приедаться.

…По улице, лавируя между пешеходами, бежит средних лет мужчина в тапочках, трусах и майке. Он не спортсмен. Возраст не тот. Он просто следит за своим здоровьем. «Люблю англичан, - говорил Самуил Яковлевич Маршак. - Из них каждый третий чудак». «Чудаков в тапочках» в Англии много. Они давно вписались в уличный пейзаж, и на них никто не обращает внимания, как никто не замечает большие красные тумбы «королевской почты».

Полицейский ждет, остановив движение, пока школьники в одинаковых синих плащах и форменных, похожих на жокейские, шапочках с бутсами через плечо пересекут дорогу. Они направляются в Риджент-парк. Там за шиллинг в час служитель даст воспитателю белые брусья футбольных ворот, мальчишки сами установят их на размеченной лужайке, и начнется урок физкультуры. Девочки не будут завидовать им. Класс из соседней женской школы будет занят в это время травяным хоккеем. Когда подрастут, многие из них станут «чудаками в тапочках», хотя больше, конечно, болельщиками, если судить по забитым дважды в неделю - в среду и субботу - трибунам стадионов, когда происходят календарные матчи между клубными командами…

…«Плиз», вероятно, самое распространенное здесь слово. Оно означает «пожалуйста». Им сопровождаются все объявления, указания, предложения, предостережения. Деревянная доска в парке Хэмпстэд-хит: «Ворота этого парка запираются с наступлением темноты. За четверть часа вы услышите удар колокола. Пожалуйста, не заставляйте ждать вас. Спасибо». В ресторане: «Уплатите, пожалуйста, в кассу». У озера Лох-Ла-монд в Шотландии: «Не располагайтесь, пожалуйста, с палатками. Ближайший кемпинг - полторы мили вниз по дороге». У жилого квартала из нескольких многоэтажных домов у Свисс-коттеджа: «Частная усадьба. Пожалуйста, держись подальше». Только с автомобилистами обращаются более категорично: «Стоянка запрещена», «Движение только в одном направлении», «Разворота нет». Но с ними, очевидно, иначе нельзя…

Англичане - вежливые люди. Если к продавщице в отделе платья подошли одна за другой две покупательницы, она скажет: «Чем могу помочь, мадам?» - первой и «Я займусь вами через минуту, мадам» - второй. Частное предпринимательство к данному случаю никакого отношения не имеет. Универсальный магазин принадлежит этой продавщице так же, как лондонский отель-небоскреб «Хильтон» - портье, доставляющему чемоданы в номера гостей. Когда с непривычки я чуть было не заблудился на станции метро у Мабл-арч, пожилой, гладко выбритый англичанин вывел меня «на путь истинный». Он не поленился на следующей остановке проводить меня по путаным переходам Бей-кер-стрит, угостить по пути сигаретой и посадить в нужный поезд. Случись с вами что-нибудь в дороге, первая же проходящая машина остановится и водитель спросит, не нужна ли помощь. Неважно, что, как и вы, он ничего не понимает в моторе. Но он не сочтет за труд притормозить у ближайшего гаража и сообщить там, что «на шестой отсюда миле застрял один приятель на темно-вишневом «моррис-оксфорде». Этого будет достаточно.

И еще много черт и черточек англичан и Англии отметишь про себя: в первые месяцы их будешь впитывать как губка. И не только в подтверждение ранее узнанного. Отложится в памяти и что-то свое, о чем ты еще не читал. Заметишь, что здесь не принято громко говорить, жестикулировать, да и вообще показывать свои чувства, если ты, конечно, не на стадионе. Заметишь, что у них иной строй фразы, что в разговоре они воздерживаются от категорических утверждений, но часто употребляют выражения: «мне кажется», «я полагаю», «мне думается», и даже в этом случае заканчивают предложения вопросительным: «…не правда ли?», «не так ли?»

Но все эти впечатления будут похожи на незаконченную мозаику, а сами англичане будут оставаться для тебя лишь иностранцами. Более знакомыми? Да. Но все же лишь иностранцами. Не помогает даже Сергей Владимирович Образцов. За время двух кратких поездок в Англию он увидел, узнал и понял, что чепуха все эти разговоры о пресловутой сдержанности англичан и что на самом деле они очень общительны. Известный человек, выдающийся артист, он был там центром внимания со стороны своих английских коллег и почитателей. Как еще могли отнестись хозяева к знаменитому гостю? В обычных же условиях англичане упрямо отказываются образцово вести себя и будто нарочно подтверждают устоявшиеся о них представления.

Месяца через два после приезда я побывал в Манчестере. Поездом туда, поездом обратно. Если бы это было в вагоне, скажем, Москва - Горький, Горький - Москва! Я узнал бы уйму вещей о своих попутчиках. Кто они, зачем едут, как живут сами, как учатся их дети. Мы вместе перекусили бы, при удаче - выпили по маленькой. Решили бы сельскохозяйственную проблему. Помогли бы архитекторам застраивать новые районы, чтобы кварталы не были похожими один на другой как две капли воды, но имели свое лицо.

Но это был поезд Лондон - Манчестер. Когда я нашел свое купе, там уже был мужчина лет тридцати, гладко причесанный, в темном, в полоску, костюме и вишневой гвоздичкой в петлице. Я поздоровался - он ответил. Я занял свое место у окна. Он достал из портфеля «Гардиан». Да, конечно, подумал я, мы же в Манчестер едем, «Гардиан» там редактируется. Вошла женщина лет сорока пяти в легком светло-сером пальто, с зонтиком, сумочкой и журналом «Куинз» в руках, в розоватой, со вкусом выбранной шляпке, прикрывавшей ее седеющие, чуть отдающие синевой и мягкими волнами уложенные волосы. Она устроилась поудобнее и начала листать свой толстый, на атласной бумаге журнал, где рекламы костюмов, пальто и прочих принадлежностей женского туалета лишь изредка перебивались небольшими статьями и рассказами. Четвертым был грузный розовощекий мужчина в твидовом пиджаке. И тотчас же вслед за ним последние два места в купе заняла молодая пара, вероятно, муж и жена.

Рассказать, что дальше было? Где, как не в дороге, быстро сходятся люди? Не в Англии, дорогой читатель, не в Англии. И рассказывать мне дальше нечего, хотя провел в тот раз в поезде десять часов и было у меня десять попутчиков (четыре на обратном пути). Вполголоса говорили между собой только «молодые». По отношению к ним третий был лишним. Остальные читали газеты, листали захваченные с собой журналы и молчали. Разговор «вспыхивал» дважды: «туда» обсудили хлеставший по окнам дождь, «обратно» - висевшую в воздухе водяную пыль, собиравшуюся на стекле каплями и стекавшую вниз косыми прозрачными струйками. И все.

«Странные люди, - посетовал я своему товарищу, «старожилу» в Англии корреспонденту «Комсомольской правды». - Даже между собой не говорят». «Что, сэр, - отвечал он. - Не совпадает с книжкой-то… Общительности ждал. А здесь не принято в знакомые навязываться. Я, знаешь, что однажды сделал, когда в Ливерпуль ехал. Вошел в купе. Все на местах. Говорю: «Разрешите представиться. Я русский корреспондент, но по-английски понимаю плохо, и вы можете разговаривать сколько угодно и о чем угодно, а не только о погоде». Задел их упрек в том, что «красного» боятся. Оценили, представь себе. Всю дорогу беседовали».

Не в каждом английском купе, однако, такой находчивый русский корреспондент путешествует, и, за редкими исключениями, англичане молчат, если они не знакомы между собой, потому что действительно не принято здесь навязываться и не принято вмешиваться в чужие дела. Здесь это называется «ту кип прайвэси», что в вольном переводе означает «не вторгаться в частную жизнь другого», а на практике безмолвные поездки, вроде описанной выше, «доброе утро» соседу по дому или улице - утром, «добрый день» - днем, «добрый вечер» - с наступлением сумерек, разговор о погоде или о цветах, о садике при коттедже или любимом терьере и… «кипинг прайвэт».

Сдержанность? Сдержанность - хорошая вещь. Но привычка «ту кип прайвэси» - это и совсем другое. Так люди годами могут жить на одной лестничной клетке или домами стена к стене на одной улице и ничего не знать друг о друге. И если бы это было только скучно!

Но послушайте печальную историю, о которой рассказали однажды английские газеты и которую я пересказывал в свое время в «Неделе». Она случилась зимой с маленькой трехлетней девочкой Мэри в одном из домов в Глазго. Ее нашли спящей рядом со своей мертвой матерью. Та умерла несколькими днями раньше от сердечного приступа. Но Мэри думала, что мама просто спит. И все эти дни оставалась с ней - одна в холодной комнате. Она не могла слышать, когда в конце концов кто-то постучал в дверь, потому что была глуха. И не могла позвать на помощь, потому что была нема. Она ела оставшийся в доме черствый хлеб и пила молоко, которое нашла в начатой бутылке. Она пыталась кормить и свою мать. Но та спала, крепко спала.

И все эти несколько дней никому из соседей и в голову не пришло, почему они не встречают миссис Спенс, хотя потом все были искренне потрясены случившейся трагедией, потому что они обыкновенные добрые люди. Да, временами они слышали детский плач, но решились узнать, в чем дело, только тогда, когда заметили, что дверь оставалась полуоткрытой слишком долго.

Меня потрясла тогда эта история. Нет, я знал, что винить в этой трагедии некого, и знал уже, что здесь принято «ту кип прайвэси». Я понимал, всякое случается в жизни. Умом понимал. Но горький осадок остался.

А потом произошел другой эпизод, после которого - прошу прощения за то, что так поздно, - я начал смотреть на англичан просто как на людей другой страны, у которых другие нравы и обычаи, но в которых можно почувствовать людей, а не взирать на них как на далеких от тебя иностранцев.

…Я сидел дома, смотрел телевизор и ждал «последних известий». Между двумя большими передачами в ту пятницу был оставлен интервал минуты на четыре для объявлений полиции. Делается это регулярно в одно и то же время, и каждую неделю служащий Скотланд-ярда протокольно сухо рассказывает зрителям о крупных кражах, приметах возможных преступников, показывает их фотографии или словесные портреты, сообщает об исчезновении того или иного человека и обращается с просьбой позвонить по телефону в ближайшее полицейское отделение, если кто-либо располагает сведениями об упомянутых в передачах лицах. Будучи уверенным, что сказанное в эти четыре минуты тебя не касается, слушаешь эти объявления, что называется, в пол-уха и почти тотчас же забываешь о них. Но в тот раз диктор-полицейский сообщил о том, что пропал мальчик четырех лет в одном из южных районов Лондона. Последний раз родители видели, как он катался на своем трехколесном велосипеде у себя во дворике. Это было в пять часов вечера. В шесть мать хватилась его. Но парнишки нигде не было. Она сообщила в полицию. Его искали, но до сих пор - было начало двенадцатого - не нашли. На экране появилась симпатичная белокурая веселая мордашка, а диктор бесстрастным голосом заключил объявление стандартной фразой: «Всех, кто располагает сведениями, просим…»

Наутро знакомая фотография появилась в газетах. Через несколько часов лондонские вечерние газеты снова опубликовали ее вместе с отчетами о безуспешных поисках. В воскресенье вечером из передач телевидения я узнал, что мальчишку нашли. Утром того дня по адресу, указанному газетами, съехались из соседних районов три с лишним тысячи человек, чтобы прочесать все вокруг и найти пропавшего. Полиция помогла им распределиться так, чтобы не оставить без внимания ни единого квадратного ярда, а сами полицейские с помощью вызванных водолазов прощупывали старый каналец неподалеку, который казался им наиболее вероятным концом маленького велосипедиста. Но нашла беглеца женщина в одном из сарайчиков, в старом забытом владельцем сундуке. Открыть крышку мальчишка сумел и влез туда. Но она захлопнулась, и навесная петля заперла его там. День-другой, и он умер бы там от голода.

Когда ушли с экрана отснятые операторами кадры поиска и счастливое заплаканное лицо матери сменил другой эпизод, мы переглянулись с женой: вот тебе и англичане…

А еще как-то через неделю жена вернулась с «шопинга», то есть с «прогулки» по магазинам, без пуговиц на пальто: садилась на автобус в час «пик». «Знаешь что, твои англичане умеют толкаться и лезть без очереди не хуже других». «Не может быть, - говорю, глядя на оборванные нитки. - Сам видел, как терпеливо в очереди стоят». «Очередь, - отвечает, - только в хвосте. А в начале толпа, толкотня и давка». «Тогда все правильно - люди как люди».

Со временем англичане для меня начинали обретать плоть и душу. Я иначе теперь смотрел на них, начинал кое-что понимать в их характере.

Да, и почти пять лет спустя они остались, конечно, другой нацией. Но я, по крайней мере, почувствовал ее, мог соединить между собой распадавшиеся до того и, казалось, исключавшие друг друга мозаичные черты и черточки, из которых складывается ее облик, лицо, характер. Мог объяснить себе - на худой конец, - почему никто не постучал к миссис Спенс, где плакала глухонемая девочка Мэри, и почему тысячи людей пришли и приехали в воскресенье разыскивать четырехлетнего велосипедиста; почему не остался равнодушным ко мне тот пожилой, чисто выбритый англичанин в метро у Мабл-арч; почему старушка не поленится и не сочтет за мелочность прийти в магазин «Смит знд саиз лимитед» и потребовать возмещения ей четырех пенсов, которые она потратила на телефонный разговор, выясняя, по какой причине «Смит энд санз» не доставил ей в среду ее «Дейли телеграф»…

В каждом языке есть слова, которые можно перевести совершенно точно, но которые при этом что-то теряют, потому что в оригинале и «на родине» они составляют понятие, если хотите, принцип даже, а в переводе на другой язык (и другую землю) остаются лишь словами. Я говорил уже о том, что значит «ту кип прайвэси». В какой-то степени вы можете провести даже параллель с этим и у нас. Но у себя нам и в голову не придет сочетать это явление с частной собственностью, например, на недвижимость. Какой домоуправ или райисполком откажет вам в квартире только на том основании, что у вас есть дети? Здесь же под объявлениями о сдаче квартир и домов приписку внизу: «ноу чилдрен» - «только без детей» - вы встретите сплошь и рядом, так же как в других объявлениях будут стоять приписки: «ноу догз» или «ноу колордз» - «только без собак» и «только не цветным». И даже тогда, когда такой приписки относительно детей нет, вы хорошо сделаете, если заранее уточните, смогут ли ваши дети играть в садике при доме или из-за приверженности лендлорда к «прайвэси» они будут лишены такой возможности.

Это значит также, что в соседнем номере гостиницы не включат на полную железку транзистор, зная, что он может помешать другому. И сам этот сосед тоже будет считать себя вправе рассчитывать на ответное внимание. Никому в голову не придет здесь поэтому поставить в курортном пансионате громкоговоритель.

Сдержанность… Штампом стало непременно добавлять к этому слову определение «пресловутая», когда употребляют его по отношению к англичанам. А она не пресловутая, эта сдержанность. Она действительная. Когда «ДиСи-9» - огромную реактивную машину, на которой мне случилось лететь однажды из Дакара в Рим, начало на рассвете страшно кидать над Сахарой, среди сотни с лишним пассажиров - главным образом латиноамериканцев - англичан можно было узнать сразу: они держались спокойнее других. «Нам, кажется, предлагают немножко встряхнуться перед завтраком», - только и сказал мне сосед, хотя, как инженер, он знал, наверное, о коварстве воздушных потоков больше остальных.

Сдержанность, если ее, конечно, не путать с замкнутостью, - отличное качество. Это умение владеть собой и сохранять голову холодной, когда «кипит внутри». Только так, в конце концов, и можно контролировать свои поступки и оградить себя от поспешных, чисто эмоциональных решений, продиктованных, быть может, и благими чувствами, но не трезвостью в оценках и разумом. И если англичанам присуща такая сдержанность, не вижу ровным счетом никаких причин награждать ее прилагательным «пресловутая».

Да и в мелочах сдержанность не последнее дело. Что проку в театральных жестах и диалоге на высоких тонах посреди улицы между водителями двух столкнувшихся машин, даже если виноват лишь один - «он». Такой диалог и передать-то на бумаге нельзя, разве что отточием. В Англии крик - явление редкое. И это имеет хотя бы то преимущество, что здесь не так шумно. (Кстати, все автостроительные фирмы здесь обязаны помнить, что выпускаемые ими машины не должны при движении превышать допускаемого министерством транспорта для данного класса уровня шумов.) К тому же англичане кричать на себя не позволят. Миссис Баркер, Филд, назовите ее как угодно, может провести полдня на коленях, вытирая пыль или моя пол в оффи-се, где она работает за семь фунтов в неделю. Но голоса на нее шеф не повысит. И не может быть такого, чтобы, переступая утром еще влажные, только что вымытые миссис Баркер ступеньки, он не сказал ей «доброе утро».

Рабочие Англии немалого добились за десятилетия напряженной, острой и изнурительной борьбы. В том числе и того, что приучили хозяев к сдержанности и вежливости - хотя бы внешней. Во всяком случае, мне почти не приходилось слышать обращения вроде: «Дай…», «Сделай…», «Проверь…» Гораздо чаще они принимали форму: «Не дашь ли…», «Не сделаешь ли…», «Не проверишь ли…», даже тогда, когда обращение начиналось со второго имени, что эквивалентно нашему обращению на «ты», хотя такого местоимения в английском языке, кроме как в тексте Библии, нет, а там на «ты» обращаются, главным образом, к святым.

И еще ряд слов и выражений хотелось бы мне перевести с английского попространнее.

«What can I do for you?» - «Чем могу помочь?» - спрашивают вас в магазине. Там этот вопрос задают, что называется, по долгу службы, если хотите, за деньги, ибо каждый покупатель, которому что-то продано, - это для продавца несколько лишних пенсов в недельный пакет с заработной платой.

Но вопрос: «Могу ли помочь?» - англичане задают не в магазинах только. Не в их привычках, говорил я, «вмешиваться в чужие дела». Популярный анекдот насчет трех англичан, оказавшихся после кораблекрушения на необитаемом острове и бродивших там долгое время врозь, потому что они не были представлены друг другу, не так уж, на мой взгляд, далек от истины. Но если англичанин видит человека в беде, принцип «ту кип прайвэси» или «знай свое дело» теряет свою силу. Он либо окажет, либо предложит свою помощь.

…Против «тейк э челендж» в самом распространенном у нас англо-русском словаре Мюллера вы найдете: принять вызов. В скобках я бы добавил: национальная черта англичан. Мало к чему еще англичане так восприимчивы, как к вызову в любом его проявлении. Когда мой товарищ из «Комсомольской правды» представился в том купе: «Я русский корреспондент…» - и предложил своим попутчикам говорить не только о погоде, он уязвил их трижды: он «заподозрил» их в боязни «красного» и открылся для возможной дискуссии - один против пяти; он достаточно откровенно дал понять, что считает их скучными компаньонами, по крайней мере в дороге. И он поставил под подозрение их чувство юмора. В каждой из колкостей был вызов, а вызов без ответа оставить они, конечно, не могли. Предложи он им просто побеседовать, они ответили бы несколькими вежливыми фразами, но общего разговора не получилось бы.

«Англичанин… польщенный - ягненок, в опасности - лев», - писал еще столетия назад Джордж Чепмэн. Сделайте скидку на характерную, видимо, в те далекие времена гротескную образность. Но не выплескивайте сути - она сохранилась и до сих пор. Многие военные авторитеты отдавали должное надежности британских солдат в бою. Одному из виднейших американских генералов времен второй мировой войны принадлежит фраза: «С англичанами на флангах я чувствую себя спокойно в центре». Это был комплимент смелости и выдержке английских солдат. И это был комплимент их способности отвечать на вызов.

В мирное время эта способность принимает иногда довольно курьезные формы. Когда врач Барбара Мур, пожилая женщина - и, к слову сказать, русская по происхождению - впервые пешком пересекла Британию по самой длинной ее диагонали: Джон-оТротс на северо-востоке в Шотландии - Лэндз-энд - в Корнуэлле, по британским дорогам зашагали десятки тысяч людей - молодых и старых, стараясь побить ее рекорд хотя бы в скорости.

Весной же среди студентов совсем забавные вещи происходят. Они проводят сбор средств в благотворительных целях, в том числе и для помощи нуждающимся товарищам, и вытряхивают шиллинги из карманов своих соотечественников всеми возможными способами - концертами, состязаниями и прочими аттракционами, способными привлечь внимание. Но шик, разумеется, состоит в том, чтобы выкинуть нечто невероятное и оставить буквы «RAG», под знаком которых проводятся эти кампании, на такой проделке, которая бы заставила ахнуть. Мой предшественник в Лондоне в качестве корреспондента «Известий» Викентий Матвеев в первый же наш приезд в Англию свозил нас в Оксфорд и, показывая там старинные, потемневшие колледжи с островерхими черепичными крышами, рассказал, как однажды студенты-физики «позаимствовали» на время «RAG» чей-то «фольксваген», разобрали и за ночь собрали его вновь на такой вот островерхой крыше своего колледжа, где и одному человеку удержаться помимо смелости сноровка нужна. Снимали потом эту автомашину оксфордские пожарные с помощью выдвижных лестниц чуть не неделю. А при мне уже ливерпульские студенты оставили знак своей благотворительной кампании на борту только что спущенной на воду и строго охраняемой первой английской атомной подводной лодки «Дредноут». Фотография ее с крупными буквами «RAG», наспех намалеванными масляной краской у мостика, обошла на следующий день все лондонские газеты.

Многие из таких операций связаны с большим риском и опасностью получить повестку в суд. Но если последнее - еще полбеды, поскольку присяжные склонны обычно принять во внимание остроумие и изобретательность проделки и к студентам бывают снисходительны, то попытки во что бы то ни стало вывесить флаг кампании на головокружительную высоту шпиля церковного собора напоминают подчас соревнование: кто дальше всех высунется из окна. Бывает, что они оканчиваются трагически. И тем не менее охотники до них не переводятся. Риск - это вызов. И не в натуре англичан оставлять его без ответа. Жаль, конечно, что это качество растрачивается иногда по пустякам.

…«Мое слово - мой вексель» - гласит латинский девиз на эмблеме лондонской биржи. На биржу - будет время - мы еще с вами вернемся. А пока несколько слов о словах.

В Англии - о политике и политиках разговор особый - к словам относятся серьезно. Считают, что они непременно должны иметь смысл и вес, и ценят умение владеть ими. Знаменитый Угол ораторов в Гайд-парке не в счет. Когда-то символ свободы слова, он пережил себя в этом качестве и стал попросту курьезом. Сейчас, исключая разве большие политические митинги (они и происходят-то поодаль от Угла ораторов), это аттракцион для иностранных туристов, вроде пресловутого (вот уж где к месту это определение) музея восковых фигур мадам Тюсср. В погожий день, правда, здесь и теперь еще толпятся любопытствующие. Но только любопытствующие - не больше. Ораторов может быть дюжина одновременно. И говорят они о чем угодно. Иногда даже действительно о важных вещах, например о положении вест-индцев и других цветных иммигрантов в Англии, тем более, что другой трибуны на эту тему еще днем с огнем поискать надо. Но большей частью здесь толкут воду в ступе о надвигающемся конце света, необходимости запретить верховую охоту на лис, проблеме противозачаточных таблеток и прочем и прочем. И поскольку, как сказал однажды лорд Александер, демократия допускает право говорить вздор, здесь частенько несут такую околесицу, что диву даешься. Впрочем, это как раз то, что надо, ибо приходят сюда либо заезжие туристы, чтобы собственными глазами посмотреть на эту достопримечательность, либо сами англичане, чтобы несколько развлечься и убить время перед началом сеанса в кинотеатре «Одеон» на Мабл-арч. И поэтому, чем оратор забавнее, тем гуще вокруг его ящика или переносной фанерной трибуны, на которой предусмотрительные владельцы выводят масляной краской основные положения своей «совершенно новой философии мира» - не меньше, разумеется.

По-настоящему крупные выступления здесь редкость. Да иначе и быть не может. Выступать с помощью усилителей здесь запрещено, и, когда, скажем, глубокий старик лорд Рассел, лауреат Нобелевской премии и общественный деятель, пренебрег этим запретом и воспользовался микрофоном на митинге сторонников ядерного разоружения, его не постеснялись осудить на месяц тюремного заключения. Перекричать же голосом шум машин по Парк-лейн (сто тысяч в день, напомню) - безнадежное дело. В пяти метрах от оратора его уже едва слышно. Вот и происходят здесь только микромитинги по дюжине сразу, и кто о здравии, кто за упокой. Угол ораторов, правда, тоже не лишен своих знаменитостей. За пять лет даже мне некоторые примелькались, и я наперед знал, о чем именно толкует тот или иной спикер, и даже, на спор с товарищем, пробовал угадывать, что он скажет дальше. Кончину же «короля Угла ораторов», который выступал там же на протяжении тридцати пяти лет, отметили все лондонские газеты. Увы, скорее как еще один курьез английской жизни, чем действительную утрату.

Словом, Угол ораторов в Гайд-парке не мерка. Да и не место, где надо слушать в Англии ораторов. А здесь они есть, и - с точки зрения искусства владеть словом - высокого класса. Я долго не забуду блестящего и по стилю и по существу выступления Джорджа Мэттьюза, главного редактора «Морнинг стар» на съезде Компартии Великобритании в Сэйнт-Пэнкрасс-холле, где он догола раздел буржуазную печать, показав ее ханжество и лицемерие. Майкла Фута, лейбориста, члена парламента и редактора «Трибюн», ходят слушать даже его противники - консерваторы. Уинстон Черчилль отлично знал силу публичного слова. Он загодя готовил свои речи в палате общин и выучивал их наизусть вместе с ремарками, которыми можно было бы парировать возражения или реплики со стороны членов оппозиции. Многие из его высказываний периода войны с гитлеровской Германией англичане до сих пор помнят. Перед самым отъездом я смотрел документальный фильм о Черчилле «Лучший час». Когда на фоне кадров, рассказывающих о воздушной «битве за Англию» осенью 1940 года и мужестве английских летчиков-истребителей, диктор начал читать знаменитые слова Уинстона Черчилля: «Никогда в истории человеческих конфликтов… - зал продолжил их нестройным, но захватывающим до комка в горле хором, - не было столько людей так многим обязаны столь немногим».

Но ценят в Англии не только слово с трибуны. Оно - вексель и в разговоре, и к такому векселю принято относиться с уважением. Замечу, что у старушки, которая пришла к «Смит эид санз лимитед» настаивать на возмещении потерянных из-за недоставки газеты четырех пенсов, не было никакой квитанции о подписке. Она просто заказала свою «Дейли телеграф» в этом магазине, там записали ее адрес и сказали, что с пятницы она будет получать газету ежедневно. Слово было нарушено. Как это произошло: то ли заболел мальчик - разносчик газет, то ли он по рассеянности пропустил ее квартиру - неважно. Она сочла себя вправе потребовать возмещения.

Четыре пенса - невелика сумма? Верно, мелочь. Но на той же лондонской бирже ежедневно совершаются операции на тысячи, иногда на многие миллионы фунтов стерлингов. Через брокеров и джобберов там меняют собственников акций крупнейших предприятий и целые состояния. И совершаются все эти операции не на бумаге и даже не на словах, а на пальцах. Курсы акций колеблются поминутно. На игре их и делают прибыль наиболее поворотливые члены биржи. Некогда в этих условиях составлять купчую, консультироваться с юристом, собирать свидетелей и заверять акт у нотариуса. Некогда даже разговаривать. Да и нельзя разговаривать в зале, где одновременно продают и покупают акции три-четыре сотни людей. За всеобщим гомоном расслышать партнера, находящегося у своего стенда, все равно невозможно было бы. И договариваются поэтому, как глухонемые на пальцах. Заносят тут же результат сделки в собственную записную книжку и уже после закрытия биржи подводят итоги, кто, сколько и кому должен. Брокер или джоббер, отказавшийся подтвердить свой «вексель на пальцах», назавтра может не возвращаться: совет биржи немедленно вычеркнет его из своих списков. Он может проститься и с карьерой бизнесмена. Вступать с ним в сделку никто не будет. Он, как говорят в таких случаях, «потерял кредит».

Эта жесткость отнюдь не исключает надувательства «по правилам». Но без «кредита», без доверия к слову того или иного дельца, ему в Сити делать нечего. И коль скоро речь идет о деловом доверии, скажу, что одной из самых высоких репутаций пользуется в этом отношении «Московский народный банк» (английский юридически и советский по капиталам). Все последние годы им руководит умный и обаятельный человек Андрей Ильич Дубоносов. Немногие иностранные банки в Лондоне могут похвастать таким успехом в своих делах, как «Москоу народный». За шесть лет он сумел увеличить основной капитал в 8 раз, активы - в 25 и прибыль - в 18. Его ежегодные отчеты, которые публикуются согласно уставу банка, неизбежно привлекают теперь внимание самых солидных органов английской печати, включая «Таймс», «Файнэншл таймс», американский «Бизнес уик» и другие. В Сити Андрей Ильич - фигура заметная, и «кредит» у него отличный. Я любил бывать у Андрея Ильича. В вопросах английской экономики, в финансовой политике тем более, даже профессиональные экономисты «плавают», а дилетанту сам бог велел. На лучшую консультацию, чем в «Москоу народный», я и не мог рассчитывать. В одну из таких консультаций у Андрея Ильича к нему в кабинет вошла секретарь и сказала, что звонит директор дома «Мокат энд Голдсмид» (одного из двух крупнейших торговцев золотом), спрашивает, чем может быть полезен. «Да, да, я звонил ему. Соедините меня, пожалуйста…». Как я догадался из последовавшего затем разговора по телефону, дело сводилось к тому, что наш пароход с золотом запоздал в Лондон из-за плохой погоды на Балтике и в Северном море и председатель правления директоров «Московского народного банка» под свое слово просил «Мокат энд Голдсмид» одолжить некоторое количество золота на неделю. Согласие было дано тотчас же.

- Сколько? - полюбопытствовал я.

- Порядочно, - улыбнулся Андрей Ильич.

- И ни бумаг, ни гарантийных писем?

- Ну что вы, Владимир Дмитриевич… С бумагами здесь в полмесяца прогоришь… С этого момента мы можем уже оперировать этим золотом как хотим.

Все сказанное не исключает, разумеется, ни конкуренции, ни жестоких столкновений между английскими банками и концернами, результатом которых бывает панихида по слабейшему. Но это уже другая сторона дела.

Оставим, однако, Сити. Займемся вещами попроще.

Уезжая в отпуск, я оставлял редакционную автомашину в гараже «Блю стар» по соседству со своим домом. Оставлял вместе с ключами и со всем, что было в багажнике. Мне не давали никакой расписки. С меня не требовали ее и когда я возвращался в Лондон. «Покурите несколько минут, а я пока попрошу кого-нибудь пыль вытереть», - только и говорил мне менеджер гаража.

За крупные вещи в магазинах принято расплачиваться чеком. На отрывном листке с водяными знаками чековой книжки вы пишете: «Уплатить «Харродс энд К0» сорок один фунт ровно», подписываете его, на обороте указываете свой адрес, снова расписываетесь - и все. В девяти из десяти случаев у меня не спрашивали ни о том, есть ли у меня счет в указанном на чеке банке (может случиться, что у вас там только долг, не говоря уже о том, что купить чековую книжку в банке несложное, пустяковое дело), ни документа, подтверждающего мою личность (в Англии, кстати, паспортов нет, их получают за 15 шиллингов лишь при выезде за границу), ни правильно ли я указал свой адрес. Еще в Канаде я интересовался, не рискованное ли это дело. Мне ответили - да, рискованное, но стопроцентная гарантия против подлога и мошенничества с чеками обошлась бы очень дорого, а в гарантии на 98 процентов они не заинтересованы, поскольку потери от обмана больше сотых долей одного процента все равно не превышают. Словом, доверие дешевле, и вам верят на слово.

Когда у меня не было с собой ни денег, ни чековой книжки, а мне надо было по той или иной причине купить в том же «Смит энд санз лимитед» на Финчли-роуд какие-то книги, продавщица говорила мне: «О, конечно, мистер Осипов. Всегда есть следующий раз. В следующий раз и заплатите»…

Когда я пришел устраивать своих детей в начальную школу «Робинсфилд скул» на Сэйнт-Джонс Вуд парк, директор ее миссис Филипс спросила, сколько лет детям, как их зовут и где мы живем. Она записала все это на листке бумаги с моих слов. Ее не смутило, что мы русские. Она не спросила ни метрик, ни справки с места жительства. Она сказала, что рада будет видеть первых русских детей в своей школе и что мы можем приводить их к началу учебного года в первый вторник сентября к девяти часам утра. «Да, и не забудьте, пожалуйста, дать им по шиллингу на завтрак».

Меня это тогда даже не умилило, а несколько раздосадовало: вот почему они не жалуются на нехватку бумаги. Они же не тратят ее на справки, что вы живете там-то и там-то, когда это у вас в паспорте записано, что у вас двое детей, когда это тоже записано в паспорте. Они знают, насколько это дешевле - верить на слово. Хотя бы дешевле.

Велик соблазн продолжить толкование некоторых английских слов и выражений. Многие еще заслуживают «распространенного перевода», хотя бы такие, как «fair play» - «справедливая игра» или поговорка: «выигрываешь или проигрываешь - оставайся спортсменом». Обо всех не расскажешь. Но пропустить б этом реестре «sense of humour» - «чувство юмора» было бы просто грешно, и я позволю себе еще на несколько минут задержать ваше внимание на этом.

Вы, разумеется, слышали, что такое «английский юмор». У нас это определение употребляют довольно часто. Когда ваш приятель рассказывает нудный и несмешной анекдот - это «английский юмор». Когда он острит плоско, как гладильная доска, - это тоже называют «английским юмором». Не знаю, каким сбразом утвердилось такое представление. Знаю только, что оно не имеет к англичанам никакого отношения, ибо нацию с таким хорошим чувством юмора еще поискать.

Сами англичане ставят это качество в людях едва ли не выше прочих. Вам могут наговорить со временем кучу комплиментов. Но пока о вас не сказали: «А у него, знаете, есть чувство юмора», ваша репутация еще не устоялась и подвержена изменениям. Одна из причин, по которым в Англии очень хорошо и с большим уважением относятся к России, - это то, что «у русских отличное чувство юмора». Наши остроты здесь часто цитируют. 50-минутную программу Аркадия Райкина по телевидению Би-Би-Си показывали по просьбе зрителей дважды - случай редчайший. И это, повторяю, в глазах англичанина оценка высшего класса.

Они любят меткое, тонкое, остроумное замечание и сами необыкновенно щедры на них. Не могу сказать, долго ли они думают над своими экспромтами. Впечатление такое, будто они просто роняют их. Получив в кафе чашку жидкости неопределенного цвета и запаха, англичанин может подозвать официанта и сказать ему: «Приятель, если это чай, то я, видимо, хочу кофе. А если это кофе, то принесите мне, пожалуйста, чаю». Электросварщик на улице может повесить над своим хозяйством от руки выполненный плакатик: «Не курить - глаза ест». На вопрос соседа: «Как вы сыграли вчера на скачках, мистер Арчи?» - мистер Арчи может невозмутимо ответить: «Повезло… При выходе с ипподрома нашел потерянные кем-то полкроны. Не пришлось пешком тащиться».

Я жалею сейчас, что не записывал в свое время эти оброненные на ходу маленькие перлы. Хотя, пытаясь воспроизвести их на этих страницах, я бы, наверное, лишь подтвердил укоренившееся представление об «английском юморе», потому что большая часть остроумнейших ремарок очень тесно связана с бытом англичан, их жизнью и для иностранца не очень понятна. Их надо было бы объяснять, а шутка, которую объясняют, теряет весь аромат. В моих записных книжках на этот счет главным образом выписки из газет, эпизоды из жизни «великих». Впрочем, они тоже передают колорит действительно английского, с вашего разрешения, остроумия. Я приведу некоторые из них.

В день восьмидесятилетия Черчилля его интервьюировали корреспонденты всех газет, которые только могли попасть к нему. «Сэр, - спросил один из них, - когда вас сравнивают с вашим предшественником Клементом Эттли, все отмечают его скромность. Что вы могли бы сказать по этому поводу?» «Я, - ответил Черчилль, - могу сказать, что для скромности у Эттли были все основания». Когда интервью кончилось, другой корреспондент выразил пожелание вновь прийти к нему через десять лет. Черчилль одобрил идею: «Это вполне возможно. Вы выглядите достаточно молодым и здоровым».

Рассказывают, что как-то перед войной леди Астор (вы помните, очевидно, так называемую «клайвденскую клику» английских мюнхенцев) пыталась уязвить Черчилля. «Если бы я была вашей женой, мистер Черчилль, - сказала она ему за обедом, - я подсыпала бы в ваш кофе яд». Черчилль кивнул головой: «Если бы я был вашим мужем, мадам, я выпил бы его».

Каждый год осенью в лондонском «Палладиуме» устраивается благотворительный «королевский концерт» - «ройял вэрай-эти шоу» в пользу артистов, сошедших со сцены. На таких концертах обязательно присутствуют члены королевской семьи; билеты в «Палладиум» на этот день стоят, естественно, втридорога. Участие в «ройял вэрайэти шоу» - это признание достигнутого успеха у публики и гарантия его в ближайшем будущем. Свое выступление на вечере знаменитые тогда биттлы - эстрадный квартет молодых ливерпульских парней, в течение нескольких лет бивших все рекорды по тиражам граммофонных пластинок, начали с обращения: «Те, кто на галерке, могут хлопать. В партере - трясите драгоценностями».

В течение нескольких лет популярнейшей передачей по второй программе английского телевидения (Ай-Ти-Эн) была так называемая «Откровенная кинокамера». В этой передаче англичане смеялись сами над собой. И ее лучшие эпизоды сделают честь любому юмористу. Непременные участники этих передач артист Джонатан Раут и его товарищи были неистощимы на выдумки и заставляли каждую неделю содрогаться от хохота миллионы телезрителей.

Вот Джонатан Раут с товарищем, действующие в качестве экспертов из муниципалитета, стучат в дом и, раскладывая перед хозяевами многочисленные чертежи и диаграммы, в которых те, разумеется, ничегошеньки не понимают, доказывают им, что их дом отклонился на несколько градусов от вертикали и грозит завалить улицу. «Эксперты» настаивают на том, чтобы «владельцы данной, собственности» немедленно выправили положение путем перестановки своей мебели из одной комнаты в другую, и предупреждают, что в противном случае им придется обратиться к властям, те вызовут рабочих, которые выселят владельцев на несколько дней и сделают необходимые перестановки в принудительном порядке. Делать нечего. Начинается «великое переселение» диванов, комодов, кроватей и прочего тяжелого скарба под наблюдением Джонатана Раута, который то и дело заглядывает е глазок теодолита, делает на планшете какие-то пометки и вычисления. В конце концов, «согласно показаниям приборов», дом постепенно выправляется. Но для абсолютной вертикальности Джонатан Раут, теперь уже не отрываясь от теодолита, а лишь подавая знаки рукой, и, конечно, только через своего помощника, который переводит жесты начальника в слова, заставляет хозяйку дома двигать… цветочный горшок на подоконнике: «Чуть-чуть левее, еще левее… Нет, нет, немножко назад, дюйма на полтора, снова левее…» И тут только хозяин дома догадывается, что все это «проделки Джонатана Раута из «Откровенной кинокамеры». И что главное, он не устраивает скандала. Он хлопает «представителя городского совета» по плечу и смеется вместе со всеми.

Я привел этот эпизод, ибо он кажется мне очень смешным и очень типичным для Англии. Типичен тем, что и, перетряхнув весь свой дом, его хозяева поняли шутку, а не обиделись на нее, не осерчали на то, что над ними посмеялись. На свой собственный счет англичане шутят больше, чем над кем-либо еще. И вполне естественно, что здесь процветает, например, такой персонаж, как Энди Кэпп, которого родил карикатурист Реджинальд Смайс. Энди Кэпп - известная фигура в Англии. (И кстати, еще почти в пятидесяти странах, газеты которых перепечатывают рисунки с его приключениями.) Он живет где-то на границе между собственно Англией и Шотландией. Он нигде и никогда, даже ложась в постель, не снимает своей кепки. Он нигде не работает. Как его жена Флори, дородная и очень положительная женщина, сводит концы с концами, ума не приложить. Детей у них нет. Есть голуби у Энди, которые являются страстью его жизни. Еще он очень любит выпить с приятелями (на их счет в основном) пивка в баре и поиграть в бильярд. И поспать, поджав под себя ноги в штопаных носках, на диване. Домой он возвращается не раньше как после полуночи. Но Флори не «пилит» его и не ждет со скалкой (очень хорошо известный предмет и в Англии). Она просто выставляет к дверям будильник. Флори страшно беспокоится, когда у Энди бессонница, и обязательно пожалуется соседке, что последнее время Энди просыпается «каждые два дня». Своего приятеля Чарли он называет «предателем» только за то, что застал его однажды в фартуке за мытьем посуды, и тому пришлось несколько недель заискивать перед Энди, угощая его пивом, пока его мужская репутация не была восстановлена. Энди Кэпп еще и заядлый рыболов. Но домой приносит не больше двух жалких рыбешек. Флори в таких случаях к его приходу выстилает крыльцо красным ковром.

Я знаком с мистером Кэппом седьмой год. Он никогда не переставал поражать меня своими похождениями, находчивостью и способностью настоять на своем. Только Флори удавалось иногда ставить его на место: со своей сумочкой с деньгами она не расставалась так же, как Энди с кепкой. Вне дома он всегда доказывал свою правоту. Даже в единственном известном мне случае из его жизни, когда Энди, «потеряв кредит» в своем пивном зале и отчаявшись выудить у Флори пару шиллингов, решил устроиться на работу. Его выставили оттуда через несколько часов со словами: «Возьми свои десять шиллингов за три часа безделья», - он и тут нашелся и, сидя на тротуаре, поправил: «Четыре часа…»

Однажды Энди побывал и у нас. По моей просьбе и с разрешения «Дейли миррор» Реджинальд Смайс представил его читателям «Известий» под новый, 1964 год. Мистер Кэпп, как вы могли догадаться, и на этот раз остался верен себе.

К сведению наших карикатуристов, Энди предстает перед своими поклонниками каждое утро, так же как персонажи «света» Осборна Ланкастера в «Дейли экспресс» и - в свое время - деятели правительства и прочие высокопоставленные фигуры художника Викки [*] каждый вечер в «Ивнинг стандард».

Карикатуры эти частенько самого ядовитого свойства. Но здесь, похоже, мало кто беспокоится, какое впечатление они могут произвести за океаном или кто и что может в этой связи подумать об Англии и англичанах. Типичный в таких случаях комментарий гласит: «Этот приятель из Форин оффиса вполне заслужил того, чтобы стать предметом насмешки, остальное не имеет значения».

[* Викки покончил самоубийством в феврале 1966 года.]

Но дело не только в отличных карикатурах и карикатуристах или в блестящих цитатах известных деятелей. Для того чтобы написать главу о юморе в той или иной стране, материала, в конце концов, везде с избытком хватит. У англичан же чувство юмора - врожденная национальная черта, проявляющаяся повсеместно. Она присутствует везде и всюду, будь то знаменитый рынок у Уайтчепеля или палата общин. И уж, конечно, без юмора, без остроумных находок и «розыгрыша» не обходится в Англии ни одно массовое празднество, исключая разве постное и, я бы сказал, замкнутое семьей рождество.

Вообще же формально религиозные празднества в большинстве своем давно превратились в повод отдохнуть душой и телом, наподобие, скажем, нашей масленицы. В санях на тройках с бубенцами в Англии, понятно, не раскатаешься и в снежки не поиграешь. Климат не тот. Но в развлечениях недостатка не будет. Разумеется, крупные города не самое лучшее место, чтобы познакомиться с ними. А вот в маленьких английских городках, «где все друг друга знают», масленица без соревнований в беге с блинами - это не масленица. И бегут мамы со сковородками и подбрасывают на бегу блины и посматривают, чтобы не уронить их - и вместе с ними честь семьи - и еще обогнать соседнюю маму. По олимпийской системе бегут: сначала на одной улице, потом мамы одной улицы соревнуются с мамами другой, а потом и общегородские бега в присутствии мэра и, разумеется, всех отцов и детей - болельщиков.

Весной и ранним летом устраиваются гонки с яйцами, эстафеты даже. Начинают, как правило, тоже мамы. Но это не обязательно. Пробежит она сто ярдов со столовой ложкой в руке и с яйцом в ложке, быстренько передает ее сыну, тот отцу или сестре. И нельзя, ей-богу, смотреть без смеха на эти забавные состязания, как нельзя без улыбки наблюдать и за соревнованием, кто раньше всех съест черничный пирог без помощи рук - их держат за спиной - или вилки. Допускается помощь лишь со стороны родственников, которые, упираясь рукой в затылок соревнующегося, позволяют ему вылизать тарелку или сковородочку из алюминиевой фольги дочиста. Как после таких соревнований выглядит лицо победителя, говорить, конечно, не надо.

Если же у данного местечка есть подходящая горка, то ее после первых сенокосов выстилают сеном и устраивают состязания «кто скатится с горы быстрее». Бежать просто - нельзя: все равно в сене запутаешься. Вот и катятся десятки людей кубарем. Без синяков в таких гонках не бывает. Ну да что за печаль, когда и самому весело и сотне-другой болельщиков удовольствие доставил.

В крупных городах разобщенность и коммерция в значительной мере лишили эти празднества веселой непосредственности. Верно, ярмарки в парках тоже собирают тысячи людей и там тоже много остроумного и забавного. Во всяком случае, дети еще за неделю до события напоминали мне, что в Хэмпстэд-хит с субботы «фанфэар» и что в воскресенье мы обязательно должны побывать там. Конечно, горсть серебра в стог сена на таких городских ярмарках не бросают и, отыскивая монетки, мальчишки кучу-малу, от которой во все стороны клочья сена летят, не устраивают. Но если не с яйцами, так на допотопнейших автомашинах гонки все же проводятся. И надо видеть эти старинные, сверкающие медью и стеклами керосиновых фонарей экипажи еще с литыми резиновыми колесами и водителей их в старомодных крылатках, восседающих на высоких, как у карет, скамейках, чтобы представить себе весь колорит, английскую невозмутимость и потешность этих знаменитых гонок Лондон - Брайтон.

Я не сторонник того, чтобы философствовать по любому поводу. Рискну, однако, заметить, что у этого легкого качества, именуемого чувством юмора, есть одно очень веское достоинство. Людям, им обладающим, оно помогает переносить - по меньшей мере легче переносить - испытания и превратности судьбы. И если об англичанах справедливо говорят, что они очень тверды, оказавшись зажатыми в тесном углу, что именно тогда они проявляют свои лучшие качества, - то, убежден, этому в немалой степени способствует их чувство юмора. Из тех, что постарше, в Англии все помнят страшные месяцы лета и осени 1940 года, месяцы «воздушного блица» геринговских люфтваффе против городов и заводов Англии, против англичан, против самой их воли к сопротивлению. Месяцы, когда Англия оставалась один на один с подготовленной к броску на острова военной машиной гитлеровского рейха. Можно догадываться, как выглядели тогда города и местечки Британии. Как изменились оживленные в обычные невоенные дни торговые улицы, когда многие магазинчики и лавчонки закрывались, потому что нечем торговать было и потому что владельцев их призвали в армию. И только на тех, что продолжали дело, вывешивались таблички: «Открыто как обычно». Словом, это было не самым подходящим временем для шуток. Но когда воздушной волной от взрыва в одном из таких магазинчиков выбило двери и витрину, его владелец повесил наутро другую табличку: «Открыто шире, чем обычно». И те, кто проходил мимо этого «шире, чем обычно» открытого магазинчика, улыбались шутке, пусть лишь на несколько минут или секунд, но непременно улыбались.

Нация, которая способна улыбаться во время войны, заслуживает того, чтобы ее выиграть. Она достойна уважения.

УТРОМ, ДНЕМ И ВЕЧЕРОМ

В Томске, где мне случилось, однажды выступать в зале научной библиотеки университета, среди переданных записок была такая: «Расскажите, пожалуйста, о среднем дне среднего англичанина». Я пожалел, что она попала мне в руки, когда время мое истекло. Потом успокоился: ведь пришлось бы либо отвечать типично по-лекторски - «Спросите о чем-нибудь попроще…», либо говорить еще минут сорок, задерживая остальных.

Нет в Англии так называемого «среднего англичанина», как пет, я убежден, во Франции «среднего француза» или в США «среднего американца», хотя стандартизация - великое благо и бич XX века, - процветающая в Америке, возможно, и продвинула американцев дальше других к среднеарифметическим категориям как в быту, так и в мыслях, чем дала если не основание, так повод стричь их всех под одну гребенку средней частоты. Не старая Европа еще сильно отстает от Нового Света по этим средним показателям. Об англичанах и в целом-то говоришь с известной натяжкой и оглядываясь. Истый валлиец еще и не поймет тебя. Да и собственно англичане - люди разные. Но вместе их связывают язык, обычаи, склад характера. А как вывести среднего англичанина из герцога Норфолка и сборщика на автозаводе компании «Руте» под Ковентри? И можно ли это сделать?

Десятилетиями преднамеренных усилий правящие Британией превратили ее общественную структуру в сложнейшую социальную молекулу и в этом смысле могут претендовать на честь открытия, куда более значимого, чем открытие пенициллина Александром Флеммингом и его товарищами, получившими за это Нобелевскую премию. Когда рабочим противостоит класс работодателей, противник виден четко и ясно. Когда между ними в несколько слоев - или рядов - мелкие собственники, этого противника еще надо выглядывать. Дальновидностью, однако, обладает не каждый. От социальной близорукости страдали многие, и во все времена. При всех условиях всегда легче усмотреть то, что рядом. А так называемые средние слои - вот они, рукой подать. В меру своих сил официальная и неофициальная статистика и ее интерпретаторы с Флит-стрит способствуют развитию такой близорукости. Деление «занятого населения» на имущих и неимущих для них давно устарело и не отвечает больше потребностям времени. И статистика делит все это население на группы и группки по доходам: лица с низкими доходами, лица с доходами повыше, низкий средний класс, средний средний класс, высший средний класс, просто высокий класс и высший. Тихие аккуратные калькуляторы в статистических бюро, быть может, и сами того не подозревая, делают великое дело превращения мухи в слона и наоборот, когда это «наоборот» выгодно тем, кто программирует работу бюро. Такая подоходная статистика, при всей ее скрупулезной детальности и точности, похожа на бинокль: посмотришь с одной стороны - приближает и увеличивает; от группы с низкими доходами до категорий с доходами чуть выше лишь шажок, до следующей - еще шажок. Поверни бинокль обратной стороной - уменьшает и отдаляет: миллионеров в Англии, утверждает статистика, и всего-то 192 на 1962 год. Они ужасно далеки и выглядят незначительной горсткой, тем более что подоходная статистика тем для этой цели и хороша, что предусмотрительно не упоминает о принадлежащей этим людям собственности. Стоит ли из-за такой горстки огород городить, стоит ли вдаваться в какие-то теории о преобразовании общества, когда в пределах досягаемости очередной порожек. Быть может, не очень высокий, но тем легче ступить на него. Шагай себе со ступеньки на ступеньку, благо и разница между ними что в уровне на доходной лестнице. Только не надо мальчишества, не надо спешки, не надо перескакивать через порожки, этак и надорваться можно.

И на обывателя, который по природе своей не видит дальше собственного носа, такая лестница действует магически. Англия являет сейчас собой, пожалуй, самое социально раздробленное общества из всех государств западного мира. Отметьте про себя это обстоятельство. Оно крайне важно. Упустив его, вряд ли можно понять происходящее ныне в Англии. К тому же в дальнейшем оно нам еще пригодится.

Пока же о «среднем английском дне», хотя бы без «среднего англичанина».

С оговоркой: смотря для кого и допуская известную условность, о таком дне говорить можно. Нет, не в том смысле, как зто было сделано редакторами с 27-м сентября 1962 года в книге «День мира второй». И не потому, что этот день был хуже или лучше другого. Но мне самому пришлось участвовать в этом деле, готовя материалы по Англии и Ирландии; пришлось убить массу времени… и предложить сначала редактору, а через него и читателям массу деталей, которые, увы, теперь не сверкают. Остроумные находки хороши, видимо, раз, а в исполнении «на бис» свой смысл теряют.

Кому сейчас интересно, что делал, скажем, тогдашний лидер лейбористской партии Хью Гейтскелл 27 сентября 1962 года? Разве что историку, да и то вряд ли. Но рассказать, как проходит «средний день» в той или иной стране, мне представляется интересным и поучительным. Для всех людей есть, конечно, общие рамки: когда темно - спят, когда светло - бодрствуют; утром и днем работают или просто «заняты», к вечеру возвращаются домой и некоторые отдыхают. В этом отношении дни в различных странах, естественно, очень схожи. Отклонения внутри этих рамок - национальная, или хотя бы местная, особенность. Английский день напоминает расписание движения железнодорожных поездов: у каждого свой график, вполне определенный и точный. Опоздания, как и на всех железных дорогах, бывают. Но их всегда относят к исключениям. График составляется заранее, и, как правило, на недели, иногда месяцы, вперед.

В силу того, что московское издание «Известий» - вечернее и последний срок телефонной передачи из Лондона 8 часов утра по Гринвичу, мне в общей сложности несколько лет приходилось готовить свои корреспонденции ночью. Чтобы не отставать от событий, я ездил вечером в здание агентства Рейтер на Флит-стрит, где размещается лондонское отделение ТАСС, смотрел там последние телеграммы с телетайпа, первые выпуски завтрашних газет. Там же и писал, иногда до утра. День мой от этого переворачивался вверх тормашками. Но зато я видел, как начинаются и как заканчиваются дни в этой части Лондона, одной из немногих, которая не спит даже ночью.

День в Англии начинается на Флит-стрит, и начинается вчера. В 10 вечера выходит завтрашняя «Морнинг стар» и первый выпуск «Таймс». Через полчаса быстрый на ногу, лысеющий мистер Элви начинает разносить по телеграфным агентствам и таким же, как ты, иностранным корреспондентам-полуночникам завтрашние «Дейли экспресс», «Файнэншл таймс», «Дейли мейл», «Дейли телеграф». Это так называемое шотландское издание. Оно должно успеть на поздние поезда в Глазго, Эдинбург, Абердин… Часа два спустя начнет выходить издание для Средней Англии - Манчестера, Ливерпуля, Лидса, Шеффилда, Бирмингема. К утру эти выпуски будут на месте и поступят в продажу одновременно или почти одновременно с лондонскими выпусками. Но пока что просто купить газету в самом Лондоне нельзя. Существует закон, запрещающий продажу центральных газет до пяти утра. И за то, чтобы получать эти газеты раньше других, вы должны платить почти втрое дороже. Это маленький бизнес мистера Элви и двух других его приятелей, которые именуют себя «селфимплойд», то есть «сами себя нанявшие». Как они достают эти газеты - их дело. Важно, чтобы корреспонденты «не нарушали конвенции» и не передавали свои отчеты с обзорами газет раньше установленного срока. Исключение делается только для австралийского телеграфного агентства, которому, при разнице во времени в восемь часов, недосуг ждать. Но за привилегию использовать для своей информации первый выпуск «Таймс» оно платит 10 000 фунтов стерлингов в год.

В четыре утра выходят последние выпуски утренних газет. Пачками по 26 в каждой их грузят на фирменные фургончики и развозят, минуя почтовые отделения, прямо к киоскам - у станций метро в первую очередь. Там их и начинают раскупать первые пассажиры. Но подписчики, то есть те, кто договорился с киоскером о доставке газет на дом, раньше начала восьмого их не получат: разносят газеты мальчишки перед занятиями в школе, получая, кажется, полпенни с газеты, а детский труд в Англии, допускаемый вообще, запрещен до семи утра.

В Лондоне тихо глубокой ночью, как и везде. Не спят только в чревах его - больших оптовых рынках свежих продуктов - на Смитфилд-маркет - рынке мяса, птицы, рыбы, овощей и меда, на Ковент-гарден, где торгуют овощами и фруктами, на рыбном рынке Биллинсгейт, где хоть нос зажимай. В прилегающих к этим рынкам улицах и ночью не утихает автомобильный водоворот из грузовых машин оптовиков и пикапов розничных торговцев. По мелочи в эти утренние часы не торгуют: продают и покупают машинами, ящиками, мешками. И, как на всяком рынке, цены - в зависимости от спроса и предложения.

Мне нравился Лондон в предрассветные часы или на заре, когда его уже подмели и вымыли, когда еще не хлынули на его дороги тысячи машин, когда нет еще гари выхлопных газов, когда еще можно свободно проехать и пройтись по его улицам. Только в это недолгое время и ощущаешь что-то, вероятно, очень похожее на его прежнюю степенность на рубеже веков, о которой вспоминает Чарли Чаплин в «Автобиографии». Город уже просыпается и начинает жить. Но только начинает. Его первые прохожие и первые пассажиры в автобусах не случайные люди. Они появляются у своего оффиса каждый день в одно и то же время, с одним и тем же автобусом. Их мало еще. И кажется, они уже многие годы встречаются здесь. Да так, наверное, и есть: они здороваются между собой, с кондуктором, с полицейским на перекрестке. Это очень простые люди - уборщицы, дежурные клерки, «коммишэнэрз» - вахтеры. Они знают, кто где работает, где и как живет, и искренне сочувствуют миссис Филби из «Буш хауз», дочка которой больна полиомиелитом. И только в эти предрассветные сумерки доверится вашей доброте бездомный старик и, забыв на мгновение о законе, запрещающем нищенство в Англии, не будет предлагать вам купить у него за несколько пенсов спички или шнурки для ботинок, а просто попросит угостить его сигаретой или дать шестипенсовик на чашку горячего кофе.

Тихо в Лондоне. И только у Трафальгарской площади оглушающий клекот тысяч голубей, жирными темно-сизыми полосами облепивших карнизы и крыши домов. Их слышно за несколько кварталов.

В домах, в спальнях пригородов Лондона, теперь уже проснулись, и хозяйки, еще в бигуди, спешат приготовить завтрак мужьям и детям. Он будет почти везде одинаковым: тарелка порид-жа - столь же знаменитого, сколь и безвкусного, ибо варится эта овсяная каша на воде и без соли, яйцо с кусочком бекона и чашка кофе. Днем у них будет только ланч - второй завтрак, без первого блюда, и с утра англичане едят поэтому основательно. Торопливый поцелуй жене - и в дорогу. Рабочие должны успеть отбить свою карточку до восьми, служащие, чиновники, секретарши, стенографистки, продавщицы магазинов - к девяти или десяти, в зависимости от учреждения. Начинаются часы «пик».

Добираться до места работы придется, как правило, долго, час-полтора. Стремление во что бы то ни стало жить в своем доме заставляет селиться далеко от центра города, будь то Лондон или Манчестер. И забитые электрички и пригородные поезда следуют один за другим. Публика смешанная, но главным образом «белые воротнички». Рабочих в центре занято сравнительно немного. А до предприятий, расположенных на окраинах, «дабл-деккер» удобнее. Впрочем, воротнички воротничкам тоже рознь. И в пригородных поездах есть вагоны первого класса и вагоны второго. Второй класс - вагон как вагон. Первый поделен на купе. Во втором краски могут быть пегими, хотя и с преобладанием темно-серых. В первом классе - только темные. Шесть человек - в одном купе, шесть - в другом, шесть - в третьем, и одно иногда не отличишь от другого. Шесть господ, шесть темных костюмов, шесть пар брюк в полоску, шесть развернутых газет, шесть портфелей и шесть черных котелков в сетках над головой. Здесь тоже знают друг друга. Должны знать. Но здесь только здороваются, усаживаются поудобнее и начинают изучать биржевые колонки с курсами акций. Покончив с ними, принимаются за кроссворд в «Таймс». «Ради бога извините, сэр, но не знаете ли вы случайно, как называется эта тропическая птичка с разделенным хвостом из семи букв?» - «Страшно огорчен, но не имею ни малейшего понятия». Кроссворд останется на обратную дорогу…

А дома, проводив своих, хозяйки наведут порядок и отправятся по магазинам, не забыв предварительно раскрутить бигуди: если вам придется побывать в Лондоне, вы обязательно обратите внимание на аккуратно причесанные головки женщин.

«Делайте покупки между десятью утра и четырьмя часами пополудни», - настоятельно советуют плакатики, развешанные транспортными управлениями во всех «даблдеккерах» и вагонах метро. Для убедительности призыв сопровождается рисунком: большая горизонтально положенная бутыль, в горлышке которой темно от маленьких человеческих фигурок. И хозяйка спешит управиться, тем более что в четыре кончатся занятия в школах.

У нее есть шансы успеть домой ко времени. Магазины открыты с 9 утра до 5. 30 вечера с понедельника по пятницу. И хозяйка не будет путешествовать от таблички «Закрыто на обед с 13 час. до 14 часов» к табличке «Закрыто на обед с 14 до 15 час.» и снова к «Закрыто на обед с 15 до 16 час». И еженедельного учета здесь не устраивают, и «на базу» не ездят в рабочее время, и ремонтировать умудряются, не прекращая торговли. Хотелось бы что-то посмотреть с мужем? В субботу торгуют до часу дня. Но на полтора часа дольше, чем обычно (до 7 вечера), открыты все магазины в четверг на некоторых крупных торговых улицах. И весь день в субботу торгуют на других. Воскресенье? Отдохните дома.

У работающих между тем приближается время первого «ти-брейка» - традиционного перерыва на чай. Давно покушаются предприниматели на эти 15-минутные остановки и доказывают, что лучше-де на полчаса раньше домой вернуться. Не выходит. Бастуют. «Ти-брейки» остаются. И через каждые два часа в цех или в отдел ввозит свою алюминиевую тележку с огромным термосом «миссис Ти-брейк» и разливает по толстым глиняным чашкам чай с молоком.

Второй перерыв - это уже время ланча, святое в Англии время. На заводах он начинается раньше. В конторах, банках, правительственных учреждениях - с часу до двух. У рабочих - полчаса. Они закусывают принесенными из дому сэндвичами и запивают тем же чаем. «Белые воротнички», секретарши, стенографистки, шефы контор, владельцы фирм, высокие государственные служащие, лидеры партий, министры вторично завтракают в буфетах фирм, в ближайшем кафе «Лайонс» или «Форте», в ресторанчике «Педро» в Сохо, в столовых комнатах «Коннот хотэл» или у самого «Клэриджис». Все зависит от фигуры. И кошелька. Но непременно с часу дня. Совещание или конференция могут быть в самом разгаре. Еще бы полчасика, час - и дело закончено. Нет, на ланч оно будет прервано.

Меня страшно раздражало вначале это раболепие перед интересами желудка, привычка «ланчевать» обязательно в час дня, хоть трава не расти. Спустя год-другой я пришел к выводу, что привязанность к порядку - неплохая вещь и что Сергей Владимирович Образцов был прав, обратив на это внимание. У такого «консерватизма» и традиционности, поскольку они к месту, тоже есть свои положительные стороны.

Сочетание слов «британские традиции» вызывает снисходительную улыбку только до тех пор, пока видишь только те, которые показывают, даже демонстрируют туристам. О таких традициях и говорят обычно в первую голову: они ведь очень любопытны и занимательны. Как удержаться и не рассказать о такой колоритной картине, как ежедневная смена караула у Букингемского дворца, или о том, что при королевском дворе содержится почтовая карета, которая и сейчас еще используется по своему прямому назначению, как это было, например, во время забастовки почтовиков; что до сих пор среди атрибутов короны есть 120 окольцованных почтовых голубей, которых кормят кленовыми семенами, зерном и поят холодной водой; что в лондонском Тауэре живут шесть воронов, расходы на конину для которых вотируются в законодательном порядке, ибо по традиции они считаются символом неприступности этой древней крепости, хотя сейчас она и не имеет абсолютно никакого военного значения; что королевский штандарт на Круглой башне Виндзорского замка, в отличие от всех государственных флагов, приспущенных 23 ноября 1963 года в знак траура по случаю убийства президента Кеннеди, остался на мачте, потому что приспущенный флаг на крепости означал бы капитуляцию перед противником, а Британия «никогда не капитулирует»; что монарх не может пересечь границы Сити иначе как по приглашению лорд-мэра, который и встречает его тогда у Темпл-бара в начале Флит-стрит, где кончается Сити и начинается Лондон; что в Сити своя полиция и шлемы здешних полицейских несколько отличны от шлемов полицейских Лондона…

Об этих вещах можно рассказывать бесконечно. Они читаются и… создают то самое представление о знаменитых британских традициях как о курьезе, архаике, пережитке, воспринимаемом лишь как туристский аттракцион.

Не хитрое дело - ухмыльнуться смешному в британских традициях. Благо есть чему. Сынишка, заметив, как гвардеец в высокой медвежьей шапке и с новеньким карабинчиком притоптывает на часах у лондонского Тауэра, дернул меня за рукав: «Смотри, папа, как он хорошо танцует!». Три котелка в сетке с одной стороны купе и три - с другой вызывают неизбежную улыбку, как и длинные, буклями уложенные судейские парики. Но тот же архаичный котелок не позволит его владельцу забыть утром чисто выбриться или надеть мятую рубашку, как офицерская фуражка не позволит выйти на улицу без пуговицы на кителе или шинели.

Традиции - не только чай с молоком или золоченая карета с эскортом драгун в медных касках и красных средневековых мундирах при торжественных выездах королевы. Традиции - это прежде всего устоявшийся порядок того, что, как и когда именно делать. Английский годовой календарь расписан по дням. Можно на годы вперед предсказать и, если не произойдет ничего сверх экстраординарного, не ошибиться, что в середине января возобновит свою сессию после рождественских каникул британский парламент; что в мае откроется выставка Королевской академии искусств, где будут демонстрироваться произведения живописи, графики и скульптуры современных английских художников; что в конце февраля - начале марта в залах «Олимпии» не протолкнешься от любопытных посмотреть на «идеальный дом» и «идеальные» предметы домашнего обихода, которыми каждая фирма считает, разумеется, только свои; что почти одновременно с художниками цветоводы будут демонстрировать свое искусство на «Представлении цветов» в Челси, что в июне состоится очередная Хенлейская регата, скачки «Дерби» на ипподроме в Эпсоме и чуть позже знаменитый «Аскот», где наездники будут показывать свое мастерство, а светские дамы - шляпы; что в августе большинство англичан уйдут в отпуск, а королевская семья отправится в свое шотландское поместье Балморал; что в сентябре-октябре пройдут ежегодные конференции Британского конгресса тред-юнионов, тори, лейбористов и либералов…

И это лишь толика того, что происходит ежегодно и строго по расписанию. Приводить здесь весь годовой реестр было бы слишком утомительно, а с комментариями он занял бы такую книжку целиком. На один ноябрь, например, падают такие события, как торжественное, в присутствии монарха, открытие новой сессии парламента - в первый вторник месяца; традиционный парад, организуемый лорд-мэром Сити, - в первую субботу месяца; обед у лорд-мэра Сити в Гилд-холле, где по традиции выступает премьер-министр с изложением своих программных взглядов, - во второй понедельник; конференция института директоров в Ройял Альберт-холле, организации крупнейших бизнесменов - в среду в середине месяца; День памяти павших в двух мировых войнах - в ближайшее воскресенье к 11 ноября, когда в 1918 году в Компьенском лесу было подписано перемирие; включение рождественских огней на Риджент-стрит в последний четверг месяца…

Жизнь, расписанная на годы вперед, - не скучно ли это? Сказал же кто-то из древних, кажется Конфуций: «Если знать заранее весь свой жизненный путь, стоит ли проходить его?» Что ж, расписание на год, наверное, и впрямь сокращает в какой-то степени романтически-приключенческий элемент. Но оно вместе с тем сокращает и элементы неожиданности. А это, как мы должны знать, вовсе не плохо.

И ко всему прочему некоторые традиции оказываются весьма удобным и, главное, экономным делом. И в мелочах, и в вещах масштабом крупнее. Это очень удобно знать, что до ланча вы можете позвонить практически любому официальному лицу или представителю фирмы и договориться с ним по интересующему вас вопросу: он будет на месте, и секретарша не скажет вам: «Вышел, когда вернется, не знаю» (и, кстати, не бросит тут же трубку, а спросит, кто звонит и не может ли она быть полезной).

Кстати, вкусно ли едят англичане? О канадцах я в свое время писал: они не готовят, они открывают консервные банки. Англичане, похоже, не едят, они поглощают калории, или, как лучше заметил Джордж Микеш: «На континенте (Европы) люди хорошо едят. В Британии за столом хорошие манеры». Это совсем не значит, что в Англии негде вкусно поесть: в Лондоне несколько русских ресторанов, в том числе «У Любы», где есть щи, расстегаи, пироги с грибами и прочее, дюжины французских, итальянских, китайских, индийских ресторанов. Да и каких только нет! Английские и шотландские блюда отменно готовят в ресторане «Коннот хотэл», не говоря уже о кухне некоторых клубов, «Гар-рик» например. Но в целом я все-таки согласен с Микешем.

День между тем идет своим чередом. В 4 часа кончают работу предприятия, в 5 - оффисы, учреждения. Снова часы «пик», только теперь в обратном направлении. В 7, в 8 часов вечера англичане обедают.

Обычный обед - это обед. Званый обед - это ритуал. И не только в богатых домах. В Англии не очень принято «заглядывать в гости»: хозяева могут быть заняты. «О гостях» договариваются заблаговременно письменно и чаще почему-то между женами. «Дорогая миссис… мы очень рады были бы видеть вас с мужем у себя к обеду в один из вечеров через неделю и хотели бы знать, будете ли вы свободны, скажем, в среду 17 ноября или в пятницу 19 ноября…» Жена пишет, что вы свободны в один из указанных вечеров, что вам тоже будет чрезвычайно приятно увидеться, и получает в ответ еще письмо, подтверждающее приглашение и уточняющее, что вас будут ждать с 7.45 до 8.15 или с 8.00 до 8.30. В торжественных случаях будет еще и приписка: «Черный галстук, пожалуйста». Это значит, что женщины должны быть в платье, а не в костюме и что мужчинам нужно надеть смокинг, то есть черный костюм с атласными лацканами, и то, что к нему положено: сорочку с накрахмаленной манишкой, черную бабочку, брюки с черным лампасом, строгие черные ботинки, предпочтительно лакированные, и черные носки. Смущающая вначале приписка насчет «черной бабочки» оказывается на поверку не столь страшной. Это стандартная гражданская парадная форма, мода на которую не меняется десятилетиями. Стоит она умеренно, дешевле многих костюмов, и есть полная гарантия, что вы будете одеты нарядно, достойно и не хуже других.

В кругах, однако, которые принято называть «высшим светом», смокинг к обеду считают уступкой новым временам и демократическим веяниям. Настоящей формой к обеду считается там фрак, цилиндр и белая сорочка с высоким воротником и белой бабочкой и вечерние длинные платья для женщин.

Ритуал, впрочем, на этом не кончается. В разных домах случалось мне бывать за годы в Англии. Он везде одинаков. В отмеченные в пригласительном письме полчаса гости здороваются или знакомятся друг с другом - представляют хозяин или хозяйка - и пьют кому что нравится: виски с содовой, джин с тоником, модную на Западе водку, бренди, мартини, херес либо другие крепленые вина. А когда все в сборе, вас приглашают к столу, и вы можете быть уверены, что хозяйка заранее подумала о том, куда и кого посадить так, чтобы за столом не скучно было. Замечу к слову, что гостей из другой страны усаживают на почетное место: жену по правую руку от хозяина, мужа - по правую руку от хозяйки. Садятся за стол, убранный только посудой и салфетками. Блюда подают всем одинаковые: первое, второе, третье. Вино - только сухое и только то, которое было выбрано для данного вечера. За обедом не пьют ни водки, ни виски, ни коньяков. Перед кофе женщины оставляют стол, чтобы «привести себя в порядок», хотя они могут всего лишь перейти на диван и кресла. Мужчины остаются. В какой из двух компаний разговор будет содержательней и интересней - не всегда известно, но считается, что мужчинам надо поговорить о делах, и для поощрения им предлагаются коньяк в тонких широких бокалах и сигары и сигареты, поскольку только с этого момента и можно курить, если не считать те полчаса, о которых я говорил вначале. Еще двадцать-сорок минут спустя можно оставить стол и мужчинам и снова пить что угодно. Но к этому времени пора, что называется, и честь знать, и напиться так никто и не успевает.

Последним параграфом ритуала является еще одно письмо, в котором гости благодарят хозяев за «исключительно приятный вечер» и к которому можно приложить либо букет цветов, либо коробку хороших конфет для хозяйки.

Прошу прощения, что так долго задержал вас за столом: речь ведь об Англии, где поразительно много вещей разложено по своим строго определенным полочкам и где такие обеды - черта жизни, и не на «мильонэастрит» только. Нет, конечно, они не типичны для всей недели. В Ист-энде Лондона и в жилых кварталах у доков Ливерпуля о них знают лишь по рассказам и кинофильмам. Но и без них Англия не Англия, как Лондон не Лондон без кокни [*], Сити - без джентльменов в котелках, летний сезон в Англии - без «Дерби» и «Аскота» или район Челси в Лондоне - без художников и артистов.

[* Кокни - собирательное название для уроженцев Ист-энда и похожих на него районов Лондона, таких, как Ламбет. Кокни - это также произношение и манера разговаривать, распространенная здесь. Настоящим кокни считается, однако, лишь тот, кто родился в радиусе звона колоколов церкви Сэйнт Мэри ле-Бау в Чйпсайде, в Сити.]

Но в повседневной, домашней обстановке за обедом задерживаются, разумеется, не дольше, чем в любой другой стране, и в запасе остается еще несколько свободных часов. В это время все население Англии можно разделить на четыре категории: садовников, «умельцев», любителей потолковать и сидящих у телевизора. О садиках я уже говорил, это, так сказать, общенациональное помешательство. Когда смотришь на эти газончики, кустики роз, живые изгороди, кажется их только языком не лизали, все остальное уже проделано. И все-таки что-то еще делается. Позже узнаешь, что садоводство в Англии - огромный бизнес, что она - один из ведущих поставщиков черенков роз во все страны мира и зарабатывает на них сотни тысяч фунтов стерлингов в год, не говоря уж о садовом инвентаре, машинках для стрижки газонов, секаторах и прочих принадлежностях, качество которых пользуется непревзойденной репутацией. Не знаю, куда отнести это увлечение англичан: к мещанству, к бегству от жизни и политики, к любви к природе или еще куда? Факт заключается, однако, в том, что из всех виденных мною стран только Голландия, быть может, и сравнится с Британией по своей опрятности, аккуратности и ухоженности, хотя у таких стран перед другими преимущество в том и заключается, что они миниатюрны.

На пятки садовникам в последние годы наступают все более многочисленные «умельцы», постоянные клиенты магазинов под названием «Дом, который построил Джек». Этот род занятий здесь именуется «ду-ит-йёселф» или «сделай сам», и соблазн его оказывается непреодолимым. Как устоять перед выложенными на прилавок инструментами, кусками фанеры и приятными даже на ощупь досками, перед уже готовыми красками, листами пластика под любое дерево, керамическими плитками всех расцветок, перед уже почти готовыми - только собери и покрась - полочками, кухонными шкафчиками и прочим и прочим. «Сделай сам» - ведь это намного дешевле. И отцы семейств превращаются после работы в столяров, маляров, слесарей и, так тоже частенько случается, стыдливо прячут свои произведения в сарайчик или гараж, потому что показывать их жене и детям как-то неловко. Но это тоже вызов, и им задеты сейчас, похоже, не тысячи, а миллионы англичан.

Любители потолковать не столь амбициозные люди. На вечер их устраивают два флорина или две полкроны [*], с которыми можно просидеть весь вечер в своем пабе - «паблик хауз», что означает таверну, кабачок, где торгуют пивом и спиртными напитками, сэндвичами и сосисками, но главным образом пивом.

[* Флорин - монета достоинством в два шиллинга. Само слово «флорин» употребляется очень редко. Полкроны - монета в два с половиной шиллинга. Полные кроны чеканятся только по крупным юбилеям, но в обращении их видеть мне не приходилось.]

Перевести, однако, «паб» словом «пивная» - язык не поворачивается, потому что виски продается там порциями в одну унцию, то есть в средний глоток, и в граненом стакане таких порций пять; потому что там могут петь хором, но не напиваются до бесчувствия; потому что туда приходят посидеть с приятелями и поговорить «за жизнь» и потому что ни в одном из пабов я не видел пьяного, а с лондонскими пабами я знаком, признаюсь, не по рассказам очевидцев. Пабы - тоже достопримечательность Британских островов, их там сотни тысяч. Причем пабы и на одной-то улице разные. О сходстве же их в разных районах или в разных городах говорить не приходится. Встречаются, как у Уайтчепеля или в Кемдентаун, и не очень уютные. Но в большинстве своем вполне достойные.

В каждый паб два входа. Первый ведет в бар, где, как правило, можно лишь стоять, второй - в салон, где есть столики и стулья, но пиво там на несколько пенсов за пинту дороже. Бывает еще и третий вход - в «частный бар», отличающийся некоторым уединением.

Бармен, или, как их называют в Англии, бар-тендер, должен быть знатоком своего дела. Сортов пива и спиртных напитков - десятки, посетителей - сотни, и он должен поворачиваться. Среди них устраиваются даже общенациональные состязания на быстроту и точность в обслуживании клиентов. Насколько я помню, весьма часто первенствуют в этом деле шотландские бар-тендеры. Лицензия на продажу пива и спиртных напитков дается хозяину или менеджеру паба всего лишь на год и может быть не подтверждена. А посему им приходится заботиться и о том, чтобы в пабе было достаточно чисто, и о том, чтобы посетители вели себя прилично. Бармен не вправе обслуживать лиц моложе восемнадцати лет и не вправе продавать спиртные напитки человеку навеселе. Но он вправе выставить за дверь любого, кто отвечает последнему определению. В пабах запрещаются карточные игры (в домино - пожалуйста). Запрещены пари, ставки на лошадей, собак, футбольные команды. Но можно поиграть в «дартс» - популярнейшую игру в Англии вообще и любимое занятие мистера Энди Кэппа в частности. Игра безобидная, но занятная: участники соревнуются в том, чтобы набрать определенное количество очков, бросая медные стрелки с пластиковыми перышками в разграфленный пробковый круг. Если джентльмен «сильно мажет», ему пора домой. Ровно в одиннадцать бар-тендер произносит традиционное: «Тайм, джентльмен, плиз…» - «Время, джентльмены, прошу вас…» Секундой позже он уже не нальет вам даже полпинты. Еще через пятнадцать минут, которые отводятся, чтобы допить оставшееся пиво, паб закрывается до следующего дня. Позже можно выпить лишь в ночных клубах, которые есть только в Вест-энде Лондона и в некоторых других крупных городах, да в барах гостиниц, при условии, однако, что вы в данной гостинице остановились.

…День подходит к концу. «Тайм, джентльмен, плиз». Мистер Элви на Флит-стрит уже разносит по оффисам телеграфных агентств первые выпуски завтрашних газет. «Морнинг стар» и «Таймс» уже ждут наших корреспондентов в отделении ТАСС в здании Рейтер.

«УМНЫЕ» И «ГЛУПЫЕ»

Если кто-либо скажет вам, что он вполне разобрался в английской системе образования, отнеситесь к такому заявлению с недоверием. Во-первых, такой человек должен был бы сказать: в «английской системе английского образования». Во-вторых, сомневаюсь, что такие люди есть вообще даже в самой Британии, ибо представить себе что-то более сложное, запутанное и уникальное, чем эта система, трудно. И не пробуйте искать параллелей. Всякое сходство с другими системами образования в иных странах лишь частично и кончается, я бы сказал, на полуфразе. Максимум, на что я претендую в этой главе, - это дать очень приблизительную картину, как и чему учат английских ребят.

Всеобщее обязательное образование распространяется в Англии на детей от пяти до пятнадцати лет. Учебный год начинается в сентябре, но не 1 сентября, ибо это может быть понедельник, а в понедельник даже не все корабли рискуют покидать британские гавани. В большинстве случаев - в первый вторник сентября. Этот первый день английского учебного года, пожалуй, и есть самое близкое к тому, что можно видеть у наших школ 1 сентября. Девять из десяти английских малышей пяти лет - или близких к тому - идут в школы, которые так и называются - «инфант скулз», то есть школы для малышей. Сентябрь в Англии обычно теплый и светлый, солнечный. Малыши идут чистенькие, нарядные. Вернее, их ведут родители. Мамы обязательно. Папы - если сумели освободиться от работы, что они, во всяком случае, пытаются сделать. Эти без пяти минут ученики еще без портфельчиков, без книжек и без тетрадок. В первый день им это не понадобится. Ранец будет куплен много позже.

В такое вот утро и мы с женой проводили своих ребят в «Робинсфилд инфант скул» на Сэйнт-Джеймс Вуд парк. Школа почти новая. Ей и всего-то лет шесть-семь. Два этажа классных комнат, актовый зал, большая асфальтированная площадка, два больших специально привезенных откуда-то и положенных на землю сукастых дерева, отполированных руками и коленками ребят, небольшой зеленый загончик с кроликами и домиками для них. И толпа возбужденных родителей, которых по меньшей мере в полтора раза больше, чем самих учеников.

Потом все прошли в актовый зал, и директриса школы, уже знакомая вам миссис Филипс, приветствовала новых и старых учеников, их мам и пап и благодарила бога за то, что он даровал солнце, такое чудное утро и… школу. Ребята и взрослые слушали директрису не шелохнувшись. К половине четвертого мы снова отправились к школе, чтобы, встретить детей, и там, на площадке, снова была толпа родителей. У низких металлических ворот уже ждал своих маленьких клиентов голубой пикап «Тони Белл», на которых развозят мороженое по всей Англии. Свежеиспеченные ученики вылетали из школы, как пчелы из улья. И прямо в объятия родителей. И никому, конечно, в тот день не было отказано в шестипенсовике на порцию мороженого.

Ребятам понравилось в школе. Понравилось, что, как взрослые, они платят каждое утро по шиллингу за свой завтрак; что в 11 часов им дают стакан молока или стакан апельсинового сока, а в час - ланч - что-нибудь мясное, пудинг и снова сок; что на уроках они могут рисовать красками сколько угодно или смотреть, как плавают рыбки в аквариуме на первом этаже перед актовым и гимнастическим по совместительству залом, ухаживать за кроликами или возиться с хомяком, то и дело вытаскивая его из клетки; что на переменах они могут бегать по большому двору и лазить по двум сукастым деревьям. Их не спешили учить буквам и словам. Им давали время освоиться.

Как-то мы спросили дочку:

- Что вы делаете, придя к себе в класс?

- В классе мы рисуем, учимся различать деревья, цветы, животных. Рассказываем, что мы делали в уик-энд. Мисс Моузес читает нам сказки. Вчера она читала очень похожую на наш «Терем-теремок». А сегодня мы все читали «Грин бук».

- Как «читали»? Вы же и букв еще не знаете?

- Немножко букв мы знаем. А «Грин бук» мы повторяем за мисс Моузес.

В школах для малышей, действительно, начинают сначала «читать», повторяя за учительницей и запоминая целиком простейшие и самые короткие слова. Алфавит учат позже. Читают же не по единому для всех учеников первого класса букварю, а по отдельным книжкам: сначала первую зеленую, потом книжку номер два - красную, потом желтую, серую. Это маленькие книжки, и дети успевают запоминать их до того, как сама книжка успевает им надоесть. Но самое интересное не в этом, а как ребята переходят от одной книжки к другой. И здесь мы сталкиваемся едва ли не с основным отличием наших школ от школ английских. Детей не держат на зеленой книжке, пока весь класс не усвоит ее. Те, кто «прочел» ее, тут же, не дожидаясь остальных, принимаются за вторую, потом за третью и так далее. И этот принцип распространяется не только на чтение, но и на арифметику и другие дисциплины, не только на школы для малышей, но и на все другие учебные заведения, университеты включительно, хотя там, конечно, он несколько видоизменяется, ибо читать лекции небольшим группкам в отдельности - дело накладное. Так начинается дифференциация ребят на способных и менее способных.

На следующий год Алена уже не пошла в свою «Робинсфилд инфант скул». По мнению ее учительницы мисс Моузес, ей там больше нечего было делать, и миссис Филипс перевела ее в соседнюю «Бэрроу-хилл джуниор скул» - начальную школу, где у нее уже появились тетрадки, и в них - пометки учительницы, и, возвращаясь откуда, она говорила об уроках арифметики, английского языка, литературы, географии, истории. Проверяя время от времени ее знания, мы пытались вспомнить свои школьные годы, найти аналогию. И кое в чем находили, разумеется. Дважды два везде четыре. Но аналогии быстро обрывались. Обрывались, например, на том, что здесь ребятам старались дать как можно более широкое представление о мире, земле, ее истории, цивилизации. Самое элементарное представление, конечно. Но широкое. Через полгода Алена уже рассказывала Андрею, что давно-давно были греки и римляне, что у последних был великий Цезарь, что римляне завоевали многие страны Европы и приплыли на своих деревянных кораблях к Британским островам. У нее уже осталось что-то в голове о великих географических открытиях, сна называла Магеллана, Колумба и с хитрецой в глазах спрашивала мать: «Мама, а ты знаешь, кто первый сказал, что наша земля, хотя она кажется прямой, ну плоской такой, на самом деле круглая?» И здесь сохранял свою силу тот же принцип не задерживать всех ребят на «зеленой книжке», но давать каждому столько, сколько он может осилить в той или иной дисциплине, но и не торопя его.

Когда мы знакомились с директором этой школы, я просил его быть построже с Аленой, требовать с нее как можно больше. «Английский для нее не родной язык, и, чтобы не отставать, она должна заниматься усерднее своих подружек». «Да, да, я знаком с русской методикой, - ответил он, - но мы подходим к этому иначе. На наш взгляд, эти ребята еще слишком малы, чтобы понимать, что им нужно учиться. В этом возрасте им должно быть интересно учиться. Только так, нам кажется, и можно привить им вкус к знаниям, а стало быть, и вкус к занятиям. Еще раз прошу прощения, но в этой школе Хэлен будет учиться так, как мы считаем лучше».

Я не знаю, хорош такой подход или нет. Очевидно, в нем есть свои плюсы и минусы. Дело педагогов судить об этом. Но в английских школах, насколько я знаю, он общепринят.

Мне трудно судить, какой объем знаний получают дети до одиннадцати лет. Но в одиннадцать лет для них наступает «судный день» - страшный день, который определит многое в дальнейшей судьбе мальчика или девочки. Тогда ребята сдают так называемые «илевен-плас икзэмз» - экзамены для одиннадцатилетних. Тогда все они будут раз и в большинстве случаев навсегда поделены на «умных» и «глупых». Тогда «умные» смогут продолжать свое образование в «грэммар скул» - классической школе, окончание которой даст им возможность поступить в университет. А «глупые» пойдут либо в «модерн скул» - современную школу, либо в техническую, вроде нашего ремесленного училища, школу без каких-либо шансов на поступление в высшее учебное заведение, либо - это в лучшем случае - в общеобразовательную школу, которая тоже не оставляет практически никакой надежды на высшее образование, во всяком случае для подавляющего числа учащихся.

Экзамены для одиннадцатилетних - это не наши бывшие экзамены по окончании четвертого класса начальной школы. Последние представляли собой главным образом проверку суммы знаний ученика или ученицы. За бойкий ответ, что такое зона тундры, я получил отлично по географии. Экзамены «илевен-плас» тоже подразумевают сумму знаний. Но проверяют на них главным образом сообразительность ученика, его реакцию, способность думать, его смекалку, его интеллект. Его спрашивают, к примеру: «Представь себе, что ты машинист. Ты ведешь поезд из Глазго в Лондон. Его средняя скорость - пятьдесят миль в час. В составе шестнадцать вагонов. В десяти из них - мешки с цементом. В двух - лошади. Два последних вагона - почтовые. В пути поезд делает четыре остановки по четверть часа каждая. Общее расстояние между Глазго и Лондоном - четыреста миль. Скажи, пожалуйста, сколько лет машинисту? Только не спеши, подумай…» Если мальчишка не представил себе в самом начале, как ему и было предложено, что он машинист, его, конечно, запутают лошади с цементом и четыре остановки по четверть часа каждая. И тогда против одного из пунктов в его экзаменационном листке появится минус. Если же он провалит и другие задачки, мальчику в будущем придется работать руками, а не головой. Дорога в университет ему закрыта почти наглухо.

Это жестокая система. И это классовая система. Из каждых ста английских ребят, поступивших в школу, в университеты и высшие учебные заведения попадают лишь четыре. Двое, окончив классическую школу, двое - так называемые «паблик скулз» - «общественные школы», закрытые привилегированные школы, независимые ни от министерства просвещения, ни от местных властей, субсидирующих и контролирующих большинство других технических школ. Выпускники «современных» общеобразовательных и технических школ в университетах не набирают и десятой доли процента. Не раз в Англии поднимались кампании против экзаменов «илевен-плас». Но они существуют и по сей день, потому что у этой системы есть свои сильные сторонники и потому что она выгодна власть имущим.

Нет «мысла, говорят ее сторонники, сдерживать развитие наиболее способных ребят, продолжая их обучение вместе с остальными. Но есть-де прямой смысл как можно раньше отобрать «светлые головы», которые будут впоследствии «мозгом» страны и государства. Польза же давать всестороннее образование неспособным, которые заведомо «не годятся» для такой работы, сомнительна, во-первых, а во-вторых, она неадекватна расходуемым средствам. Этот «академический» аргумент на практике означает разделение детей не только по их способностям, но и по социальному положению. Формально, разумеется, все дети имеют равные шансы на экзаменах в одиннадцать лет: и дочь директора компании по производству холодильников, и сын слесаря ремонтной мастерской. Фактически же у первой куда больше возможностей подготовиться к таким экзаменам и сдать их, чем у второго, не говоря уже о многочисленных «привходящих» факторах, хотя бы таких, как физические условия для занятий, семейное воспитание, начитанность окружающих и финансовое положение семьи. Исследования на этот счет проводились в Англии неоднократно, и все они подтверждают явное неравенство шансов у детей из семей различного социального положения. Дж. Дуглас в своей работе «Дом и школа» приходит, например, к выводу, что среди обследованных им детей с одинаковыми способностями, достаточными для того, чтобы сдать «илевен-плас», из буржуазных семей в классические школы попало вдвое больше ребят, чем из семей рабочих.

Неравенство возможностей не кончается, однако, экзаменами для одиннадцатилетних. Они, в конце концов, не обязательны для всех. Но если сын слесаря не сдавал экзаменов и не был отнесен к разряду «глупых», он в лучшем случае может рассчитывать только на общеобразовательную школу, с последующими шансами попасть в университет, близкими нулю. Дочь или сын директора компании по производству холодильников могут еще вполне рассчитывать на «паблик скул» - привилегированную школу, которая «обеспечит им место в жизни».

Так или иначе, но после одиннадцати, двенадцати лет все ровесники в Британии будут разделены, расслоены, и их положение в обществе будет определено на много лет вперед, если не навсегда. 45 мальчиков и девочек из каждой тысячи сверстников пойдут в «паблик» - привилегированные школы, 190 - в классические, 570 - в современные, 120 - в общеобразовательные и близкие к ним, 20 - в технические, остальные - в другие средние школы, религиозные, языковые и прочие. Из первой группы и выйдет потом будущая элита Британии. Эти четыре с половиной процента всех английских учащихся дадут затем почти половину всех выпускников высших учебных заведений, университетов в первую очередь. Еще в школьном возрасте англичане будут разделены на тех, кто будет править, и тех, кем будут править.

С критикой «паблик скулз» я столкнулся, едва приехав в Лондон. Но 133 такие школы в Британии процветают и по сей день, как процветали несколько десятилетий назад. «Паблик скул» - в своем роде институт уникальный, в Англии - в высшей степени значительный. И о нем стоит рассказать особо.

Буквально «паблик скул» переводится как «общественная школа». Особенность Британии заключается, однако, в том, что сочетание некоторых слов здесь совершенно не соответствует своему лингвистическому значению. И «паблик скул» в таком ряду имеет все основания претендовать на первенство. Единственный общественный элемент в таких школах исчерпывается тем, что они находятся под наблюдением совета опекунов (в Итоне в такой совет входят лица, избранные университетами Оксфорда, Кембриджа, Королевским обществом и лордом-канцлером - верховным судьей). Остальные черты можно охарактеризовать эпитетами «частный», «привилегированный» «закрытый», но только не «общественный».

Почти все такие школы имеют вековую, точнее, многовековую историю и традиции. Это платные школы. В наиболее известных из них учебная плата превышает 500 фунтов стерлингов в год, или две трети годовой заработной платы рабочего средней квалификации. Их лаборатории обновляются за счет частных пожертвований со стороны крупных фирм и компаний. Они отвергают субсидии министерства просвещения или местных властей. Но они отвергают и всякое вмешательство в свои дела. За исключением мизерного числа стипендиатов - в каждой «паблик скул» для них выделяется пять-шесть мест - хэдма-стер (директор) и опекунский совет школы вправе сами решать, кого принять и кого не принять на воспитание. Спрос в данном случае превышает предложение, очередь страждущих растянута на несколько лет, и благородные родители записывают своих отпрысков чуть ли не на второй день после рождения ребенка. Сын королевы принц Эндрю был внесен в списки Итонской школы, когда ему было всего лишь два года. Между тем обучение в «паблик скул» начинается только с тринадцати лет. До этого будущие воспитанники Итона, Харроу или Винчестера занимаются в так называемых «преп скулз» - подготовительных школах (с семи-восьми лет), тоже частных и тоже неподвластных контролю органов просвещения и местной администрации. Да, в «паблик скулз» существуют приемные экзамены. И с годами, говорят, они становятся все строже, к чему их вынуждает конкуренция классических школ. Но сдают их дети на два года старшие по возрасту, чем те, что выходят один на один с «иле-вен-плас», и уже вышколенные в подготовительных школах, где один преподаватель приходится на двое меньшее количество учащихся, чем в обычных муниципальных школах.

Было подсчитано однажды, что из 830 епископов, настоятелей соборов, судей, председателей магистратур, высших государственных служащих и дипломатов, губернаторов доминионов, директоров банков и железнодорожных компаний три четверти вышли из «паблик скулз», и почти половина из них - из двенадцати наиболее известных.

За двумя исключениями все остальные «паблик скулз» - это школы-интернаты, вынесенные обычно подальше за город. Из виденных мною только Винчестер расположен в самом городке того же названия. Но это тоже провинция.

Эти школы наметанным глазом узнаются сразу: несколько древних в два, максимум в три этажа построек, напоминающих семинарские, огромное поместье с футбольными, крикетными и прочими спортивными площадками, и молодые обитатели в одинаковых костюмах, подчас чрезвычайно архаичных. (В Итоне, например, младшие носят короткие черные пиджачки и плоские соломенные шляпы - канотье, старшие - фрак, сорочку с высоким белым воротником и белый галстук.)

Они, разумеется, тоже разные, эти школы. У них своя иерархия. У каждой свое собственное имя, и у каждой свой контингент. Те, кто хорош для Шрюсбери «паблик скул», не могут претендовать на Харроу, а об Итоне - даже мечтать. Для первой достаточно богатства родителей, для второй во внимание будет принята родословная, в Итоне поинтересуются, учился ли здесь отец и принадлежит ли данная семья к кругу избранных. Да, бывают и исключения. Но исключения только.

Чартехауз, милях в пятидесяти от Лондона, не Итон и не Винчестер по своей знаменитости. Но она типична для «паблик скулз». Живописнейшее место. Поседевшие от времени учебные здания из желтого камня. Стриженые лужайки. Тишина.

Сотни похожих мест найдутся на Британских островах, но не по своей атмосфере. Через полчаса вы почувствуете ее исключительность, замкнутость, дух превосходства и самоуверенности. В Британии не играют с властью в бирюльки. Здесь знают, что ее надо держать, и держать цепко. Здесь готовят правящий класс с детства. И готовят в таких вот «паблик скулз».

Учебные программы Чартехауз и ей подобных включают те же дисциплины, что и средние школы в других странах. В той же примерно глубине и в том же объеме, если не считать упрямого сохранения в курсах латыни и греческого. Методика обучения аналогична общепринятой в английских школах. Я побывал в Чартехауз на уроках алгебры и истории. В первом случае я насчитал в классе шестнадцать мальчиков. Они решали задачи и уравнения, которые, насколько я помню с тех далеких лет, в мое время размещались где-то в последней трети учебника алгебры для шестого класса. Ребята - все в бежевых твидовых пиджаках и серых фланелевых брюках, белых рубашках с галстуком своей школы - были, однако, явно разного возраста.

- Почему так? - спросил я преподавателя по окончании урока.

- Потому, - ответил он, - что не все усваивают курс с одинаковой быстротой и легкостью, и те, кто опережает своих товарищей, переходят со ступени на ступень, не дожидаясь остальных.

- А если вместо положенных в вашей школе пяти лет они пройдут, скажем, курс математики в три года?

- Они начнут университетский курс. Наша академическая обязанность, как мы ее понимаем, в том и состоит, чтобы не только дать учащемуся какой-то минимум общих знаний, но быяеить способности каждого как можно раньше и как можно быстрее развить их. Поэтому мы и допускаем у себя для ребят большую факультативность в занятиях, чем это принято в ваших русских школах.

- Я уже который раз слышу ссылку на «русские школы». Вы не могли бы мне объяснить почему?

- Ваши ученые и инженеры удивили многих. Их ведь тоже кто-то учил. И нам в нашей профессии приходится, э-э, как бы это сказать… оглядываться.

На уроке истории картина была той же. Но там я уже не спрашивал, почему ребята в классе разного возраста.

Но не методикой преподавания отличны «паблик скулз» от других английских школ. Их основная цель - сделать человека, способного держать вожжи в руках, уверенного в своих силах и в том, что власть, малая или большая, принадлежит ему по праву: по праву крови, социального положения, подготовки и воспитания.

Здесь действительно воспитывают характер, и совершенно определенный - характер лидера. Но начинают это воспитание с того, что безжалостно уничтожают в мальчишке его врожденную человечность.

Хэдмастер - директор Чартехауз говорил нам:

- Мы воспитываем своих бойз - ребят по системе пяти ступеней. Каждый должен пройти по ним. Первая - послушание. Учащийся должен точно и быстро выполнить то, что ему приказано. Вторая - дисциплина. Он должен выполнять правила и уметь заставить себя работать, когда это нужно. Третья - организованность. Он должен научиться принимать участие в различных коллективных предприятиях четко и без суеты. Четвертая - инициативность. Он должен уметь проявить ее, когда в этом есть необходимость. Пятая - лидерство. Бой должен научиться принимать на себя руководство людьми и брать на себя ответственность за принятые им решения.

Пока директор говорил, я смотрел на сидящего рядом с ним красивого светловолосого парня лет восемнадцати. Это был хэд-бой - главный или первый бой школы, ее почти законченный продукт. В комнате было с дюжину корреспондентов ведущих западных газет и журналов. После краткого выступления директора посыпались вопросы, некоторые очень острые, каверзные, в том числе и этому красивому парню. При ответах выражение его лица менялось. Он то становился серьезным, то улыбался, то задумывался. Но ни разу не смутился, ни разу не покраснел. Он сохранял свою непринужденность и уверенность даже тогда, когда, прежде чем ответить, считал необходимым проконсультироваться с хэдмастером. Да, он прошел свою школу, которую начал пять лет назад в одном из домов Чартехауз.

Всего таких домов двенадцать или четырнадцать. Они расположены за пределами школьного поместья, но поблизости. В каждом живут по 50 - 60 ребят. Они спят здесь в больших комнатах, разгороженных на боксы, на два-три человека каждый; здесь едят, здесь готовятся к занятиям. Все они находятся под наблюдением хаузмастера - преподавателя, который тоже живет здесь с семьей, если она у него есть, в отдельной квартире. И есть в каждом таком доме префект из старших ребят, староста, которому обязаны подчиняться остальные ребята и выполнять его указания беспрекословно. Новенький, проявивший свой нрав, свой характер, малейшее непослушание, будет жестоко и безжалостно избит старшими ребятами. И его будут бить до тех пор, пока он не отучится воспринимать побои как личную обиду, пека в его собственном характере не отложится такая же безжалостность, какая была проявлена по отношению к нему. Так он переступит первую ступеньку в системе воспитания, принятой с теми или иными вариациями во всех «паблик скулз». Позже последует и четыре других. Плоды воспитания он будет пожинать потом. В школе ему нежиться не придется. Повторяю, из него готовят лидера, а те, кто сейчас держит власть в Британии, подходят к этому серьезно и сурово. Слюнтяи, мягкотелые гуманисты им не нужны. Они могут упустить вожжи, и без того туго натянутые.

По такой системе построены все «паблик скулз». И Чартехауз так же, как Итон, так же, как знаменитая теперь в Англии школа Гордонстаун, где с 1962 года учится Чарльз, принц Уэльский, сын королевы Великобритании. В последней ребят поднимают в семь утра, и ни минутой позже. За 30 минут они должны убрать постель, пробежать милю в трусах и тапочках (никаких маек), независимо от времени года или погоды, принять холодный душ, прибрать в комнате у своего места, переодеться. Каждое утро один из ребят дежурит по комнате. Весь день в школе расписан по минутам. Свободного времени - час-полтора, не больше. Раз в семестр - поход, когда с рюкзаками за спиной ребята проходят до 50 миль в день. Одно из наказаний - бег и ходьба по полумильному кругу - от получаса до четырех часов без остановки.

Словом, 133 «паблик скулз» выпустят тех, кто нужен, с точки зрения тех, кто правит Британией. Их воспитанники будут связаны единой выучкой, единой школой в прямом и переносном смысле. Они будут связаны круговой порукой. Джентльмены из «паблик скул» будут носить галстуки «своей» школы, отличные, разумеется, от галстуков другой школы, как отличны между собой цвета клетчатой материи шотландских кланов. Но косые полосы разных тонов этих галстуков будут достаточно характерны, чтобы признать в них общее, а именно принадлежность владельца к той или иной «паблик скул». И еще многие узы внешнего порядка будут объединять их. Членство в нужных клубах, игра в гольф на одних и тех же лужайках, акцент, манера держаться, непринужденность, знание этикета, охота на куропаток… Но прочнее всего их будет держать вместе внутреннее сознание принадлежности к одному кругу людей, призванных править. Выпускник Харроу может после школы служить в королевской гвардии, выйти в отставку и попасть в Оксфордский университет, окончить его и устроиться на работу в одну из страховых компаний Сити, стать членом парламента… При всех этих перемещениях он уже не выйдет из мира глубоких кожаных кресел в клубах, обедов при свечах, отличных сигар и выдержанного портвейна. Он не выйдет и из общества знакомых лиц. Его везде отныне будет окружать так называемая «олд бой нет» - «сеть старых приятелей», из которой и соткана верхняя часть политического, государственного, делового, пропагандистского и военного аппарата страны.

Но такие ли люди действительно нужны Британии? И какой Британии?

Эти вопросы слишком сложны для скоропалительных ответов. Для развернутых же нужно ближе познакомиться с нынешним положением Британии в целом.

СУТЬ ДЕЛА

Чтобы существовать, Британия должна быть квалифицированнее других. Квалифицированнее в ряде отношений, но прежде всего в производстве, торговле, финансах, политике. В этом суть ее положения, в этом ядро ее многих проблем, в этом объяснение ее жизни.

На карте мира по развертке Меркатора Британские острова едва заметны. По размерам своей территории они занимают примерно 75-е место среди других стран. Это всего лишь восемнадцать сотых процента земной суши, на которых живут 54 миллиона человек, или два процента населения нашей планеты. В этом отношении Британия - десятая и по плотности населения уступает лишь Японии, Бельгии и Голландии. Англичане живут в 9 раз теснее, чем американцы. По городским районам здесь местами можно ехать десятки миль кряду. При своем в высшей степени интенсивном сельском хозяйстве Британия обеспечивает себя продовольствием лишь наполовину. Ее природные ресурсы легко пересчитать по пальцам: уголь, низкосортная железная руда и… все.

В век чрезвычайно развитого разделения труда абсолютно автономных, то есть самообеспеченных полностью, стран нет и быть не может. Но если для других потребность импортировать что-то выражается всего несколькими процентами, то для Британии она составляет десятки процентов по отношению к тому, что она может найти или произвести у себя дома. Внешняя торговля для нее поистине вопрос жизни и смерти.

Чтобы прокормить себя, Англия должна ввозить половину необходимого ей продовольствия из других стран. Чтобы ввозить, она должна продавать взамен промышленные товары. Но чтобы производить их, она снова должна ввозить, ввозить промышленное сырье. Эта формула британской жизни наверняка уже известна вам. Я хочу лишь обратить внимание на то обстоятельство, что она возможна только для страны, которая производит и продает лучше, быстрее и дешевле других своих соперников и конкурентов.

Эта формула начала складываться после первой промышленной революции в мире, родиной которой и были Британские острова. К середине XIX века, в расцвет британской торговли хлопчатобумажными тканями, она действовала уже почти автоматически: «на корпус» опередив другие государства в развитии производительных сил, отхватив - где силой, где обманом - огромнейшую колониальную империю [*], над которой (вплоть до второй мировой войны, заметим) не заходило солнце, Британия не знала себе равных ни как «мастерская мира», ни как торговец и ростовщик вселенной до конца XIX века.

[* К началу XX века в рамках Британской империи находилась территория в 23,6 миллиона квадратных километров с населением 309 миллионов человек; после первой мировой войны - 36 миллионов квадратных километров и свыше 500 миллионов человек - четверть территории и четверть населения земного шара.]

Но спираль истории имеет обыкновение возвращаться к исходной точке, хотя и на ином уровне. XX век начал срезать накопленные Британией преимущества одно за другим. Перед первой мировой войной она уже чувствовала за собой дыхание конкурентов: молодой, с иголочки, американской промышленности и подтянувшихся соперников из старой континентальной Европы. Но тогда общее развитие мировой торговли еще абсорбировало этот нажим на британские позиции - позиции ведущей торговой державы. Сам процесс, однако, на этом не кончился - он только начинался. А первая мировая война ускорила его. Закон неравномерности развития, больше века игравший на руку Британии, теперь обернулся против нее. Баловень судьбы столкнулся с новыми для себя проблемами. Стремление получить на вложенный капитал максимум прибыли за счет нещадной эксплуатации колониального населения вызвало к жизни текстильную промышленность Индии. Пришло время, когда вместе с дешевой продукцией Японии сна отобрала у Британии десятки миллионов покупателей на восточных рынках. И хотя значительная часть доходов от этой торговли по-прежнему оседала в Сити (по той простой причине, что индийские текстильные предприятия принадлежали англичанам), собственно английская текстильная промышленность стала хиреть. Нефть - топливо века автомашин и авиации - сбросила и без того падавший в связи с открытием новых шахт на континенте Европы спрос на британский уголь. Ожиревшая, но и одряблевшая на процентах от финансирования торговых операций Британия не сумела вовремя (да, пожалуй, и не смогла) переориентироваться на новые в межвоенный период отрасли - автомобилестроение и электрооборудование - и продолжала «стоять на своем», выпуская паровозы, суда, текстильные машины, спрос на которые оставлял желать лучшего.

В неустойчивые 20-е и особенно 30-е годы государства были склонны свести до минимума зависимость от других и отгораживались от них высокими тарифными барьерами. В эти годы Британия пережила острейший экономический кризис, для нее тем более многозначительный, что он был еще и началом кризиса ее колониальной империи.

Вторая мировая война дорого стоила этой стране. Общий понесенный ею материальный ущерб оценивается в 3 миллиарда фунтов стерлингов. Кроме того, Британия потеряла около 1 миллиарда фунтов стерлингов в заграничных капиталовложениях и «приобрела» внешних долгов на сумму 3 миллиарда фунтов. Поражение консервативной партии на выборах 1945 года спасло Уинстона Черчилля от «председательствования», но не от присутствия при распаде Британской империи.

Да, Британия восстановила кое-что из потерянного в годы войны. Но она явно утратила свое былое величие. У нее еще есть глубокие корни в своих бывших колониях: Индии, Юго-Восточной Азии, на Аравийском полуострове, в Африке - по оценкам, 11 - 12 миллиардов фунтов стерлингов, - и они приносят метрополии свои соки: пот и кровь дешевой рабочей силы «заморских территорий». Но ее возможности существовать в роли беззаботного рантье урезаны, и урезаны основательно.

Положение Британии изменилось после войны не только в количественном отношении. Оно изменилось качественно. И основными факторами в этом смысле являются, мне думается, следующие.

Британия отстает в темпах развития от своих ближайших конкурентов, она потребляет больше, чем производит, и живет в кредит, взаймы у будущего.

Страна не располагает достаточными ресурсами основного сырья, чтобы рассчитывать на серьезное увеличение своего экспорта в развивающиеся страны Азии и Африки, которые нуждаются прежде всего в тяжелом промышленном оборудовании. (Это отнюдь не означает, что инвестиции в слаборазвитых районах стали для английских рантье менее прибыльными. Условия конкуренции в том, однако, и состоят, что подразумевают постоянное накопление, а поддерживать его Британия может, лишь достаточно зарабатывая у себя дома и выдерживая натиск продукции основных промышленных соперников.)

Фактом послевоенных лет является более быстрый рост рынков в индустриально развитых странах, в частности западноевропейских, а не в развивающихся районах, в том числе и входящих в Британское сообщество наций. Но именно здесь Британия и лишена тех преимуществ, которыми в силу глубоких и всесторонних связей, уходящих в прошлые десятилетия, и еще сохраняемых «имперских преференций» (предпочтительных условий торговли) она располагает на рынках Сообш.ества наций.

Успешно конкурировать на рынках развитых стран Британия может лишь за счет «изощренных и трудоемких» товаров и продукции новейших отраслей XX века - тонкого и точного машиностроения, авто- и авиапромышленности, электроники, химии, то есть при условии перестройки своей промышленности именно ка эти отрасли и соответствующей модернизации «старых» отраслей.

Иными словами, чтобы существовать, Британия должна быть квалифицированнее других.

И дело ведь не только в том, чтобы построить предприятия по производству электронно-вычислительных машин, хотя и это теперь достаточно трудно, поскольку западноевропейский, скажем, рынок на две трети уже захвачен американскими монополиями «Интернэшнл бизнес машинз» и «Дженерал электрик», и новичку в этой сфере заполучить клиентов - не партию башмаков продать: счетно-решающие устройства стоят десятки, сотни тысяч, а иные и больше миллиона. Голландский радиогигант «Филипс», к примеру, принимаясь за их производство, в течение первых нескольких лет рассчитывает лишь на то, чтобы поставлять эту продукцию своим же разбросанным чуть ли не по всему миру филиалам и дочерним компаниям.

В Британии, в том числе и на страницах буржуазной печати, много говорят о том, что прежняя роль имперской метрополии - при всей ее модификации и приспособлении к новому Сообществу наций - все очевиднее становится для страны непозволительной роскошью. Говорят, что Британии придется искать «новое амплуа» и в соответствии с ним менять свою социальную и общественную структуру, сложившуюся и устоявшуюся применительно к положению ее в качестве центра колониальной империи, но уже не отвечающую более нынешним условиям. Пишут, что стране, образно говоря, придется выработать для себя новый сценарий, перераспределить роли действующих лиц, их место, поведение, ремарки, потому что у рантье иной взгляд на мир и иной образ жизни, чем у менеджера компании электроприборов, и роли их в новой обстановке не могут остаться прежними.

И кажется, читая эти рассуждения: подправь там, подтяни здесь, и дело пойдет, и Британия снова выберется на подъем. Вся суть, однако, в том, что Британия оказалась в кризисном положении не потому, что кто-то чего-то не учел и не нажал вовремя на нужный рычаг. Кризис возник потому, что исчезли или сходят на нет те условия, которые питали ранее паразитический по своему характеру и настрою британский капитализм, и рассчитывать на излечение его недугов - все равно что рассчитывать на обратимость истории.

Да, Британия могла бы выправить свое положение, если бы резко сократила расходы на вооружение, отказалась от заморских военных баз, урезала экспорт капитала, если бы ввела общенациональное планирование. Но каждое из этих «если», выгодное для страны в целом, «наступает на ноги» правящим Британией классам, опрокидывает «священные и неприкосновенные» принципы частной собственности, устои самого капитализма. А буржуазия добровольно от своих интересов никогда еще не отказывалась, даже если они идут вразрез с интересами нации.

КОРОНА

Кто правит Британией и кто будет править ею в ближайшем будущем? Ко второй половине вопроса мы подойдем позже. На первую можно ответить разно - и очень коротко и много пространнее. Но в любом случае не фразой: «У власти стоит правительство консерваторов» или «…правительство лейбористов». Это не раскрывает существа. Самый короткий ответ укладывается в два слова: «имущие классы». Отвечая полнее, придется говорить о таких институтах, как правительство, Сити, парламент, пресса, суд, церковь…

В современной Британии существует масса институтов и атрибутов власти. У каждого свое место, своя роль, свои функции. Система в целом отработана и отлажена десятилетиями, чтобы не сказать веками. Вес и влияние каждого из таких институтов и атрибутов с течением лет менялись. Но большинство, пожалуй, даже из самых древних и ветхих, и по сей день сохранили то или иное значение, хотя подчас и несущественное сравнительно с тем, что было «в оригинале», и непропорционально малое по отношению к оставшимся от прежних времен внешнему величию и помпезности.

Впрочем, такое явление вообще характерно и типично для Британии с ее «двухэтажностью»: роскошный фасад может скрывать перенаселенный и поделенный на жалкие облезлые каморки человеческий улей; слитки южноафриканского золота первоначально доставляются на склад в одном из переулков Сити, который можно по незнанию принять за сарай скупщика металлолома - наглухо запирающие въезд во двор стальные створки не сразу и заметишь.

Везде на Западе можно говорить о внешних проявлениях власти и о ее внутренних пружинах. В Британии, наверное, больше, чем где-либо. Суть здесь, конечно, тоже в этих внутренних пружинах. Но, обращая главное внимание на эту суть, мы порой настолько абстрагируемся от внешних проявлений власти, что пренебрегаем ими вовсе и забываем одновременно азбучную истину о том, что содержание без формы немыслимо, что его й понять-то по-настоящему нельзя, не поняв и не почувствовав формы.

Еще в школе мы проходим: Англия - конституционная монархия. Что «конституционная» - читаем потом почти ежедневно в газетах: «Член палаты общин такой-то заявил вчера то-то…» Что «монархия» - вспоминаем на минуту, когда раз-другой в год встречаем телеграмму ее величества королевы Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии Председателю Президиума Верховного Совета СССР по особо торжественному случаю.

А между тем англичане узнают о своем монархе с пеленок и потом встречаются с ним посредством радио, телевидения, газет, кинохроники по нескольку раз на день. Портреты королевы Елизаветы II висят в витринах магазинов, в актовых залах школ, в официальных и неофициальных учреждениях, в агентствах авиакомпаний. Королевская семья отправляется на рождественские каникулы в поместье Сэндрингхэм - фотографии и подробнейшие отчеты в газетах. Принц Филип.открывает новую атомную электростанцию в Бэркли - перед церемониальной платформой батарея кино- и телекамер, и вся Британия смотрит репортаж о том, как опускается на зеленую лужайку неподалеку вертолет принца, которым он сам управляет, как произносит он собственноручно написанную (и, как правило, остроумную) речь на тему, чем обязана страна «яйцеголовым» ученым. Королева присутствует при закладке нового спортивного комплекса, на скачках «Аскот», при открытии движения по новому мосту через залив Форт у Эдинбурга - все это идет на первые полосы газет, в первые кадры кинохроники и последних известий по телевидению. Последние сеансы кино, передачи по телевидению заканчиваются портретами королевы и государственным гимном «Боже, храни королеву». Когда Юрий Гагарин проезжал по улицам Манчестера, приветствовать его вышли сотни тысяч людей. В процессии машин мне случилось сидеть тогда с одним из виднейших лидеров британского профсоюзного движения. Он был горд тем, что его соотечественники умеют отдавать должное заслугам других. Но выразил он это словами: «Даже королеву не встречали здесь такие толпы». И говорил это человек левых взглядов, социалист не по принадлежности к лейбористской партии, а по своему духу и убеждениям и искренний друг Советского Союза.

Да, вероятно, скажете вы, но ведь королева в Британии царствует, но не правит? Верно. Права британского монарха носят формальный, а не практический характер. В число его функций входят созыв, продление и роспуск парламента, назначение и отставка премьер-министра, утверждение законов, принятых парламентом, право помилования, возведение в пэрство и дарование рыцарских титулов. Но он может сделать это лишь по совету премьера или решению парламента. Даже если королевский двор выразит пожелание сделать лорда X герцогом, а премьер скажет «нет», лорд X герцогом не станет. Члены королевской семьи, как утверждают «авторитеты права», должны стоять «вне политики» и выдерживать строжайший «нейтралитет» между партиями и «сторонами». И внешне это так и выглядит.

С 1707 года ни один король ни разу не отказался санкционировать законопроект вопреки воле парламента. С 1783 года монарх не рискнул уволить в отставку ни одного премьер-министра. С тех пор как король по своей инициативе распустил парламент и назначил новые выборы, прошло больше века. Неиспользование прерогатив монарха отнюдь не означает, однако, их отмены.

Впрочем, миф о нейтральности монархии в Британии несет и другую, не менее важную нагрузку. Постоянство институтов имеет в Британии цену, как ничто другое. Реальная власть британского монарха в 60-х годах нашего столетия может равняться ничтожно малой величине, но ее влияние на жизнь страны, на осуществление действительной и практической власти другими органами и институтами более значимо, как утверждают знатоки, чем оно было тридцать лет назад. Нельзя, на мой взгляд, всерьез говорить о политической обстановке в Британии, не учитывая, хотя бы в качестве дополнительного момента, ту атмосферу, которую создает здесь существование монархии, ореол ее, блеск королевского двора, торжественных выездов в золоченой карете, сопровождаемой эскортом драгун. И если вы спросите: «На кого еще, кроме как на обывателя-мещанина, могут действовать обветшалые чары монархии?» - можно ответить вопросом: да так ли уж мало в мире обывателей-мещан?

Обе главные партии ревностно оберегают корону как символ «незыблемости» британской политической системы. Консерваторы, тесно увязанные с титулованной аристократией, на нее никогда и не покушались. Лейбористская партия еще на своей конференции в 1923 году провалила резолюцию, предлагавшую сделать установление республиканского строя программным пунктом партии, провалила большинством в 3 694 000 голосов против 386 000, и с тех пор к дискуссии на этот предмет не возвращалась. Напротив, находясь у власти, и те и другие поддерживают институт монархии и используют его весьма эффективно, в том числе и для представительских функций. Календарь ее величества как королевы и главы государства расписан с предельной тщательностью и скрупулезностью на год, а то и два вперед. Ее визиты планируются с точностью до минут, и слова: «Королева никогда не опаздывает» - здесь нечто вроде поговорки. Поездки в другие государства обставляются так, чтобы произвести максимум впечатления, и производят. Спросите людей, приехавших из Австралии, Новой Зеландии, Нигерии, Канады, - они наверняка помнят пребывание королевы Великобритании в этих странах как пышный, побивающий все рекорды спектакль, хотя с тех пор прошли годы. Официально королева Британии является и главой Сообщества наций.

Но дело не только в зрелищной стороне. Визиты Елизаветы II во Францию и Западную Германию представляли собой немаловажные события и крупные политические акции правительства Британии. На это они и были рассчитаны.

Королеву считают «вторым наиболее информированным лицом» после премьер-министра. Где бы она ни находилась - в Лондоне, в Виндзоре, в своем шотландском поместье Балморал, даже в Нигерии, красный бокс-ящик с протоколами заседаний кабинета министров и другой важнейшей правительственной информацией доставляется ей регулярно. Каждый вторник, когда королева в Лондоне, премьер отправляется в Букингем-ский дворец и там информирует ее о событиях. Между тем даже для виднейших историков правительственные документы открываются только по истечении пятидесятилетнего срока давности.

Институт монархии стоит крупных денег. На содержание двора парламент ежегодно отпускает по так называемому цивильному листу 641 тысячу фунтов стерлингов. И это лишь треть того, что расходуется в действительности. Три дворца - Букингемский, Виндзорский и Холируудхауз - обходятся министерству общественных работ и помещений почти в 800 тысяч фунтов. Королевские военно-воздушные силы обслуживают (из своего бюджета) пять самолетов и два вертолета, находящиеся в постоянном распоряжении двора. Королевские поездки, почта и телефон оплачиваются государством. Королевский военно-морской флот содержит яхту королевы, постройка которой стоила 2 миллиона фунтов стерлингов, а содержание - включая команду из 250 человек - 380 тысяч фунтов стерлингов в год. В общей сложности, как неоднократно подсчитывалось людьми, изучавшими институт монархии в Британии, королевский двор поглощает около 2 миллионов фунтов стерлингов в год. Правда, все доходы от коронных земель и владений в Британии поступают в казну. И на этом основании сторонники монархии утверждают, что 3250 тысяч фунтов ежегодного дохода от 300 почти тысяч акров земли в Англии и Шотландии и недвижимой собственности в самом Лондоне перекрывают упомянутые расходы. Однако эти земли даже среди английских юристов давно принято считать собственностью государства.

Практичные люди в правящих кругах Британии полагают, что символ незыблемости строя и британского правопорядка стоит 2 миллионов: в конце концов, это не больше того, что ежегодно расходуют «Омо» и «Дэз» на рекламу своих стиральных порошков. И если эти порошки всего лишь отмывают рубашки, корона призвана делать привлекательнее систему власти, что, конечно, куда более важно для людей, этой властью распоряжающихся.

ВЕСТМИНСТЕР

Перед вычурными, чугунного литья с позолотой, воротами в Букингемский дворец - пышнотелый беломраморный монумент королевы Виктории, именем которой означен чуть ли не календарный «золотой век» Британской империи. От монумента начинается Мэлл - один из очень немногих во всех английских городах проспектов. Без малого миля прямого, как стрела, красного парадного асфальта легла между ансамблем Кларенс хауз террас - слева и Сент-Джеймским парком - справа. Скромная по нынешним временам арка Адмиралтейства венчает этот королевский выезд. За аркой - Трафальгарская площадь. Если обогнуть ее слева, можно по Стрэнду попасть к Темпл-бар, где начинается Сити.

А вниз от колонны Нельсона к Темзе идет Уайтхолл - кварталы внушительных тяжеловесных зданий, символ исполнительной власти в Британии. Здесь все рядом: тесный сумрачный проулок Даунинг-стрит с особняком под № 10 на черной двери, который уже лет триста служит официальной резиденцией британского премьер-министра, традиционная резиденция канцлера казначейства под № 11, громоздкое, потемневшее от времени карэ Форин оффиса - министерства иностранных дел, министерство обороны, красно-белый, похожий своими башнями на рыцарский замок Скотланд-ярд…

Уайтхолл кончается Парламентской площадью, Вестминстерским дворцом и Вестминстерским аббатством.

По этому маршруту - от Букингемского дворца до Вестминстера и совершается наиболее пышная из церемониальных процессий (если не считать относительно редких коронаций) - торжественный выезд королевы Великобритании на открытие новой сессии парламента. Это происходит обычно в первый вторник ноября каждого года и, как обычно (погода в Британии, вы помните, тоже традиционна), в серый дождливый день. Впрочем, такой фон лишь оттеняет яркие краски королевского кортежа: золоченый королевский экипаж, шестерку попарно запряженных белых лошадей, шитые золотом камзолы лакеев на запятках, колоритные средневековые мундиры драгун, их до блеска начищенные медные каски… Толпы лондонцев и туристов стекаются тогда поглазеть на процессию (многие еще с ночи занимают места поудобнее) и густой цепью выстраиваются вдоль Мэлла и Уайтхолла. Посмотреть есть на что - зрелище впечатляющее, такое только в сказках описывают. Но собственно открытие сессии парламента подавляющее большинство англичан увидело лишь в 1964 году, когда всю церемонию от начала до конца показали по телевидению.

По отшлифованному десятилетиями ритуалу королева шествует в палату лордов и занимает место на троне, герцог Эдинбургский - кресло по правую руку, по левую - займет в будущем принц Уэльский. Пэрам предлагается сесть, а королевский посланец направляется к закрытым дверям палаты общин, чтобы пригласить ее членов выслушать тронную речь королевы. Палата ревностно относится к своим правам, и посланца допускает лишь после троекратного стука. Но волю королевы исполняет, и во главе со спикером, премьер-министром и лидером оппозиции депутаты шествуют к дверям палаты лордов. Так в дверях и стоя ведущие члены палаты - больше двух десятков их в проходе все равно не умещается - и внимают высочайшим словам. И хотя с давних времен тронную речь, в которой излагаются основные мероприятия правительства на ближайшее время, пишут премьер и его ближайшие коллеги, королева говорит в ней от первого лица, о «моих министрах», «моем правительстве» и «моем народе». Храня традиции церемонии, премьер Гарольд Вильсон даже в канун открытия сессии 1965/66 года уверял корреспондентов на пресс-конференции, что «не ведает, что будет в тронной речи», зная, разумеется, к тому времени эту речь почти на память.

Тронная речь зачитана. Сессия парламента открыта. Королевский кортеж возвращается в Букингемский дворец. Депутаты - в палату общин. Британский парламент начинает очередную сессию.

Вестминстер - нарицательное для британского парламента - учреждение, любопытнейшее во всех отношениях, смотреть ли на него глазами иностранного туриста, журналиста, историка или подданного ее величества. В чисто архитектурном плане это стрельчатое, цвета старого сотового меда здание на берегу Темзы отвечает, на мой вкус, своему статусу больше, чем любой из дюжины виденных мною парламентов. Его политическая архитектура ветхозаветна и представляет собой нечто в высшей степени нестройное. Эталон буржуазного демократизма, Вестминстер слышит в своих стенах постоянные жалобы депутатов на невозможность высказаться. Символ законодательной власти, он беспомощно замечает, как обтекает его стороной реальная власть. Выступая в британском комплексе правления единственной переменной величиной, сама переменность которой освящена конституционным сводом законов и предопределена всем государственным укладом страны, Вестминстер отягощен позументом неизменных традиций.

Вестминстер принято считать прародителем буржуазного парламентаризма. И хотя некоторые из его континентальных соперников хотели бы в погоне за приоритетом и туристским кошельком вывести свою родословную чуть ли не с каменного века, власть монархов там была абсолютной вплоть до конца XVIII века. На Британских же островах парламент вотировал увольнение неугодного монарха - Ричарда II - еще в XIV веке. С XVIII же века Вестминстер, а точнее палата общин, держал в своих руках все полномочия, послужив позднее в этом отношении образцом для многих законодательных учреждений той части мира, которую сейчас мы называем Западом. Юридические слепки его можно найти теперь на всех континентах мира: в Австралии, Канаде, Индии, ряде африканских государств. В период расцвета Британской империи о Вестминстере говорили, что он может сделать все, кроме превращения мужчины в женщину.

Но у каждого слишком долгого стажа есть и своя оборотная сторона - старость. Вестминстер дряхлеет. «Девятьсот лет понадобилось нам, чтобы создать свою демократическую и парламентскую систему, - заметил однажды лорд Чандос, президент Института директоров, - а как посмотришь на нее, о боже!» В теории 630 членов палаты общин и по сей день располагают суверенитетом, хотя строго формально верховной властью в стране является «королева в парламенте», то есть королева, палата лордов и палата общин, и без согласия всех этих трех компонентов законы не могут считаться принятыми. Но королева, вы помните, к практическому управлению страной отношения не имеет. Полномочия 920 лордов урезаны давно и коротко. В худшем случае (и главным образом теоретически) они могут задержать билль - законопроект - на год, но и то не билль, предусматривающий ассигнование денег: такие позволено волынить лишь в пределах месяца. Да лорды на многое и не претендуют. Наследственные пэры и возведенные в пэрство, сошедшие со сцены и теперь забытые политические знаменитости довольствуются тем, что могут вольготно высказаться почти на любую тему и даже рассчитывать, что «Таймс» процитирует их утром пятью строками. Последствия не беспокоят их: разжалованию пэры не подлежат, серьезного внимания на них никто не обращает - бури не будет. Обязанностей - никаких. Ответственности - тоже. За присутствие на заседании лорд вправе претендовать на четыре с половиной гинеи. Для кворума достаточно и трех человек. И есть где понежиться на старости лет, подремать в красноватом от витражей полумраке, предаться воспоминаниям в почтенной компании знатных фамилий, некогда громких имен и бронзовых статуй восемнадцати баронов, заставивших в 1215 году короля Иоанна подписать Магну карту - Великую хартию вольностей. Словом, палата лордов погоды не делает. Это - занятие палаты общин.

Она вправе законодательствовать, вызывать любого гражданина в качестве свидетеля, допрашивать государственных служащих, наказывать редакторов газет, интерпретировать законы по своему разумению. Она настолько щепетильна в своей независимости, что не считает себя связанной даже законами, принятыми палатой предыдущих созывов (в противном случае был бы нарушен ее суверенитет), или прошлыми судебными решениями и вправе даже продлить срок собственных полномочий, ограниченный парламентским актом 1911 года пятью годами. И она держится за эти права и за все их традиционное обрамление. И внешне кажется, что все так и есть, как было. Колорит сохранен в неприкосновенности: неподражаемый архитектурный ансамбль, знаменитый Биг Бэн, ежедневная процессия спикера, ритуал раскланивания депутатов при входе в палату, возможность выпить в парламентском баре в любое после полудня время без обязательного для всех прочих питейных заведений перерыва с трех часов до шести вечера.

…Вестминстер хранит ворох традиций и обычаев. И три четверти миллиона туристов ежегодно отдают им дань. Любопытно ведь взглянуть на знаменитый, большой, как диван, мешок с шерстью, на котором еще со времен Эдварда III, то есть с XIV века, восседает в палате лордов лорд-канцлер, на спикера палаты общин в полном парике, председательствующего в кресле, подаренном Австралией, на бронзового Ричарда Львиное Сердце, о котором еще в детстве читали у Вальтера Скотта и который застыл теперь на коне у королевского подъезда в Вестминстерский дворец, на памятник Оливеру Кромвелю, четвертованному через несколько лет после его смерти. Он стоит на том самом месте, куда, как рассказывают, скатилась отрубленная голова великого бунтаря, провисевшая на шесте вестминстерского холла четверть века. И еще сто тридцать статуй и бюстов (последняя на моей памяти - Ллойд-Джорджу) расставлены по двум милям коридоров дворца, порядок в котором поддерживается 26 полицейскими и 32 швейцарами, а чистота - 250 служителями.

Как ни говори, у реликвий есть магнетические свойства. И в иные дни любопытных на галереях для публики раз в десять больше, чем внизу, в собственно палате общин, депутатов, уютно раскинувшихся с газеткой на зеленых сафьяновых скамьях. Впрочем, и сами депутаты, или эм-пиз (члены парламента), как их сокращенно именуют в Британии, обожают палату и купаются в той атмосфере, которая царит в этом «старейшем и почтеннейшем клубе Европы». Они относятся к ней как к чему-то одушевленному и уж, конечно, не упустят возможности напомнить, что «палата не привыкла, чтобы ее дурачили» или что она «не потерпит, чтобы с ней обращались как с горничной». Палата, правда, терпит многое, в том числе и падение своей власти. Но, допуская резкость, она не допускает грубости: спикер потребует взять свои слова обратно всякого, кто употребит в адрес коллеги «непарламентское выражение», вроде «лицемер», «убийца», «гавкающая собака», «свинья», «ханжа», «мошенник», «негодяй»…

Здесь любят поговорить, ценят хороших ораторов, рассыпают перлы остроумия пригоршнями и штучно и считают сокровенным «час вопросов», которым после церемонии открытия заседания и краткой молитвы начинается день, в том числе и каждые вторник и четверг, когда на вопросы депутатов обязан отвечать сам премьер-министр. Сэр Уинстон Черчилль, рассказывают, был в этом отношении бесподобен и умел ускользать даже из самых хитрых словесных ловушек.

На первом же после рождественских каникул заседании в январе 1965 года, дня три спустя после вторичного поражения лейбористского министра иностранных дел Гордона Уокера на дополнительных выборах, лидер оппозиции тори сэр Алек Дуг-лас-Хьюм пытался поддеть Вильсона:

- Я не вижу в палате общин министра иностранных дел?

- Мы не видели в палате министра иностранных дел три года, - тотчас же парировал Вильсон, напомнив сэру Алеку, что в качестве министра иностранных дел лорд Хьюм, как он тогда именовался, заседал в палате лордов.

Но при всем суверенитете членов палаты, при всем культе красноречия практическое значение личного мнения там, увы, весьма относительно. Если лидеры всех трех представленных в Вестминстере партий не связаны решениями своих же партийных конференций, поскольку они считаются избранниками партийных фракций палаты общин, то депутаты обязаны голосовать так, как укажет им «уип» - «хлыст», главный парламентский организатор данной фракции. И точка! Молодые, пылкие, необ-катанные еще жерновами партийной машины депутаты вольны сколько угодно развивать свои радикальные идеи… за столиками на открытой, «с видом на Темзу», парламентской террасе. Но очень скоро они обучатся там эти идеи и оставлять, как оставляют недокуренные сигареты перед входом в зал палаты общин. Главный «хлыст» в вопросах дисциплины шуток не терпит. Одно из самых влиятельных лиц в своей партии, он выступает «серым кардиналом» лидера или, если партия у власти, премьера. В последнем случае его официальной резиденцией является Даунинг-стрит, 12, через дом после канцлера казначейства от особняка № 10. Он видится с премьером, пожалуй, чаще, чем кто-либо еще из членов правительства. Он знает, что происходит в зале заседаний кабинета, и сам является главным информатором его о настроениях в своей парламентской фракции. Бывший главный «хлыст» консерваторов сэр Мартин Редмейн так рассказывал о своей практике:

«У меня было тринадцать хлыстов-организаторов, не считая моего заместителя, и за каждым из них был закреплен, как мы говорим, свой район - географический район страны с тридцатью или сорока членами парламента - консерваторами. Его задача заключается в том, чтобы поддерживать контакт с каждым из депутатов, и не только поддерживать, но и знать их так, чтобы в случае необходимости быть в состоянии судить об их мнении, даже не спрашивая их. Затем каждый хлыст прикреплен к одной или более комиссий партии; он держит связь с председателем и должностными лицами такой комиссии, посещает их заседания и докладывает мне о всем, что может представлять интерес, то есть обо всем, что может стать предметом нежелательных разговоров. И каждый хлыст в порядке рутинного исполнения своих обязанностей в палате - а все они находятся там большую часть своего времени, когда парламент заседает, - поддерживает постоянный контакт со своими друзьями, с теми, с кем он обедает, встречается в курительной комнате и так далее. Он всегда наготове подцепить все, что может оказаться полезным для правительства и в равной степени для заднескамеечников, ибо ни одна партия не может рассчитывать на успех, если она не выступает как один человек в спорных вопросах».

Сэр Мартин, как видим, не самый лояльный сторонник точки зрения Марка Твена, который полагал, что «полное единомыслие не привело бы к добру: без различия мнений не было бы даже конских скачек». Привязь, на которой держат суверенных депутатов британского парламента, весьма коротка. И с собственными взглядами здесь не разгуляешься. Палата может пустовать в течение доброй половины дня, но к 9.45 вечера - обычное время голосований того или иного билля - все они должны быть в Вестминстерском дворце и по знаку спикера палаты покидать зал заседаний через одну из двух дверей позади трона спикера (одна - «за», вторая - «против»), которая указана главным «хлыстом» данной партии. Времена, когда депутат мог проявить свою самостоятельность, отошли, видимо, в прошлое, хотя формально все прежние привилегии и по сей день при нем. Ведь строго говоря, британский свод законов не признает в парламенте никаких партий, и на заседаниях палаты общин даже вопросы премьер-министру адресуются ему как достопочтенному члену от округа такого-то, и в официальных парламентских протоколах (так называемый «хэнсард») партийная принадлежность депутатов не обозначается [*].

[* Этого, кстати, не делается и на избирательных бюллетенях. Как «домовладелец», я вместе с женой тоже был занесен в избирательные списки и любопытства ради прошел весь несложный ритуал голосования на выборах 15 октября 1964 года. Перед школой в переулочке у Свисс-коттеджа, превращенной по случаю в избирательный участок, активисты либералов, тори и лейбористов, разумеется, напомнили нам имена их кандидатов; но в самом участке на бюллетенях, выданных нам торжественно-нейтральным старичком, кроме трех имен и фамилий - против «своего» надо было поставить крестик, - никаких других пометок не было.]

Эм-пиз и сейчас, конечно, может воспользоваться возможностью, отведенной для «частных биллей», или «часом вопросов». Но во-первых, возможности эти предельно ограничены, а во-вторых, «парламентский хлыст» тут как тут. Кристофер Холлис, помощник редактора сатирического журнала «Панч», консерватор, сам бывший член парламента в течение десяти лет, говорит на этот счет: «Хлысту» нет необходимости быть настолько грубым, чтобы угрожать: «Если вы выступите против политики партии, вам нет нужды беспокоиться о месте заместителя министра, распроститесь с надеждами на рыцарское звание, можете не рассчитывать на включение в список нашей зарубежной делегации или место в комиссии по вопросам, которые вас особо интересуют». Но каждый прекрасно знает, что эта угроза подразумевается и она очень эффективна. Жизнь в Вестминстере, если она не облегчается время от времени какими-то поручениями, невыносимо скучна. И «хлысты», от которых зависят такие поручения, всегда могут использовать это орудие, чтобы убить смутьяна чисто китайской пыткой скуки».

Хотят они того или нет, но при голосовании депутаты выстраиваются в линию и, как правило, шага не сбивают. Оппозиция может хоть на голову встать: с механическим большинством правящей партии в течение сессии ей все равно ничего не сделать. Да и само-то большинство, дав лидерам возможность сформировать правительство, на этом свою главную функцию исчерпывает. Ему остается лишь дисциплинированно превращать билли в законы.

Правда, у оппозиции всегда сохраняется надежда поменяться местами с правящей партией, выиграв очередные выборы, что, как мы знаем, время от времени и происходит.

Профессионализм политиков - нечто в высшей степени почитаемое и, быть может, имевшее немалый смысл для Британии XIX века, когда парламенту приходилось иметь дело в основном с вопросами чисто политического свойства, оказался теперь достоинством крайне сомнительным. Времена, когда сложные проблемы хозяйствования и развития производства и науки находились вне сферы ответственности британского парламента, ушли, видимо, в безвозвратное прошлое, теперь эти проблемы требуют-не только внимания, но и соответствующих решений от депутатов Вестминстера. Фермеру, правда, и сейчас не придет в голову испрашивать совета - не говоря уже о том, чтобы принимать указания, - что, как и когда сеять: на своем частном поле он хозяин и он отвечает сам перед собой за успех или провал дела. Для компании «Руте» Вестминстер тоже не авторитет по части моделей выпускаемых ею автомашин. Не следует, однако, забывать, что в настоящее время государственный капитализм - крупнейший из хозяйственных укладов в стране. И правительство, и парламент в Британии ответственны за отрасли, худо-бедно представляющие 40 процентов всех основных капиталовложений: угольную промышленность, железнодорожный транспорт, радио, телевидение, телефон, газ, электроэнергию, научно-исследовательские учреждения, атомную энергетику… Как развивать все это хозяйство, как быть с квантовой механикой (отпускать на исследования деньги или считать ее алхимией?), сколько нужно стране специалистов в области электроники, инженеров-строителей, биологов - эти и многие другие вопросы призваны решать правительство и в конечном счете парламент. Разумеется, к услугам профессиональных политиков советы экспертов. Но экспертов Уайтхолла, Сити и монополий, а не палаты общин. «В Вестминстер, - цитирует Энтони Сэмпсон одного из промышленников, - попадают те, кто хорошо ораторствует, а не те, кто действительно способен вести дело». И этот промышленник говорит истину.

Власть имущие в Британии не новички в искусстве привлекать способные головы на «правящие» должности, в том числе и парламентские. Но нынешний Вестминстер сложился в период истории этой страны, когда ее политическая жизнь еще вращалась главным образом вокруг проблем управления империей. Именно в те десятилетия британскими господствующими классами и была создана система отбора нужных им людей: профессионалов-политиков - в метрополии, губернаторов и чиновников - в колониях. Раз сформированная и запущенная в ход система приобрела инерцию большую, чем сама империя, и в наши дни она явно не отвечает реальному положению Британии в мире, когда волей-неволей она должна сама зарабатывать себе на жизнь.

Такова, грубо говоря, суть того двусмысленного положения Вестминстера в британском обруче власти, который, все еще сохраняя статус и роль верховного законодательного органа, не в состоянии осуществлять ее с той эффективностью, которой от него хотели бы в «коридорах власти». Я не случайно оговорился насчет «грубости» данной фразы, ибо сама эта двусмысленность отнюдь не так очевидна в повседневной парламентской сутолоке, как может показаться. Она скрыта под ворохом других крупных и мелких проблем, смазана необходимостью заниматься и внутренней политикой, и все еще огромными заморскими активами Британии, она оттеснена на задний план противоречивостью интересов и соперничеством кругов, еще живущих имперскими киплинговскими мотивами, и кругов, делающих ставку на промышленное возрождение собственно Британии. И ко всему прочему Вестминстер и в настоящем своем виде, с точки зрения действительных правителей Британии, вовсе не исчерпал своей роли. В противном случае лишенные сентиментов воспитанники «паблик скулз» давно превратили бы его в открытый музей на манер лондонского Тауэра, куда валом валят туристы, чтобы поглазеть на холодные каменные мешки заточения монархов, орудия пыток и хранилище королевских драгоценностей, среди которых за непробиваемым, наверное, даже пушкой стеклом сверкает и имперская корона со знаменитым бриллиантом «Кох-и-нор».

Вестминстер нужен британским правящим классам по многим причинам. Потому, что им нужен традиционный институт буржуазной демократии, как наиболее приемлемой в условиях данной страны формы правления, гибкой и надежной, отточенной, проверенной временем и в конечном счете наименее хлопотной. Вестминстер нужен им как постоянный и пока безотказно действующий предохранительный клапан для отвода опасных идей, как русло, по которому удобнее всего направить вспыхивающие время от времени политические дискуссии в стране, и как омут, в котором при необходимости можно утопить в словопрениях неугодную будоражащую мысль.

Вестминстер нужен тем, кто имеет реальную власть и деньги в Британии, еще и потому, что дает отличную возможность «провентилировать» тот или иной шаг, тот или иной законопроект, прежде чем сделать его законом. Не велика, с их позиций, беда, если сотня-другая «эм-пиз» голосует «за» или «против» финансового билля - больше двухсот страниц убористого текста, - не ведая, хорош или плох он. В конце концов, этот билль составляется «их» экспертами при участии или консультации лучших умов Сити. Есть ведь еще и обширнейшая область политики - внутренней, внешней, военной, экономической, политики по отношению к тред-юнионам, рабочему движению в целом, в области культуры, образования - да всего и не перечтешь. И здесь бывает крайне важно вовремя прощупать возможную реакцию, выявить собственные слабые и уязвимые места, подправить законопроект по принципу «и волки сыты, и овцы целы» - словом, сделать все возможное, чтобы обезопасить себя против неосторожного, непродуманного шага. Вестминстер же имеет по этой части опыт богатейший, и соперников ему поискать. Парадокс, однако, в том, что этой своей способностью, этими достоинствами, если угодно, он поддерживает ту самую систему власти, которая сама нуждается в радикальных изменениях.

СИТИ

Познакомиться с Сити - дело собственной любознательности. Узнать Сити - много сложнее.

…Флит-стрит - нарицательное для большой английской прессы. Флит-стрит - улица в Сити. Но и Флит-стрит вхожа в Сити лишь до известного предела, который в большинстве случаев ограничен передней. Это два разных мира, два круга. Они накладываются сегментом. Но друг в друга не вписываются. Сами английские журналисты в Сити лишь гости, и не всегда желанные. С завидной регулярностью, не один, так другой, они отправляются исследовательскими экспедициями в это заповедное царство британских финансистов, как Скотт в Антарктику. Возвращаются со статьями, книжками, экономисты - с монографиями. Но ни один, даже самый дерзкий, не рискнет сказать всей правды о Сити. Она так и остается подернутой дымкой таинства, столетия уже ревностно поддерживаемого и оберегаемого отцами этого уникального в своем роде города. Центр финансовых операций Британии, второй после Нью-Йорка международный расчетный центр западного мира, всесильная корпорация, прямо или косвенно пропускающая через свои руки чуть не треть всех торговых сделок на земном шаре, выполняющая страховые операции по поручению тысяч компаний в самых различных уголках света, Сити хранит важнейшие из них «за семью печатями», и непосвященным доступа к этим тайнам нет. Его силу и влияние узнаешь, главным образом, опосредствованно, но достаточно определенно, чтобы чувствовать руку этой крупнейшей корпорации везде, где дело касается денег и власти.

…Тесные улицы. Тяжелые, внушительные - только век назад так и могли строить - здания контор, банков, торговых компаний. Резные зеркальные стекла парадных подъездов. Высокомерные - на черненой бронзе - вывески у домов с собственными именами. Дюжины таблиц у тех, где размещаются несколько оффисов сразу. Степенность и помпезность архитектуры прошлого века лишь изредка нарушаются новыми стеклянно-алюминиевыми небоскребами: «Барбикэн» - план перестройки Сити - обретает плоть. Толпа на улочках, которую можно видеть только здесь, в Сити, и нигде еще. Женщин мало - они вообще появились здесь только после войны. Мужчин много, и почти все какие-то одинаковые: котелок, черный, свернутый трубочкой зонт, темный костюм, черные ботинки, крахмальный воротничок. Поджарые, подтянутые, хваткие. Поток котелков утром. Снова - во время ланча. И снова - с пяти пополудни. К семи вечера в Сити пусто. Здесь ни кино, ни театров. Рестораны, открытые вечером, - «Омар Хаям», еще два-три и обчелся. На этой квадратной миле жилых домов почти нет. Но по концентрации банков, контор и торговых компаний у Сити мало соперников. Четверть часа пешком в один конец, четверть часа - в другой, и вы обошли вторую после Уолл-стрит крупнейшую финансовую империю мира. Днем в Сити занято треть миллиона человек. Здесь Банк Англии, здесь фондовая биржа, центральные оффисы «большой пятерки» английских банков - Барклейз, Миндлэнд, Ллойд, Вестминстер, Нэшнл провиншэл. Здесь знаменитые в XIX веке и несколько поблекшие в ХХ-м торговые банки Берингов, Ротшильдов, Лазардов, Хамбро, Монтэгю, Шродеров. Здесь старая страховая компания Ллойд и сравнительно молодые страховые гиганты, затмившие своим богатством фамильных тузов, задававших тон финансовой жизни Англии еще полвека назад.

Знакомые имена, не правда ли? Мы начинаем слышать их еще в школе, на лекциях по политэкономии в институтах. Регулярно встречаемся с цифрами, которыми выражается их богатство, и ссылками на правящие и финансовые круги Сити, которые либо делают, либо подсказывают, как делать политику Британии. И… воспринимаем все это как некую абстракцию, нас, страну, покончившую с капитализмом, касающуюся, пожалуй, только в том смысле, что прежде эти круги составляли часть враждебного окружения, а ныне, когда окружение прорвано, - часть противостоящего социализму лагеря. И забываем порой, что в повседневном соревновании двух социальных систем эти круги являются нашими непосредственными противниками, конкурентами в экономике и ведении хозяйства, в торговле, на внешних рынках, в организации финансов и производства, в использовании кредита и в вопросах производительности труда. За текучкой собственных забот, а подчас и в упоении собственным, тяжело, но заслуженно давшимся успехом забываем иногда всерьез присмотреться к тому, что делает этот конкурент, чтобы не позволить нам обойти его, забываем о его колоссальной, накопленной десятилетиями выучке, о его опыте, изощренности и умении считать пенни, центы, сантимы и распоряжаться миллионами. Покончившие с господствующими классами капиталистов и помещиков, мы не всегда берем за труд разобраться в том, как и почему столь цепко еще держат власть эти господствующие классы «там», в том числе и в Британии.

…Трогмортон-стрит - шириной в две машины, в четыре широких шага. Постоянная людская суета. Табачная лавка слева. Маленькое кафе справа. Магазин принадлежностей мужского туалета. Вывешанные на старинный манер поперек улицы небольшие жестяные вывески торговых и финансовых компаний. «Ландон сток иксчейндж» - «Лондонская фондовая биржа» - среди них едва приметна.

Нужды в рекламе нет. В Сити ее и так все знают. Туристов гид проведет на стеклянную галерею для публики, откуда все видно: огромный зал с колоннами коричневого мрамора и сотни джентльменов в темных костюмах - брокеров и джоббероз, торгующих акциями.

Бирж много в Англии. Товарные в большинстве своем, они имеют дело с вещами: зерном, шерстью, алмазами, металлами, золотом, мясом, рыбой, заморскими пряностями… Эти товарные биржи и по сей день задают тон на рынках соответствующих товаров, но в пределах этих товаров только. Крупнейшим, да и важнейшим рынком в капиталистических странах давно уже стал рынок акций и ценных бумаг - долей в собственности промышленных компаний или государственных займов. Куплей-продажей их занимается в Англии 21 фондовая биржа. И «Ландон сток иксчейндж» среди них - Гулливер среди лилипутов.

Здесь котируются акции 10 000 промышленных и других компаний. Здесь основной рынок бумаг, представляющих 55 миллиардов фунтов стерлингов капиталовложений (в том числе и 18 миллиардов государственных облигаций). Это почти вдвое больше всего валового национального продукта страны за год и в 8 раз больше годового правительственного бюджета. И если, строго говоря, такое сравнение не совсем правомерно с точки зрения экономиста, оно, по крайней мере, служит наглядной масштабной линейкой для замера как операций биржи, так и соотношения сил в английской экономике между правительством, включая казначейство и министерство экономики, и Сити. (Замечу, к слову, что на бирже котируются только акционерные компании, да и то наиболее крупные.)

2600 брокеров и 750 джобберов оперируют на лондонской бирже. Их-то и видят туристы. Сменяя друг друга, гиды биржи - симпатичные девушки в приятных цветных платьях - проводят очередные группы любопытствующих в небольшой кинозал, где показывают фильм «Мое слово - мой вексель», строка в строку пересказывают содержание брошюрки о бирже, пытаясь как можно популярнее растолковать, что происходит в зале. Увы, в большинстве случаев напрасно. Для непосвященного суета внизу - какой-то непонятный вертеп, особенно в активный день. Он запомнит, конечно, что справа, там, где стоят степенными группками господа в шелковых цилиндрах, - рынок правительственных бумаг; что слева в зале торгуют акциями горнодобывающих компаний, а в центре - нефтяных и промышленных. Он уловит, возможно, и отличие между брокерами, которые есть на всех биржах западного мира и действуют от имени «публики» на комиссионных началах, и джобберами, которые существуют только в Англии, служат посредниками между брокерами, назначают цену акций - одну, по которой «готов продать», вторую, по которой «готов купить», - и живут на прибыль от этой разницы. Но в целом для случайного туриста дело остается темным: спекуляция и только?

Спекуляция - да. Это, пожалуй, самая известная нам сторона в деятельности капиталистических фондовых бирж.

В Сити до сих пор еще рассказывают новичку, как, получив от своих гонцов известие о победе герцога Веллингтонского при Ватерлоо на час раньше короля, Ротшильд успел за это время сначала учинить панику на бирже, сбить цену акций, быстренько через подставных лиц скупить их по дешевке и сделать 20 миллионов фунтов «чистыми», ибо час спустя курсы акций поднялись выше нормы. В меньших масштабах и не столь сенсационно подобные вещи происходят и сейчас. Но биржа нечто гораздо большее, чем только возможность урвать десяток-другой тысяч или даже миллион за полчаса ловкой игры на курсах акций. Это, если хотите, нервный центр британской экономики, где состояние ее ежечасно замеряется курсами акций и видно экспертам, что называется, как на ладони. В массе «случайных» сделок здесь проявляется в конечном счете своя необходимость и закономерность. Нехватка сырья или готовой продукции какой-то отрасли не обнаруживается с опозданием на полгода, ко времени составления очередного отчета перед акционерами. Она становится известной тотчас с повышением спроса и курсов акций соответствующей компании, и капитал устремляется туда немедленно.

Конечно, некто, получивший в наследство «свободные» 10 тысяч фунтов стерлингов, волен вложить их в любую компанию. И брокер оформит сделку по всем правилам. Но во-первых, и этот «некто» озаботится сначала хотя бы самыми общими сведениями о дивидендах и видах на будущее «избранной» фирмы: инвестировать в бесперспективные предприятия наивных мало. А во-вторых, не эти вкладчики-«одиночки» делают погоду на бирже. Крупные брокерские компании «наитию» предпочитают теперь знания хорошо подготовленных специалистов и современную счетную аппаратуру. Сама биржа намеревается в скором времени переехать в новое, оснащенное по слову техники XX века помещение - небоскреб с умнейшим оборудованием. Да и крупнейшими инвеститорами выступают теперь не «частники», а новые столпы финансового мира - страховые компании, которые ежедневно приходят на биржу с полутора миллионами фунтов стерлингов, ищущих применения. Зал с коричневыми колоннами на Трогмортон-стрит для них основной канал капиталовложений. И броды этого канала изучают в конторах гигантских страховых обществ группы экспертов, располагающих современными средствами для исследований положения не только отдельных горнодобывающих или промышленных компаний, но и целых отраслей экономики.

Через биржу протекают и ручейки денег мелких акционеров. В Англии таких больше 3,5 миллиона человек. И буржуазные социологи, разумеется, тут как тут поговорить об эре «народного» или «демократического капитализма». Деловые люди в Сити воспринимают эти разговоры как «ширпотреб» или побочный продукт куда более серьезного и весьма полезного, с их точки зрения, явления, а именно постоянно открытой возможности привлекать и всасывать миллионы неприкаянных мелких сумм, скопленных трудом и потом этих «демократических капиталистов».

Здесь, на бирже, стыкуется свободный бизнес и с правительством, как стыкуется он в Банке Англии, в правительственных заказах промышленности и так далее. Здесь объявляется учетная ставка банковского процента (процент, по которому ссужается кредит), рассматриваемая правительством в качестве важнейшего средства регулирования тенденций в экономической жизни страны. Я не считаю себя вправе оценивать действительную силу этого средства. Как журналист, могу лишь свидетельствовать, что на бирже, равно как и за ее пределами, очередного четверга, особенно при неустойчивой конъюнктуре, ждут с нескрываемым волнением. По традиции в этот день старший правительственный брокер (так же по традиции им является представитель банковских семей Дэниэлей и Мулленсов - последние годы Питер Дэниэль) появляется в 11.45 на бирже в своем непременном шелковом цилиндре, усаживается в кресло и объявляет учетную ставку процента, по которой Банк Англии, а вместе с ним и все главные коммерческие банки страны ссужают деньги клиентам. Повышение ставки с 4 до 6 процентов или обратное понижение ее мало что говорит нам. В Лондоне же каждое такое изменение - это броские заголовки в газетах, лихорадочная активность на бирже и цепная реакция по всей стране. Более высокая по сравнению с прочими финансовыми центрами западного мира ставка - это приток в Лондон краткосрочных зарубежных вкладов и свертывание деловой активности дома. При ставке в 2 процента есть смысл занять в банке и вложить в промышленную компанию, выплачивающую дивиденд в 5 процентов на вложенный капитал. При ставке в 6 процентов охотников до кредита ради такого дивиденда, разумеется, как ветром сдувает. А на кредите в английской, да и вообще в капиталистической экономике построено и держится невероятно многое.

Впрочем, учетная ставка лишь объявляется на бирже. Определяется она Банком Англии при консультации с канцлером казначейства. Влияние банка, его вес в экономической жизни страны огромны.

В Сити Банк Англии называют «старой леди с Треднидл-стрит». Прозвище укрепилось еще с 1797 года, когда родоначальник английской политической карикатуры Гилрой опубликовал свой знаменитый рисунок о насилии премьера Питта над старой скряжницей, сидящей на сундуке с деньгами. Основанный Вильгельмом III, чтобы собрать нужные ему миллионы для войны против Людовика XIV, национализированный в 1946 году лейбористским правительством Эттли, этот банк и по сей день не утратил ни своенравия, ни властности «старой леди». Канцлер казначейства, даже если его поддержит весь кабинет, не может низвести «старуху» до положения содержанки. Находясь формально в подчинении у правительства, он так и не принял тезиса о публичной отчетности, и операции его, помимо 18 директоров - членов правления банка и лиц, входящих в так называемый комитет казначейства банка, известны лишь ничтожной группке людей. Энтони Сэмпсону, автору «Анатомии Британии сегодня» было отказано даже в именах тех, кто составляет комитет казначейства банка, и о функциях самого комитета он писал: «…полагают, что его члены являются советниками управляющего по вопросам денежной политики». Исследователи-экономисты (наука требует большей определенности) не могут позволить себе даже такой догадки.

Сфера деятельности «старой леди» обширна. Она изыскивает средства взаймы правительству, служит центральным банком для других коммерческих банков, выступает посредником между ними и зарубежными банками, выпускает банкноты. Она присматривает за экспортом английского капитала и заморскими инвестициями, выступает гарантом фунта стерлингов на международном валютном рынке, выполняет функции расчетного центра для стран стерлинговой зоны. И ко всему - хранит в своих разделенных на боксы подвалах золотые резервы многих государств, в том числе, по оценке, приводимой знающим журналистом Полем Феррисом, и половины стран - членов стерлинговой зоны.

За каждой из этих функций - десятки и сотни миллионов фунтов стерлингов и… почти полная непроницаемость свершаемого таинства: банку не положено разглашать дела клиентов, кто бы они ни были.

УАЙТХОЛЛ

Разделение труда - не новинка XX века, и в правящих кругах Британии знают толк в таком разделении, понимать ли его в техническом или социальном плане. На международном разделении труда - помимо прямого военного насилия и откровенного грабительства, в том числе и путем неэквивалентного обмена промышленных товаров на сырье, - была построена Британская империя. На нем покоится и ее теперешнее благополучие (напомню, что половину всего нужного стране продовольствия Англия завозит из других стран, из стран Сообщества в первую очередь, где оно скупается за гроши). На своеобразном разделении труда, но на сей раз внутреннем, строится и вся структура власти в Британии. Отмечу, забегая вперед, что в течение десятилетий Сити держал (и до сих пор в значительной мере держит) в своих руках экономические вожжи страны; за политикой в самом широком смысле этого слова присматривали родовые кланы наследственных политиков, вроде клана Сесилей. Это, разумеется, отнюдь не исключало теснейшего переплетения и, если позволено так выразиться, родственной диффузии между банкирскими династиями и кланами аристократов. Среди потомков сэра Фрэнсиса Беринга, основателя банкирского дома Берингов, можно найти генерал-губернатора Индии, генерального консула в Египте, канцлера казначейства и губернатора Кении, первого лорда Адмиралтейства и даже епископа Дарэмского. И все-таки Беринги - это прежде всего Сити.

Не спешите, однако, ставить точку на этой общей схеме. То, что сказано, лишь самый первый приступ к объяснению существа сложнейшего и изощреннейшего механизма власти в Британии. Здесь, вероятно, нет нужды повторять общие места о многоканальности правления - внутреннем и внешнем, военном, фискальном - такое разделение само собой разумеется. Важнее, как мне представляется, отметить другое.

Власть двуслойна в Британии: она партийна и профессиональна, переменна и постоянна. Характерный для Вестминстера налет любительства и дилетантства не имеет ничего общего с профессионализмом казначейства, Форин оффиса, Скотланд-ярда, Адмиралтейства, Флит-стрит. Смена премьеров на Даунинг-стрит не вносит автоматических перемен ни в одно из этих учреждений. В США с приходом к власти республиканцев после демократов или наоборот начинается «великое переселение», которое захватывает тысячи людей и все департаменты без исключения. В Лондоне перемена в соотношении сил в парламенте выражается на Уайтхолле в смене табличек на дверях 80 - 100 (как с приходом лейбористов в 1964 году) министерских кабинетов. И на том в административном плане дело кончается. Постоянные заместители министров - «беспартийные» гражданские чиновники, весь аппарат остается практически тем же.

При сложнейшем здесь переплетении «приводов власти» они не путаются между собой. Теснейшим образом взаимозависимые друг от друга и взаимосвязанные, они освобождены от жесткого взаимоподчинения, и каждый в своей сфере действия в значительной степени автономен. Эта «партийная» автономность распространяется, кстати, на многие общественно-социальные институты, в том числе и на так называемые «королевские комиссии», которые назначаются время от времени правительством для изучения той или иной проблемы: состав комиссии должен гарантировать доклад с выводами «без партийной предвзятости». (То, что «объективность» его решения и на дюйм не выйдет за рамки допустимого в условиях капиталистического строя, подразумевается само собой.) Суть такой системы заключается в том, чтобы каждый был профессионалом, с одной стороны, и «знал свое место» - с другой. Господствующие классы Британии давно побеспокоились о том, чтобы не попадали в одну корзину «все яйца» и чтобы не собирались в едином кулаке - Вестминстере или правительстве - все нити правления, и, как побочное, но вовсе немаловажное следствие, - чтобы не сходились клином амбиции всех претендентов на власть.

Таким разделением функций они отменно застраховали себя от неприятных неожиданностей со стороны возможных «радикалов» в парламенте и - чего не дай бог! - в кабинете министров. Узорные стены палаты общин слышали немало острых идей. Эхо их замирало, едва дойдя до департаментов Уайтхолла - кварталов министерств и ведомств между Трафальгарской площадью и Вестминстером.

С переменной величиной власти в Британии - Вестминстером - вы уже знакомы. С постоянной - аппаратами министерств и департаментов - встречались лишь эпизодически. Английский писатель Чарльз П. Сноу назвал их «коридорами власти». И «пройти» их лучше бы по его роману того же названия. Но роман в книжке не процитируешь. Да и понять его и почувствовать можно, лишь уже имея какое-то общее «представление о предмете».

В корпусе «гражданской службы» Британии 800 тысяч человек. В ежедневном ведении этого правительственного аппарата крупнейшая хозяйственная, военная и политическая корпорация, в сравнении с которой «Юнилевер» или «Виккерс», как морской паром рядом с «Куин Мери». Напомню, что ежегодный бюджет правительства составляет около семи миллиардов фунтов стерлингов, или пятую часть всего валового продукта страны, а расходы всего «общественного сектора» превышают 40 процентов общих расходов. Национализированные отрасли в Англии включают почту и телеграф, угольную и энергетическую промышленность, образование и медицинское обслуживание, королевские парки и музеи, Национальную галерею и египетскую пирамиду на набережной Виктории, аэродромы, Би-Би-Си, знаменитый лондонский Тауэр с его воронами, железнодорожный транспорт и таможенную службу, чиновников которой снабжают так называемыми «черными книжками», в которых занесены фамилии примерно семи тысяч лиц, въезд которых на Британские острова нежелателен. «Коридоры власти» - это элита гражданской службы, «истэблишмент» Уайтхолла, примерно три тысячи человек так называемого «административного класса». И влияние этого «класса» на ход дел в стране в высшей степени внушительно по любым меркам. Анонимы, они не появляются на страницах газет, почти никогда не фигурируют в протоколах парламента. Но высшие чиновники - постоянные заместители министров - не только оплачиваются лучше своих политических хозяев - министров. Они знают больше. Они умеют больше. Сложнейший процесс подготовки бюджета, который завершается в один апрельский день появлением в дверях особняка по Даунинг-стрит, 11, сияющего канцлера с так называемым «бюджетным чемоданом» и его двух-трехчасовой речью в палате общин, - этот процесс занимает в недрах казначейства несколько месяцев, причем последнее решающее обсуждение происходит там между членами бюджетного комитета самого казначейства, заседания которого не протоколируются. Члены же кабинета министров узнают о его результатах лишь накануне опубликования самого бюджета, когда всерьез изменить что-либо уже поздно.

Административный аппарат отлично обеспечивает переход власти от одной партии к другой. На следующий же день после сформирования правительства новые министры уже на своем месте и подписывают бумаги. Но если постоянные заместители министров имеют доступ ко всем документам своего департамента, в том числе и составленным при прежнем правительстве, то новый министр - только к той их версии, которую приготовят для него чиновники. По взаимному согласию между партиями секреты правительства тори так и остаются секретами для правительства лейбористов и наоборот. Сэр Норман Брук, глава гражданской службы, так сказать ее «постоянный премьер», в качестве секретаря кабинета министров присутствовал на всех его заседаниях с 1947 по 1962 год. На этих заседаниях в «зале кабинета» на первом этаже резиденции премьера на Даунинг-стрит председательствовали Эттли, потом Черчилль, Идеи и Мак-миллан. Сэр Норман Брук был доверенным лицом всех их и по информированности в делах Англии ему в свое время не было равных ни среди политиков, ни среди других гражданских служащих, тем более что как глава гражданской службы он курировал еще и контрразведку. «Если захотят, - цитирует Энтони Сэмпсон замечание одного из министров о своих постоянных заместителях, - они могут уничтожить министра».

«Они» редко хотят этого. Но поставить министра в рамки могут, мягко, но настойчиво разъяснив ему, что «то-то у нас не принято», а «это уже намечено к исполнению, правда, несколько в иной форме и не сейчас, а через полгода, но поскольку это часть более общего мероприятия, согласованного с другими департаментами, нам кажется, было бы нецелесообразно…»

«Каких серьезных перемен ждете вы в казначействе теперь, когда к власти пришли лейбористы?» - спросил я как-то на званом обеде своего соседа, довольно высокого чиновника этого министерства, тем более что «смелых идей» в предвыборных заявлениях лейбористов было достаточно. «Видите ли, - ответил он, - совершенно необходимые государственные расходы и бюджетные планы размечены нами вплоть до 1970 года, и я, честно говоря, не вижу очень большого поля для любого канцлера - тори или лейбориста, безразлично, - проявить свою инициативу в этой области. У него могут быть, конечно, свои идеи, но с таким огромным хозяйством, каким являются государственная собственность, транспорт и капиталовложения, нам приходится решать на пять-восемь лет вперед». Здесь, вероятно, есть определенное преувеличение. Но так или иначе министр вынужден будет считаться с «предварительными наметками» своих чиновников. Он не вправе распорядиться даже выдвижением или повышением по службе в своем собственном департаменте, не то что уволить кого-либо. Важнейшие из таких выдвижений производятся с ведома премьера, но по совету все того же главы гражданской службы. У министра есть лишь право вето, которое, однако, он далеко не всегда решится использовать, ибо рискует восстановить против себя аппарат.

Есть много нитей, которые связывают между собой «административный класс» трех тысяч в единую кастовую пирамиду. Рождением или карьерой почти все они одного социального слоя - высшего, среднего, воспитанники «грэммар» - классических школ, Оксфорда и Кембриджа, члены одних клубов. Классовая принадлежность их очевидна, как очевидны и их консервативные склонности. Вместе они составляют густую сеть «старых приятелей» и ревностно оберегают эту сеть от вторжения аутсайдеров жесткой экзаменовкой всех претендентов на вакансию в «административном классе». Это своего рода «илевен-плас» для взрослых, пройти которые дано только «своим».

Традиции, ритуал и порядки этой замкнутой касты складывались десятилетиями. Прошлое стягивает ее воедино. Но это прошлое и тяготеет над ней, как оно тяготеет и над всей современной Британией. Р. А. Батлер, непременный член всех послевоенных кабинетов тори, занимавший в правительствах Идена, Макмиллана и Хьюма положение заместителя премьера, так отозвался Сэмпсону о высших гражданских чинах: «У них шелковистый ум, ум класса «роллс-ройс». Вообще гражданская служба напоминает «роллс-ройс» - вы знаете, что это лучшая машина в мире, но вы не совсем ясно представляете себе, что с ней делать. Мне кажется, она слишком гладка, ее нужно чуть-чуть протереть с песочком».

«Роллс-ройс» в своем роде действительно лучшая машина. Но как в «роллс-ройсе» есть что-то архаичное и старомодное, так есть что-то архаичное и старомодное и в «касте постоянных». Профессионалы-администраторы, они отлично натренированы управлять аппаратом, но специалистов по отраслям хозяйства и промышленности среди них почти нет. А те, что заняты в министерствах, работают там лишь на положении советников. В министерстве авиации числится 3000 инженеров. Но если в правлении директоров «Импириэл кемикл индастриз» из 22 человек 18 бывших ученых-исследователей, то министерством гражданской авиации управляют бывшие выпускники колледжей Оксфорда и Кембриджа, воспитывавшиеся на латыни, истории, праве. Из министров же авиации - а за «мое» время их сменилось несколько - никто учебника высшей математики или аэродинамики и близко не видел.

Система административной службы Уайтхолла в ее нынешнем виде сложилась в последнюю треть прошлого века, в период имперской Британии, «властительницы морей» и безраздельной хозяйки обширнейших колоний. Этим заморским владениям нужен был глаз и нужен был хлыст. Уайтхолл обеспечивал и то и другое.

«ИСТЭБЛИШМЕНТ»

Вряд ли еще какая страна Запада может похвастать столь отлаженным институтом для сведения многих точек зрения и «естественного выявления» среди них превалирующей, как Британия - своими клубами. Это типично английское заведение играет в жизни страны весьма существенную, хотя и неподдающуюся точному учету роль. Окончательные решения могут приниматься кабинетом министров, Банком Англии, казначейством, парламентом, наконец. Но предварительную обкатку и формулировку они получают во многих случаях здесь, в клубах, ибо именно здесь, в замкнутой и неспешной обстановке стыкуются между собой верхние сословия британского общества - профессиональные политики и профессиональные бизнесмены, дипломаты и редакторы газет, высшая знать и исполнители в ранге. Иностранным гостям клубные завсегдатаи и сейчас еще как нестареющий анекдот рассказывают случай, имевший место до первой мировой войны в клубе «Бифстейк», на одной из улиц злачного лондонского Сохо, чугь поодаль от знаменитой Лестер-сквер - площади кафе и кинотеатров и чудного вечно зеленого скверика с памятником Шекспиру, одним из трех, как говорят, во всей Англии. Обратив внимание на то, что каждый вечер из невзрачного и подозрительного, как все в Сохо, подъезда навеселе выходят солидные и довольные господа, полиция приняла заведение за незаконный публичный дом и в один прекрасный день устроила облаву. За длинным деревянным столом сидели четверо. Сержант обратился к старшему:

- Попрошу назвать себя?

- Я - лорд-канцлер, - ответил тот.

- Так, так… А вы, сэр? - спросил сержант следующего.

- Архиепископ Кентерберийский…

- О да! А джентльмен рядом с вами?

- Управляющий Банком Англии.

- Ну, а вы, я полагаю, не иначе как премьер-министр? - обернулся полицейский к последнему.

- Представьте себе, вы угадали, - ответил Артур Бальфур, который возглавлял в то время правительство Британии.

Знатоки утверждают, конечно, что с тех пор клубы Лондона несколько поблекли. «Вот раньше, бывало…» - фраза в Англии ходовая. Общее число клубов и впрямь несколько сократилось после второй мировой войны. Два-три продали свои помещения, поделив вырученные деньги между своими членами. Некоторые слились. Но о закате самого института клубов говорить не приходится: старейшие из них - на своем месте и клиентура у них в общем-то все та же, у каждого своя. Почти все они сгруппировались на Пэл-Мэлл и Сент-Джеймс. Эти две улицы - синоним лондонских клубов, как Вестминстер - синоним парламента. Вниз от Пикадилли-стрит, по соседству с аристократическими кварталами Мэйфэа, в двух шагах от Уайтхолла. Потертые ступеньки вверх, тяжелые двери с резными стеклами. Почтенного возраста почтенные особняки стоят там бок о бок, не считая даже нужным уведомить прохожего о своем назначении: у дома Лазардов в Сити хоть фамильный герб. Здесь - ни вывески, ни эмблемы. Номер дома на подъезде с портиком, фонари вроде тех четырех, что стоят у памятника Александру Сергеевичу на Пушкинской площади, и только. Портье выступит навстречу незнакомцу, осмотрит с ног до головы и, ничем не выказав своего впечатления, вежливо и скупо осведомится:

- Пес, сэр?

- Мистер Райт должен быть здесь. Передайте ему мою карточку…

- О йес, сэр, - ответит, быстро пробежав глазами фамилию на белом квадратике картона. - Мистер Райт ждет вас. Прошу ваше пальто, сэр… Прошу за мной, сэр. - Пройдя в холл или гостиную, негромко окликнет:

- Мистер Райт!

Мистер Райт оторвется от компании своих знакомых по клубу:

- Прошу извинить, ко мне пришли. - И идет к вам навстречу, переместив недопитый стакан с виски-сода в левую руку. -, Рад видеть вас. Что будете пить? Чарли, джин с тоником и ломтиком лимона… - И, подведя к своим знакомым, которые, по всей вероятности, и разделят с нами обед: - Джентльмены, прошу знакомиться…

С этого момента вступает в силу ритуал, общепринятый в подобных случаях и уже знакомый вам. Кухня - на уровне, вина - лучшие из тех, что можно найти в Лондоне (недопитые бутылки могут храниться для членов несколько лет). Женщины допускаются только по пятницам или четвергам, да и то не во всех у каждого клуба свой порядок. Джентльмены отдыхают здесь душой и телом: жены через плечо не заглядывают. Бильярдные столы, как правило, отличные. В читальнях степенная тишина (там не разговаривают), глубокие кожаные кресла (все очень древние и изрядно потертые) и широкий выбор ведущих газет и журналов Европы и Америки. Для тех, кто посерьезнее, - библиотеки.

Великие британского прошлого в тяжелых рамах не смущают здравствующих потомков, но лишь придают клубам солидность. Полотна знаменитых мастеров Европы, старинные гравюры и литографии, камерные скульптуры, нигде более не выставляемые, дают отменную возможность занять гостя рассказом о том, как и при каких обстоятельствах была приобретена та или иная картина, сколько бы она могла собрать сейчас на аукционе у «Сосеби» и как завидуют этим сокровищам общественные музеи.

И, конечно, сама атмосфера клуба. Непередаваемая атмосфера высокомерной непринужденности по отношению ко «всем прочим», которая создается только годами тесного знакомства людей «общего круга», обращение на «ты», уверенность, что здесь только свои. Разные по возрасту и интересам, иногда по профессиям даже, но только свои. И те, кто постарше, нет-нет да и захватят с собой, пока еще гостем, сына или племянника-подростка: пусть знакомится, пусть «входит», пусть натаскивается манерам, умению вести разговор, понимать шутки, чувствовать политику и интересы своих.

Нет, что вы, это вовсе не замкнутый и отгороженный от простых смертных кружок снобов. Требования к потенциальным членам совсем не так жестки, как можно было бы предположить. В клуб «Юнайтед юниверсити», или, как он еще называется «Оксфорд энд Кембридж», волен вступить любой воспитанник этих университетов, но, разумеется, этих только. В «Тревел-лерз» - всякий, кто путешествовал дальше 500 миль от Лондона. В «Реформ» - достаточно вашего согласия с принципами реформы 1832 года. Остальное - сущие пустяки. 40 гиней вступительного взноса, как в клуб дипломатов «Сент-Джеймс», и что-то довольно внушительное - ежегодно. И две рекомендации, конечно, от членов клуба. И еще стопроцентная гарантия, в которой надо удостовериться заранее, что комитет не отвергнет вашей кандидатуры. В противном случае лучше не тратить на заявление ни времени, ни бумаги, ни волнений. И без того неэлементарная, британская демократия здесь доведена до высочайшей степени изощренности. «Способность к общению, - пишет Эгертон Смит в своем «Руководстве к английским традициям и общественной жизни», - важнейший фактор в жизни этих клубов. Члены их - выходцы из высшего и верхнего среднего класса. Они привычны к определенному образу жизни и к определенному стандарту поведения». Тот, кто хорош для «Уайте», основанного в 1693 году, или для «Брукс» (1764), или для «Будлз» (1762), хорош и для «Карлтон» - клуба консерваторов, и для «Реформ» - клуба высших государственных служащих, и для «Тре-веллерз» - обители деятелей Форин оффиса. Но члены «Реформ» или «Карлтон» в своем большинстве могут не утруждать себя заявлениями в один из первых трех: они почти наверняка «не пройдут». В «Реформ» члены исчисляются сотнями (но не тысячами, конечно). В «Уайте» - десятками.

Каждому - свои сани. И разговор в клубах разный. Он как слоеная пирамида: в тех, что попроще и, так сказать, «снизу» (очень относительно «снизу», понятно), дискуссии приземлены доступной информацией; в клубах, калибром крупнее, говорят и о том, что следовало бы сказать премьеру в его разговоре с Белым домом по трансатлантическому проводу. «Нет ничего., что нельзя было бы решить в часовом разговоре за бокалом хереса в «Уайте», - цитирует высокого чиновника Форин оффиса Дрю Миддлтон, сам входивший в несколько клубов на Сент-Джеймс. И в том, что касается Британии, этот чиновник, видимо, прав. Ибо там собираются сливки британской элиты - сливки «истэблишмента» страны в целом. Там теперь за одним столом или за бокалом хереса могут встретиться - и встречаются - нынешние архиепископ Кентерберийский, лорд-канцлер - верховный судья, управляющий Банком Англии и премьер-министр. Бывший премьер Макмиллан - член шести клубов частенько заглядывал в них до своей отставки. Черчилль не любил клубов, но основал свой собственный - «Другой клуб». Лорд Маунт-бэттен членствовал в шестнадцати клубах. Хью Гейтскелл хаживал в «Гаррик». Гарольд Вильсон состоит лишь в одном - «Атенэуме», но вполне может быть гостем и еще полдюжины.

В клубах, на обедах при свечах в знатных домах завершает свой полный оборот спираль «разделения труда» в управлении Британией; здесь вновь синтезируется то, что расходится по отдельным каналам власти: решенное в «Уайте», подтвержденное в зале заседаний кабинета в особняке на Даунинг-стрит, одобренное Вестминстером и исполненное Уайтхоллом снова возвращается потом в «истэблишмент» Сити, в клубы в виде новых проблем, снова обговаривается и принимает форму политического курса.

Разумеется, все это происходит совсем не так примитивно и гладко, как то выглядит на схеме. (Схемы общественных отношений вообще очень примитивны и приблизительны.) Единым и монолитным классом власть предержащие выступают только в борьбе против другого класса - класса рабочих. Внутри же интересы группировок различны и часто противоречивы, и процесс их согласования - это процесс выявления каких-то общеприемлемых для этих группировок компромиссов, а он извилист, и сложен, и прихотлив, как русло реки на почти плоской равнине, которая круто петляет и возвращается назад, и оставляет с годами на своем пути старицы, мелеющие и зарастающие осокой, но иногда вдруг снова на какой-то отрезок становящиеся основным руслом и снова набирающие силу. Мне, во всяком случае, путь формирования «большой» британской политики так и представляется. И отнюдь не всем из «влиятельных» быть обязательно лоцманом в прохождении по этому пути. Лорду Коудри, владельцу двух третей торгового банка «Лазард бразерс», нет нужды самому заниматься политической рутиной. Он может позволить себе стоять и рядом с мостиком и не вмешиваться в дела стоящего за рулем, а, следуя страсти своих предков, делать деньги. Помимо него в правлении банка есть ведь и еще три лорда: лорд Пул - в свое время председатель консервативной партии; виконт Хемпден, женатый на сестре сэра Алека Дуглас-Хьюма и связанный одновременно и с домом герцогов Девонширских и с домом герцогов Мальборо, которые попеременно делили между собой власть в период правления тори; и уже известный нам лорд Киндерсли. Да и сам виконт Коудри - не из бедных приживалок в этом обществе. Он внук лорда Эдварда Спенсера Черчилля, брата седьмого герцога Мальборо - деда покойного ныне сэра Уинстона Черчилля. И если продолжить исследования генеалогии только этой четверки, вы обнаружите, что в родственниках у них - близких и дальних - состоят: граф Кромер, маркиз Солсбери - нынешний глава некогда всесильного клана Се-силей, сэр Чарльз Хамбро из торгового банка «Хамброз», аристократы-миллионеры Асторы, Дэвид Ормсби-Гор - бывший посол в Вашингтоне, Джулиан Эмери - бывший военный министр, лорд Бичестер из торгового банка «Морган Гренфель», Макс Эйткен - наследник Бивербрука, Онассис, Кристофер Соамс, бывший министр сельского хозяйства, Данкен Сэндис, бывший министр по делам Сообщества наций, виконт Чандос, бывший председатель Института директоров, само имя которого служило многие годы синонимом «большого бизнеса», герцог Абекорнский представитель рода, связывающего герцогов Мальборо и герцогов Девонширских, и еще десятка два-три фамилий, перечислять которые было бы утомительно. Многие из них годами не появляются на страницах газет. Но все вместе они и образуют «истэблишмент истэблишмента» - узел решающего влияния и центр тяжести власти в Британии. Земельная аристократия тесно переплелась в нем с кланами наследственных политиков, как клан Мальборо (Черчилли) и Девонширов (Макмиллан, напомню, один из них), и банкирскими домами Хамбро и Лазардов, и теперь сплетаются постепенно с фамилиями промышленников. Они тесно замкнуты в своем кругу и не всякий нувориш, вроде земельного спекулянта, сколотившего огромное состояние за какой-то десяток или меньше лет, будет в этом кругу принят за своего. «Обсудить дело? Рады будем видеть вас у себя в оффи-се». «Пригласить на охоту на куропаток в шотландское поместье? К сожалению, список гостей был составлен еще в прошлом сезоне». В число этого узкого «истэблишмента» не входил, говорят, даже Клемент Эттли, хотя он пять лет был премьер-министром. В него, за некоторыми исключениями, не входят, как утверждают, управляющие крупнейшими страховыми компаниями и промышленными трестами. Хью Гейтскелл, скончавшийся в январе 1963 года, лидер лейбористской партии, был принят.

Это сильный и в высшей мере влиятельный круг. Но это тоже круг прошлой, имперской Британии.

«БИНГО»

В своей книге «Британцы», получившей признание «Таймс» (а это что-то значит), американец Дрю Миддлтон одну из глав начал: «Британцы по самой своей сути политическая нация… Они рассматривают политику и правление как серьезное, достойное, а главное - интересное занятие. Для многих британцев техника политики и правления в Нигерии, или Луизиане, или Исландии столь же увлекательна, как и новый реактивный истребитель для энтузиаста-авиатора. Они давно знакомы со всем этим делом, и все же оно остается для них удивительно интересным».

Замечание Дрю Миддлтона, думается, заслуживает внимания, как бы ни противоречили тому беглые впечатления или данные о низком проценте избирателей, принявших участие в голосовании на парламентских выборах, скажем, 1966 года. Британия и в этом смысле двухэтажна. Увлечься кажущейся аполитичностью англичан проще пареной репы. Поводов к тому - пучок за день.

С началом крикетного сезона у знаменитого лондонского стадиона «Лорде» - он был от меня в двух шагах - ни пройти, ни проехать. Так называемые «тестматчи» - контрольные встречи между командами Англии, Австралии, Новой Зеландии, Индии, Южно-Африканской Республики передаются по телевидению часами. И часами смотрят их англичане, а Гарольду Вильсону о результатах игр докладывают вместе с важнейшими государственными делами (за нерасторопность в этом деле один из чиновников его канцелярии, не решившийся волновать премьера пустяками в очередной острый момент родезийского кризиса, заработал однажды внушение от самого хозяина). Английскую речь и понять-то иногда нелегко из-за того, что в выступлениях многих деятелей она вся пересыпана терминами этой игры, давно превратившимися для англичан в понятия, очень много значащие. Европейцы лишь пожимают плечами по поводу «чудной страсти англичан к какой-то мистической игре». А для самих англичан - это часть их образа жизни, часть их характера. От этой игры идет в Англии деление на «джентльменов» и «игроков», деление, которое раздваивало в свое время, да и сейчас еще раздваивает целые слои английского общества на любителей и профессионалов, деление, за которым стоит снобизм и высокомерие старых господствующих классов Британии - земельной и финансовой аристократии, кланов наследственных политиков, с одной стороны, и профессионализм, сила и вместе с тем уязвленная гордость тех, кто делает себе имя и деньги бизнесом, торговлей, «мануфактурой», - с другой. Как в чопорном МСС [*] десятилетия существовали раздельные раздевалки и выходы на поле для джентльменов и игроков-профессионалов, так игроки-профессионалы в бизнесе не допускались в гостиные любителей из света.

[* МСС - «Мерилбон крикет клаб».]

Но это уж особая статья. Лапта все-таки остается лаптой. И повальное увлечение ею миллионов англичан при всех условиях тоже не отнесешь, конечно, к признакам высокоразвитого чувства политики. Не отнесешь к ним и сравнительно новую, только в последние пять-семь лет распространившуюся по стране эпидемию «бинго» или игру на ипподромных тотализаторах. И, конечно, футбол. Пишут об этих вещах много, в телевизионных передачах они занимают тоже не минуты - часы. Женщины валом валят в те 13 тысяч или около того клубов «бинго», где с упоением проигрывают свои шиллинги. Здания кинотеатров (в свое время многие из них были просто театрами) одно за другим переоборудуются коммерческими компаниями для игры в лото («бинго» - это и есть лото, лишь чуть видоизмененное). В курортных местечках павильоны «бинго» - крытые брезентом палатки - располагаются вдоль набережных-променадов - заходи и подключайся в любой момент; а когда выталкиваемые воздушной струей пинг-понговские шарики с номерами принесут тебе удачу, ты сможешь крикнуть: «Бинго!»

Когда все эти вещи собраны воедино, трудно уберечься от впечатления, что интересы англичан сводятся к развлечениям, вроде описанных выше, точно так же, как, наслушавшись разговоров о дороговизне, поддаешься искушению свести их повседневные заботы к вопросу о ценах на фунт сахара, буханку хлеба, картонку стирального порошка.

То, что 13 миллионов англичан - каждый третий взрослый - регулярно играют на скачках, собачьих бегах или в составлении футбольных пулов, пытаясь угадать победителей или соотношение забитых и пропущенных мячей для нескольких команд одновременно, что общая сумма ставок, собираемая букмекерскими конторами, достигает полумиллиарда в год, что сами эти конторы, разрешенные парламентским актом 1961 года, расплодились тысячами и открыты на каждой почти торговой улице, - все это не пустяк, конечно. Не пустяк потому, что это составная часть нынешнего образа жизни англичан, и потому, что это барьер, который действительно отгораживает их от политики. Я говорю здесь, разумеется, не о том массовом увлечении англичан спортом, которому можно лишь позавидовать, а о спекуляции на «околоспортивном» азарте. О том, что здесь есть достаточно людей, вполне сознательно поощряющих распространение страсти «развлекаться, играть и не думать». Она выгодна им вдвойне: и коммерчески - в звонкой монете, и политически, ибо в том, чтобы любым способом отвлечь людей от политики, - тоже своя политика, но, так сказать, наизнанку- И занимаются ею не любители, а классные профессионалы.

Вернемся к «Дейли миррор». Это не бульварная дешевка. Небоскреб газеты на Холборн-серкус - самое большое редакционное здание в Англии, если не вообще в западном мире. Ее тираж - 4,5 миллиона экземпляров - крупнейший в стране. Она рассчитана на рабочий люд, специально для него делается и не упускает случая подчеркнуть свое про лейбористское кредо. Ее хозяевами должны, казалось бы, быть исполком лейбористской партии и профсоюзы. Принадлежит же она одному из виднейших английских магнатов, «королю» прессы Сесилю Кингу (даже его фамилия в переводе означает «король»), который сам о себе говорит, что «никогда социалистом не был». Вместе с огромным издательским концерном «Интернэшнл паблишинг ли-митед», контролируемыми им «Дейли миррор», «Сан» и десятками журналов в руках Кинга и решающий контроль над «про лейбористскими» взглядами рабочей «Дейли миррор». Парадокс, не правда ли? «Король», который вхож в «истэблишмент» так же, или почти так же, как покойный лорд Бивербрук, экстравагантный и крутой нравом владелец «Дейли экспресс», или как аристократы Асторы, сохранявшие за собой до октября 1966 года «Таймс» и еще владеющие «Обсервер», магнат, который «естественно» вписывается в обстановку респектабельного отеля «Савой», издает газету для «черни»? Племянник знаменитого лорда Нортклифа, владевшего до Асторов «Таймс», двоюродный брат лорда Ротермира, владельца «Дейли мейл» и тестя лорда Кромера, развлекает публику в кепках, лондонских кокни? Подумать только! Но подумать есть над чем.

Вес Сесиля Кинга среди власть имущих в Британии не в его миллионах: есть по этой мерке «короли» и много богаче его. Но в том, что в его руках мощнейшее средство формирования мнений среди самого многочисленного из всех социально-общественных слоев Британии, среди рабочих. В 1945 году, говорили, это «Дейли миррор» заставила Черчилля упаковать чемодан и сделала Клемента Эттли премьером. Как всякая смелая оценка, и эта грешит преувеличением. Но лишь преувеличением, а не извращением. Уловив недовольство правлением тори в предвоенные годы и подхватив его, «Дейли миррор», несомненно, серьезно помогла лейбористам в их победе. И ни один из политиков не рискнет здесь отмахнуться от столь сильного регулятора «симпатий избирателей», как «Дейли миррор». Она входит в обязательный ежедневный рацион чтения всех значительных деятелей в Британии. Вильсон, как признавался он сам, берется за нее еще в постели.

В этой газете заняты первоклассные по стандартам буржуазной журналистики профессионалы.

«Дейли миррор» знает, как развлечь своего читателя, чтобы не упустить его, и как дозировать политику, чтобы не дать ему забежать вперед. Она, и бровью не поведя, может лягнуть «истэблишмент». Но она «со всей прямотой», «рискуя потерять популярность, но имея в виду будущее нации», ударит и по профсоюзам. Немногие из английских газет улавливают настроения массового читателя так же тонко, как «Дейли миррор». Она недолюбливает немцев, «голубую кровь», «паблик скулз», «сеть старых приятелей» и при первом же удобном случае призовет других положить конец гонке вооружений. Она с известным уважением относится к Советскому Союзу (попробуй, впрочем, отнестись иначе и сохранить репутацию прямой и непредвзятой газеты). По этим же, видимо, соображениям «Дейли миррор» и была той газетой, которая первой и громче других выступила с ядовитыми комментариями в адрес правительства Макмиллана за то, что во время визита в Англию Юрия Гагарина оно поначалу умыло было руки, отдав всю встречу первого в мире космонавта на откуп Федерации британских промышленников. «Дейли миррор» же воздала советскому космонавту честь аршинным заголовком, побудив вместе с другими присоединившимися к ней газетами сделать то же и правительство.

Сомнительно, чтобы при апатичности и безразличии англичан к политике Сесиль Кинг столь ревностно следил за нюансами в их настроениях.

Да и не одна только «Дейли миррор» лежит на прилавках английских ньюс-стэндов. Сесиль Кинг может претендовать на то, что его газеты: «Дейли миррор», «Сан», «Пипл», «Санди миррор» - читает каждый третий англичанин. Но каждый третий - еще не каждый первый. Как нет в природе «среднего англичанина», так нет здесь и мистического среднего читателя. Как расклассифицировано и расставлено по своим социальным ступенькам все британское общество, так, лишь с меньшей, пожалуй, дробностью, распределены по своим подопечным слоям и здешние органы прессы. В телевидении это несколько сложнее: экран один. Но и там программы, каждая в отдельности, рассчитаны и сделаны для «своего» зрителя.

Естественно в этих условиях, что английские газеты скроены не по одной мерке. И одеты по-разному. «Дейли миррор» - в кепке или переднике. «Дейли экспресс» может быть в мягкой шляпе, котелке или офицерской фуражке отставного майора. На «Дейли мейл» - воротничок в полоску; на «Дейли телеграф» - темный костюм с тонкой светлой ниточкой и гвоздичка в петлице; «Таймс», как правило, - в цилиндре и застегнута на все пуговицы. Правда, выложенные рядком на тротуаре у Мабл-арч, они довольно плавно переходят одна в другую, как по оформлению, так и по содержанию. «Бери только нашу газету» - покупателю не скажешь: тираж добывается в конкуренции, и каждая из соперниц не прочь перехватить читателей от соседей сбоку. «Дейли миррор» не без ехидства называет «Дейли экспресс» «второй самой популярной газетой в Англии» (ее тираж 4,3 миллиона). В ряде отношений - язык, броскость подачи, преднамеренное сведение сложных проблем к «аз, буки, веди»… - она похожа на «первую самую популярную газету». Но у нее свой читатель - мелкий и средний буржуа и у нее свой взгляд на вещи: проконсервативный, проимперский, резко антигерманский, а ее упрощения не так скелетны, как в «Дейли миррор», - она еще и «глаголь» добавляет. «Дейли мейл», поглотившая в 1960 году «Ньюс кроникл» и стремящаяся удержать за собой ее читателей в кругах интеллигенции, предъявляет претензии на положение «качественной» газеты, хотя этими претензиями главным образом и ограничивается. Собственно же «качественные» газеты начинаются с «Дейли телеграф», «Гардиан», «Файнэншл таймс» и находят свое завершенное, по здешним понятиям, воплощение в «Таймс».

Но ни одна из этих газет - с профессиональной точки зрения и по объему публикуемой информации действительно качественных - уже не доступна широкому простому люду. И не из-за цены своей: разница всего-то в одном-двух пенсах. Они ему просто непонятны. Их тиражи не идут ни в какое сравнение с цифрами распространения «Дейли миррор» и «Дейли экспресс». У «Таймс» в течение нескольких лет до октября 1966 года он составлял около четверти миллиона экземпляров. Но эти газеты делаются уже для «своих», хотя тоже расслоенных по категориям и разделенных на отдельные группировки. Проконсервативные в целом, исключая либеральную «Гардиан», и про-капиталистические до единой, они разнятся по своему подходу к новостям и проблемам, что от них и требуется, ибо в отличие от популярных газет их пропагандистские функции дополнены еще и той самой задачей выявления политики, о которой я уже рассказывал. (Тот факт, что «Таймс» перешла в конце 1966 года за крупные деньги от Асторов к Рою Томсону, канадцу по происхождению, ставшему в Англии лордом оф Флит, в этом смысле ничего не меняет.)

Политика во всех ее разновидностях занимает главные страницы этих газет. (В «Таймс», например, - вместе с деловой экономической информацией и комментариями - до 10 полос убористого текста общим объемом в 250 - 300 страничек на машинке или целую книгу в десять печатных листов.) Газета для «топ пипл» - верхнего слоя британского общества, она постоянно держит своих читателей в курсе того, что происходит в Британии и на международной арене. И отлично знает, что принцип: «Никогда не теряйте контакта со своим противником» - в конце концов с лихвой оплачивает себя.

В редакции «Таймс» собраны сливки британской буржуазной журналистики. Они коротко знакомы с виднейшими фигурами здешней политической сцены и равно хорошо известны последним. От своих «контактов» в «истэблишменте» маститые корреспонденты «Таймс» получают информацию, подчас недоступную никому из их коллег, работающих в других газетах. Член правительства почтет за честь получить приглашение на ланч или обед от сэра Уильяма Хэйли, главного редактора «Таймс».[*] Для первого назначения на пост министра по делам разоружения Вильсон не нашел лучшей кандидатуры, чем обозреватель «Таймс» по военным вопросам полковник Гуин-Джонс. Лейбористского премьера не смутило то обстоятельство, что Гуин-Джонс не был членом парламента. Он сделал полковника лордом Чалфонтом и поместил в палату пэров. Проведя как-то опрос среди шести с лишним тысяч лиц, перечисленных в справочнике «Ху из ху» («Кто есть кто»), «Таймс» установила, что ее читают примерно семь-восемь человек из каждых десяти верхнего слоя Британии.

[* С конца 1966 года главным редактором «Таймс» стал 38-летний У. Риис-Могг, бывший заместитель редактора «Санди таймс».]

Правда, как утверждают, «Таймс» уже не та, что прежде. Конкуренция других изданий, давление новых политических сил, мощных в финансовом отношении, но еще не утвердившихся в ядре «истэблишмента», лишает, конечно, «Таймс» ее былого иммунитета и былой монополии на «посвященность». В 1959 году она «уволила» Сэлвина Ллойда - Макмиллан оставил его в правительстве. Осенью 1963 года она «назначила», как того хотели многие из «прогрессивных» тори, преемником Макмиллана Ричарда Батлера - и снова осечка. Когда-то прогнозы «Таймс» были безупречными. Ее называли «громовержцем» и «все знали», что королева Виктория требует утром чашку кофе и «Таймс». Теперь самой «Таймс» приходится напоминать рекламами в подземке, что ее читают «наверху». Но как бы то ни было, она до сих пор является очень важным институтом формирования мнений в руках тех, кто правит Британией.

У меня нет намерения давать здесь очерк английской прессы: на этот предмет есть самостоятельные работы и справочники. Сказанным я хотел лишь подчеркнуть: вряд ли такая развитая специализация, которая характерна для нынешней английской прессы, была бы возможна и долговременна в стране, «безразличной к политике». Вряд ли было бы возможно здесь издавать 650 экземпляров газет ежедневно на каждую тысячу англичан - почти вдвое больше, чем в США, - если бы в этих газетах читались только «конно-футбольно-спортивные» новости. Спору нет, в Англии есть свой процент «дремучего обывателя», и процент в меру высокий. «Скажите, а почему у вас в России всех детей насильно отбирают у родителей и помещают в детские сады под надзор коммунистических воспитателей?» - так и сейчас могут спросить вас, и не в доме лавочника, а в семье молодого квалифицированного электрика с завода «Руте», как то и было со мной однажды в местечке неподалеку от Ковентри - центра английской автопромышленности. Но это не основание стричь всех англичан под «политическую нулевку».

Наше посольство в Лондоне не успевает удовлетворять заявки на лекции о жизни в Советском Союзе. Там уже никто и не помнит, когда ответственная привилегия выступить перед английской аудиторией превратилась в привычную «общественную нагрузку». Вот где ты на собственном опыте испытываешь «апатичных, интересующихся лишь скачками англичан». Лекции эти сохраняют характер таковых лишь первые полчаса - сорок минут, которые отводятся хозяевами для темы. Потом начинается так называемый «час вопросов», который растягивается иногда за полночь и является, как правило, главным пунктом в повестке дня. Аудитории самые различные: дружественные - в местных отделениях Общества англо-советской дружбы, подчеркнуто нейтральные - в «Ротари клабс» - клубах бизнесменов, ехидно-скептические - у «молодых консерваторов».

После первых нескольких лекций ты уже заранее знал, что ждет тебя. Знал, что деловые люди - члены «Ротари клаб» или «Раунд тейбл», с круглыми значками в петлицах, старшие представители своих профессий (по одному от каждой) - соберутся в столовой лучшей из местных гостиниц и, хорошо поужинав, выслушают тебя и начнут солидный и дотошный расспрос о советском конкуренте. Знал, что «молодые консерваторы» договорятся на вечер о комнате в местной таверне и - в присутствии одного-двух «любопытствующих» старших - будут точить на тебе свои зубы, превращая каждый вопрос в развернутую реплику, даже в маленький «спич с подножкой», чтоб ты непременно споткнулся. Знал, что студенты сначала проведут тебя в столовую колледжа с длинными, древними некрашеными столами и такими же скамейками; там, как принято, помолятся про себя перед трапезой и затем, окончив ее, пригласят перейти в общую комнату или свободную аудиторию, где и устроят «бой быков», предлагая отвечать на один и тот же вопрос сперва тебе и тотчас же приглашенному вместе с тобой американскому или французскому журналисту. На второй вопрос вы, справедливости ради, будете отвечать уже в обратном порядке, и так - весь вечер, пока не измотают обоих.

Англичане с детства обучены «не показывать своих чувств», и проявления откровенной враждебности по отношению к «званому гостю» - редкость. Но в вопросах правила игры свободы не ограничивают. Темой лекции может быть «Система образования в России». А спрашивать могут о чем угодно: о нашей литературе и уголовном праве, о Братской ГЭС, о роли ЦК партии в управлении страной, о производстве автомобилей.

Всех вопросов не перечислишь. Встречались вздорные, «с двойным дном», язвительные. Почти всегда был и некий «обязательный набор»: о правилах выезда из Советского Союза, о «берлинской стене», о свободе религии (даже если в Лондоне в это время находился митрополит Коломенский), о продаже зарубежных газет в СССР и, разумеется, о «преследовании евреев». Эти вопросы я знал наперед, и к ним можно было подготовиться заранее. Так я и делал обычно по дороге к месту назначения, пока спидометр отсчитывал мили по укатанному английскому шоссе со светящимися от фар «кошачьими глазками», хлестал по ветровому стеклу некрупный английский дождичек, а «легкая программа» Би-Би-Си развлекала водителей музыкой из «топ туэнти» - двадцати наиболее популярных в данную неделю эстрадных песен, напоминая время от времени, что к столкновению с другой машиной на дороге спешить не следует.

От столкновений на дорогах бог миловал. На лекциях - они были, что называется, в порядке вещей, практически в любой аудитории, в такой, как Наффилд-колледж - оксфордский колледж аспирантов социальных наук, тем более. Я попал туда однажды вскоре после приезда в Англию с легкой руки своего школьного товарища Василия Степановича Сафрончука, советника посольства, экономиста по образованию, окончившего года за два перед тем Лондонскую школу экономики. «Составь, - сказал он, - компанию, не пожалеешь». Позже мы ездили туда каждый семестр, и раскаиваться не приходится: не всегда представляется возможность для очного знакомства с тем, как здесь готовят наших идейных конкурентов. Почивший ныне лорд Наф-филд, основатель (вместе с лордом Остином) крупнейшей в Англии автомобильной корпорации «Би-Эм-Си», умел выбрать область своей филантропии. На миллион его благотворительных фунтов стерлингов в Оксфорде перед второй мировой войной был создан и отстроен архаичный снаружи и вполне современный внутри колледж, где несколько десятков университетских выпускников, зарубежных включительно, готовят свои диссертации по важнейшим социальным проблемам западного мира. Отдельная, удобно и современно обставленная квартира на каждого. Отличная библиотека. Лучшие преподавательские силы. В сравнении с аристократом Оксфорда - колледжем Олл Соулз, ведущим свое на-начало с XV века, он выскочка. У того в активе министры, архиепископ Кентерберийский, управляющий Банком Англии. О его выпускниках говорили в свое время, что они «правят Британией». У Наффилд-колледжа - пока только перспективы. Но уже и теперь его считают «важнейшим колледжем» Оксбриджа - как называют здесь одним словом Оксфорд и Кембридж - «Олл Соулз Британии XX века», на воспитанников которого возлагают надежды, как на профессионально подготовленных лидеров будущего…Своего сына американский государственный секретарь Дин Раек послал в Наффилд, а не в Олл Соулз или Крайст Черч, который дал 13 из 46 британских премьеров.

Здесь, в колледже Наффилда, дискуссии продолжались по 10 - 12 часов кряду. Они начинались «с порога», с читального зала, у стола, на котором лежала наша серьезная периодика - «Правда», «Известия», «Коммунист», «Партийная жизнь», «Международная жизнь», «Вопросы экономики», «Новый мир», кончалась в комнате у кого-либо из аспирантов после вторых или третьих петухов, когда на часах было уже пять-шесть утра. В оксфордской гостинице мы так ни разу и не ночевали - смысла не было, а возвращались сразу в Лондон. Для тем и здесь не было ограничений, но вопросы задавались не дилетантами и не зубоскальства ради.

10 - 12 человек задавали такие вопросы двоим, и нам приходилось пошевеливаться. Электрический кофейник ставили каждые полчаса. Подкреплялись «по-студенчески» - консервированным окороком из двухкилограммовой банки и галетами. Наши оппоненты спорили с нами и схватывались время от времени между собой. Расходились каждый «при своих», уславливаясь «договорить, что не успели» в следующий раз. Вот вам и всеувлекающее «бинго».

Словом, не в том, вероятно, суть, на какой странице открывает вечернюю газету англичанин в давке метро после работы: на странице футбольных пулов или полосе с комментарием профессора-историка Дж. П. Тэйлора. Важно, что и как он думает, его мировоззрение.

Мысли господствующего класса являются и господствующими мыслями данного общества. Это марксистско-ленинское положение верно для всякого классового общества, а у Британии в этом смысле меньше оснований на исключение, чем у какого-либо государства. Среди других капиталистических стран она - ©дна из самых буржуазных и уступит в этом отношении разве только Швейцарии и Швеции. По доходу на душу населения она входит в первую десятку, по накопленным богатствам - в первую пятерку. Среди других буржуазных стран Британия, пожалуй, больше, чем любая другая, живет за счет неэквивалентного обмена со слаборазвитыми странами Африки и Азии, добавляя к своему производству и потреблению то, что создано потом и кровью «туземцев» и что отнято у них так называемым «исторически сложившимся международным разделением труда» между индустриальными державами, с одной стороны, и поставщиками сырья и продовольствия - с другой.

И это вполне ощутимые, материальные нити, которые крепко связывают англичан, их мысли и мировоззрение с общественным укладом и порядками, существующими в стране.

Есть и другие существенные обстоятельства. Из 54-миллионного населения Великобритании по найму занято 25 миллионов человек. Членов профсоюзов среди них меньше 10 миллионов, а в БКТ входит 8,8 миллиона. Собственно рабочих в Британии на заводах, в шахтах, в сельском хозяйстве насчитывалось в 1955 году 11 миллионов человек. 11 лет спустя их столько же и осталось. «Белых воротничков» - техников, операторов, конторских и государственных служащих, людей свободных профессий - было в 1955 году 11,8 миллиона человек. Через одиннадцать лет их стало 13,6 миллиона.

Я далек от того, чтобы противопоставлять рабочих служащим и техникам: при известной разнице в их положении они остаются такими же наемными работниками, как и «люди в синих спецовках». Профсоюзы, объединяющие «белые воротнички», отличаются в последние годы боевитостью и растущей прогрессивностью и все чаще выступают единым фронтом с рабочими в защиту своих интересов. Сейчас можно констатировать совершенно очевидный рост этой тенденции. Но фактом является и то, что буржуазии и ее пропагандистскому аппарату по-прежнему удается отрывать в свою пользу какую-то часть из них, подкупом перетаскивая их в рабочую аристократию и так называемые средние классы, «естественные интересы» которых лежат будто бы в сохранении существующего в капиталистической Британии положения вещей.

Из 35 миллионов англичан старше 21 года, имеющих право избирать, голосуют обычно 26 - 27 миллионов. На 12 миллионов человек (в подавляющем большинстве из так называемого среднего класса) регулярно рассчитывают - и не ошибаются - тори. На 12 миллионов - лейбористы. Исход выбора решают три-четыре миллиона «кочующих избирателей», предпочтения которых определяются текущей обстановкой. Очень серьезное, по английским понятиям, большинство в 96 мандатов на мартовских выборах 1966 года партия Вильсона получила всего лишь за счет четырехпроцентного сдвига в симпатиях избирателей в пользу лейбористов. В этой предвыборной кампании 57 депутатов - кандидатов коммунистов поддерживала лишь одна «Дейли уоркер» (ныне - «Морнинг стар»). Ее ежедневный тираж невелик. Для изложения по телевидению предвыборной платформы генеральному секретарю партии Джону Голлану дали лишь 300 секунд. В пользу лейбористов и консерваторов, и либералов выступали «Дейли миррор», «Дейли экспресс», «Сан», «Дейли телеграф», «Гардиан», «Таймс», воскресные «Санди таймс», «Обсер-вер», с общим тиражом более 15 миллионов экземпляров. Плюс «независимые» от правительства и верные строю радио и телевидение.

Отметьте про себя все эти цифры или хотя бы общий смысл их: они характерны не для Британии только. Они пригодятся вам, чтобы понять, почему, например, сходит с рук лейбористским лидерам запрет всем членам лейбористской партии участвовать в организациях, где есть коммунисты или коммунистическое влияние, таких даже, как Британское движение за мир или Англо-советское общество дружбы, и почему БКТ вышла в 1949 году из Всемирной федерации профсоюзов…

Эти цифры пригодятся вам и для того, чтобы лучше оценить меру влияния общественного мнения в жизни этой страны и не обманываться на этот счет, тем более что сама эта категория - едва ли не самое подвижное, изменчивое и трудно уловимое из всех социально-политических явлений. Там, где нет однородного общества, не может быть единого общественного мнения. При всех обстоятельствах в разделенном на классы обществе это всегда мнение лишь части общества, большей или меньшей, но только части. И это всегда мнение лишь по какому-то конкретному вопросу. Протест против одобрения правительством Вильсона американской агрессии во Вьетнаме может объединить треть лейбористов - членов парламента, коммунистов, половину входящих в БКТ профсоюзов, «Движение за ядерное разоружение», какую-то часть консерваторов даже. В известной мере осуждение откровенного угодничества кабинета лейбористов перед Вашингтоном разделяли в 1965 - 1966 годах и некоторые буржуазные газеты. И это тоже мнение, которого могут придерживаться несколько миллионов англичан. Не следует забывать, однако, что остальные миллионы с тем же успехом могут помалкивать. Не следует забывать, что сама такая, складывающаяся больше из совпадения опасений, чем интересов, ассоциация имеет лишь временный характер и распадается и перегруппировывается «по разные стороны баррикад» тотчас же, как только речь заходит о том, чтобы урезать права профсоюзов на стачку, или о том, чтобы ренационализировать сталелитейную промышленность.

Вместе с приведенными цифрами все это тоже не стоит упускать из виду, если пытаешься разобраться в том, скажем, как в Англии относятся к кризису - в самом широком смысле слова, - который переживает она в последнее десятилетие. Для начала, во всяком случае, не следует путать хотя бы то, как англичане в действительности воспринимают этот кризис, с тем, как могли бы воспринимать, не будь там Флит-стрит, «паблик скулз», Вестминстера и Банка Англии.

КОНФЛИКТ

История страны - не эскалатор метро, пущенный вверх с постоянной скоростью. В жизни страны, как вообще в жизни, бывают взлеты я падения, и топтание на месте, годы возбужденных страстей и мало примечательные десятилетия, которые вычеркиваются позднейшими летописцами так, будто бы их и вовсе не существовало. Я застал Британию в пору, которую потом, по всей вероятности, назовут «переходной», а быть может, и «переломной». В пору, когда зревший еще с довоенных времен конфликт между прогрессировавшим сокращением имперской основы Британии и ее закосневшей с XIX века социально-политической надстройкой выплыл на поверхность и стал предметом публичного обсуждения. Впрочем, это произошло далеко не «вдруг». На страницах мировой прессы в первые послевоенные годы доминировала Франция с ее перманентыми правительственными кризисами, и мало кто обращал тогда внимание на то, что жестко проводимые планы капиталовложений, так называемые «планы Монйэ», готовили почву для обновления ее промышленности. «Экономическое чудо» вынесло в заголовки газет Западную Германию. Британию же упоминали в те годы лишь походя: там, казалось, «все - как обычно». Внешне так оно до поры до времени и было. Проведенная первым послевоенным правительством лейбористов национализация угольной и сталелитейной промышленности, электроэнергетической системы, транспорта, Банка Англии вызвала шок в «западном мире». Но, увеличив роль государства в экономике страны, она не затронула социальной структуры общества. Возросло лишь число гражданских служащих. Предоставление независимости Индии и Пакистану в 1947 году знаменовало начало важнейшего процесса - распада Британской империи. В международном плане последствия этого вынужденного акта дали себя знать немедленно. Внутри это было ударом для целого слоя, из среды которого рекрутировались многочисленные колониальные чиновники, и для тех, кто не мыслил себе Британию иначе как в роли имперской метрополии. Однако статус «истэблишмента» не был морально даже задет. Сомнения в его «непогрешимости» пришли лишь десять лет спустя, с провалом суэцкой авантюры. Тогда «кронпринц» Черчилля, его преемник Антони Идеи, ушел в отставку «по болезни». Но Макмиллану удалось восстановить престиж партии: на выборах 1959 года она в третий раз кряду - после 1951 и 1955 годов - одержала победу над лейбористами и вернулась в Вестминстер, почти вдвое увеличив свое большинство. Кто поверил бы тогда, что это зенит, за которым последует падение?! Лейбористы были разъединены борьбой левых и правых. Хью Гейтскелл намеревался выбросить из программы партии знаменитый «4-й пункт», предусматривавший «национализацию командных высот экономики». На конференции в Скарборо 1960 года большинство одобрило резолюцию об одностороннем отказе Англии от ядерного вооружения. Гейтскелл ответил 50-минутной речью, в которой предупредил: «Среди нас есть те, кто будет драться, драться и драться, чтобы вернуть разум и честь, и достоинство движению, чтобы наша партия - с ее великим прошлым - могла сохранить свою славу и свое величие». Вильсон не слушал этой речи: он был «где-то еще», но и он чувствовал «ветер перемен». С открытием сессии парламента при ежегодном переизбрании лидера лейбористской фракции он выставил свою кандидатуру против Гейтскелла и провалился, но не проиграл: голоса левых пригодились ему в будущем.

Тори с усмешкой взирали на разброд в лагере своих соперников. Лишь немногие среди них подозревали, как быстро будут накапливаться в следующие несколько лет их неоплаченные векселя. Нет, они не были настолько наивны, чтобы не замечать тех кардинальных перемен, которые претерпело после войны положение Британии в мире. Консерваторы нового толка - Ян Маклеод, Реджинальд Модлинг, Эдвард Хит, Энок Пауэлл - все были членами кабинета и были близки к руководству партией. Да и сам Макмиллан, при всем своем несколько старомодном облике, не упускал случая «встряхнуть» публику отлично подготовленной речью о необходимости модернизировать Британию и поднять ее конкурентную способность. Это ему, в конце концов, принадлежит лозунг о развитии «изощренных отраслей» и возрождении Британии в роли «мастерской мира в условиях XX века». И настойчивые переговоры, которые вел лорд-хранитель печати Эдвард Хит в Брюсселе о вступлении в «Общий рынок», не были просто ходом в игре. Проблеме «Общего рынка» вообще было суждено играть очень важную роль в политической жизни страны на протяжении многих лет. В подходе к ней проявлялись в конечном итоге взгляды на ближайшее будущее капиталистической Британии. От способа и условий ее решения зависело - и до сих пор зависит - положение различных социальных групп, их относительное место в пирамиде власти.

Переговоры в Брюсселе диктовались намерением ускорить переориентацию британской промышленности с рынков Сообщества наций на рынки Западной Европы, явно опережавшие в своем развитии традиционные, «колониальные» районы сбыта для английских товаров. Но это решение «переплыть Ла-Манш» было осмыслено, обговорено и принято все тем же «истэблишментом» - комплексом власти той, имперской Британии, а не Англии начала 60-х годов. «Мы, - говорил Макмиллан, подразумевая эвентуальную договоренность с континентальной «шестеркой», - идем под душ, а не в турецкую баню». Душ ожидал, однако, прежде всего рабочих, мелкие и средние промышленные компании. Он мог краем задеть и некоторых покрупнее. Расчет был на то, что иммиграция дешевых рабочих рук - а на континенте Европы они все еще в целом дешевле, чем на Британских островах, - собьет спрос на рабочую силу, увеличит безработицу и сделает ручными «не в меру своевольные профсоюзы». И на то, что жестокая конкуренция континентальных товаров и фирм заставит местных промышленников выжимать из рабочих больше, чем то представлялось возможным при тогдашних условиях, что она проведет принудительную концентрацию в английской промышленности, ликвидирует «нерентабельную» мелочь, заставит ее волей-неволей слиться с корпорациями-гигантами и сделает британскую промышленность в целом более приспособленной к существованию в условиях середины XX века. «Рктэблишмент» был согласен на это. По условиям, на которых Хит вел свои переговоры в Брюсселе о присоединении к «Общему рынку», над самим «истэблишментом» и не капнуло бы. Исполняя инструкции, Хит оговаривал особые условия для сельского хозяйства, сохранение определенных связей с Британским сообществом наций.

Конечно, перенесение акцента на Европу пошло бы в какой-то мере в ущерб связям с Сообществом наций, и бивербруков-ская «Дейли экспресс», раздувая «киплинговские чувства», противилась этому как могла. Но о свертывании международных финансовых операций Сити вообще речи не было. Землевладельцы, рантье, существующие стрижкой купонов с колониальных инвестиций, финансисты Сити, высшее британское чиновничество сохраняли свои позиции неприкосновенными, или почти неприкосновенными.

Рабочим «европейский душ» не сулил ничего хорошего. Улавливая настроения, Гейтскелл выдвинул от имени лейбористов свои условия возможного присоединения к «Общему рынку», которые не имели никаких шансов быть принятыми «шестеркой». Мнения в промышленных кругах разделились. Для мелких и средних перспектива принудительного поглощения была явно непривлекательной. Крупные чувствовали себя уязвленными. Признавая рискованность всего мероприятия, они допускали и возможность крупного выигрыша. Как-никак успех сулил снятие барьеров на рынок с населением 170 - 180 миллионов человек с куда более высокой покупательной способностью, чем «голытьба» в Азии и Африке. Словом, игра, с их точки зрения, стоила свеч. Но само решение, касавшееся прежде всего и главным образом «их» сферы, было принято за них, а не ими. Впрочем, сейчас нет смысла гадать, как обернулось бы развитие событий в Англии, вернись лорд-хранитель печати из Брюсселя с парафированным договором в кармане. Но де Голль выставил его за дверь. Он сделал это на своей очередной - раз в полгода, не чаще - пресс-конференции в Елисейском дворце 14 января 1963 года.

Вето Парижа потрясло Лондон. Газеты набросились на «виновника всех бед». Карикатуристы отводили душу на галльском петухе, разнося его в пух и прах. Би-Би-Си вспомнила слова Черчилля: «Из всех крестов, которые мне приходилось нести, самым тяжелым был лотарингский». Репортеры разом заметили, что на первом же приеме министр иностранных дел лорд Хьюм демонстративно отказался от предложенной ему французской сигареты. Данкен Сэндис, тогдашний министр по делам колоний и Сообщества наций, назвал де Голля «заблуждающимся человеком, который считает, что Франция - это Европа, а он - это Франция».

Париж не остался в долгу.

- Меня охватывает меланхолия, - обронил будто бы де Голль на приеме в Елисейском дворце, - при виде Британии, стремящейся к Соединенным Штатам, ибо она рискует стать американским коммивояжером.

Отношения между Парижем и Лондоном были испорчены вконец. Английское правительство «позаботилось» тогда даже о том, чтобы отменить намеченный на март визит в Париж принцессы Маргарет, сестры королевы, которая должна была присутствовать на благотворительной кинопремьере фильма «Лоуренс Аравийский» и завтракать с президентом Франции в Елисейском дворце.

Но брюссельское фиаско не было для Британии только дипломатической неудачей. «То, что произошло, - заявил Эдвард Хит, вернувшись в Лондон, - является жестоким ударом для всех тех, кто верит в истинную Европу». «Верующим в истинную Европу» было, однако, не привыкать к ударам судьбы. Они пережили и этот. Для Макмиллана же удар оказался роковым. Через несколько недолгих недель тему «Общего рынка» как ветром сдуло со страниц легко приспосабливающихся к обстановке лондонских газет. «Непогрешимый», «невозмутимый», «непререкаемый» «чудо-Мак» как лидер потерпел крах.

И, как если бы этого удара было мало, последовал второй: «афера Джона Профьюмо».

Недовольство промышленных кругов положением дел в стране угадывалось даже невооруженным глазом. Они были явно неудовлетворены «нераспорядительностью» правительства и ставили под сомнение способность «истэблишмента» выправить положение. Складывалось совершенно отчетливое впечатление, что они делали серьезную заявку на увеличение собственной роли в определении общей политики страны. Но чтобы вам, читатель, было понятно значение этой кампании, я должен сделать некоторое отступление.

Наши представления о механизме власти в капиталистических странах в значительной мере основаны на обобщениях из опыта Соединенных Штатов. Это естественно. О США пишут уйму, и в деталях. Европейские державы берут по большей части скопом: на каждую в отдельности места в газетах нет. Нам довольно хорошо известна роль американских промышленных магнатов в экономике этой страны. Школьник старшего класса с ходу выпалит по меньшей мере полдюжины имен крупнейших воротил американского бизнеса. Династии Фордов и Рокфеллеров, Меллонов и Дюпонов, Гарриманов - кто не слыхал о них! Их непосредственное участие в делании американской политики само собой разумеется. Ведущие промышленники кочуют за океаном из директоратов монополий в правительство и обратно, как переезжают из городских апартаментов в загородную виллу. Фраза Чарльза Вильсона, в свое время министра обороны США: «Что хорошо для «Дженерал моторс» - то хорошо для Америки» - стала хрестоматийной. И мы непроизвольно переносим подчас эти американские мерки на Европу, не всегда задумываясь, подходят ли они. А между тем, например, ни одного из членов кабинета Макмиллана нельзя, строго говоря, отнести к числу наследственных промышленников. Дельцы, представители финансовых фамилий были. Промышленников, за исключением очень кратковременного пребывания на посту министра - не члена кабинета - партнера электронной фирмы Ферранти, не было. Труба пониже и дым пожиже? Как сказать…

В первой десятке крупнейших корпораций капиталистического мира две английские - «Ройял Датч шелл» и «Юнилевер». В 1964 году они занимали в этом списке соответственно четвертое и шестое места. Степень концентрации экономической мощи в Англии выше даже, чем в Америке. Бюллетень Оксфордского института статистики констатировал в 1961 году, что одному проценту взрослого населения Британии принадлежали 43 процента всех капиталов страны; в Америке (в 1954 году) на долю верхнего слоя - тоже одного процента населения - приходилось 24 процента всех личных богатств. По подсчетам упомянутого бюллетеня, 20 тысяч человек в Англии располагали более чем по 100 тысяч фунтов стерлингов каждый, или по четверти миллиона фунтов в среднем. Эти цифры включали, конечно, и землевладельцев и финансистов. Но и промышленники не были среди них пасынками. Ведущие английские корпорации крупнее в масштабах своей страны, чем американские в масштабах США. Фамилии британских промышленных магнатов? Они почти не встречаются в наших газетах. Они не часто появляются даже на страницах английских газет. А между тем они распоряжаются колоссальными суммами. Ежегодный доход «Шелл» - 3,3 миллиарда фунтов в 1963 году - равен половине всех бюджетных доходов британского правительства. Он больше национального дохода Швейцарии и почти втрое больше - Греции. «Шелл» добывает седьмую часть всей нефти западного мира. Танкерный флот компании - крупнейший в мире. В империи «Шелл» 500 филиалов, разбросанных по всему свету. Влияние ее представителей в иных странах сильнее, чем дипломатов правительства ее величества. За десять последних лет компания вложила более трех миллиардов фунтов в расширение своего бизнеса. Половина всех доходов Британии от заморских инвестиций поступает от операций «Шелл» и действующей с ней в паре второй нефтяной компании «Бритиш петролеум», акции которой на две пятых принадлежат британскому правительству.

Ни один англичанин не проживет и недели без того, чтобы не купить что-нибудь у «Юнилевер». Этот концерн объединяет четыре сотни различных фирм и компаний, которые выпускают на рынок товары 1200 наименований - от мыла и стирального порошка до свежезамороженных фруктов и готовых блюд на тарелочках из алюминиевой фольги. Ежегодная прибыль концерна оценивается в 100 миллионов фунтов. В его платежных ведомостях числится 23 тысячи одних управляющих.

«Импириэл кемикл индастриз» несколько меньше первых двух по масштабам своих международных операций, но, в отличие от «Шелл» и «Юнилевер», находится полностью в руках англичан. В компании занято 93 тысячи человек, но пропорция капиталовложений на каждого рабочего здесь одна из самых высоких в мире.

Дело, однако, не только в десяти- и девятизначных цифрах, которые являются фирменными марками мощнейших в Британии промышленных корпораций, трестов и монополий. «Промышленный класс, - прочел я однажды в «Файнэншл таймс», - наиболее динамичный класс нашего общества. И если нам суждено видеть экономическое возрождение Британии, оно будет достигнуто благодаря, скорее, усилиям шестисот высших управляющих, нежели благим призывам шестисот ораторов». Так прежде вопроса здесь не ставили. Считалось, что шестьсот парламентариев делают свое дело, промышленники - свое: разделение труда считалось не только приемлемым, но и необходимым. Теперь контраст между правительством «любителей» и профессионализмом дельцов резал глаз.

В министерствах Уайтхолла ученые были на положении «советников», «консультантов», с мнением которых считались лишь постольку поскольку. В «Импириэл» кемикл индастриз» (Ай-Си-Ай») исследователи составляли девятую часть всех служащих компании. Министром науки в правительстве Макмиллана был лорд Хэйлшэм, «тертый политик», но никак не ученый. Из пятнадцати директоров «Ай-Си-Ай» двенадцать - дипломированные химики, физики, инженеры. Глава «Шелл» владеет пятью языками. Ее вице-председателем является член Королевского общества - академик. «Ай-Си-Ай» расходует на исследования будущей продукции 18 миллионов фунтов стерлингов в год - больше, чем все университеты Британии, взятые вместе. Министр иностранных дел Селвин Ллойд был сделан в свое время канцлером казначейства - министром финансов и… принял должность как должное. Джефри Хейворт, позже лорд Хейворт, восемнадцать лет возглавлявший английский «сектор» «Юнилевер», к подбору людей относился иначе: «Вы можете изыскать десять миллионов фунтов в два дня, но, чтобы подготовить десять управляющих, нужно десять лет». В Уайтхолле человек с хорошими манерами и по сей день еще имеет известные преимущества перед кандидатом со знаниями. Промышленные концерны устраивают ежегодную «охоту за скальпами» в университетах, выискивая «светлые головы» для своих лабораторий, привлекая их высокими окладами и возможностями к быстрому продвижению. Организация политического правления Британией, механизм Уайтхолла не пересматривались десятилетиями. «Шелл», созданная слиянием компаний Генри Детердинга и Маркуса Сэмюэля всего лишь в 1907 году, в 1959 году пригласила известную американскую фирму экспертов по вопросам эффективности управления производством «Маккинси инкорпорейтед», поручила ей выявить Слабые места в организации корпорации, приняла девять месяцев спустя ее рекомендации и в результате сократила через некоторое время аппарат на четверть. «Семь человек», стоящие во главе «Шелл» (их называют не иначе как с большой буквы), были освобождены от мелочей и сейчас не рассматривают на своих заседаниях вопросы «стоимостью» меньше чем в полмиллиона фунтов стерлингов.

Ни одно из правительственных учреждений не имеет ничего похожего на огромную штаб-квартиру «Шелл» на левом берегу Темзы. В этом внешне утилитарном небоскребе, который подавляет своими размерами Вестминстерский дворец по другую сторону реки, собраны последние достижения управленческой и конторской техники. Электронные машины? Разумеется. Автоматизированная почта? Конечно. Вышколенные курьеры и личные стенографистки? Ни боже упаси: это прошлый век, архаика. Ни один из более или менее старших служащих не должен тратить время на написание документа. Он должен диктовать его. Снять трубку внутреннего телефона, набрать номер. В огромном зале, где-то на другом этаже здания, его сигнал будет автоматически принят свободной в данный момент стенографисткой - одной из ста или около того, - она запишет текст на электронно-стенографической машинке, отпечатает и считает документ и перешлет его заказчику пневматической почтой, нажав соответствующий клавиш на пульте. (Замечу попутно, документ будет строго соответствовать рангу служащего: если вопрос касается суммы ниже той, которой он вправе распорядиться, он отошлет его ниже, сопроводив просьбой «пустяками не беспокоить».)

Пока в Вестминстере и Уайтхолле толкуют о необходимости планирования (а об этом все чаще говорят в западных странах), крупнейшие корпорации изучают потенциальный рынок для своих товаров на годы вперед. Тотчас же после войны в «Юнилевер» сообразили, что отныне на работу пойдет гораздо больше женщин, что у них останется гораздо меньше времени для домашних дел, что они волей-неволей будут искать продукты, готовые к употреблению. И «Юнилевер» перекупила компанию по производству замороженных продуктов «Бердс ай фроузен фуд». В 1964 году корпорация продавала таких продуктов на 50 миллионов фунтов стерлингов.

В 1963 году на прилавках книжных магазинов появилась книга «Британия в 1984 году - прогноз «Юнилевер». Опыт экономической истории будущего». Она была составлена под наблюдением Рональда Брека, который возглавлял тогда департамент экономики и статистики корпорации. Джордж Коул, председатель правления директоров «Юнилевер лимитед», так оценивал эту работу: «Мистер Брек собрал воедино многочисленные долгосрочные прогнозы, подготовленные его департаментом, с целью составить, если это окажется возможным, модель или прототип Британии будущего. Масса статистических данных была обработана для того, чтобы нарисовать как можно более точную картину страны, в которой «Юнилевер» будет продавать свою продукцию огромного диапазона через двадцать лет». Работа Рональда Брека - интересное явление. При совершенном отсутствии помпы и претенциозности она производит впечатление трезвостью подхода, тщательностью выкладок и аргументов, вниманием к неожиданным и второстепенным на первый взгляд, но в высшей степени важным при ближайшем рассмотрении сторонам проблемы. У меня кет здесь возможности анализировать этот прогноз. Думаю, однако, что несколько цитат будут вполне уместны в нашем рассказе.

«Каждый человек имеет два вида потребностей: биологические и психологические… В 1984 году товары длительного пользования будут устаревать не потому, что они перестанут удовлетворять биологическую потребность, но потому, что они перестанут удовлетворять потребность психологическую».

«Учитывая демографические тенденции, указывающие на то, что к 1984 году нация будет заметно моложе, разумно заключить, что число семей возрастет на треть; это будет означать соответствующее увеличение потребности в домах, хотя в среднем и меньших по размерам, чем нынешние».

«К 1984 году число школьников увеличится на 10,5 миллиона человек… Британия станет «яйцеголовой». («Яйцеголовыми» в Англии и США называют ученых.)

«Ввиду огромных капиталовложений на автоматизацию производства и учитывая относительно низкую стоимость рабочей силы, многосменная работа (24 часа в сутки) станет общей практикой в тех отраслях, которые будут автоматизированы».

«Основной чертой в развитии тред-юнионистского движения будет расслоение крупных профсоюзов на мелкие. Британский конгресс тред-юнионов (БКТ) будет терять свою экономическую силу и особенно политическое влияние».

«К 1984 году вполне вероятно, что 5 процентов фирм, занятых в той или иной отрасли, будут давать 80 процентов ее продукции».

Замечу, что подобные прогнозы, хотя и не в столь далекое будущее, составляют и другие крупные промышленные корпорации, разумеется, с основным упором на изучение перспективного рынка для своих товаров, но не забывая о смежных областях и возможностях возникновения совершенно новых сфер активности.

Впрочем, то, что промышленный капитал Британии не взирал на развитие окружающего мира, развалясь в кресле у камина, - не новость. Скрупулезно оценивая перспективы сбыта своей продукции, статистические департаменты корпораций ни на день не упускали из виду и достижения нового мира - бурно прогрессирующего и наступающего им на пятки мира социализма. Своеобразие положения британских промышленных концернов и монополий, однако, в том, что при всем динамическом росте их мощи оли до последних лет не принимали столь же активного участия в непосредственном формировании британской политики, как то характерно для промышленных кругов Соединенных Штатов. Вы, читатель, возможно, обратили внимание, что в главах о власти промышленники почти не фигурируют. И это вовсе не потому, что «по соображениям композиции» данной книги автор отложил их на будущее. И не потому также, что у них нет достаточного веса в «правящих кругах».

Дело тут совсем в другом.

У британских промышленных монополий есть свои рычаги власти, и они знают, как пользоваться ими. Но «со времен войны, - пишет Энтони Сэмпсон, - корпорации мало интересовались парламентом, и очень немногие из них имеют своих представителей на скамьях палаты общин. Они предпочитают лоббировать непосредственно чиновников Уайтхолла. Воспитанники старых университетских профессий - права и теологии - имеют очень мало точек соприкосновения с ними. Пресса, занятая поисками в романтической сфере политики, парламента или дипломатии, не часто проникает в стены и пирамиды компаний, исключая разве поздравительные миссии. Директораты и управляющие «Шелл» или «Юнилевер» известны меньше, чем самый захудалый заднескамеечник палаты общин. Банкирам и финансистам, которые были в свое время повивальными бабками при рождении многих промышленных гигантов, пришлось увидеть, как отпрыски стали много богаче, чем они сами. Даже политики признают теперь их неизбежность».

К этим несколько литературным обобщениям следует, конечно, сделать поправки: образность имеет обычно свои издержки. Манера жить и деловые связи - разные вещи. Директор - управляющий компании «Данлоп», рекламы автомобильных покрышек которой встретишь чуть ли не во всех странах мира, может и не быть «знаком семьями» с премьером. Но в том, чтобы сохранить Малайю в качестве основного поставщика каучука, интерес у них общий. Лорду Чандосу, возглавлявшему до ухода «на пенсию» гигантский концерн «Ассошиэйтед электрикал индастриз», не было нужды уламывать членов парламента: он был накоротке с самим Черчиллем. Его называли в Уайтхолле «мистер Большой Бизнес». Будучи еще Оливером Литтлтоном, он женился на дочери герцога и был вхож в «истэблишмент». Наконец, само правительство - крупнейший заказчик промышленности. И если фирме «Ферранти лимитед» передают подряд на разработку ракет «Бладхаунд» класса «земля-воздух», а «Виккерсу» - на постройку атомной подводной лодки, эти компании принимают на себя материальное воплощение политики правительства, и не суть важно, как много пишут о них газеты.

И все-таки «выплескивать» вместе с этими и другими возможными поправками «ребенка» не стоит.

Правящие круги - понятие не однозначное, в Британии тем более. Комплекс господствующих групп в этой стране включает в себя родовые кланы наследственных политиков вместе с административно-политической машиной Уайтхолла и Вестминстера, финансовых аристократов и магнатов Сити, крупнейших британских промышленников. Было бы неверно, конечно, противопоставлять их друг другу. Они связаны между собой узами классовых интересов, располагают реальной властью, привилегиями господства. Это - азбука. Но неверно и брать их всех скопом, рассматривать их как нечто слитое воедино. Они занимают различное положение по отношению друг к другу, и у каждой группировки свой подход к возникающим проблемам. С каждой вершины свой вид; у каждой из групп, составляющих комплекс господствующего класса, свой угол зрения. Их общая политическая линия - это всегда равнодействующая, компромисс, выработанный родственными, но отнюдь не идентичными силами. И нельзя всерьез говорить об этих силах, не учитывая, скажем, хотя бы исторических отличий в формировании комплекса господствующих группировок в Британии и Соединенных Штатах. В Северной Америке капитализм начал свое развитие практически на «чистом месте». В Британии он уходит своими корнями в глубокое прошлое. В США нет аристократии в европейском понимании этого слова. В Британии она есть и располагает большими связями и влиянием, чем, пожалуй, в любой другой крупной державе капиталистического мира. (Английская аристократия, напомню, избежала массового «сечения голов» в период буржуазных революций, французская - нет.)

Под влиянием этого и сложилась та «специализация управления» внутри британского правящего класса, согласно которой (если скелетно упростить дело) семейства Мальборо, Девонши-ров и близкие к ним родовые кланы занимались политикой, Сити - финансами, торговлей и заморскими инвестициями, промышленники - индустриальной экономикой. И такое положение в течение длительного отрезка времени устраивало эту троицу. Находящийся на вершине политической пирамиды «истэблишмент» осуществлял совокупную волю господствующих группировок, и промышленным кругам не было нужды отягощать себя повседневной политикой.

Кризис Британской империи и «вторая промышленная революция» подорвали эту счастливую гармонию. В век атома и электроники старый «истэблишмент» перестал отвечать нуждам всего комплекса господствующих классов. Он оказался попросту некомпетентным решать задачи модернизации страны применительно к новым условиям. Обстоятельства выдвигали на передний план не политиков «по крови и традициям», и даже не Сити, а промышленные монополии. Именно их интересы становились центральной осью политического курса капиталистической Британии. Но здесь-то и дала себя знать та «специализация в управлении» страной, которая сложилась и утвердилась в предыдущие десятилетия. И дело вовсе не в том, что у промышленных монополий не доставало сил и средств, чтобы влиять на «истэблишмент» и правительство в нужном для себя направлении. Речь теперь уже шла о том, чтобы не только воздействовать, но и самим непосредственно делать политику. Нужны были новые люди, г иным строем мышления и знаниями, чем те, которых мог предложить старый «истэблишмент». Однако так же, как последний оказался несостоятельным в вопросах экономики, науки и техники, так «истэблишмент» промышленных монополий обнаружил свою неподготовленность и организационно-политическую слабость.

Представители промышленного капитала имеют прямой доступ в кабинет и в департаменты Уайтхолла. Но они не связаны с «истэблишментом» династий наследственных политиков и касты высшего чиновничества таким же разветвленным переплетением родственных уз, как финансовая аристократия Сити. Торговые и коммерческие банки, страховые компании располагают внушительными пакетами акций промышленных концернов и компаний. Но сами эти крупнейшие концерны для развития своих интересов на стороне денег, как правило, не занимают и полагаются на собственные ресурсы. За десять лет, с 1954 по 1964-й, «Шелл» вложила в расширение своего бизнеса колоссальную сумму - 3300 миллионов фунтов стерлингов, полуторагодовой военный бюджет Британии, и 95 процентов этих денег были взяты ею из собственных накоплений. С 1953 по 1962 год «Ай-Си-Ай» инвестировала в новые предприятия почти полмиллиарда фунтов, четыре пятых этой суммы были взяты из аккумулированных прибылей самой компании. В вопросах финансирования собственных проектов промышленные гиганты практически автономны от Сити.

Возникшие в конце XIX и начале XX века, набравшие к 50 - 60-м годам нынешнего столетия огромную экономическую мощь, они не успели еще обзавестись такими же глубокими корнями в британском «истэблишменте», как именитые банкиры, торговцы и финансисты Сити. Занятые проблемами расширения своего «дела», экономическим и техническим самоукреплением, они до поры до времени не особо интересовались тонкостями политики и вмешивались в нее лишь в самых необходимых случаях. Это вполне устраивало аристократический «истэблишмент». И к любым изменениям он относился подозрительно. Так, даже объединение промышленников в одну ассоциацию рассматривалось финансовой аристократией и профессиональными политиками как нечто опасное и нежелательное.

К тому времени в самой консервативной партии уже были люди, которые ясно чувствовали возросшие политические амбиции промышленного капитала и понимали необходимость перестройки в руководстве партией применительно к новым условиям. Отставка Макмиллана представила, казалось бы, удобную возможность провести такую реорганизацию, утвердив в качестве лидера либо Батлера, либо Модлинга. Но старый «истэблишмент» отверг ее и настоял на непосредственном осуществлении власти «своими людьми», хотя тем лишь оттянул собственное поражение. Конфликт не был снят. Он был загнан внутрь и должен был вспыхнуть вновь, что и случилось позже, после провала консерваторов на выборах в октябре 1964 года…

СОМНЕНИЯ

Противоречие между прогрессирующим сокращением Великобритании до ее естественных границ и ее рассчитанной на империю политической надстройкой, между необходимостью зарабатывать себе на жизнь в условиях XX века и архаичной социальной структурой общества, между великодержавной амбицией и отощавшей казной, между стремлением «истэблишмента» править и его выявившейся несостоятельностью - эти противоречия стали слишком очевидными, чтобы их можно было смахнуть как пыль под ковер. Из «малых кризисов» складывался кризис Британии. И он не мог, конечно, не наложить своего отпечатка на всю общественную жизнь страны.

Британия начала и середины 60-х годов - это страна в зале ожидания, сомневающаяся, разуверивающаяся в старых ценностях и еще не нашедшая новых; страна полемики и дискуссий, сарказма и иронии на грани цинизма, подвергающая осмеянию самое себя вечером и заверяющая себя: «бывали хуже времена…» - наутро; страна, мучительно расстающаяся с прошлым и еще не уяснившая своего будущего.

Банкротства, преследовавшие тори в последние годы их правления, дали толчок к переоценке всего и вся: величию и великодержавности, непогрешимости «истэблишмента», эффективности политической системы, справедливости социальной структуры, целесообразности кастовых «паблик скулз» и состоятельности английского просвещения вообще, разумности устоявшихся британских традиций и даже самой британской невозмутимости.

«Помните вот что: мы все еще первоклассная держава», - пробовал лорд Эттли, бывший премьер, вдохнуть веру в своих соотечественников. Но в самом его «все еще» чувствовалось сомнение. «В конце концов, - говорил он, - в нашем распоряжении огромный опыт добиваться компромисса - - искусство, которого не понимают ни немцы, ни французы. Многие говорят о демократии, но очень немногие знают, как применять ее на практике. А мы знаем». Величие - в искусстве компромисса! Демократия и «истэблишмент», который не признавал самого Эттли! Уж лучше бы бывшему премьеру воздержаться от высказываний на сей счет. Малколм Маггеридж, бывший разведчик, известный в Англии журналист, циник, непременный участник дискуссий по телевидению, вольный стрелок по «истэблишменту», всегда бьющий чуть в сторону от «десятки», позволил себе быть более откровенным: «Когда корреспонденции и редакционные колонки «Таймс» исходят из молчаливого предположения, что у нас нет больше статуса великой державы, можно быть совершенно уверенным, что подобное заключение дошло до самых рудиментарных и обскурантистских умов… Гораздо лучше признать, что сейчас солнце не встает над империей, над которой оно когда-то никогда не заходило… Последнее десятилетие правительства консерваторов было похожим на дурной сон. Оно покоилось на тройном обмане: что мы процветаем, что мы сильны, что наше влияние в мире не ослабло. Но наше мнимое процветание было основано на манипулировании экономикой в предвыборных целях, чтобы создать иллюзорное оправдание этому одиозному лозунгу: «Вам никогда не жилось так хорошо». Наша мнимая сила покоилась на символическом ядерном оружии, слишком слабом, чтобы иметь какое-либо значение для баланса сил между Америкой и Россией, и слишком сильном, чтобы использовать его в действительных конфликтах, которые возникали на Ближнем Востоке и в других районах. Наше мнимое влияние базировалось на заблуждении, что Сообщество наций было законным наследником имущества почившей Британской империи, хотя на самом деле оно всего лишь акционерное общество по распродаже тающих активов. Все эти три иллюзии разбиты навсегда».

Малколм Маггеридж слывет эксцентриком. Но от других его высказывания отличались лишь большей хлесткостью.

Рой Томсон, канадский миллионер, натурализовавшийся в Англии, скупивший здесь дюжины газет и журналов и получивший звание лорда Томсона оф Флит, говорил: «С этой страной должно быть что-то не в порядке, если мне так легко вытряхивать из нее деньги». Выступая первый раз в палате лордов, он разбудил дремлющих пэров ошарашивающей статистикой: на каждого человека, необходимого для выплавки тонны стали в Америке, в Англии требуются три; одинаковые дома строятся в Англии в три-шесть раз дольше, чем в Америке. Другой натурализовавшийся англичанин - Уильям Аленн, американский консультант по вопросам управления промышленностью, проработавший в английских компаниях шесть лет, назвал Британию «страной на полставки, получающей ползарплаты за полработы при полусонном руководстве». Это полукислое-полугорькое определение обошло все газеты и его проглотили.

Сам Лондон казался уже не тем, что был прежде. Джеймс Моррис, отличный стилист, так рисовал его портрет в «Гардиан» летом 1963 года: «Лацканы его смокинга все еще блестят. Но брюки отглажены плохо. Судьба города - это отражение истории. В Лондоне сегодня история сделала передышку: может быть, он меняет скорость для следующего холма?» В Лондоне и. впрямь почти физически ощущалось то, что историк Уолтер Бэджэт называл «разрывом между престижем и властью». Созданный для господства, этот имперский город оказался слишком большим для своих островов. Выстроенный, чтобы стоять в центре огромной авторитарной структуры, он имел облик законодателя, арбитра, генерал-губернатора.

«Но теперь, - писал Моррис, - все это ушло. На его улицах уже не видно загорелых людей империи, чуть неловко чувствующих себя здесь в своих свободных шляпах и ботинках на толстой подошве. И Даунинг-стрит уже не самое важное хранилище власти в мире…

Не так давно неотъемлемой характеристикой Лондона, которую отмечали все иностранные наблюдатели, было его чувство непоколебимой самоуверенности. На многое ему было наплевать. Если он и замечал критику иноплеменных, то отметал ее как фривольную и неуместную. Он относился к остальному миру с неприступным, хотя и без надменности, превосходством.

Сейчас эта уверенность ушла вместе с ответственностью. Лондон не правит уже делами мира, и, как многие из людей, ушедших на пенсию, он чувствует себя в отставке деморализованным. Его газеты охвачены сомнениями. За ланчем с самодовольными американцами его дельцы выглядят болезненно подобострастными. Вкрадчивые визитеры из Цюриха приводят их в замешательство и заставляют чувствовать не в своей тарелке. Его патриции, когда-то прогуливавшиеся по Сент-Джеймсу, излучая ленивую безмятежность, теперь выглядят озабоченными, чуть потертыми и даже - это ли не последнее предательство достоинств джентльмена - несколько смущенными».

31 марта 1964 года Британия рассталась с одним из старейших символов своей имперской власти - флаг королевского флота, который развевался над британским Адмиралтейством с 1628 года, был спущен старшим радистом Робертом Мэннингом. С этого дня флот, армия и военно-воздушные силы Британии были объединены в одно министерство. Интеграция вооруженных сил была признана правительством тори необходимой и неизбежной, в том числе и по соображениям экономии. К тому времени королевский флот, еще в конце второй мировой войны насчитывавший 6500 боевых единиц, сократился до 248 единиц, то есть в 26 раз. Газеты позволяли себе язвить в адрес Адмиралтейства и, подсчитав, что во время войны один адмирал приходился на 85 судов, а сейчас - один на три, вспоминали о «законе Паркинсона», автор которого, английский сатирик Паркинсон, утверждал, что, «по мере того как работа сокращается, персонал увеличивается». Министру обороны Питеру Торникрофту, уже объявившему тогда о предстоящей интеграции вооруженных сил «под одной крышей», советовали предварительно сократить штат Адмиралтейства и число адмиралов, прежде чем они заполнят все министерство обороны «под самую крышу». Но ирония иронией, а с флотом были связаны самые значительные главы в истории Британии. На его мощи покоилась когда-то вся колониальная империя. Под малиновым флагом с золотым якорем флот адмирала Нельсона выиграл Трафальгарскую битву, эскадры Джеллико и Битти шли в знаменитое Ютландское сражение против немецкого флота Шеера - это было самое крупное морское сражение в первую мировую войну. За три с половиной века флаг Адмиралтейства приспускался лишь трижды: по желанию короля Эдварда VII этим жестом отдавалась последняя честь умершему монарху. Так проводили самого Эдварда VII, Георга V и Георга VI. Вечером 31 марта 1964 года несчастье не омрачило королевской фамилии. Но еще одна страница в истории британской великодержавности была закрыта: перед строем высших офицеров Адмиралтейства на плацу парадов королевских конных гвардейцев, под звуки «Гимна вечерней зари» малиновый с золотом флаг медленно, мучительно медленно спустился по флагштоку. Сам флаг был передан королеве, которая и приняла с того дня звание лорда - верховного адмирала. Символ морского владычества превратился отныне всего лишь в еще один атрибут британской монархии. В прошлое ушла еще. одна иллюзия. В апреле 1962 года древний Шотландский университет отмечал два крупных для себя события: вступление на должность почетного ректора университета писателя Чарльза Сноу и присвоение степени доктора права honoris causa, то есть в знак особых заслуг и достижений, Михаилу Шолохову. На торжественной церемонии Чарльз Сноу произнес речь, которую, по обычаю, посвятил одной теме, избрав на этот раз - великодушие. Он начал свое выступление издалека:

«Около трехсот лет тому назад один профессор математики Кембриджского университета совершил весьма необычный поступок. Он решил, что его ученик - куда более сильный математик, нежели он сам, и во всех отношениях может превзойти его как педагог. Не удовлетворившись этим актом самокритики, профессор вскоре отказался от руководства кафедрой, потребовав, чтобы ученик был немедленно назначен его преемником. С точки зрения истории, никто не может утверждать, что профессор совершил ошибку, хотя звали его Бэрроу и в XVII веке он считался очень хорошим математиком. Но учеником его был Исаак Ньютон».

«Это один из любимейших моих академических анекдотов. Но, к сожалению, я не умею действовать столь же стремительно, - продолжал Сноу, - как д-р Бэрроу. И все же приятно представить себе, как пошли бы у нас дела, будь мы все похожи на него. Политики, академики, администраторы, художники, бизнесмены - все внимательно присматриваются, видят более достойного и поступают, как Бэрроу: «Ваше место здесь, мой дорогой, а мое - пониже!»

И в самом деле, если бы все мы осмотрелись, сравнили себя с другими и, как говорят экзистенциалисты, поступили «в духе внутренней свободы», то, насколько я могу судить, произошли бы весьма примечательные перемены.

Увы, этого не случится. Видимо, Бэрроу так и останется уникумом и, так сказать, крайним примером величия души».

Чарльз Сноу - писатель. В аудитории, где он выступал, его древний, но конкретный академический анекдот звучал аллегорией. Об адресе не надо было даже гадать: он был ясен. Ясен из того, что в перечислении «всех присматривающихся» он поставил на первое место политиков.

Сноу был далеко не единственным из усомнившихся писателей Англии. Старый Джон Б. Пристли тоже не утратил своей сердитости. В популярном журнале «Тудэй», незадолго до того, как Сесиль Кинг прекратил летом 1964 года его издание, он писал: «Даже система, которая долгое время действовала довольно сносно, может внезапно достигнуть такой стадии, когда она больше вообще не способна действовать. Сейчас мы достигли такой стадии. Старая система уже не действует. Она превратилась в труп. И мы волочим этот труп на себе. Те самые люди, которые призывают нас производить больше и экспортировать больше, восхваляют при этом систему, которая, по сути дела, мешает нам производить и экспортировать больше. Они хотят, чтобы мы стояли на месте и в то же время быстрее двигались вперед… Большинство англичан, и особенно молодежь, хотя они, быть может, ничего или почти ничего не говорят об этом, не могут не сознавать, что атмосфера, которую мы создали в экономической, политической и социальной областях, им не годится. Вот почему столь многие из них апатичны, циничны, глубоко разочарованы в жизни».

Англичанам в массе своей не свойственно шумное хвастовство. Самонадеянные декларации Флит-стрит о бесспорном превосходстве британских порядков, о самой Британии как источнике цивилизованности и примере для подражания другим они воспринимали с той же скидкой на рекламное преувеличение, с какой воспринимали рекламные заверения фирмы «Сторк», что ее маргарин не хуже сливочного масла.

Но они все-таки покупают и потребляют маргарин: что поделаешь! И они все-таки покупают и читают «Дейли экспресс» и «Дейли миррор». Привычка притупляет чувства, остроту оценок. Англичане столь долго и часто слышали, как хороши, прочны и добропорядочны их образ жизни, их традиции и нравственные устои, что и сами в какой-то мере поверили всему этому. Но потрясения первой половины 60-х годов заставили по меньшей мере некоторых из них заново оглядеться по сторонам, заново и чуть трезвее присмотреться к тому обществу, в котором живут они и которое привыкли, при всех неизбежных, но, право же, не очень существенных издержках, считать достойным и цивилизованным.

БРИТАНИЯ НА ПОРОГЕ 70-х

КОНФЛИКТ МЕЖДУ ПРАВИТЕЛЬСТВОМ И ТРЕД-ЮНИОНАМИ

Иммиграционный чиновник в аэропорту Хитроу листает паспорт, делает пометки на иммиграционной карточке и задает стандартные вопросы:

- Как долго намерены оставаться в Британии?

- Две недели.

- Цель визита?

- Освещение работы съезда в Кройдоне.

- Съезда? Какого съезда?

- Чрезвычайного съезда Британского конгресса тред-юнионов в Кройдоне.

- Оу… - отвечает неопределенным междометием он, ставит печать, возвращает паспорт, и я так и не понял, вспомнил он, о чем речь, или нет.

Впрочем, все, как и должно быть. Английскому правительственному чиновнику политическая индифферентность отпущена по штату, как англичанам в целом - по заведенному раз, как будто навсегда, годовому расписанию - отпущены на июнь «неделя в Эпсоме» и «Ройял Аскот» - скачки в пригородных местечках Лондона, а на июль - Хейнлейская регата и «королевская выставка цветов» в Виндзоре. И соответствующий, десятилетиями отработанный ритуал положен этим событиям: непременное присутствие на знаменитых ипподромах членов королевской фамилии; и соревнование светских дам на самую экстравагантную шляпу - пусть хоть больше зонтика; и разбухающая в этот «лондонский сезон» светская хроника в газетах, марафонские - в ногу со временем - телевизионные передачи «с места событий»; и, как обычно,…пустеющая в «день Дерби», хоть трава не расти, лондонская фондовая биржа.

Кажется, давно знаком уже с этими британскими традициями, и пора бы кончить удивляться. И все-таки удивляешься.

Британия вот уже лет пять ходит с ярлыком «больного человека Европы», который навесил ей, кстати сказать, американский журнал «Ю. С. ньюс энд Уорлд рипорт»; с 64-го года она не сводит концы с концами в своем платежном балансе на 300 - 400 миллионов фунтов ежегодно; она как в шелку в долгу у американских тузов и «цюрихских гномов», и даже журнал «Экономист» не берется точно определить глубину этой долговой ямы, а говорит о 7 - 8 миллиардах (долларов, разумеется), не считая процентов.

Я застал на этот раз Британию, когда у нее на руках был острейший политический кризис, а правительство, лейбористское правительство Вильсона, находилось в острейшем конфликте с профсоюзами, составляющими не только массовую базу, но и главный источник доходов лейбористской партии, на которые она только и может рассчитывать в дорогостоящих избирательных кампаниях.

Но в канун чрезвычайного съезда Британского конгресса тред-юнионов в Кройдоне, который, по всем предсказаниям, должен был отвергнуть предложение правительства об антизабастовочном законодательстве и тем поставить его перед «отчаянным выбором», - в канун этого съезда лондонская вечерка «Ивнинг стандард» вышла в последнем издании с шапкой через всю первую полосу в одно слово, набранное полуторадюймовыми буквами: «Блэкни!» - Лошадь с этой кличкой выиграла в тот день главную скачку «Дерби». Флит-стрит по-прежнему верна себе. И по-прежнему ее профессионалы демонстрируют виртуозную ловкость, отбирая за англичан, что и когда им надо знать, чему удивляться, чем восхищаться и по какому поводу негодовать.

Английские «Дейли…» превосходно знают, что делают. И «Блэкни», и телевизионные марафоны со стадиона «Лордз», и полосы с фотоснимками шляп на «королевском Аскоте» - это составные части «образа» Британии, «образа британской жизни», какими, по мнению редактора «Дейли…» и телевидения Би-Би-Си, должны их видеть англичане.

Не вчера, конечно, и даже не десять лет назад начали создавать эти «образы». Но, пожалуй, как никогда раньше, цепляются за них правящие Британией сейчас, когда сама она уже не правит морями. И как никогда прежде, усердствуют в поклонении им «священники и проповедники века научно-технической революции» - пресса, радио, телевидение.

Вы представляете, каким раздражающим каждого добропорядочного обывателя контрастом выглядят на фоне «Англии по Флит-стрит» сообщения, скажем, о стачке докеров, «отрезавших страну от источников снабжения», или о «дикой» - то есть не согласованной предварительно с профсоюзным центром - забастовке электриков, грозящей лишить жителей такого-то и такого-то района электропитания и… телевизионной передачи с «Лордз». Флит-стрит и это «подать» может, и как еще может.

Вот, к примеру, как это было сделано с происходившей в июне забастовкой восьми с половиной тысяч рабочих на заводах крупнейшей в Англии автомобилестроительной компании «Бритиш-Лейланд» в Чорли, графство Ланкашир. Патриотически настроенной публике напомнили, что «Бритиш-Лейланд» - «единственная в стране чисто английская компания» по производству автомашин (остальные - «Форд», «Воксхол» и «Футе» в кармане у американцев. - В. О.); публике растолковали, что забастовка - неофициальная, а стало быть, и «неконституционная»; сообщили, что гордость английского автомобилестроения новый «Ягуар-Х 6», тот самый, что получил недавно приз «Автомашины года», будет в течение нескольких недель поставляться английским покупателям «без зубов», то есть без хромированной решетки на радиаторе, - опять-таки из-за забастовки, на этот раз на предприятии-поставщике в Вульверхэмптоне.

Позвольте теперь добавить, «Ягуар-Х 6» стоит 2600 фунтов стерлингов. Его выпускают почти штучно. «С зубами» или «без зубов» он попадает лишь в руки людей, которые среди забастовщиков никогда не числились и числиться не будут. Но и этот эпизод - результат лишь одного из двух с половиной тысяч конфликтов, возникающих между английскими рабочими и предпринимателями, - был использован к тому, чтобы натравить публику на тред-юнионы, которые во имя «своих узких цеховых интересов» готовы заставить страдать даже такую фирму, как «Ягуар», зарабатывающую стране столь нужную ей иностранную валюту.

* * *

Я пространно говорю обо всем этом не «местного колорита» ради. Англия слишком стара, чтобы «объяснить» ее в двух словах. Не почувствовав ее «традиционной» атмосферы, не встретив вновь ее «индифферентного» иммиграционного чиновника - не понять сути и масштабов нынешнего внутреннего конфликта. Конфликта между рабочими организациями и лейбористским (что в переводе даже означает «рабочее») правительством. Конфликта, который - хотят того правящие Британией или нет - в значительной мере определяет деятельность и самого правительства, и руководства ведущих политических партий; определяет политический календарь страны, ибо срок полномочий нынешнего парламента истекает в марте 1971 года, а к выборам здесь готовятся заблаговременно.

Кройдонский съезд

В кройдонском концертном зале «Фэафилд холл» собрался чрезвычайный съезд БКТ, первый внеочередной съезд Британского конгресса тред-юнионов с 1920 года; были представлены 157 профсоюзов с общим числом членов 8750 тысяч человек. Знакомые цифры, но совсем не тот очередной и задолго подготовленный ежегодный съезд БКТ, который происходит обычно в начале сентября в каком-нибудь уютном курортном городе у моря, вроде Брайтона или Скарборо, куда делегаты съезжаются на неделю и где даже при жарких дискуссиях в атмосфере присутствует что-то «воскресное».

На тех ежегодных съездах внесенные на рассмотрение резолюции - пухлый том, который только перелистать полчаса надо. В Кройдоне делегатам были предложены лишь три документа: резолюция, подтверждающая, что профсоюзное движение решительно возражает против предложения правительства ввести финансовые санкции против профсоюзов, устраивающих неофициальные забастовки; резолюция, одобряющая предложения генсовета БКТ в «Программе действий», которые предусматривают передачу БКТ права самому разбираться в забастовках; наконец, резолюция, одобряющая некоторые из предложений правительства об изменениях существующего профсоюзного законодательства. Все три были приняты подавляющим большинством голосов, что на обычных съездах - редкость. «Вильсона предупреждают: «Брось это, или…», - суммировали в тот же день результаты кройдонского съезда вечерние лондонские газеты. И, судя по настроению делегатов съезда, эта характеристика была недалека от истины.

Вот что заявили на съезде представители крупнейших профсоюзных объединений.

Фрэнк Казенс, лидер профсоюза транспортных и неквалифицированных рабочих (1400 тысяч членов): «Мы будем биться за интересы наших членов против кого бы то ни было, и это значит против всех, кто попытается навязать нам санкции любого рода. Мы будем защищать наших членов».

Хью Скэнлон, президент объединенного профсоюза машиностроителей (1100 тысяч членов): «Если правительство будет настаивать на введении в закон положений о санкциях, я убежден, что наше профсоюзное движение, обретшее новое единство, не может ограничиться только простым принятием резолюций».

Клайв Дженкинс, лидер профсоюза научных, технических и административных работников: «Предложения правительства создадут «два типа граждан - «штрафуемых» и «нештрафуе-мых», рабочих, которых будут штрафовать, и менеджеров и акционеров, которых штрафовать не будут».

Клайв Дженкинс, напомнив об этом, был прав вдвойне. Много лет уже ходит здесь, как, впрочем, и везде на Западе, теория о классовых смещениях, будто бы меняющих структуру общества, отвергающих Маркса и «ликвидирующих» водораздел между эксплуатируемыми и эксплуататорами. На этой теории покоится вся идеология правых социал-демократов, включая лейбористские верхи. Она сказывалась и на рабочем движении Британии, в том числе на профсоюзном движении. Тот факт, что кройдонский съезд вновь напомнил об этом водоразделе, - едва ли не самый важный его результат.

Встретившись в Лондоне с давним знакомым, корреспондентом американского еженедельника, живущим в Англии уже лет двенадцать, я спросил его: «Ну как, в Британии все по-прежнему?». «Почти, - ответил он, - если не считать того, что вместо мини-юбок девушки носят уже попросту длинные кофты и что страна сдвинулась вправо, а тред-юнионы - влево».

Мини или микро-юбки - дело вкуса и Дома моделей. Замечание о движении вправо-влево не лишено смысла и на нем стоит остановиться подробнее.

Вначале упоминалось уже о глубине той долговой ямы, в которой оказалась Британия. Лейбористы, и Вильсон не в последнюю голову, заверили ее еще осенью 1964 года и в предвыборной кампании обещали вывести страну из позорного положения. Это обещание, вкупе с другими щедрыми посулами, пересадило лейбористов со скамей оппозиции на скамьи правящей партии по правую руку от спикера в палате общин, а лидера партии Гарольда Вильсона из особняка в лондонском Хэмпстеде - в традиционную резиденцию британских премьеров на Даунинг-стрит.

«Британия живет не по средствам», - говорили тогда лейбористские лидеры. И это соответствовало истине. Они критиковали непомерно высокие военные расходы, «независимое ядерное сдерживающее средство, которое обходится в миллионы фунтов, но никого не сдерживает».

Став у власти, лейбористские лидеры сохранили тезис «Британия живет не по средствам» в качестве отправного пункта и основы всей своей деятельности внутри страны. Они изменили сущий пустяк - его толкование. «Жизнь не по средствам» стала обозначать в новой интерпретации то, что страна потребляет - в буквальном смысле - больше, чем она производит. А раз так, надо сократить потребление, то есть заморозить заработную плату. Это было логично - с точки зрения имущих - и правительство Вильсона, не мешкая особо, воплотило эту логику в закон «о ценах и доходах», долженствовавший прекратить рост и того, и другого.

Очень скоро, однако, логика «свободного предпринимательства» опрокинула этот закон: вновь созданному Управлению по ценам и доходам не удалось, конечно, сдержать роста цен, а в этих условиях правительство было не в силах сдержать и забастовочной борьбы британских рабочих, добивавшихся выравнивания своей заработной платы в соответствии с ростом стоимости жизни.

К концу прошлого года в верхах лейбористской партии, равно как и в консервативной прессе, решено было оживить идею правительственного контроля над забастовками, которая давно гуляла и в «коридорах власти», но которую даже консерваторы не рискнули оформить законодательным актом, хотя находились у власти до лейбористов бессменно в течение тринадцати лет.

В январе нынешнего года Барбара Касл, министр по делам занятости и производительности труда, многие годы считавшаяся среди самих лейбористов деятельницей левого толка, представила свою белую книгу «Вместо раздоров». Главными в ней были два положения: введение четырехнедельного периода «охлаждения страстей» перед забастовкой и наказание «неофициально бастующих» денежным штрафом. Итогом этого законодательства должно было стать практическое запрещение «диких», то есть неофициальных забастовок, на долю которых падает, как подсчитано, 95 процентов всех конфликтов между рабочими и предпринимателями. Закон - протащи его правые лейбористские лидеры через парламент - ударил бы в солнечное сплетение английского рабочего движения, превратив в фикцию основное средство британских рабочих отстаивать свои интересы - право бастовать.

Белая книга «Вместо раздоров» тоже, разумеется, была увязана с тезисом о «жизни не по средствам»: забастовки-де наносят невосполнимый ущерб британской экономике и британскому экспорту, именно они не дают возможности свести концы с концами в своем платежном балансе, именно они препятствуют стране расплатиться с долгами.

Вскоре выяснилось и еще одно знаменательное обстоятельство: антизабастовочный законопроект Барбары Касл был прямо и непосредственно увязан - в качестве одного из гарантийных обязательств английского правительства - с получением очередного кредита от Международного валютного фонда. Канцлер казначейства (министр финансов) Рой Дженкинс косвенным образом сам признал это, представляя в апреле палате общин проект бюджета на предстоящий финансовый год. Он назвал законодательство «об отношениях в промышленности» «неотъемлемой частью» бюджетной стратегии правительства, дав понять, что сама эта стратегия согласована с международными кредиторами Британии.

Так правые лидеры лейбористов, ставшие у власти голосами британских рабочих, всей карьерой своей и положением обязанные рабочему движению, на денежные взносы тред-юнионов организующие все свои избирательные кампании, в том числе и победные кампании в октябре 1964 года и в марте 1966 года, - так эти лидеры подготовили один из самых предательских «ударов по своим», по рабочему и профсоюзному движению страны.

Нечистое дело вообще, оно было тем более неприглядным, что подготавливалось - и обосновывалось - на заведомо фальшивой платформе.

Да, Британия вот уже годы «живет не по средствам», но отнюдь не по вине тех, кто кроме заработной - заработанной! - платы иных средств не имеет. Британские финансисты и промышленники и в эти напряженные для страны годы не были обеспокоены проблемой «сведения концов с концами» в своих балансах. Ни банки Л азардов и Шредеров, ни лондонский дом Ротшильдов, ни «Шелл», ни «Империэл кемикл индастриз», ни одна из других ведущих британских фирм не прекращали выплаты дивидендов и ежегодно сообщали о своих прибылях. На знаменитых в западном мире аукционах произведений искусств «Кристи» и «Сосеби» за полотна выдающихся и новомодных мастеров миллионы и десятки миллионов фунтов стерлингов выкладывались «обнищавшими» британскими тузами как ни в чем не бывало. 23 тысячи фунтов, к примеру, было выложено весной в «Сосеби» за эмалированную нюхательную табакерку, принадлежавшую некогда одному из Людовиков.

Что действительно «не по средствам» Британии, так это та имперская, великодержавная роль, которую все еще пытаются играть ее правящие классы. Напомню, по своим военным расходам Британия занимает второе - после США - место в западном мире. Это 2,2 миллиарда фунтов стерлингов в год, 7 процентов национального дохода или 40 фунтов стерлингов на каждого англичанина, взрослого или ребенка. Каждый работающий англичанин месяц в году работает на армию, флот и «ядерное сдерживающее средство, которое никого не сдерживает».

Лидеры лейбористского правительства кивают в оправдание своих военных расходов на другие правительства: «За столом переговоров, - заметил как-то один из них, - увереннее себя чувствуешь с хорошим пистолетом в кармане». Все дело в том, что за столом международных переговоров деятели лейбористского правительства последние годы предпочитают появляться как можно реже, но по-прежнему разгуливают с пистолетом по заморским территориям.

Ни одна из стран мира - опять-таки исключая США - не тратит столько на поддержание своего «военного присутствия» в зарубежных районах. В 270 миллионов фунтов стерлингов обходится англичанам «имперское военное влияние» в виде жандармских опорных пунктов и воинских частей «к востоку от Суэца» и к западу от него, в виде 50-тысячной Рейнской армии, дислоцированной в Западной Германии во имя… Во имя чего? - кстати. Во имя придания большего веса реваншистским притязаниям наследников гитлеровского третьего рейха?

Но ведь и это еще не все. Перебивающиеся «с хлеба на воду» британские банки, страховые и промышленные компании, о здоровье которых так пекутся лейбористские - «рабочие» лидеры, вывозят ежегодно из страны и вкладывают в «заморские предприятия» 300 - 400 миллионов фунтов стерлингов. В прошлом году эта цифра достигла 621 миллиона.

Сложите две цифры: 270 и 621 миллион фунтов стерлингов, сравните сумму с дефицитом платежного баланса страны - 419 миллионов за 1968 год, и ответ на вопрос, почему Британия живет не по средствам, будет очевидным. Даже половинного сокращения суммы в 891 миллион фунтов было бы достаточно, чтобы превратить дефицит платежного баланса в актив.

«Неуязвимая» аргументация лейбористских лидеров, «логично» приводившая английского обывателя к необходимости принятия антизабастовочного законодательства, не выдерживала, как видим, испытания даже элементарной арифметикой.

И тем не менее Вильсон, Касл и Дженкинс стояли на своем. Они полагались, видимо, на три обстоятельства.

Во-первых, идея антирабочего, антипрофсоюзного законодательства отвечала интересам имущих и от них резонно было ожидать полной поддержки.

Во-вторых, должен был сказаться эффект массированной многонедельной кампании прессы, радио и телевидения в пользу принятия антизабастовочного закона, а стало быть, и в пользу самих авторов этого законодательства, подняв «в глазах нации» их престиж и популярность.

В-третьих, сами тред-юнионы согнут колени - ведь, в конце концов, здесь, в стране, где родилось профсоюзное движение, в тред-юнионы входит лишь девять миллионов человек - только треть из всех занятых в Британии.

Этот тройной расчет трижды и подвел главенствующую в лейбористском кабинете группу.

Британские тред-юнионы колени не подогнули. Напротив, колени в конечном счете пришлось подогнуть авторам белой книги «Вместо раздоров». Предложенное правительством законодательство «об отношениях в промышленности» было отвергнуто большинством мандатов, представляющих миллионы человек.

За последние десять лет такого большинства по кардинальному вопросу не собирала ни одна резолюция ни на одном из ежегодных съездов тред-юнионов.

Впрочем, на этом съезде отслужили панихиду не только антизабастовочному законодательству, но и стержневому принципиальному аргументу его сторонников - о масштабах того невосполнимого урона, который будто бы наносят забастовки британской экономике. Согласно официальной статистике - ее в том или ином объеме приводили несколько ораторов - Британия по числу рабочих дней, потерянных в результате забастовок, отнюдь не первенствует среди других стран Запада.

Рабочих дней из-за забастовок было потеряно в 1967 году в сто раз меньше, чем из-за болезней, в пятьдесят раз меньше, чем из-за безработицы, и в десять раз меньше, чем из-за несчастных случаев на производстве. В общей же сложности экономические потери из-за забастовок - всего лишь доли ежегодного национального дохода. Сэкономь правительство на забастовках все до единого пенни, оно и тогда не наскребло бы суммы для содержания половины своей Рейнской армии, не говоря уже о заморских воинских контингентах по ту и по эту сторону от Суэца.

И еще один важный факт показался мне знаменательным.

По газетам, получаемым здесь, в Москве, по сообщениям телеграфных агентств я, конечно, до нынешней поездки в Лондон имел известное представление о тех существенных сдвигах влево, которые произошли за последние три-четыре года в тред-юнионах Британии. В Кройдоне это можно было увидеть и почувствовать.

В газетных отчетах прежних лет о съездах Британского конгресса тред-юнионов фамилии членов президиума начинались с приставки сэр. Это были деятели с рыцарскими званиями, пожалованными короной «за заслуги перед нацией». Уильям Кэррон, прежний лидер машиностроителей, был даже кавалером ватиканского ордена, который получил из рук самого римского папы. И все это было в порядке вещей и, конечно, тоже «гармонично» вписывалось в образ устойчивой, обстоятельной и довольной собой Англии. О многих же из нынешних лидеров британских тред-юнионов, в том числе и о трех упомянутых, консервативная лондонская пресса пишет не иначе, как с раздражением.

Тотчас же после Кройдона Вильсон публично высказал свое недовольство результатами съезда: «Это нас не устраивает». В течение следующих десяти дней он вместе с членами внутреннего кабинета трижды встречался с Фэзером и другими членами исполкома БКТ, пробуя сломить их сопротивление и добиться согласия на антизабастовочный законопроект. Но к тому времени даже там, в особняке на Даунинг-стрит, за длинным полированным столом зала заседаний кабинета, сила была не на стороне Вильсона, Дженкинса и Барбары Касл. За лидерами БКТ стояли крупнейшие профсоюзы страны и миллионы рабочих. У Вильсона за спиной подняли бунт десятки заднескамеечников из его собственной партии; о своем несогласии с злополучным законопроектом заявили несколько министров; из Транспорт-хауза, штаб-квартиры лейбористской партии, дали понять, что в случае, если правительство внесет законопроект на рассмотрение палаты общин, партийная организация останется без денег на проведение следующей избирательной кампании, ибо тред-юнионы закроют свои кассы.

Еще в мае 1969 года Вильсон говорил: «Мы не можем отступиться от этого законопроекта. Обратного пути нет». Теперь ему не оставалось ничего другого, как «проглотить собственные слова». Единственное, чего ему удалось добиться, так это обещания руководства тред-юнионов самому улаживать так называемые «дикие» забастовки.

Генсовет тред-юнионов - хотя и не без внутренней борьбы - действительно заготовил компромисс, предложив делегатам резолюцию с согласием на условное продление политики «цен и доходов», то есть замораживания заработной платы. Но на новом съезде в Портсмуте подавляющим большинством голосов была отвергнута и эта резолюция-компромисс, правительственная политика «цен и доходов». Разрыв между правительством и профсоюзным движением страны стал глубже.

Вильсон, Дженкинс и Касл обманулись в том, что касается популярности среди британского обывателя, раздраженного «дикими» нарушителями его спокойствия. Он, этот обыватель, разумеется, не против того, чтобы накинуть узду на забастовщиков, но полагает все же, что консерваторы сумеют сделать это гораздо эффективнее. Как показывают опросы общественного мнения, немедленные выборы в стране дали бы тори большинство в парламенте - от ста до двухсот мандатов.

1969 г.

СУМЕРКИ «ОСОБЫХ ОТНОШЕНИЙ»

За день до январской встречи с президентом Никсоном британский премьер выступил в Нью-Йорке перед членами «Фонда автоматизации и занятости»: «Каждый раз, когда встречаются президент и премьер-министр, находятся люди, начинающие говорить об особых отношениях между нашими двумя странами… Употребляют формулировки прошлого, гордые слова, напоминающие об особых отношениях между нами в годы войны…»

Приветствуя 27 января 1970 г. Вильсона в Вашингтоне, президент США назвал его «старым другом» и, несколько перефразировав Черчилля, сказал: «Если наши две нации будут стоять вместе, достижимо почти всякое».

Лондонская «Санди таймс» удовлетворенно отметила чуть позже, что из зарубежных глав правительств Вильсон первым удостоился чести присутствовать на заседании Совета национальной безопасности (СНБ): «Как-то вдруг Британия вновь выглядит отсюда самым стабильным и надежным союзником».

«Что бы ни писали об исчезающих особых отношениях, - настаивает «Крисчен сайенс монитор», - они в настоящий момент имеют, возможно, большее значение, чем когда-либо за минувшее десятилетие».

Они и впрямь не исчезли, эти «особые отношения». Они лишь изменились до неузнаваемости.

Говорят, само это словосочетание «отчеканил» Уинстон Черчилль в 1946 году. Отсчет «особым отношениям» ведут, однако, с осени 1940 года, когда в обмен на долгосрочную аренду некоторых управляемых Британией территорий (в частности, на Ньюфаундленде) Вашингтон предоставил Лондону 50 эсминцев и ряд привилегий в закупках вооружений. Тогда-то и возникла «особость» англо-американских отношений, под которой разумелась предпочтительность их перед связями с третьими странами, их большая глубина и масштабы. Реальное содержание формулы «особых отношений» определялось в те годы прежде всего общностью задач в войне против гитлеровской Германии и против милитаристской Японии. Собственные интересы двух держав, не совпадая полностью, стыковались тогда по широкому фронту: Черчилль не хотел «председательствовать при распаде Британской империи» и рассчитывал на помощь США; в Америке же надеялись, что Англия, несколько потеснившись в своих колониях, посодействует утверждению в мире «паке Американа» - так называемого «американского мира», под которым подразумевалось мировое господство.

В марте 1946 года Черчилль говорил о возможности в будущем «единого англо-американского гражданства», но акцент самих «особых отношений» он сместил на борьбу с «советской угрозой», закрепив заодно в западной пропагандистской терминологии и геббельсовское выражение о «железном занавесе». Этой печально знаменитой фултонской речи аплодировал, среди прочих, президент США Гарри Трумэн.

«Особые отношения» с США стали стержнем внешней политики всех послевоенных правительств Англии. В собственных и зарубежных столицах английские и американские дипломаты пытались, как писал позже бывший британский посол в Вашингтоне сэр Патрик Дин, достичь того, чтобы у них была «та же самая аргументация, та же оценка проблем, чтобы примерно так же оценивался и возможный курс действий». И тут, разумеется, давала себя знать диспропорция в силах партнеров. Но в Лондоне еще уповали на свой «уникальный» международный опыт и рассчитывали на место «водителя с заднего сиденья», подсказывающего тому, кто у руля, что и как ему делать: разве не признавал - даже с оттенком восхищения - бывший советник президента Джонсона по вопросам национальной безопасности Уолт Ростоу, что британцы, мол, проявляют «больше искусства» в делах большой политики.

Но все это в прошлом. В канун последнего визита британского премьера в Белый дом вашингтонский корреспондент лондонской «Таймс» начал свою корреспонденцию неожиданно и не к случаю мрачно: «Глубоко в психологии американцев коренится огромная подозрительность к Британии».

Выходцам из восточных штатов Америки, потомкам первых британских поселенцев, похоже, и впрямь пришлось уступить некоторые позиции в вашингтонском «истэблишменте» - элите правящих. А такие вещи свой след оставляют. Помощник президента США Генри Киссинджер писал об «искусстве» британских политиков еще в 1966 году, и писал с нескрываемым оттенком неприязни: «Британская дипломатия искусно использовала тесные отношения между нашими двумя странами…»

Но суть, разумеется, не только в определенных перемещениях внутри вашингтонского «истэблишмента». Изменилось нечто гораздо большее - обстановка в мире. «Особые отношения» не спасли Британскую империю от распада. «Паке Американа» так и не наступил. «Крестовый поход» против коммунизма, к которому звал Америку в Фултоне Уинстон Черчилль, результатов не дал. «Основной интерес для США в «особых отношениях», - писала в свое время лондонская «Файнэншл таймс», - заключается в том проамериканском влиянии, которое Британия все еще может оказывать в Европе, в Африке и в Азии. Но американцы считают, что это влияние сойдет на нет, если Британия окажется слишком близко к банкротству, чтобы содержать вооруженные силы в Западной Германии и в Сингапуре, или если рухнет стерлинговая зона».

Британия за последние пять лет подходила к грани финансового банкротства неоднократно. Фунт стерлингов пришлось девальвировать. Долги Британии и сейчас еще в десять раз выше актива ее платежного баланса.

Влияние в мире? Вашингтон взбадривал своего ослабевшего партнера как мог: кредитами, жестами солидарности, научно-технической информацией для поддержания ядерного статуса Британии. В декабре 1962 года при встрече на Багамских островах президент Кеннеди предложил премьеру Макмиллану «по-ларисы» для будущих английских атомных подводных лодок. Макмиллан предложение принял. Президент Франции де Голль, как утверждают, сказал об этой сделке так: «Они (англичане) торговались в «Общем рынке» из-за цен на свинину год и продали свою независимость за «поларисы» в 24 часа».

Британию так и не пустили дальше порога брюссельской приемной Европейского экономического сообщества, хотя в мае 1967 года правительство Англии - тогда уже лейбористское - вторично подало заявку на вступление. «С тех пор, - писал год спустя в «Нью-Йорк таймс» С. Сульцбергер, - английская внешняя политика слишком часто ограничивалась тем, что ползала на коленях, прикрепив на спину надпись: «Дайте мне пинка» и заискивая перед шестеркой «Общего рынка». Президент Джонсон, свидетельствует Луис Херен, не жаловал более своим расположением Вильсона.

Британия, правда, и по сей день сохранила за собой привилегию единственной из западных держав, с которой Соединенные Штаты могут, по американскому закону Мак-Магона, делиться информацией о ядерном оружии. Но в самой сути взаимной англо-американской лояльности ныне больше мечтаний о возврате прошлого, чем реального содержания. В Европе, холодно констатировал американский журнал «Тайм» по случаю последнего приезда Вильсона в Вашингтон, Западная Германия стала, по сравнению с Англией, гораздо более важным партнером США, а в Азии - Япония.

Нет, лондонские деятели хотели совсем не этого. Они делали все, что могли, чтобы сохранить расположение американского патрона. Они тянут с отводом своих вооруженных сил, дислоцированных «к востоку от Суэца», хотя их эвакуация сберегла бы ежегодно британской казне те 300 миллионов фунтов, которые закрыли бы брешь в платежном балансе. Они задержали девальвацию фунта, чтобы не доставлять неудобств американскому доллару до ноября 1967 года, хотя, как теперь общепризнано, сделай это банк Англии раньше, фунт не понес бы столь тяжких потерь. Они, лейбористские лидеры, морально и политически поддержали американскую агрессию во Вьетнаме, хотя за Вильсоном и значится высказывание: «Мы не должны участвовать и каким-либо образом поощрять антикоммунистический приход в Азию под американским лидерством». Не верится даже, что Вильсон когда-то говорил так.

Все это, конечно, дорого обошлось Британии, дорого в прямом и переносном смысле. Помимо огромных материальных потерь, страна понесла еще и колоссальный урон в смысле своего международного престижа.

Есть резон задуматься, не правда ли? И в Лондоне, надо полагать, думают. Не могут не думать. Вопрос: что именно?

Лондонская «Таймс» за последние месяцы не раз высказывалась на этот счет, но высказывалась главным образом по принципу «от противного». Она, к примеру, решительно против возможного «диалога» США с Советским Союзом. Она считает задачей британской политики «не допустить этого» и исподтишка подталкивает Вашингтон к дальнейшему развертыванию ракетно-ядерных вооружений.

Чего же добивается этот «водитель с заднего сиденья» от своего партнера по «особым отношениям»? Чтобы тот увяз в новом раунде опасной и разорительной гонки стратегических вооружений без всякой надежды выбраться из него в обозримом будущем? Чтобы удержать США в состоянии перманентного противоборства с Советским Союзом? Чтобы не допустить начала той «эры переговоров», о которой говорил американский президент в своем послании «О положении страны» за пять дней до приезда в Вашингтон Вильсона?

Лондону, конечно, лучше знать.

Отметим, однако, что приведенное выше мнение «Таймс» - лишь выражение некоей достаточно определенной линии влиятельных лондонских кругов: сталкивать всех и вся, дабы обеспечить себе положение «третьего радующегося». Только вот вопрос: что может дать Англии такая линия при нынешнем соотношении мировых сил? Куда толкают Британию те, кто никак не желает понять и признать, что в последней трети XX столетия мир давно уже не тот, каким он был во времена колониальных завоеваний британского империализма?

Хорошо известна, скажем, позиция британского правительства относительно американской войны во Вьетнаме. «Лояльностью» в этом вопросе официальный Лондон спекулирует все последние пять лет. Но что, собственно, поддерживает он в данном случае? Только агрессию партнера, которая даже в кругах видных американских политиков расценивается как безнадежная и преступная. Или взять Ближний Восток. Британия здесь тоже связывает себя с политикой, которая нацелена против исторических сдвигов, происшедших в арабских странах, и поэтому не может иметь будущего.

…«Особые» англо-американские отношения пережили не одну трансформацию за последние десятилетия. Нынешнюю фазу вполне можно назвать «сумерками», как бы ни понимать эту метафору - как «закат» или «упадок», как переход от дня к ночи или как часть суток, когда «все кошки серы», когда кое-кто готов был бы воспользоваться обстановкой и для подготовки подозрительных операций, в «искусстве» которых репутация британских деятелей отмечена даже Вашингтоном. И то, что такая фаза, собственно, наступила, подтверждает и президент Никсон в своем последнем внешнеполитическом послании конгрессу США. Рассуждая о 70-х годах, он, мягко говоря, не напирает на «особые отношения» с Англией - скорее напротив: президент прячет их за рамки своего послания.

Позволительно спросить: не настало ли для английских политиков время всерьез призадуматься о роли Англии в современном мире?

1970 г.

«ГУАМ» ПО-БРИТАНСКИ

Восемь лет назад Дин Ачесон, бывший государственный секретарь США, заметил в адрес союзника: «Британия потеряла империю и не нашла своей новой роли в мире». В Лондоне, похоже, не поняли, чего хочет Ачесон. Тогдашний премьер Гарольд Макмиллаи ответил «частным» письмом президенту Института директоров виконту Чандосу: «Если отчеты прессы о его выступлении верны, то мистер Ачесон, по-видимому, недооценивает решимость и волю Британии…»

Макмиллан, однако, понимал, что мир пришел в движение, и еще в 1959 году, находясь в Африке, говорил о «ветре перемен». Сменивший его сэр Алек Дуглас-Хьюм, граф в четырнадцатом колене, перемен не признавал, считая, что для Британии хороша к старая имперская роль в мире. Осенью 1964 года консерваторы закончили тринадцатилетний период своего правления, оставив страну с дефицитом в платежном балансе в 800 миллионов фунтов стерлингов.

Долг произвел впечатление на унаследовавших власть лейбористов, и после двух лет колебаний они начали постепенно свертывать военное присутствие «к востоку от Суэца». Платежный баланс страны за 1969/70 финансовый год показал актив в 600 с лишним миллионов фунтов стерлингов - какая-то часть из них была сэкономлена на сокращении заморских гарнизонов. В Вашингтоне, однако, смотрели на дело иначе и указали на пассивную сторону этого актива. Известно, что сначала президент Джонсон, а потом и Никсон выразили Вильсону неудовольствие.

В самый канун британских выборов Би-Би-Си пригласила Дина Ачесона вновь замерить роль Британии в мире, и тот еще раз повторил свою оценку образца 1962 года. На этот раз возражении не последовало. Напротив. Две недели спустя лондонский «Экономист», ценимый в кругах Сити журнал, согласился: Аче-сои «прав сейчас, как был прав прежде», - и предложил найти для Британии «новую роль», используя «возможность, предоставленную приходом новой администрации, и особенно возвращением сэра Алека Дугласа-Хьюма на пост министра иностранных дел». Суть «новой роли» журнал выразил так: «Основная задача британской внешней политики заключается в том, чтобы помочь ограничить распространение коммунистической власти».

Нет, «Экономист» не забежал вперед. Он переложил своими словами лишь то, что сам сэр Алек формулировал еще прошлой осенью в брошюре «Место Британии в мире», где писал об использовании всех средств, «чтобы противостоять разрушительному влиянию социализма». Нюанс между двумя фразами лишь в слове «помочь», но нюанс существенный.

Позже мы, надо полагать, еще столкнемся с проявлениями «новой роли Британии» в более широких масштабах. Конкретное же представление о характере ее мы можем получить и теперь, на основе уже принятых и осуществляемых новым консервативным правительством внешнеполитических решений. Среди таковых обращают на себя внимание прежде всего три: о возобновлении открытых поставок вооружений расистам Южно-Африканской Республики в нарушение эмбарго, введенного и неоднократно подтвержденного ООН, о сохранении английских военных гарнизонов в районе Персидского залива, о создании нового военного пакта в Юго-Восточной Азии в составе Британии, Австралии, Новой Зеландии, Малайзии и Сингапура.

Фактическая сторона этих акций британского Форин оффиса известна нашим читателям. Газеты сообщали об этом в деталях. Попробуем разобраться в мотивах этих акций, значимости их, возможном влиянии на ход событий «восточнее Суэца»; в том, что в них «всерьез» и что от блефа и заурядного шантажа.

Исходная точка рассуждений новых руководителей британской внешней политики достаточно хорошо известна: в обширных афро-азиатских районах британские капиталовложения исчисляются миллиардами фунтов стерлингов, а дивиденды от них, поступающие в метрополию, - сотнями миллионов. Точней цифры частных английских инвестиций здесь не смог в свое время назвать даже Джеймс Каллагэн, канцлер казначейства в правительстве Вильсона до ноября 1967 года. По оценкам же, они составляют около 15 миллиардов фунтов, что по крайней мере в полтора раза больше всех американских капиталовложений в Европе. Только в прошлом году британские банки, промышленные и страховые компании в «заморских странах» перевели «домой» примерно треть миллиарда фунтов стерлингов чистой прибыли (не считая реализованной на месте).

Таков корень заинтересованности Лондона в районах «к востоку от Суэца». Производные от него в том, чтобы, как минимум, сохранить в соответствующих афро-азиатских странах (а по возможности и «улучшить») условия прибыльного вложения капиталов, что подразумевает, конечно, консервацию в этих странах приемлемых, с имперской точки зрения, режимов, помощь таковым советом и оружием и постоянный «надзор за порядком» (при необходимости - жандармский) с тем, чтобы не допустить каких-либо антиимпериалистических перемен, именуемых на жаргоне тори «коммунистическими».

Вот этими соображениями лидеры консерваторов и аргументируют перед заинтересованной публикой необходимость остаться «к востоку от Суэца». «Экономист» знал, однако, что делал, вставляя слово «помочь» в формулировку основной задачи британской внешней политики. Подзаголовок к его статье гласит: «Места для экспансии британской внешней политики хватит - если только он (сэр Алек. - В. О.) найдет деньги для этого». «Если…»

Год назад, когда тори так же предвкушали скорое падение Вильсона, как не верили в собственную победу перед недавними выборами, редактор серьезной воскресной газеты говорил мне в Лондоне: «Запланированный Вильсоном уход с заморских баз Эдвард Хит, конечно, приостановит. Но о полном возврате речи быть не может. Не по средствам. Идея в том, чтобы, оставив там более или менее символические британские контингента, переложить охранные функции на местные силы, собрав их в одной организации и под единым командованием». - «Британским, разумеется?» - «Под наиболее опытным и эффективным». Напомню: тогда президент Никсон еще только собирался на остров Гуам, и о его «гуамской доктрине вьетнамизации» знал лишь он сам. Английские тори «обкатывали» свой имперский вариант «вьетнамизации по-британски», еще не придя к власти. Теперь, по их мнению, время реализовать его. Вопрос: каким образом?

Данные о развитии британской экономики за первые шесть месяцев нынешнего года говорят о довольно быстром сокращении нынешнего актива в платежном балансе. Поэтому, указывают сами лондонские наблюдатели, максимум, на что может рассчитывать сэр Алек для осуществления «гуамской доктрины по-британски», - это дополнительные 50 миллионов фунтов в год плюс еще 20 миллионов от возможной продажи оружия ЮАР. (Форин оффис ведь не единственное министерство в Британии.) В совокупности с уже отпущенными по лейбористскому бюджету средствами это позволит задержать еще остающиеся британские гарнизоны в Персидском заливе и, быть может, довести до бригады гарнизон в районе Сингапура, возвратив батальоны гурков, переведенные в Гонконг, и добавив к ним либо пехотный батальон, либо королевских морских пехотинцев. Указывают также на сохранение за Британией военно-воздушной базы Тенга или Чанги в Сингапуре и небольших военно-морских сил, возможно, с одним из британских авианосцев. Но, как сообщают английские корреспонденты из Сингапура, «никто не ожидает там восстановления всех атрибутов британской военной мощи - с полным набором баз и прочих сооружений».

Так что же - «много шума из ничего»? Не совсем. «Новую роль» лидеры тори видят не в том, чтобы поставить британского солдата у каждой лавчонки или по танку с вертолетом - у каждого отделения британских банков восточнее Суэца, но в том, чтобы стать «разводящим» караулы, предоставленные местными властями. У «гуамской доктрины по-британски», если угодно, даже три адреса: государства «белых» (ЮАР, Австралия, Новая Зеландия), поясом охватывающие бассейн Индийского океана; все еще связанные с Лондоном княжества в Персидском заливе, Малайзия и Сингапур, и… США, увязшие в Индокитае огромными вооруженными силами на много лет вперед. Сам факт присутствия британских или австралийско-новозеландских войск, как пишет корреспондент «Экономиста» из Малайзии, может «поощрить местные правительства более свободно и твердо использовать собственные силы против партизан… не обращаясь к своим союзникам за вооруженной помощью». Что же касается США, то, как убеждены в Лондоне, правительство Никсона не нуждается даже в таком поощрении.

Есть, впрочем, и еще одно обстоятельство в лондонской затее с «новой мировой ролью», быть может, самое существенное. При всей ретивости, на какую только способны британские тори, упоенные неожиданной победой на выборах, британская казна не в состоянии обеспечить существенного изменения общей стратегической картины «восточнее Суэца» в пользу империализма. (Соответствующая справка на сей счет лежит, вероятно, на столе у сэра Алека с первых же дней его возвращения в резиденцию министра иностранных дел на Карлтон-хауз террас.) Ставят же они, думается, главным образом на то, чтобы взбодрить боевым кличем несколько сникшие перед размахом и упорством освободительных движений силы, выступающие под имперскими и расистскими знаменами, дать им второе - или какое там по счету? - дыхание, стукнуть кулаком по столу, чтобы трепетали «распустившиеся туземцы». Блеф ведь тоже средство в политике западных стран, и британским тори обращаться к нему не в новинку. Конечно, миллионы фунтов прибыли на продаже оружия ЮАР нелишни. Но важнее не произнесенное вслух, но подразумеваемое: «Мы с вами, г-н Форстер, с вами, г-н Ян Смит, держитесь против черных, не оставим вас, не уйдем! ООН нам не помеха!» Важнее поднять в западном мире волну реакции и антикоммунизма, волну шовинистических убеждений в превосходстве белых, которым-де на роду написано господствовать над «остальными».

«Каждый день, - пишет «Нью стейтсмен», - правительство Хита занято тем, что любыми средствами отводит назад стрелки часов. Одна политическая акция предполагает мир 1962 года, другая - 1956 года, третья - еше более отдаленное прошлое. Вполне заслуженно приз Рип ван Винкля [*] за анахронизм должен получить сэр Алек Дуглас-Хьюм - незаурядный пережиток и глашатай самых архаичных взглядов».

[* Литературный герой В. Ирвинга, «проспавший» два десятилетия, а с ними и превращение североамериканских колоний в независимые Соединенные Штаты.]

Остается лишь заметить, что Биг Бен - не часы истории, и «новая роль», в которой выступило правительство тори, не произвела в мире предполагаемого впечатления. Да, нынешний государственный секретарь США Роджерс, остановившись в Лондоне на обратном пути из стран Юго-Восточной Азии, одобрил ее, а Дин Ачесон, спроси его Би-Би-Си теперь, был бы, наверное, снисходительнее в выражениях. Но 28 стран - членов британского Сообщества наций, включая Канаду, выразили протест против нарушения эмбарго ООН на поставки оружия ЮАР. Да, шейхи княжеств Персидского залива приветствовали назначение губернатора бывшей колонии Аден Уильяма Люса представителем по координации британской политики в этом районе. Но, как сообщают, Ирак, Иран, Саудовская Аравия и Кувейт решительно против британского военного присутствия, а лорд Кар-рингтон, министр обороны, сколачивающий «блок пяти» в Юго-Восточной Азии, не встретил ожидаемого восторга среди потенциальных азиатских членов: в правительстве Сингапура, сообщал оттуда корреспондент того же «Экономиста», «отказались реагировать на победу тори, как если бы ангел-хранитель появился в мгновение ока, чтобы спасти Сингапур от неминуемой катастрофы».

Словом, взгляните на календарь, м-р Рип ван Винкль из Лондона: сейчас июль, год 1970-й.

1970 г.

«ЛЕЙБОРИСТЫ В ОДЕЯНИИ ТОРИ»

За несколько дней до роспуска британского парламента в связи с выборами в палате общин произошла короткая стычка - банальная в обычных условиях, но характерная для нынешних настроений двух главных политических партий, соперничающих между собой в борьбе за власть. Йан Маклеод, теневой «канцлер казначейства» пребывающих не у дел консерваторов, раздраженно бросил в полемике по адресу премьера: «Свинья!» На правительственных скамьях палаты вознегодовали. Премьер и лидер лейбористов Гарольд Вильсон назидательно ответил: «Достопочтенные джентльмены не должны быть столь истеричны. Они могут позволить себе безответственность оппозиции, и у них будет еще много-много лет, чтобы привыкнуть к этому».

«Свинья» - по нормам палаты - не парламентское выражение, и достопочтенному Маклеоду пришлось взять его обратно. Самоуверенность Вильсона никого не удивила. На галерее для прессы ее даже не сочли излишней.

К тому времени были уже известны последние результаты опросов общественного мнения, согласно которым лейбористы заметно обошли по популярности консерваторов и, в случае выборов, могут рассчитывать на победу с перевесом в 40 - 50 мандатов. Сам же Вильсон знал уже и то, что в понедельник 18 мая ему будет дана аудиенция в Букингемском дворце, и королева - как это и принято в Британии многие десятилетия - согласится с рекомендацией премьера распустить парламент и назначить новые выборы на 18 июня.

Не сочтите упомянутый выше «непарламентский эпизод» лишь очередной демонстрацией «на публику»; в век телевидения пять-шесть дюжин зрителей на галереях - не публика, а телекамеры Би-Би-Си на дебаты в палате общин и по сей день не допущены. Было бы упрощением считать, что коль скоро обе названные партии выступают с позиций сохранения капитализма в Британии, они «одним мирром мазаны». Во-первых, далеко не всегда стопроцентно сходны интересы различных группировок самого господствующего класса, например - преимущественно промышленных и преимущественно финансовых кругов, хотя промышленники не обходятся без банков и страховых компаний, и наоборот. А, во-вторых, самим лидерам политических партий далеко не безразлично, быть им у власти или прозябать в оппозиции. Тори потому и нервничали, что новые выборы сулят им пока именно последнее. Правда, их лидер Эдвард Хит заявит позже: «Я абсолютно уверен в победе». Но, судя по оценкам британских комментаторов, его убежденность мало кто разделяет даже в Центральном оффисе консервативной партии.

При всех оговорках относительно «изменчивости» общественных настроений, они - эти настроения - складываются сейчас явно не в пользу тори. А это значит для них не просто еще одно поражение. В этом случае лидер лейбористов Вильсон стал бы первым с начала века лидером партии, одержавшей кряду три победы. В этом случае перед лейбористами открывается перспектива более чем десятилетнего (с осени 1964 года) беспрерывного правления, что, конечно, может существенно повлиять на характер всей политической жизни в Британии. «Лейбористские» десять лет - это новые возможности для глубинного сращивания верхов лейбористской партии с государственным и административным аппаратом, с финансовыми и промышленными кругами, и, напротив, - определенное оттеснение от таковых деятелей консервативной партии; это вероятность расширения политического влияния лейбористов за пределы профсоюзных масс на так называемый «средний класс» - многочисленный в Британии слой, составляющий до сих пор главную социальную опору консерваторов; и это еще вероятность закрепления «психологического сдвига» в стране в пользу признания «закономерности» лейборизма, чего тори опасаются, быть может, больше всего. Отметим, к слову, что уже и теперь в западной прессе вошло в оборот выражение о «начале социал-демократической эры» в Западной Европе в противовес длительному периоду правления старых буржуазных партий; уже и теперь там и сям попадаются ссылки на социал-демократическое правительство Бранд-та в Западной Германии, левоцентристский кабинет в Италии (с участием социалистов и социал-демократов), на влияние социал-демократии в Скандинавии и, конечно же, на опыт пятилетнего правления британских социалистов (как называют еще лейбористскую партию), и поскольку последний во многих отношениях рассматривается как эталон и образец для подражания партиям подобного толка.

Так, в самых общих чертах, представляется со стороны значение нынешней избирательной кампании в Британии, а следовательно, и ее отличия от предыдущих кампаний 1964 и 66 годов. С точки зрения тори, ставки в ней значительно выше. И нынешняя схватка за Вестминстер будет, думается, самой жестокой из всех в послевоенные годы, тем более что позиции двух ведущих в стране партий - особенно лейбористской - заметно разнятся с позициями в недалеком прошлом.

Суть не в том, что в данный момент шансы лейбористов на победу предпочтительнее шансов консерваторов. К выборам в марте 1966 года тотализатор «Ледброка», принимающий ставки на судьбы политических партий и деятелей точно так же, как на жеребцов в скачках «Грэнд нэшнл», тоже считал, что большинство в Вестминстерском дворце будет у лейбористов. Важно уяснить, как и при каких обстоятельствах произошла эта смена настроений. Ведь еще летом прошлого года впечатление было таково, что Вильсон списан со счетов как премьер страны и лидер партии, влиятельная «Таймс» настаивала тогда на создании коалиционного правительства, не дожидаясь новых парламентских выборов, а глава газетно-издательской «группы миррор» Се-силь Кинг без церемоний отказал лейбористам в своей поддержке собственноручно написанной статьей, хотя его «Дейли миррор» выступала с пролейбористских позиций все послевоенные годы и, как считают, сыграла «решающую роль» в смене правительства Черчилля кабинетом Клемента Эттли тотчас же после войны.

Прошло меньше года, и крупнейшие английские газеты (исключая лишь верные консерваторам «Дейли телеграф» и «Дейли мейл») почти олимпийски взирают на баталии между лейбористами и тори, сохраняя «беспристрастность на обе стороны». Причем тон их стал меняться не сейчас (когда «все и так ясно»), а еще минувшей осенью. Толчком к такому пересмотру послужили одновременно ряд обстоятельств, «экономический успех» лейбористов - в первую голову. В сентябре прошлого года - впервые за много лет - лейбористское казначейство объявило о положительном сальдо в платежном балансе страны за август. К концу года оно составило около 400 миллионов фунтов стерлингов. Нет нужды подробно напоминать, какой ценой заплатили за сбалансирование национального бюджета английские трудящиеся: годы жесточайшего режима экономии, замораживания заработной платы, девальвация фунта в 1967 году, урезавшая его на 14,3 процента, а вместе с тем и реальную покупательную способность населения. Для финансистов и промышленников важен был общий результат, и он их устраивал. Британия снизила «издержки производства» за счет трудящихся и выходила из кризиса - а это именно от лейбористского правительства и требовалось,

В лондонском Сити, в директоратах крупнейших промышленных компаний стали пересматривать свое отношение как к самому Вильсону и его кабинету, так и к такому явлению, как пребывание лейбористов у власти вообще. Улавливая «веяния в верхах», лондонская «Таймс» подала речь Вильсона в Брайтоне на ежегодной конференции лейбористов (29 сентября - 3 октября) под заголовком «Лейбористы могут повернуть дело к лучшему для Британии» и отвела ей полполосы. Программная речь лидера тори Эдварда Хита на конференции консерваторов была изложена той же «Таймс» в 150 - 160 строк. Конечно, консервативная пресса не прочь вернуть к власти партию тори, но и лейбористский кабинет Вильсона для нее сейчас «не так уж плох, как то казалось совсем недавно».

Эта перемена представляется мне одной из важнейших и многозначащих для современной политической жизни Британии и вот почему.

Сравнительно несложно объяснить сдвиг в настроениях британских избирателей, зафиксированный последними опросами института Харриса. Временно - и не по собственной воле - сняв с повестки дня подготовленное им еще в начале прошлого года антизабастовочное законодательство (так называемую «белую книгу» Барбары Касл), правительство Вильсона вернуло себе поддержку значительной части тред-юнионов, что и восстановило обычное для последних лет равновесие в избирательном корпусе Британии, где исход выборов, как бы драматично он ни выражался распределением мест в палате общин, определяется в конечном счете лишь колебаниями среди «кочующих избирателей», составляющих в общей сложности около 10 - 12 процентов от общего числа голосующих.

Словом, эти два комплекса взаимоотношений лейбористской партии - с собственными последователями и с избирателями вообще - вещи устоявшиеся и для анализа нетрудные. Взаимоотношения же лейбористской партии, ее руководства с господствующими классами Британии, да и не только Британии, - нечто более сложное и причин тому несколько. Во-первых, сама партия лейбористов возникла как парламентская группа британских тред-юнионов, то есть как противовес и антипод двум господствовавшим тогда, в начале века, партиям земельной и финансовой аристократии и промышленной буржуазии - либералам и консерваторам. Лейбористская партия была оппозиционна им как по своей сути, так и по массовой базе, ибо ее основу составляют на правах коллективных членов организованные в тред-юнионы британские рабочие. Лейбористы до сих пор именуют себя социалистами, а знаменитый 4-й пункт о национализации командных высот в экономике и сейчас еще сохраняется в партийном уставе, несмотря на все попытки - последним это безуспешно пробовал сделать покойный Хью Гейтскелл - убрать его.

Но и это еще не все. Сами лидеры лейбористской партии, за редкими исключениями,- - выходцы либо из рабочей среды, либо из так называемых «низких средних слоев» - интеллигенции, мелких буржуа и пр. Они не связаны пуповиной с «истэблишментом», как «естественно», самим происхождением своим связаны с ним консерваторы. Лидеры лейбористов в лучшем случае воспитанники так называемых «грэммар скулз» - общественных гимназий. Выпускники привилегированных закрытых школ среди них - единицы. Для лидеров же тори школы Итона, Харроу, Винчестера - норма. Члены правительства консерваторов - свои люди и для несменяемого чиновничьего аппарата в департаментах Уайтхолла - квартала министерств, и в финансовых кругах Сити, в адмиралтействе и в армии (они, разумеется, прошли школу королевской гвардии), в кругах промышленников и в мощном юридическом корпусе.

Лейбористские же лидеры на «свойские», естественно, отношения и связи в этих сферах претендовать не могут.

И все это - не тонкость, не нюанс, интересный лишь для знатоков, но фактор, игравший весьма и весьма серьезную роль и в политической жизни самой Британии и в ее отношениях с зарубежными странами. Лондонские журналисты говорили мне летом прошлого года, что одна из причин, по которым между Лондоном и Вашингтоном нет еще «окончательной договоренности» относительно британской политики «к востоку от Суэца», заключается в том, что в Вашингтоне «лейбористам не верят», что им еще приходится доказывать свою лояльность, в чем у консерваторов нужды нет.

Похоже, однако, что вот этот комплекс взаимоотношений между руководством лейбористской партии и британским «истэблишментом» претерпевает в настоящее время принципиальные изменения, изменения в том смысле, что лейбористские лидеры получают признание в качестве вполне приемлемой для господствующих классов политической силы. Это трудно доказать какими-то наглядными и весомыми фактами, но выявление этих новых взаимоотношений может почувствовать, видимо, каждый, кто следит за происходящим на Британских островах. Вот, к примеру, выдержки из статьи «Лейбористы в одеянии тори», с которой выступил еще несколько месяцев назад Перегрин Уорсторн, обозреватель архиконсервативной «Санди телеграф», один из самых правых - и откровенных - журналистов в Лондоне, располагающий отличными контактами в британских верхах.

«Большинство людей в наше время не ждут от политиков обещаний перемен по той простой причине, что они инстинктивно понимают - и вполне обоснованно, - что перемены и так надвигаются достаточно быстро, и их можно оставить на волю другим агентам нововведений - технологии, науке, моде, молодежи, телевидению, коммерческой конкуренции; короче - на волю - откуп - «духу времени». Что они действительно ждут от политиков, так это какого-то уверения, что давлению перемен не будет позволено выйти из-под контроля или так революционизировать эти острова, что они окажутся в конце концов неузнаваемыми для туземцев. Если в этом именно и состоит современный вызов искусству политики, то какая же из партий способна лучше на него ответить? Как тори, я хотел бы сказать: «Конечдо, консервативная!»

Но, по мнению Уорсторна, консерваторы утратили эту свою способность в настоящее время, ибо «ассоциировали себя в представлениях публики с таким социальным типом, который весьма далек от вселяющего уверенность образа»… Возьмите - с другой стороны - две ведущие фигуры национального калибра - мистера Вильсона и мистера Каллагэна. Могут ли два других человека по своему характеру, внешнему виду, манере говорить, по своему классовому происхождению, словом, во всем, лучше символизировать такого рода консерватизм с маленькой буквы «к»?!

Можно, разумеется, оспорить отправную посылку Уорсторна относительно настороженности большинства населения к переменам: она, если угодно, традиционна и вовсе не так бесстрастно объективна, как может показаться при чтении «по диагонали». Пропагандистская подоплека ее в том и состоит, чтобы многократным повторением превратить в аксиому, привить своим читателям подозрительность к переменам, а следовательно, - й сопротивляемость им, замкнуть «дух времени» рамками науки, техники, коммерческой конкуренции; сделать сами проявления «духа времени» сомнительной монополией беспокойного и беспокоящего студенчества, но ни в коем случае не допускать его в область политики,где, чего доброго, и до беды недалеко. Так и следует понимать лейтмотив о переменах в данной статье. Но в том, что касается характеристики лейбористских верхов, Уор-сторн во многом неоспорим, а его благосклонность к новому образу лидеров этой партии весьма симптоматична. Так или примерно так смотрят на нынешнее руководство лейбористов и в самом «истэблишменте». Неспроста же газета лорда Томсона «Санди таймс» выносит сейчас в шапку на первой полосе дюймовые цифры перевеса лейбористов в опросах на популярность. Неспроста влиятельный «Экономист» критикует консерваторов за то, что те превратились в глазах публики в холодно-стальных тори, уважительно отзывается о Вильсоне и снисходительно - об Эдварде Хите.

В британском «истэблишменте» перестали недоверчиво и настороженно коситься на лейбористов с министерскими портфелями: проверку на лояльность принципам капитализма они выдержали. Но именно это больше всего и настораживает левые силы, в том числе и внутри самой лейбористской партии.

1970 г.

С НОГИ НА НОГУ

Исход парламентских выборов в Англии 18 июня 1970 г. агентство Рейтер назвало «крупнейшей политической сенсацией в послевоенной британской истории». За день до голосования то же агентство цитировало результаты последнего опроса общественного мнения, проведенного институтом «Морплан», согласно которым лейбористы были популярнее тори среди населения почти на девять процентов, что сулило лейбористам в новой палате общин большинство в 150 мандатов. Но в тот же самый день лидер консерваторов Эдвард Хит предсказывал: «В четверг - день выборов - очень многие будут шокированы». Трудно сказать, верил ли Эдвард Хит собственным словам, но шокированы в четверг были действительно многие и в первую очередь все до единого института общественного мнения, расходившиеся в своих прогнозах лишь в числе мандатов, которым будет выражено лейбористское большинство, но не сомневавшихся в их победе. Впрочем, примерно так же расценивала общее настроение избирателей и британская пресса в целом, исключая разве «самые голубые» из проконсервативных лондонских газет «Дейли телеграф» и «Дейли мейл».

Действительные результаты выборов, принесших вопреки этим прогнозам победу партии тори, заставили комментаторов вспомнить исход выборов 1945 года, когда никто не сомневался в том, что лидер консерваторов Уинстон Черчилль вновь сформирует правительство и продолжит представлять Британию на Проходившей в то время Потсдамской конференции. В Потсдам, однако, Черчилль не вернулся. Туда поехал лидер лейбористов Клемент Эттли.

Сейчас британские комментаторы заняты двумя темами: анализом результатов голосования и объяснением «сенсации в четверг», с одной стороны, и толкованием избирательной программы консерваторов, ставшей правительственной программой, - с другой.

И в том и в другом случае проявляется крайняя осторожность. Наученные «сенсацией в четверг», комментаторы воздерживаются от категорических суждений и высказываются лишь «в порядке первого приближения к истине» и оперируют прежде всего «бесспорными фактами». А к таковым относятся следующие. Гарольд Вильсон вручил королеве свою отставку и покинул традиционную резиденцию британских премьеров в трехэтажном особняке на Даунинг-стрит, 10. Он отныне становится лидером оппозиции. Эдвард Хит, совершив в Букингемском дворце церемонию «целования рук королевы», что означает согласие формировать правительство, тотчас же занял место своего предшественника.

В палате общин Вестминстерского дворца консерваторы будут занимать отныне и на пять лет вперед зеленые сафьяновые скамьи по правую руку от спикера палаты, лейбористы - по левую, скамьи оппозиции. Новый премьер-министр Британии Эдвард Хит опирается в палате на 330 мандатов, у лейбористов - 287, остальные тринадцать мест принадлежат либералам и «независимым» депутатам. У тори таким образом «чистое большинство» в тринадцать мест, что, по британским парламентским нормам, считается достаточным запасом прочности, чтобы гарантировать правящую партию от возможных неожиданностей. Таков первый ряд «бесспорных фактов».

Далее идут цифры, к анализу которых наблюдатели подходят уже не столь смело. В выборах не участвовало 28 процентов всех зарегистрированных избирателей. А из тех, кто голосовал за консерваторов, высказались 46,4 процента, за лейбористов - 43 процента. Иными словами, 330 депутатов тори в палате общин избрали лишь третью часть всех английских избирателей, тридцать один процент получили лейбористы, и около трети избирателей не голосовали вообще, сочтя, видимо, что хрен редьки не слаще. Механика британской демократии, однако, такова, что и треть всех голосов дает право той или иной политической партии занять положение правящей партии и выступать от имени «нации в целом».

В этих условиях некоторые лондонские наблюдатели высказывают мысль, что в конце концов опросы общественного мнения перед выборами были не так уж и далеки от истины и что решающую роль сыграли «не настроения избирательных масс», а организация предвыборной кампании и ее проведение, в чем партийная машина консерваторов оказалась более эффективной, чем таковая у лейбористов.

В этом, по-видимому, тоже есть свой резон, как есть свой резон и в том, что существенная, наверное, часть сторонников лейбористской партии была убаюкана обнадеживающими прогнозами и решила: дело я без их голосов будет сделано.

Впрочем, было бы неверно выделять какую-то одну из причин такого сенсационного поворота дел. Газета английских коммунистов «Морнинг стар» пишет в редакционной статье по поводу результатов выборов: «Если кто-нибудь установит могильную плиту в память правительства Вильсона, на ней следует написать: «Погибло от собственной руки».

За шесть лет пребывания у власти правительству Вильсона нельзя было отказать в рвении, но это рвение было направлено прежде всего к тому, чтобы заполучить доверие финансистов лондонского Сити и промышленных монополий. Органы этих кругов журнал «Экономист», газеты «Файнэншл таймс», «Таймс» и другие в последние месяцы не высказывали правительству Вильсона особых претензий. Скорее, наоборот. Они одобрительно оценивали и тот факт, что канцлеру казначейства Рою Джен-кинсу удалось сбалансировать платежный баланс страны и расплатиться одновременно с половиной международных долгов Британии, что безработица в стране держится на постоянно высоким уровне, превысив в последние месяцы 600 тысяч человек, чем сокращая возможности занятых на производстве добиваться более высокой заработной платы. Даже проконсервативная пресса благосклонно записывала все это в актив лейбористам. Но этот актив пополнялся из кармана трудящегося англичанина, ибо за его счет была в основном проведена и девальвация фунта стерлингов, выдержан в течение нескольких лет режим «жесткой экономии», заморожена заработная плата. А цены между тем росли.

Повторялась, коротко говоря, обычная в буржуазных условиях история: широкие жесты в сторону избирателей перед выборами, «твердое правление» во имя интересов государства - едва получив мандат на управление. В течение шести последних лет кабинет Вильсона в этом смысле мало чем отличался от правительства тори и делал примерно то же, что консерваторы, правившие до него страной тринадцать лет под руководством Черчилля, Идена, Макмиллана и сэра Алека Дугласа-Хьюма. Поэтому в нынешних выборах соперничали только лейбористы и консерваторы; третьим и равным их участником было безразличие - равнодушное отношение чуть ли не десяти миллионов избирателей к тому, кто будет выступать от их имени впредь. Разве не об этом говорит тот факт, что из четырех с лишним миллионов англичан, старше 18 лет и моложе 21 года впервые получивших право голоса, более полутора миллионов не сочли нужным даже зарегистрироваться в избирательных списках.

Консерваторы, как показывают результаты выборов, сумели превосходно использовать эту ситуацию, добившись максимальной поддержки в своей традиционно массовой базе - многочисленных в Британии «средних слоях». Отмечу в порядке иллюстрации, что за день до выборов консервативная «Дейли мейл» огромным заголовком через всю первую полосу призвала домохозяек поднять бунт и «сказать свое слово». И, конечно, какая-то часть из них, уставшая от бесконечно восходящей спирали цен, сказала его в пользу тори, хотя и до лейбористов цены на месте не стояли.

Что готовит Британии день грядущий при консерваторах, судить пока рано. В избирательном манифесте они обещали сократить прямые налоги, обеспечить стране «закон и порядок», в том числе и введением жесткого антипрофсоюзного законодательства, дать большую свободу действий предпринимателям и ограничить приток «цветных иммигрантов». По молчаливому соглашению между руководством лейбористов и тори, внешнеполитические вопросы в избирательной кампании почти не затрагивались: ибо спорить было не о чем. И для тех и для других краеугольным камнем было участие в НАТО и поддержка всех со всеми вытекающими из этого обязательства последствиями.

В лондонском Сити победу тори приветствовали с предельной откровенностью: за день курсы акций на фондовой бирже поднялись в общей сложности больше чем на миллиард фунтов, поставив тем самым абсолютный рекорд.

1970 г.

У БРЮССЕЛЬСКОГО ПОРОГА

День, когда в Британии был начат переход на десятичную денежную систему и уходили в прошлое гинеи, полукроны и флорины, - этот день был назван «Ди-дэй». Назван по аналогии с «Ди-дэй» 6 июня 1944 года - датой высадки англо-американских союзников в Нормандии. На этот раз операция, конечно, скромнее. Ее цель - упростить расчеты, заменить архаичную денежную систему применительно к условиям века электронно-вычислительных машин и… облегчить лондонскому Сити, все еще занимающему место второго в западном мире финансового центра после Нью-Йорка, операции с заморскими клиентами, прежде всего с клиентами континентальной Европы.

Словом, аналогия двух «дней Д» была не только в совпадении интригующего индекса «Д». Речь в известной мере и теперь все о том же «вторжении в Европу». И тоже с помощью - не прямой, так косвенной - американцев. Только не штурмом «Омаха бич», как значился в документах штаба генерала Эйзенхауэра сектор северофранцузского побережья, но долгой напористо-вкрадчивой осадой брюссельской штаб-квартиры Европейского экономического сообщества - организации, именуемой для краткости «Общим рынком».

Эту осаду британские тори начали тотчас же после возвращения к власти в июне прошлого года. И точно так же, как «к востоку от Суэца» действиями нынешних британских лидеров руководит имперская одержимость, «к западу от Суэца» ими движет стремление вернуть себе былое влияние на дела континентальной Европы.

Напомню, что это уже третья попытка Британии стать членом «Общего рынка». Две первые - в 1961 и 1967 годах - провалились.

Нынешняя - третья - попытка развивается внешне несколько успешнее. В декабре 1969 года на гаагском совещании в верхах главы правительств континентальной «шестерки» согласились с принципом возможного расширения сообщества. 30 июня прошлого года в Люксембурге состоялась торжественная церемония открытия переговоров с потенциальными кандидатами, и лондонские наблюдатели осторожно констатировали тогда: «Кажется, с британской заявки смахнули пыль и делу дан ход». В самые последние дни, в связи с предстоящим визитом Э. Хита к президенту Франции Ж. Помпиду, английские поборники «вступления» приободрились еще более.

Однако явного согласия пока нет, и мало кто рискует предсказать, когда оно будет. Лондон по-прежнему выступает в роли просителя. «Шестерка» - в роли разборчивой невесты. Между самими членами Европейского экономического сообщества нет пока единства ни в парламенте, ни в стране в целом относительно того, стоит ли вообще эта овчинка выделки. Но при всей «демократичности» британской парламентской системы решающее слово там остается за премьером, а Эдвард Хит пользуется репутацией убежденного сторонника «присоединения», решившего настоять на своем, чего бы это ни стоило народу.

На карту, действительно, поставлено многое, и сейчас гораздо больше, чем еще несколько лет назад. Проблема расширения Европейского экономического сообщества и прежде занимала, конечно, весьма серьезное место в политике западноевропейских держав и Соединенных Штатов Америки. И все же до завершения так называемой первой стадии в развитии «Общего рынка» в обширном комплексе этих вопросов доминировали прежде всего экономические. Тогда суть дела сводилась главным образом к постепенной ликвидации таможенных барьеров внутри самого «Общего рынка».

Разумеется, Лондон и Вашингтон не оставались безразличными и к этому процессу по той простой причине, что на рынках любой из шести континентальных стран английские и американские монополии должны были преодолевать тарифный барьер и оказывались в невыгодном положении сравнительно с монополиями стран - участниц «Общего рынка». И тем не менее таможенная проблема была не из тех, что лишали сна государственных деятелей по ту сторону Ла-Манша и Атлантики. Во-первых, к 60-м годам крупнейшие промышленные компании США прочно обосновались внутри Западной Европы, и ликвидация межнациональных пошлин была им в определенном смысле даже на руку. Во-вторых, Британия организовала свою «зону свободной торговли» из семи западноевропейских государств и, расширив экспорт в этой зоне, в какой-то степени компенсировала потери внутри «Общего рынка». В-третьих, соглашения по так называемому раунду Кеннеди о взаимном снижении таможенных пошлин вполовину, достигнутые большинством западных стран в середине шестидесятых годов, существенно сократили преимущества «шестерки» относительно третьих стран.

Словом, если бы «Общий рынок» остановился на стадии таможенной унии, то, возможно, проблема его расширения и не приняла бы той остроты, которую приобрела сейчас. Все дело, однако, в том, что таможенная уния мыслилась авторами Римского договора как первый этап к экономической и политической интеграции стран, его подписавших. «Общий рынок», говорил однажды Жан Моннэ, один из его отцов-идеологов, - все равно что велосипед: он сохраняет свое положение, лишь находясь в постоянном движении. Движение же, о котором говорят в Брюсселе сейчас, имеет в виду важнейшие мероприятия. Предусматривается: переход от свободного перемещения товаров к свободному перемещению капиталов и рабочей силы, проведение единой экономической политики, создание к 1980 году общей для участников «рынка» европейской валюты, выработка и проведение совместной политики в крупнейших международных вопросах.

Конечно, все это гораздо серьезнее, чем просто таможенная уния. Не попади английские представители в брюссельский совет министров в ближайшие год-другой, и все эти важнейшие решения будут приняты без их участия и без американского влияния, проводником которого Лондон служил и служит верой и правдой многие годы. Отметим, что континентальная «шестерка» уже и теперь по выплавке стали (больше 120 миллионов тонн), производству автомашин и ряда других товаров очень близка к американским показателям, а в будущем, возможно, и превысит их. Что же касается Британии, то в последние 20 лет она развивалась вдвое медленнее, чем ее континентальные соперники, и рискует теперь отстать от них без всяких шансов на реванш.

И этих обстоятельств хватило бы, видимо, чтобы объяснить европейский зуд нынешних британских лидеров. Но тем дело не исчерпывается. Помимо всего прочего, вопрос о «вторжении на континент» приобрел сейчас еще и характер большой политической игры, исход которой предсказать не очень просто. И вбт почему. При подписании Римского договора в 1957 году об основании «Общего рынка» господствующее положение США среди их западных партнеров и союзников было неоспоримым - и в экономическом, и в политическом, и в военном отношении. Британия не числилась до того «больным человеком Европы», с ее словом считались больше, чем со взглядами любого другого западноевропейского государства. И в Вашингтоне, и в Лондоне политические стратеги исходили из той решающей предпосылки, что совокупное англосаксонское влияние останется доминирующим для всего западного альянса многие годы вперед, хотят того в Париже, в Бонне, в Риме или нет. То, что «Общий рынок» будет прежде всего надежной экономической базой НАТО, тогда само собой разумелось и сомнений не вызывало.

Слов нет, Европейское экономическое сообщество и сейчас не утратило этой своей функции. Не следует забывать, что «Общий рынок» - это прежде всего союз правящих среди имущих и имущих среди правящих, союз, имеющий своей первостепенной задачей укрепление устоев капитализма в странах-участницах, создание наивыгоднейших для монополий условий эксплуатации рабочего класса. Хозяева НАТО все это превосходно понимают и ценят.

Но, как оказывается, только этой стороной дело не исчерпывается. С 1957 года на международной арене много воды утекло и общее течение шло в направлении, которого в Вашингтоне и Лондоне явно не предвидели. По мере постепенного развития институтов «Общего рынка» его «снисходительные патроны» в США и Британии обнаруживали, что брюссельская «шестерка» становится год от года самостоятельнее и все менее склонной принимать американо-английскую опеку.

Выход Франции из военной организации Североатлантического договора оказался не эпизодом, а тенденцией. В ряде континентальных столиц начали постепенно пересматривать свои взгляды на отношения с востоком Европы. Первым среди крупных государственных деятелей Запада президент Франции де Голль заявил о необходимости и возможности проводить по отношению к Восточной Европе, и в первую очередь к Советскому Союзу, курс на разрядку, согласие и сотрудничество. С одобрения итальянского правительства ФИАТ заключил «сделку века» на постройку гигантского автозавода в Тольятти, а позже было подписано еще более крупное советско-итальянское соглашение о поставках в Италию природного газа. В августе минувшего года в Москве был подписан договор между Советским Союзом и Федеративной Республикой Германии. В декабре в Варшаве - договор между ФРГ и Польшей. Прибавьте к сказанному ту широкую поддержку, которую получила среди западноевропейской общественности инициатива социалистического содружества о созыве общеевропейского совещания по вопросам безопасности и сотрудничества, и вы согласитесь, что в политических настроениях нашего континента происходят существенные перемены.

Факторы, лежащие в основе отношений между Западной Европой и Америкой, писала итальянская газета «Аванти», «изменились не только количественно (Европа не обязана более Соединенным Штатам своим экономическим существованием), но и качественно, потому что европейские страны - это уже не прежние политические карлики, которые отдают свое будущее в руки своего большого союзника, а страны, которые сами хотят определять линии развития своего континента».

Все это, конечно, не означает, что «Общий рынок» не создает барьеров для развития экономического и иного сотрудничества на подлинной общеевропейской основе. Но очевидно и то, что в Вашингтоне и Лондоне явно опасаются тяги западноевропейских государств к самостоятельному определению своего политического курса. Именно поэтому и добиваются британские деятели, связанные с Соединенными Штатами узами пресловутых «особых отношений», скорейшего вторжения на континент, чтобы задержать развивающиеся там тенденции к разрядке, чтобы восстановить былое англосаксонское влияние, сохранить атлантическую ориентацию капиталистической Европы, закрепить на нашем континенте состояние перманентного противоборства между Востоком и Западом. Нынешний британский премьер Э. Хит, не стесняясь, размахивает жупелом «угрозы с Востока» при каждом удобном случае. Если Западная Европа, заявил он во время недавнего визита в Бонн, «не воспользуется этой возможностью (принять Британию в «Общий рынок». - В. О.), наши друзья будут расстроены, а наши противники (он при этом упомянул Советский Союз. - В. О.) приободрятся». Лондон, отметим, не прекращает своих попыток соблазнить Париж перспективой англо-французского ядерного альянса, о направленности которого гадать не приходится.

В этих условиях проблема расширения «Общего рынка» за счет Британии приобретает, конечно, иное измерение. Удастся ли эта американо-английская операция, сказать пока трудно. Судя по результатам недавних встреч в Брюсселе, партнеры по «Общему рынку» не расположены спешить с согласием принять Британию на условиях, изложенных ее представителями. По форме дело упирается сейчас в вопрос о размере английского вклада в финансовый фонд сообщества и некоторые другие проблемы. По сути же спор идет все о той же политической ориентации «Общего рынка», которую британские и американские деятели хотели бы подчинить своим интересам. И… без особых затрат. Понимают ли это в столицах «Общего рынка»? Президент Франции Жорж Помпиду очень дипломатично, но и не без иронии заметил на своей последней пресс-конференции: «Мы часто имели повод говорить, что Франция хочет вступления

Великобритании в «Общий рынок» и что она верит в это. Такова всегда была моя позиция, но, разумеется, это зависит прежде всего от самих англичан. Все охотно признают три качества англичан, в числе прочих: юмор, упорство и реализм. Мне случается думать, что мы все еще находимся до некоторой степени на стадии юмора».

Иными словами, Лондону дано понять, что если он действительно хочет стать членом «Общего рынка», то это произойдет не на его условиях, а на условиях «шестерки», которые не ограничиваются сейчас только экономическими и финансовыми вопросами, но включают и политические. Не приходится, разумеется, забывать, что за спиной Британии - мощная поддержка Соединенных Штатов, имеющих в своем распоряжении еще весьма сильные рычаги давления экономического, политического и военного порядка. Но и среди западноевропейских континентальных государств все большее число политических деятелей склонно считать, что интересы Вашингтона и Лондона, как их выражают нынешние американские и английские лидеры, отнюдь не идентичны их интересам.

1971 г.

СТОИТ ЛИ УПУСКАТЬ ВРЕМЯ?

Сообщения последних недель из Лондона дают определенный повод говорить о некоторых новых моментах британской политики в комплексе взаимоотношений Запад - Восток, моментах, которые, несомненно, стоит отметить. Речь идет о ряде публичных или ставших известными выступлений британских правительственных и политических деятелей, в которых проявлено так или иначе намерение улучшить англо-советские отношения, оставляющие до сих пор - и это не секрет - желать лучшего. Намерение, на наш взгляд, здравое, давно ко времени. И есть поэтому смысл присмотреться к упомянутым высказываниям повнимательнее. Позвольте привести некоторые из них.

Эдвард Хит, премьер-министр, выступая в палате общин: «Мы в Англии рассматриваем взаимоотношения с Советским Союзом в качестве одного из важнейших элементов своей внешней политики».

Алек Дуглас-Хьюм в ходе прений по вопросам внешней политики в палате общин 27 июня 1973 г.: «Удовлетворительные взаимоотношения (с Советским Союзом. - В. О.) требуют как взаимного уважения, так и общих интересов. Сейчас наши отношения улучшаются, и есть возможность развивать их на новой основе. Мой достопочтенный друг, министр торговли и промышленности, недавно нанес успешный визит в Москву. Как известно палате, его королевское высочество герцог Эдинбургский в сентябре едет в Киев (на чемпионат Европы по конному спорту. - В. О.). Мы одобряем не все аспекты жизни в России. Мы также не ожидаем, что русские целиком согласятся с избранным нами образом жизни. Мы, однако, полагаем, что можем расширять наши контакты и улучшать их».

Лорд Лимерик на деловом завтраке в Русско-британской торговой палате 19 июля: «Я с большим удовлетворением узнал, что со времени нашего визита в апреле (имеется в виду визит делегации во главе с министром торговли и промышленности П. Уокером. - В. О.) некоторые крупные английские компании направили в Москву делегации на самом высоком уровне, чтобы обсудить возможные программы экономического сотрудничества. В числе этих компаний были, например, «Бритиш петролеум» и «Рэнк Ксерокс». В обоих случаях делегации возглавлялись председателями компаний, что должно было ясно показать нашим русским друзьям значение, которое обе эти компании придают возможному экономическому сотрудничеству с Советским Союзом… Мы в правительстве будем продолжать делать все, что в наших силах, чтобы создать благоприятные условия для торговли с СССР».

И, наконец, еще одна оценка - из «Файнэншл таймс» - об итогах визита в июле 1973 г. в Советский Союз делегации лидеров Британского конгресса тред-юнионов во главе с Виктором Фезером: «На лидеров БКТ произвели большое впечатление возможности, открывающиеся перед Соединенным Королевством для расширения торговли с Россией. В последние два года этому, очевидно, препятствовало ухудшение отношений. БКТ намерен передать свою собственную оценку нынешнего положения в министерство торговли и промышленности… Однако главное событие недели - это соглашение между советскими профсоюзными лидерами и БКТ о совместной поддержке общеевропейской профсоюзной конференции по социальным и экономическим проблемам».

Если бы эти высказывания исходили из других западноевропейских столиц, мы, вероятнее всего, расценили бы их как нечто в наше время вполне естественное. Истина о том, что в современных условиях нет альтернативы мирному сосуществованию, усвоена в большинстве государств Западной Европы, да и не только Европы, и соответствующие коррективы в их внешней политике осуществляются на практике не первый год. Примеров тому теперь множество: превосходные, устойчивые или, как выразился недавно французский министр иностранных дел М. Жо-бер, «необратимые» связи между СССР и Францией, коренной поворот во взаимоотношениях между Советским Союзом и ФРГ, успешная и прогрессирующая нормализация советско-американских отношений и т. д. Словом, у разрядки международной напряженности уже своя история, свои знаменательные вехи, свои главные и наиболее активные участники.

Что касается Британии, то в минувшие три года, с момента прихода к власти партии консерваторов, она в общем процессе разрядки выступала в роли стороннего и недоброжелательного наблюдателя, взявшего на себя сомнительную обязанность предостерегать всех и вся против «излишнего доверия» к международным инициативам Советского Союза и его союзников в пользу мира и коллективной безопасности. Кажется, совсем недавно еще весьма высокие официальные британские деятели называли советскую концепцию мирного сосуществования «бесплодной», а разрядку международной напряженности - «иллюзорной и кратковременной». В то время как контакты, в том числе и на самом высоком уровне, между Москвой и столицами ведущих западных государств приобретали все больший размах и регулярность, из Лондона сообщали то об одном, то о другом приступе шпиономании или о какой-нибудь новой «угрозе с Востока», которую-де «проглядели» все остальные партнеры Британии по военно-политическим альянсам. Пропагандируя абсурдный тезис об «угрозе с Востока», в которую сколь-либо серьезные политические деятели на Западе верить давно перестали, в Лондоне закрывали глаза на многие реальности жизни, в частности на то, что Британия, занимавшая ряд лет до 1970 года первое место в торговле Советского Союза с развитыми державами капиталистического мира, откатилась на четвертое или пятое место.

И вот теперь после длительного - при нынешней скоротечности мировых событий - перерыва мы слышим из Лондона здравые речи и, так сказать, современные суждения на тему взаимоотношений Восток - Запад. И, конечно же, спрашиваем себя: как оценить все это? Не являются ли упомянутые высказывания всего лишь вынужденной и неохотной данью «веяниям дня», в которые сами-то лондонские деятели по-прежнему не верят?

Можно, разумеется, ответить на эти вопросы фразой: время покажет. И в данной ситуации это было бы оправданно, тем более, что определенная недосказанность в речах британских лидеров на тему англо-советских отношений сохраняется и по сей день. Но здесь напрашивается новый вопрос в адрес Лондона: стоит ли оставлять все только «на волю времени» - и тем самым упускать его, - когда речь идет о налаживании нормальных в условиях мира отношений между двумя державами Европы? Думается, что не стоит. Хотелось бы верить, что мы имеем в данном случае дело не со случайными и конъюнктурными высказываниями, но с положительными переменами в подходе нынешних лидеров британского правительства к комплексу проблем в отношениях Запад - Восток.

Вот, к примеру, как характеризовал британской палате общин Алек Дуглас-Хьюм складывающиеся ныне новые международные условия: «В ряде аспектов положение дел на мировой арене полностью изменилось по сравнению с тем, каким оно было десять или даже пять лет назад. События ярко иллюстрируют масштабы перемен. Мы были свидетелями встречи и соглашений между президентом Соединенных Штатов и г-ном Брежневым, которые были в буквальном смысле невозможны еще несколько лет назад. Будущее еще покажет, насколько действенными были результаты в плане разрядки напряженности или разоружения, но тенденция к сотрудничеству между двумя великими державами мира таит в себе колоссальные возможности».

Как видим, министр Дуглас-Хьюм и сейчас оценивает конструктивные веяния в мире довольно осторожно и, что называется, с заметным резервом. Но это уже шаг вперед от былых предостережений союзникам по западным альянсам не увлекаться «иллюзорной и краткосрочной разрядкой», какие приходилось слышать из Лондона еще с год назад. Перемены на мировой арене признаны, включая, в частности, роль, которую сыграл в их осуществлении Советский Союз. Признано и то, какие «колоссальные возможности» таит в себе тенденция к сотрудничеству.

В этих заметках нет, видимо, нужды подробно останавливаться на причинах подобной эволюции во взглядах нынешних британских лидеров. Отметим, однако, что воздействие общего процесса разрядки в данном случае очевидно. Да и впрямь трудно оставаться на позициях «холодной войны», когда чуть ли не все главные партнеры оставили их, справедливо расценив бессмысленными и бесперспективными. А еще труднее - убеждать собственное население в необходимости продолжать изжитую политику конфронтации, когда у всех на виду она становится абсурдной «конфронтацией в одиночку». Все это, вместе взятое, и определило, должно быть, нынешнюю трансформацию внешнеполитических оценок Лондона.

По нашему мнению, существующему положению вещей в мире, развивающемуся переходу от недавней конфронтации к переговорам и сотрудничеству можно дать, конечно, и более смелую оценку, чем принятая официальным Лондоном. Но, полагаем, и те взгляды на отношения между государствами с различным социальным строем, что высказаны в последнее время членами британского правительства, - если, разумеется, эти взгляды искренни, - могут служить неплохой основой для развития между нашими странами. Принципиальная позиция Советского Союза всегда заключалась и заключается в том, чтобы развивать отношения с государствами иных социальных систем на взаимно выгодной основе и в самых различных областях с тем, разумеется, чтобы сотрудничать на поприще укрепления мира. Подчеркиваем, это наша принципиальная позиция, и никакого исключения для Британии мы в этом смысле не делаем, ибо исходим из того, что в серьезной международной политике, в политике, подчиненной интересам мира и добрососедства, не должно быть места ни слишком скорой забывчивости, ни злопамятству.

Да и в самом деле, только аномалией можно считать в нынешних условиях разрядки то обстоятельство, что два таких государства Европы, как Британия и Советский Союз, вот уже длительное время находятся, как говорят, в натянутых отношениях. Нет от этого пользы ни народам двух стран, ни их национальным интересам, ни делу укрепления мира в Европе. Между тем сотрудничество между нами могло бы быть весьма плодотворным, и возможности для этого достаточно широки, какую область ни взять как в двусторонних отношениях, так и на международной арене, европейской в первую очередь.

У нас, скажем, всегда считали Англию традиционным торговым партнером, к нет сейчас никаких объективных препятствий к тому, чтобы придать новый размах англо-советским торгово-экономическим и научно-техническим связям, как бы скептически ни относился к такой перспективе лондонский «Экономист».

Хорошим полем для сотрудничества двух стран является, конечно, и работа по успешному проведению второго и третьего этапов совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, которую вполне можно завершить до конца нынешнего года. Английскую позицию на этом совещании некоторые наблюдатели характеризуют «не менее конструктивной, чем позиция любой другой западной державы», хотя, на наш взгляд, это звучит скорее авансом. Говорить о полном совпадении взглядов участников совещания по вопросам, стоящим в повестке дня совещания, еще, разумеется, не приходится. Скажем, мы считаем естественными в условиях разрядки расширение контактов, обмен духовными ценностями, информацией, развитие связей между общественностью различных стран. Но при всем внимании к проблеме, которую на Западе включают в рубрику «обмен людьми и информацией», мы не считаем, что суть обеспечения безопасности лишь в том, чтобы англичанин мог «пойти на вокзал Виктории в Лондоне, купить билет и поехать куда угодно и чтобы никто не требовал у него паспорта». Коль уж на то пошло, сей красивой фразы (которой Эрнест Бевин, бывший министр иностранных дел, определил когда-то свою «политику») британские власти не придерживаются у себя дома даже в отношении владельца британских паспортов, если эти владельцы - цветные и направляются в Британию из афро-азиатских стран. А последнее английское иммиграционное законодательство, вступившее недавно в силу, американский журнал «Тайм» назвал «во многих отношениях самым расистским из существующих в мире».

Впрочем, дело ведь не в переездах ради переездов. Алэстер Бакэн, известный в Англии профессор-международник, заметил как-то на сей счет (в книге «Война в современном обществе»): «…связи и знакомства между нациями… не оказывают, похоже, сколь-либо серьезного влияния на проблему (безопасности. - В. О.). Тот факт, что Франция и германские государства жили бок о бок на протяжении поколений и имели превосходные связи, не помешал войнам в 1870, 1914 или 1939 годах. А британский образованный класс и таковой в Германии никогда не были так близки друг другу и никогда не испытывали большего взаимного восхищения, чем в годы перед 1914-м».

Советский Союз отнюдь не намерен отгораживаться от остального мира. Напротив, мы ждем от общеевропейского совещания реальных результатов в том, что касается расширения культурного сотрудничества, контактов между организациями и людьми во имя укрепления доверия между народами, чувства взаимной доброжелательности и уважения. Но прежде всего мы ждем от этого совещания весомых решений по ключевым вопросам упрочения мира и безопасности в Европе, надежных гарантий против повторения ужасов войны. Мы уверены, что в правильном соотношении с этими узловыми проблемами на совещании можно решить и все остальные.

Кстати сказать, важнейшие международные документы последних лет (договоры между социалистическими странами и ФРГ, Принципы сотрудничества между СССР и Францией, Основы взаимоотношений между Советским Союзом и США и некоторые другие) практикой оправдывают такой подход. Договоренностью именно по узловым вопросам мира и безопасности определяется прежде всего и значение советско-американских переговоров во время визита Генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева в Соединенные Штаты. И мы убеждены, что готовность других государств, Англия в их числе, присоединиться к совместно зафиксированным СССР и США принципам отказа от применения силы и принятия решительных мер для недопущения возникновения ядерной войны стала бы исключительно важным делом для обеспечения всеобщей безопасности и прочного мира на земле.

Словом, у Советского Союза и Британии есть, на наш взгляд, достаточно просторное поле для политического и делового сотрудничества ко взаимной и всеобщей пользе. Мы, разумеется, отдаем себе полный отчет в том, что годы известного отчуждения оставили свой недобрый след, заметно отбросив наши взаимоотношения с тех рубежей, которые когда-то были достигнуты; понимаем, что из-за этого отчуждения многое предстоит наверстывать. Но как выразился один известный английский дипломат: «Британия всегда присутствует на всех исторических рандеву, хотя иногда и с некоторым опозданием». Надеемся, что здравый смысл не подведет ее и в данном случае. Наша пословица гласит: лучше поздно, чем никогда.

1973 г.

ПРАВИТЕЛЬСТВЕННЫЙ НОКДАУН

Потребуется, конечно, еще какое-то время, чтобы подвести черту «самым драматичным» парламентским выборам в Британии за все послевоенные годы, ибо пока что многое в их исходе остается неопределенным. На сегодня нет еще данных об окончательном распределении мест в новом составе палаты общин. Неясно еще, каким будет новое правительство и как надолго оно будет сформировано.

В том, что касается парламентской арифметики, общая картина выглядит сейчас так: лейбористы обеспечили себе позиции самой крупной парламентской фракции - у них уже 301 мандат; консерваторы отошли на второе место - 296 мест; либералы получили 12 мандатов, «прочие», включая шотландских националистов и юнионистов Ольстера, - 22 места; результаты голосования в четырех округах поступят позже. Примерно 78 процентов всех поданных голосов поделили между собой почти поровну лейбористы и тори; около 20 процентов отошло к либералам

Сейчас над этой статистикой ломают головы «лучшие умы» с Флит-стрит и в партийных штаб-квартирах, толкуя новый «парламентский набор» и так и эдак. Но в основном и главном здесь сходятся практически все наблюдатели, и это главное лондонская «Таймс» выразила аншлагом: «Игра Хита с выборами провалилась». Публично признать это отказываются лишь сами лидеры тори. А между тем провал затеи с досрочными выборами очевиден. Напомним, что месяц назад у консерваторов было в Вестминстерском дворце 320 депутатских мест из общего числа в 630; они располагали тогда вполне «рабочим» большинством и по конституционному положению были вправе оставаться у власти еще полтора года. У них, иными словами, были возможности «решить нависшие над страной серьезные проблемы», но они хотели решать их прежде всего за счет рабочих, навязав стране досрочные выборы, потребовали «ясного мандата» на «твердое управление» страной. На Смит-сквер, в штаб-квартире консервативной партии, были - вне всяких сомнений - уверены, что им удастся, противопоставив мелкобуржуазную массу обывателей «неуступчивым профсоюзам», сделав бастущих горняков «козлом отпущения» за переживаемые страной трудности и выиграв выборы, обуздать всех «несговорчивых» в рабочем движении.

Речь шла, иными словами, об очень серьезной и хладнокровно рассчитанной пробе классовых сил, и партия правящих Британией полагала, что закончит ее в свою пользу. Что так именно и будет, считали здесь многие - до последних дней избирательной кампании. Деталь: помещение окружной штаб-квартиры консерваторов в Сидкапе, где баллотировался сам премьер, украшала деревянная табличка с надписью: «Нас не интересуют Возможности поражения. Они не существуют».

Как показали сами выборы, тори просчитались. Возможности поражения были вполне реальными. В какой-то момент, дня за три до голосования, их, видимо, почувствовали в кругах британского большого бизнеса. Не кто-нибудь, а генеральный директор Британской конфедерации промышленников К. Адамсон выступил с критикой проведенного консерваторами закона «об отношениях в промышленности» и призвал отменить этот «окруженный ненавистью» акт. К. Адамсон, как и некоторые из его коллег, думал, наверное, несколько смягчить излишне жесткую тактику лидера тори, дабы не отпугивать колеблющихся. Но и это запоздавшее вмешательство обернулось, похоже, против консерваторов.

Так или иначе, но в дополнение к экономическим бедам и социальным конфликтам (забастовка шахтеров продолжается) теперь, после выборов, прибавился еще и британский вариант правительственного кризиса, ибо ни одна из двух главных здесь политических партий - ни консерваторы, ни лейбористы - не располагает абсолютным большинством в палате общин даже вкупе с либералами, а стало быть, и возможностью сформировать достаточно прочное и устойчивое правительство. Как остроумно выразил ситуацию карикатурист Жэк в «Ивнинг стандард», в нокдауне оказались все три главных участника схватки на политическом ринге Британии.

Такой поворот дел вызвал, естественно, явное замешательство в здешних партийных кругах. С раннего утра в пятницу, на следующий день после выборов, репортеры терпеливо ждали какого-либо сообщения с Даунинг-стрит, 10, традиционной резиденции британских премьер-министров. Утром того же дня королева Елизавета II, прервав свой заморский визит, вернулась в Лондон. Вечером Э. Хит посетил Букингемский дворец, но лишь для того, чтобы «информировать ее о политическом положении», и вопреки предположениям не вручил прошения об отставке своего кабинета. Почти в то же время лидер лейбористской партии Гарольд Вильсон официально заявил, что «готов» сформировать новое правительство, которое могло бы незамедлительно приступить к решению стоящих перед страной проблем.

А между тем неопределенный исход выборов заметно осложнил их и без того нелегкое решение. Общая цена акций на лондонской фондовой бирже упала за пятницу на три миллиарда фунтов - это самое крупное падение акций за день в истории биржи. Курс «плавающего» фунта по отношению к доллару заметно упал. «Мы находимся, - заявил по телевидению президент Британской конфедерации промышленников Клэпхэм, - в отчаянной ситуации». Степень этой «отчаянности» для каждой из социальных групп, конечно, различна. «Миддлэнд бэнк» сообщает, к примеру, в только что опубликованном отчете за минувший год, что его прибыли составили более 125 миллионов фунтов стерлингов, что в полтора раза выше, чем за предшествующий год. Но в этой поляризации, то есть в росте прибылей на одном полюсе и замораживании доходов на другом, - в этом тоже своя проблема, и притом одна из острейших. Маловероятно, однако, что за нее возьмется какая-либо из влиятельных здесь политических партий, каким бы ни оказался «парламентский набор».

1974 г.

ВЫБОРЫ ПРОЙДУТ, ЧТО ДАЛЬШЕ?

Эта корреспонденция поступит в редакцию «Недели», когда избирательные участки на Британских островах еще будут открыты и результаты нынешних досрочных парламентских выборов еще будут тайной за семью печатями. Гадать об их исходе не беремся, как не берутся теперь делать это даже здешние «хорошо информированные» наблюдатели. Обжегшись на уверенно авторитетных предсказаниях три с половиной года назад, когда неожиданно для всех - без иронии - победили тори, местные составители политических прогнозов на сей раз «дуют на воду». Да к этому есть и вполне объективные основания.

Их несколько, но, пожалуй, главное заключается в том, что нынешняя ситуация в самой Британии, ее политическая атмосфера - это ситуация и атмосфера смятения и неопределенности. И это, увы, самое определенное, что можно сказать за несколько часов до начала подсчета голосов, результаты которого ответят наконец на вопрос, какая из британских политических партий получит мандат на управление страной, да и получит ли.

Что сделало эти выборы самыми «романтичными» - по здешним оценкам - за все послевоенные годы? Коротко говоря, кризис, кризис экономический, социальный, политический. Этого не отрицают сейчас даже справа, не говоря уже о всех «левее центра». В последние дни выборов пролейбористски настроенная «Дейли миррор», претендующая на самый крупный тираж в Западной Европе, писала: «За 24 часа до голосования перспективы Британии выглядят как нельзя более угрожающими:

Худший торговый дефицит в истории.

Самая яростная инфляция.

Необходимость в огромном иностранном займе.

Забастовка шахтеров и трехдневная рабочая неделя».

Позвольте расшифровать, что значат эти фразы, набранные в «Дейли миррор» каждая через звездочку.

Дефицит торгового баланса Британии только за январь составил 383 миллиона фунтов стерлингов. Это сверх 2,5 миллиарда фунтов пассивного сальдо внешнеторгового баланса Британии за прошлый год. Напомним, что Британия живет внешней торговлей. Для сравнения: девять с половиной лет назад лейбористы выиграли парламентские выборы главным образом потому, что сумели обернуть против своих консервативных противников дефицит платежного баланса страны за 1964 год, который составлял тогда примерно 400 миллионов фунтов, то есть чуть больше нынешнего торгового дефицита за один месяц. Что дальше? В марте, по мнению лорда Кёртона, указанный дефицит достигнет 600 миллионов…

«Яростная инфляция» - это 20-процентное повышение цен на продукты питания за минувший год и на 53 процента - за последние три года. Один из лейбористских кандидатов демонстрировал это по телевидению двумя корзинами с одинаковым количеством одинаковых продуктов. Три года назад они стоили пять фунтов, сейчас - восемь. Для сравнения: десятипроцентная инфляция была очень эффективно использована консерваторами, чтобы свалить правительство лейбористов на выборах в июне 1970 года. Лидер тори Эдвард Хит обещал тогда «покончить с ростом цен одним ударом», и на избирателей это, видимо, произвело впечатление. Что дальше? По оценкам авторитетной в таких вещах «Санди таймс», повышение цен еще на 14 процентов к нынешней осени «фактически неизбежно»…

«Необходимость в огромном иностранном займе…» Утверждают, что зондирование на сей счет среди западноевропейских и американских банкиров, а также в международных финансовых организациях уже идет, а суммы, которые называются при этом, выражаются десятизначными цифрами. Для сравнения: чтобы покрыть дефицит платежного баланса, образовавшийся к концу 1964 года, управляющему Банком Англии лорду Кро-меру, действовавшему с согласия правительства Вильсона, пришлось занять у международных банкиров, главным образом у американских, больше миллиарда фунтов стерлингов. Какой заем потребуется сейчас при дефиците платежного баланса в полтора миллиарда фунтов и неизбежном увеличении его в ближайшие месяцы? Что дальше? «Впервые со времени правления королевы Елизаветы I, - говорил на днях по этому поводу лидер лейбористов Гарольд Вильсон, - Британия стала нацией-должником. И начиная с 1974 года мы должны будем платить проценты по долгам и возвращать эти долги, в которые попали за последние два года».

«Забастовка шахтеров и трехдневная рабочая неделя…» Официальным учреждением - специальной комиссией управления по делам заработной платы - признано: шахтеры вправе на повышение своей заработной платы выше установленной правительством нормы. Предсказывают, что любое правительство, сформированное после выборов, вынуждено будет принять требования шахтеров почти в полном объеме. Между тем всего лишь три недели назад именно этот конфликт был выдвинут правительством консерваторов в качестве одной из главных причин досрочного роспуска парламента, и на выборах 28 февраля британским избирателям предложили ответить на вопрос: «Кто должен править страной - профсоюзы или правительство?» И все это в условиях трехдневной рабочей недели, то есть в условиях самого массового фактического локаута, который когда-либо знала Британия. Что дальше? Считают, что с урегулированием конфликта «правительство против шахтеров» в ближайшие же после выборов дни пятидневная рабочая неделя будет возобновлена. Но для возмещения ущерба, нанесенного двухмесячной «работой на полставки», потребуются многие месяцы.

Что же в итоге? В итоге действительно обескураживающие перспективы. И действительно тяжелые проблемы. И внутренние, и внешние. О первых говорят ежедневно, ежечасно, о внешних - значительно меньше. Со всеми указанными проблемами придется иметь дело любому правительству, которое будет сформировано в пятницу. Как, каким образом? Воздержимся от прогнозов, подождем - увидим.

А пока… Пока что англичане голосуют, те, кто успел, сделали это засветло. Задержавшиеся по тем или иным причинам добираются до избирательных участков по полуосвещенным улицам. За несколько дней до голосования лейбористы предложили правительству - в порядке исключения - уличное освещение в день выборов дать на полную мощность. Но в ответ было объявлено: «Это слишком дорого». Приводим этот штрих не ради того, чтобы сгустить краски. Британия - не бедная страна. У нее еще есть резервы. И немалые. Видимые, такие, скажем, как промышленные мощности или научно-технический потенциал. И «невидимые», такие, как огромный опыт во внешнеторговых делах и международных финансовых операциях. Но при всех обстоятельствах решающим резервом любой нации остаются ее рабочие, а профессионализма и квалификации британским рабочим не занимать. Весь вопрос, однако, в том, насколько политика нового британского правительства будет соответствовать их интересам и будет ли она соответствовать им вообще?

1974 г.

БРИТАНИЯ В «ПОТЕМКАХ»

Странное, незнакомое по прежним поездкам в Британию ощущение испытываешь, вернувшись домой, в редакцию, к своей обычной работе и ежедневной стопке зарубежных сообщений телеграфных агентств: будто отстал ты от международных дел и как бы утратил нити ведущих событий, будто сбился с ритма и возвращаешься к большим проблемам мировой политики… с острова.

Последняя фраза звучит, наверное, каламбуром, некоей перефразировкой знаменитого в прошлом заголовка в лондонской «Таймс» по случаю снежного шторма в Ла-Манше: «Континент отрезан от Британии». Но и со скидкой на субъективность личного ощущения, на возможную погрешность в оценках из-за краткости поездки, своя доля истины в этом наблюдении есть: пятый раз с 1958 года приезжаю в эту страну, и никогда еще не казалась она столь поглощенной своими внутренними заботами и бедами, как сейчас, в начале 1974-го. Нет, конечно, не отрезана она ни от континента, ни от мировых событий, и не может быть отрезана, хотя бы потому, что живет внешней торговлей, поставками почти из всех районов и почти всем районам земли, финансовыми операциями, намного превосходящими по размаху удельный вес страны в мировом хозяйстве. И порядочно еще зарубежной информации в так называемых «качественных» английских газетах - «Таймс», «Гардиан», «Файнэншл таймс». Но она словно съежилась в сравнении с временами, когда Великобритании «до всего в мире было дело». Съежилась настолько, что, скажем, американские корреспонденты в Лондоне не обходятся теперь без «Интернэшнл геральд трибюн», а французские - без «Монд». Британия и сейчас на одном из первых мест в мире по числу газет на душу населения. Но даже в «большой английской прессе», в передачах телевидения и радио появился какой-то налет пери-ферийности: местные новости местного значения доминируют в них неоспоримо.

Еще лет 12 - 14 назад темами, действительно достойными обсуждения джентльменами в палатах Вестминстерского дворца и в редакциях Флит-стрит, считались преимущественно проблемы имперской державы (имперской по существу, или уже и не по форме), проблемы британского Сообщества наций (больше 30 стран и едва ли не четверть населения земли), проблемы англосаксонского, а вернее - англо-американского мира и «особых отношений» с Соединенными Штатами. Теперь же…

Теперь, в 1974 году, в февральской предвыборной кампании, чуть ли не главной темой межпартийных споров была… кошелка с продуктами, та, что три с половиной года назад стоила 5 фунтов, а сейчас - 8. И, конечно, все производные от проблемы цен: зарплата, налоги, отношения в промышленности, социальные конфликты… Ни одна из внешнеполитических проблем так и не стала ведущей (или хотя бы одной из ведущих) в кампании, даже тема членства Британии в «Общем рынке», как ни пытались лейбористы заставить своих политических соперников заговорить о ней.

Британия и… кошелка с продуктами. Соседство этих понятий выглядит фельетонным. Только не спешите иронизировать, дорогой читатель, все это не так смешно, как может показаться.

Меньше всего хотелось бы мне пользоваться лишь серой краской и безнадежно мрачными тонами, рисуя положение страны, с которой знаком почти шестнадцать лет. Но дела-то и впрямь оборачиваются для нее очень серьезно.

Я застал Лондон, когда шла шестнадцатая неделя «чрезвычайного положения», третья неделя забастовки 270 тысяч шахтеров, восьмая трехдневная рабочая неделя и последняя неделя досрочной избирательной кампании. Напомню: «чрезвычайное положение» было введено консервативным правительством Э. Хита 13 ноября прошлого года в связи с отказом шахтеров, требовавших повышения зарплаты, работать сверхурочно и некоторым сокращением поставок арабской нефти после октябрьского вооруженного конфликта на Ближнем Востоке; шахтеры забастовали в ночь с 10 на 11 февраля; на трехдневную неделю промышленные предприятия были переведены с 1 января; королевская прокламация о роспуске парламента была объявлена и вывешена, как положено традицией, на Карлтон-хауз плейс (на дощатом щите под стеклом и замком) 8 февраля.

Словом, момент во многих отношениях был кульминационным, чтобы не сказать критическим. Ходовым выражением было «SOS», в новой расшифровке.

«SOS!» - «Спасите наши души!» - остряки с телевидения находчиво переиначили на призыв, соответствующий моменту: «SOS!» - «Выключите что-нибудь!» - лампу в прихожей, отопление, радио, что-нибудь, только выключите. И выключали, разумеется. В центральном лондонском аэропорту, куда мы прилетели вечером, царил, как в дорогом ресторане, уютный полумрак. С наступлением сумерек уличные фонари зажигались в лучшем случае через один. Управляющие банками, страховыми и прочими компаниями Сити обзавелись отменными керосиновыми лампами. Представьте: современный кабинет, великолепный стол, полдюжины телефонных аппаратов, сиюсекундные сводки с биржи на телеэкране, прямая связь с Франкфуртом и Нью-Йорком, селектор, диктофон, люминесцентное освещение и… керосиновая лампа. Электросвет? Любые три дня в неделю, но только три. В два оставшихся питание подавалось лишь для аппаратуры связи и банковых электронно-вычислительных машин.

Представьте: зеркальное, ограненное стекло витрин ювелирного магазина на изысканной Бонд-стрит, бриллиантовое колье, броши, золотые кольца, стерлинговое серебро; и все это при свечах, в буквальном смысле слова. При свечах, керосиновых или карбидных лампах, при «аварийном» освещении от портативных движков (японская фирма «Хонда» и здесь проявила завидную оперативность) торговали с наступлением темноты зеленщики и галантерейщики, и дорогие модные магазины Кнайтсбриджа, оповещая возможных клиентов крупными надписями на дверях и витринах: «Открыто, как обычно».

- Забавно, не правда ли? - с милой улыбкой реагировали на эти «неудобства» некоторые из моих старых лондонских знакомых. И спешили столь же непринужденно и почти беззаботно добавить какую-нибудь деталь: «Непонятно почему, но, знаете ли, исчезла туалетная бумага. У нас, кажется, и впрямь кризис»…

Что ж, «керосиновые неудобства» кое в чем, быть может, и забавны. Мерцание изумрудов при трепетном пламени свечей - это даже красиво.

Но шутки шутками, а два месяца трехдневной рабочей недели стоили Британии более двух миллиардов фунтов стерлингов, что, для сравнения, составляет примерно четверть государственного бюджета страны, или две трети ее военных расходов, или в двадцать с лишним раз больше, чем вся прибавка к зарплате шахтерам, на которую пришлось в конце концов согласиться правительству.

Словом, ущерб, нанесенный двухмесячной работой «на полставки», не исчерпывается одними «керосиновыми неудобствами», да и распределялся он, конечно, совсем не равным бременем по социальным ступеням британского общества. В особняках дорогих кварталов Лондона сетовали на то, что центральное отопление, следуя призыву «SOS», приходится выключать уже в 3 часа дня, что на дорогах нельзя превышать лимит скорости в 50 миль в час, а по поводу дороговизны усмехались: «Сэндвичи теперь дешевле делать из пятифунтовых банкнот». В рабочих семьях, в домах пенсионеров не было, конечно, проблемы с отключением центрального отопления (в большинстве английских домов оно отсутствует как таковое, и отапливается, как правило, лишь одна комната - камином). Но в этих семьях не было и пятифунтовых банкнот, чтобы делать из них «дешевые сэндвичи». Полтора миллиона безработных не испытывали, разумеется, особых неудобств из-за 50-мильного ограничения скорости на дорогах: им не к спеху. Не вряд ли это «утешение от противного» считали они достаточной компенсацией за принудительное вегетарианство ото дня ко дню.

Оговорюсь: чрезвычайное положение - не лучшее время, чтобы судить о реальном положении страны, да и не основание для «чрезвычайных заключений». В такой ситуации легко увлечься крайностями, принять временное за нечто долгосрочное, бросающиеся в глаза проблемы недели - за проблемы года, а в результате не понять толком сути дела. Отменено сейчас чрезвычайное положение, улажен конфликт с шахтерами (они добились удовлетворения почти всех своих требований), страна вернулась к нормальной рабочей неделе, «керосиновые неудобства» постепенно кончаются. И все-таки…

И все-таки многие в самой Британии оценивают положение страны, как… чрезвычайное. Лидер лейбористов Гарольд Виль-сон, выступая на митинге в своем округе дня за два до выборов, определил ситуацию в свойственной ему саркастической манере: «Я вновь листал недавно библию. Как все вы хорошо знаете, бог сотворил небо и землю из хаоса. Но сам хаос мог быть создан лишь правительством тори вроде нынешнего». Даже со скидкой на предвыборную полемику, это заключение было не лишено смысла. Как «самое тяжелое с 1946 года» характеризовал экономическое положение страны не кто-нибудь, а канцлер казначейства в правительстве консерваторов Антони Барбер. И не в предвыборную кампанию, когда тори пытались сделать бастующих шахтеров стадом козлов отпущения, а месяца за три до этой забастовки. Знал, надо думать, о нем говорил и президент Британской конфедерации промышленности Клэпхэм, когда заявил (уже в марте): «Мы находимся в отчаянной ситуации».

Нам придется еще вернуться к этим оценкам. А пока отметим: они очень схожи, хотя сделаны с трех независимых (ну, почти независимых) друг от друга позиций. Да и впрямь трудно интерпретировать нынешнее состояние дел британской экономики в оптимистическом духе. Огромный внешнеторговый дефицит за январь и февраль (около миллиарда фунтов стерлингов) можно еще в какой-то мере объяснить чрезвычайной обстановкой в стране: трехдневной рабочей неделей, конфликтом между правительством и шахтерами, энергетическим кризисом. Но как объяснить то, что в своем платежном балансе за 1973 год Британия не свела концы с концами на полтора миллиарда фунтов? Что Британии пришлось купить в 73-м у иностранных поставщиков товаров почти на 2,5 миллиарда фунтов больше, чем она сумела продать на заморских рынках?

Эти прорехи в британской казне тори объясняли прежде всего тремя причинами: общим повышением мировых цен на сырье и продовольствие, высокими издержками производства в стране и конфликтами, то есть забастовками в промышленности. Такое бесстрастно-академическое, на первый взгляд, объяснение должно было обелить правительство консерваторов (оно же не контролирует мировые цены на сырье и продовольствие) и взвалить все беды на организованное рабочее движение в стране (это-де безответственные профсоюзы взвинчивают зарплату, а стало быть, и издержки производства, не считаясь с интересами нации, это забастовки срывают выполнение заказов на экспорт).

В конечном счете это тенденциозное толкование положения в стране приняло форму вопроса: «Кто правит страной - правительство или профсоюзы?» С ним, напомню, консервативное правительство Эдварда Хита и вышло на выборы, потребовав от избирателей ясного мандата на проведение жесткой политики, жесткой по отношению к трудящимся. Так проблемы экономики были переведены в социально-политическую плоскость. Так была подготовлена почва для пробы классовых сил в Британии.

1974 г.

РАЗОБЩЕННАЯ БРИТАНИЯ

Весной Англия бывает прекрасна. Уходит дождливость. Уходит серость. Солнце вновь вспоминает об этих островах и, не мелочась, расплачивается по зимним долгам. В считанные дни возвращает оно свежесть краскам земли. Сочной и живой становится зелень травы. К концу февраля зацветают вишни. Сначала городские, укрытые среди домов. Недели через полторы - деревенские. Чуть позже - яблони.

Даже огромный Лондон распахивает шторы. Он становится светлее. И небо уже не беспросветно серо над ним. Цветущие деревья - а их много здесь - скрадывают его возраст. Все влажно еще после зимы, и пыль с гарью не висит в воздухе, как летом. Белые наличники и двери домов выглядят только что выкрашенными. Россыпи желтых и фиолетовых крокусов, а им на смену - нарциссы, а потом - ковры тюльпанов делают нарядными знаменитые лондонские парки. И отступает куда-то обычная житейская суета. И ощущение весны захватывает тебя. Пусть хотя на время.

Таким вот и знал я когда-то весенний Лондон. Но в этот приезд он оставил у меня удручающее впечатление. Город показался откровенно старым, поблекшим, потертым. И крокусы были, и вишни, и распускались уже нарциссы. А запомнилось незнакомое, не отложившееся прежде в сознании ощущение озабоченности.

Выборы? Забастовка шахтеров? «Керосиновые неприятности»? Что ж, может быть, и так. Наверное, и они сказались на настроениях. Но как бы то ни было, не отмечаешь уже про себя хрестоматийную невозмутимость столицы Британии. Отмечаешь нечто иное.

Последний раз я видел Лондон, когда он приобрел прозвище «swinging» - «пританцовывающий». Его облик в западной прессе складывался из репортажей о битлах и Томе Джонсе, о Твигги, девочке-манекенщице с большими кукольными глазами и кукольным знанием о мире; о новинках Мэри Куант, с чьей легкой руки прекрасную половину пола охватила мода на «мини», и о Кингс-стрит - ставшей главной улицей хиппи Старого и Нового света.

Забыто сейчас это прозвище: «пританцовывающий» не вяжется с нынешним Лондоном. За Атлантикой, как и через Ла-Манш, пишут теперь чаще об «английской болезни». И имеют в виду не только злоключения самых последних месяцев. Почти четверть века уже отстает Британия по темпам своего экономического развития от континентальных западноевропейских соперников. Отстает вдвое. Западная Германия, Франция, страны Бенилюкса (не говоря о Японии) - все они, хотя и в разной степени, пережили свое «экономическое чудо», свой рывок в промышленном развитии. На Британских островах такого «чуда» не было. Время ушло, и упущено многое. Британия не возглавляет уже список развитых государств Запада с самым высоким доходом на душу населения, а замыкает его. В 1946 году средний уровень жизни здесь был выше, чем в любой другой европейской стране, кроме Швеции. С тех пор она пропустила вперед еще двенадцать или тринадцать европейских стран, в том числе и «бедную Бельгию».

«У нас, слава богу, пока еще только понаслышке знают, что такое «крысиная гонка», и не рвутся во все тяжкие за долларом или фунтом. Мы все еще не так плохо устроены».

«Не так плохо» - сказано типично по-английски. За столетия колониальной империи здесь скоплены были богатства, колоссальные по любым меркам. Начиная с чисто материальных, с недвижимой собственности, кончая полотнами великих мастеров живописи, шедеврами античной скульптуры. Где-то там, за морями, люди думали о хлебе насущном. Британия могла позволить себе удовольствие стричь газоны, укатывать теннисные площадки, коллекционировать породистых лошадей и строить ипподромы. Британский «истэблишмент» мог позволить себе и еще одну очень не пустяковую роскошь: «разумную щедрость» по отношению к массам, - в обмен на спокойствие, «классовый мир» и возможность улаживать социальные конфликты в традиционно британском духе, компромиссом. Словом, по сравнению с «остальным миром» и впрямь «не так плохо». И с сочувствием по поводу «горькой доли» Британии спешить рискованно: могут не понять.

Но, как говорится, ничто не устраивается раз и навсегда. Дали в конце концов знать о себе и крушение колониальной империи, неспособность и нежелание правящих Британией адаптироваться к новому положению вещей в мире, и недооценка ими сил динамичных соперников, да и многое другое. И не по одной лишь статистике доходов на душу населения или внешним долгам видно это. Видно по Лондону. По тому, как больше постарел он, чем обновился; по налету неухоженности, что появился за последние годы. Бедные прежде кварталы теперь выглядят убогими трущобами. Новые здания обращают на себя внимание не изысканностью архитектурных решений, но тем, что редки. Кажется, будто нет сил у него, чтобы привести в порядок себя, очиститься от рухляди, омолодиться новыми постройками. И о нем тоже можно сказать: «Города не узнать!», - но не в том восторженном смысле, что вкладывается обычно в это восклицание. Еще пятнадцать лет назад тогдашний лидер тори Г. Макмиллан говорил о необходимости строить как минимум по 400 тысяч квартир и индивидуальных домов ежегодно и обещал добиться этого. В прошлом году Британия не осилила и 300 тысяч.

Как и положено в буржуазном обществе, затянувшиеся экономические невзгоды, урезав возможности компромиссных решений, обернулись социальной, классовой напряженностью. И это, быть может, самая значительная из всех перемен в Британии за последнее десятилетие. Многие из наблюдателей отметили это обстоятельство. И не только слева. Инфляция, безработица и прочие беды, писал американский «Ньюсуик», «насытили воздух запахом классовой борьбы, что было когда-то немыслимым в стране, где понятие «класс» и «масса» совмещались в таких прочных и гибких институтах, как парламентская демократия, английское обычное право и «государство всеобщего благоденствия».

Понятие «единой нации», которое годами внедряли в сознание английской публики, - это понятие повисло в воздухе, насыщенном запахами классовой борьбы. «Британия стала социальной выгребной ямой» - определил недавно ситуацию…епископ Саутуорка, имея в виду «растущую бедность на дне и постыдное богатство на верхах». Сильно сказано для церковнослужителя, не так ли? Но епископ знал, о чем говорил. По данным исследования, проведенного «Армией спасения» и опубликованного под названием «В самой мрачной Англии сегодня», положение в некоторых из беднейших районов сейчас хуже, чем примерно сто лет назад, когда генерал Уильям Бут, основатель «Армии спасения», написал свою книгу «В самой мрачной Англии» - о нищете и безысходности лондонского Ист-энда.

А между тем львиная доля национальных богатств в Британии (84 процента) по сей день, как и сто лет назад, находится в руках горстки богатейших семи процентов населения. И по сей день актуальными оказываются известные слова Дизраэли, премьер-министра викторианских времен, о «двух нациях (в Британии), управляемых разными законами, находящихся под влиянием разных манер, не имеющих ничего общего между собой - ни мыслей, ни взаимных симпатий». «Британия, - с горечью замечает теперь Поль Джонсон, бывший главный редактор журнала «Нью стейтсмен», - упала в пропасть нищеты и человеческих страданий, что окрашивает выходки наших безответственных богачей в зловещие оттенки предреволюционной Франции XVIII века».

В этой оценке есть, наверное, своя доля преувеличения, нечто от стремления предостеречь «истэблишмент»: не увлекайтесь, не принимайте желаемое за действительное, можете обжечься. И предостережение ко времени. На фоне конфликта правительство - шахтеры, на фоне чрезвычайного положения в газетах мелькнули, почти одновременно, сообщения о том, что вдове шахтера, погибшего в забое, было выплачено посмертное пособие в 276 фунтов стерлингов; что лорд Каррингтон, тогда министр энергетики в кабинете Эдварда Хита, получил около 380000 фунтов прибыли на сделке с недвижимой собствен-ностью в Лондоне; что маркиз Гамильтон ищет нового егеря в связи с расширением своих охотничьих угодий.

Поистине: каждому - свое!

Не новички в политике, лидеры британского «истэблишмента» понимали, конечно, к чему ведет такая поляризация, предвидели ее возможные последствия и по-своему готовились к ним. Еще пять лет назад один из знакомых с Флит-стрит, убежденный и хорошо информированный консерватор, втолковывал мне: «Хотите понять суть дела - забудьте архаичные представления XIX века о двух нациях, якобы порождаемых капитализмом. Все проблемы нынешней Британии в том, что нация склоняется вправо, а профсоюзы - влево». Тот разговор происходил летом 1969 года, в дни чрезвычайного съезда Британского конгресса тред-юнионов (первого за полвека), который отверг лейбористский проект «закона об отношениях в промышленности». Тори, пришедшие к власти год спустя, не вняли предупреждению. Они, похоже, и сами поверили объяснению о «нации и профсоюзах». На том и протащили они свой вариант антипрофсоюзного закона. На том «основании» и шли они на пробу сил, хладнокровно спровоцировав досрочные выборы в феврале, за полтора года до истечения своего мандата, ибо уверены были, что выиграют их, а выиграв, сбросят с себя «ярмо вынужденных компромиссов» и смогут силой управляться с профсоюзами и рабочими.

И не удивляйтесь, дорогой читатель, формуле: «Нация против профсоюзов». Лидеры тори знали, что в объединенных в БКТ профсоюзах всего лишь десять миллионов человек, то есть лишь чуть больше трети всех занятых в стране. Располагая средствами массовой информации, они знали, как направить раздражение «публики» против «несговорчивых» профсоюзов, как увлечь за собой многочисленные здесь средние слои; знали, что не в одной только Америке есть свое «молчаливое большинство». Словом, их затея с досрочными выборами не была уж столь безрассудной авантюрой, как могло показаться.

И все же тори просчитались. И проиграли не просто еще одни парламентские выборы, но пробу классовых сил, едва ли не самую серьезную за все послевоенные годы. Результат в условиях нынешней Британии по-своему закономерный. И можно понять эпитафию на это поражение, с которой выступил обозреватель консервативной «Санди телеграф» Перегрин Уосторн, правый среди «самых голубых» тори: «Первой реакцией на результаты выборов должна быть благодарность звездам, направляющим судьбы этой страны, за то, что они подтолкнули м-ра Хита назначить досрочные выборы… М-р Хит искренне верил, что его политика статичных доходов (так изящно П. Уосторн называет политику замораживания заработной платы трудящихся. - В. О.) пользуется поддержкой столь подавляющего большинства населения, что тред-юнионам придется образумиться. Но результаты выборов, сделав совершенно ясным, что дело обстоит не так, что такого большинства или намека на него не существует, - эти результаты спасли Хита и консервативную партию в целом от самых худших последствий того, что было, как теперь очевидно, страшной ошибкой в оценке положения. Верно, они проиграли выборы. Но без этих выборов они проиграли бы нечто такое, что больше похоже на гражданскую войну».

Не часто, конечно, случается видеть обозревателя, приветствующего… поражение своей партии, хотя и трудно судить, насколько близко могла бы подойти Британия к ситуации, «похожей на гражданскую войну», не решись Э. Хит на досрочные выборы или не проиграй он их. Но, думается, своя логика в этом рассуждении есть.

1974 г.

ОБРАТНЫЙ ХОД

Это в шахматной игре ход назад не берут. В политике - случается. Последняя из самых заметных иллюстраций на сей счет - протекционистские меры, введенные на днях правительством Италии и еще раз доказавшие, что принципы так называемой свободы торговли и хозяйственной интеграции в условиях капиталистического «Общего рынка» - мелочь в сравнении с принципом «своей рубашки». «Ход назад по-итальянски» шокировал западноевропейских партнеров, вызвав волну панических комментариев о «дезинтеграции», то есть угрозе разобщения «Общего рынка», тем более что некоторое время назад свой ход назад сделало и лейбористское правительство Лондона, предложившее своим партнерам по «Общему рынку» провести «фундаментальный пересмотр» условий присоединения Британии к этому экономическому сообществу.

Отмечу сразу же, в данном случае «грома среди ясного неба» не было. Добиваться «фундаментального пересмотра» лейбористы обещали еще с того момента, когда 22 января 1972 года на торжественной церемонии в Брюсселе «под шампанское» Эдвард Хит, премьер правительства тори, расписался в согласии с Римским договором 1957 года о создании «Общего рынка».

Прошлой осенью на ежегодной конференции лейбористской партии в Блэкпуле это обещание приобрело уже форму обязательства, которое было дословно включено в предвыборный манифест лейбористов (в предчувствии досрочных выборов Транспорт-хауз - лейбористская штаб-квартира подготовила его загодя и опубликовала еще 11 января, то есть примерно за месяц до того, как королевской прокламацией было объявлено о роспуске палаты общин и назначении парламентских выборов).

Словом, неожиданностью явилась не позиция лейбористов, а результаты голосования, которые переселили членов кабинета тори из особняков на Даунинг-стрит и министерства Уайтхолла на частные квартиры и… скамьи оппозиции в Вестминстерском дворце. Перспектива новых осложнений в «Общем рынке» забрезжила еще в ту бессонную и драматическую ночь с 28 февраля на 1 марта, когда Британия подсчитывала голоса, а консерваторам становилось час от часу не легче. Под утро телекомментаторы Би-Би-Си обсуждали тему отношений с ЕЭС как «новую тему европейской политики», а одно из первых «зарубежных мнений» на исход британских выборов было запрошено от Мансхолта, бывшего председателя комиссии ЕЭС, едва тот проснулся. «Право на пересмотр условий вступления? - переспросил Мансхолт. - Вероятно, оно есть. Но вы должны убедить других партнеров, что в пересмотре есть смысл».

К вопросу о «других» мы еще подойдем. Но убеждать самих англичан на сей счет особой необходимости не было. Первый же год пребывания Британии в «Общем рынке» дорого обошелся им. За 12 месяцев, с 1 января 1973 года, когда служитель брюссельской штаб-квартиры «Общего рынка» выкатил утром на старой детской коляске флаги трех новых членов сообщества - Британии, Дании и Ирландии и поднял их на дополнительных флагштоках, - за эти двенадцать месяцев розничные цены на продукты питания в Англии поднялись на 20 процентов. И прямо или косвенно эта дороговизна была связана с сельскохозяйственной политикой «Общего рынка».

Всего лишь за год рухнула, таким образом, вся политика «дешевого продовольствия», на которой десятилетиями покоилось многое в механизме британской экономики вообще.

Напомню, что за счет собственного сельского хозяйства Британия покрывала в послевоенные годы лишь половину своих потребностей. Остальное ввозила из других стран, преимущественно из стран Британского содружества наций, с которыми была связана так называемыми имперскими преференциями, то есть предпочтительными условиями в торговле. Беспошлинный или почти беспошлинный импорт продовольствия (как, впрочем, и других товаров) обходится дешевле. И он давал когда-то Британии существенные преимущества перед своими европейскими конкурентами. Британия, попросту говоря, тратила на пропитание относительно меньше, чем, скажем, страны континентальной Западной Европы, ибо те полагались в основном на собственное сельское хозяйство, а оно и по сей день не из самых эффективных и дешевых в мире.

Вступление Британии в «Общий рынок» перечеркнуло эти былые преимущества, ибо согласно правилам «зеленой Европы» сбыт сельскохозяйственной продукции стран - участниц ЕЭС должен быть гарантирован, и гарантирован по ценам, покрывающим достаточно высокие издержки производства. Так кончилось для британцев «дешевое» продовольствие. Но и это не все.

Когда тори звали своих сограждан под «холодный душ», они звали их, разумеется, не ради удовольствия просто вымокнуть. Расчет был на то, что этот душ континентальной конкуренции вымоет из британской промышленности нерентабельную мелочь, что он улучшит в принудительном порядке кровообращение явно застоявшейся и отекшей британской экономики, что, освежившись притоком идей и «ноу-хау», британские корпорации, поддержанные финансами лондонского Сити, начнут контрнаступление на рынки своих соперников. И Британия вновь будет задавать тон Западной Европе, благо, как образно выразился года полтора-два назад лондонский «Экономист», «континентальный оркестр плохо сыгран, а Эдвард Хит - дирижер по призванию».

Эдвард Хит действительно был дирижером в прямом смысле слова и время от времени выступал с любительскими концертами. Но дирижировать политическим оркестром «малой Европы» ему так и не довелось, претендентов на этот пульт и без него достаточно много. Ну, а что касается контрнаступления на рынки континентальной Европы, то на деле произошло нечто обратное. За год участия в ЕЭС дефицит Британии в торговле с шестью первоначальными участниками «Общего рынка» превысил, по официальным данным, миллиард фунтов стерлингов. По подсчетам же Дугласа Джея, лидера «Движения за получение гарантий от «Общего рынка», этот дефицит в полтора раза больше.

Слов нет, британские концерны тоже не сидели сложа руки, Сообщали, что за год они скупили около двухсот западноевропейских фирм. В Брюсселе, скажем, английский турист может видеть и хорошо знакомый ему универмаг «Си-энд-Эй», и с полдюжины других английских магазинов; он может купить романы Яна Флеминга о похождениях агента 007 Джеймса Бонда в филиале «Смит энд сан» и выпить пинту пива в «типичном» английском пабе «Олд Ингланд». Но в целом первый год после официального бракосочетания Британии с «Общим рынком» оказался для нее далеко не медовым годом. И не только в пику консерваторам ставили лейбористы вопрос о пересмотре условий членства в «Общем рынке». Они отражали в этом смысле настроения весьма значительной части населения. По опросам, более половины избирателей и сейчас не согласны с решением правительства Э. Хита. Так что особого красноречия по этому вопросу внутри страны лейбористам не требуется.

Для «других» же партнеров, о которых говорил Мансхолт, оно, судя по всему, понадобится. На первой же встрече

Совета министров «Общего рынка», где Джеймс Каллагэн впервые встретился со своими коллегами и изложил им новую британскую позицию, Мишель Жобер, французский министр иностранных дел, резко заявил: «Франция согласилась со справедливой ценой за ее (Британии. - В. О.) вступление. Мы не усматриваем какой-либо необходимости платить дополнительно за то, чтобы удержать ее в ЕЭС… Английское правительство должно сказать нам, чего оно хочет: оставить страну в сообществе или вывести ее оттуда».

Эта встреча происходила в Люксембурге 1 апреля. Но участникам ее было, конечно, не до шуток. Обязательство лейбористов перед своими избирателями не исчерпывается лишь намерением добиваться «фундаментального пересмотра» участия в «Общем рынке». Предвыборный манифест гласит: «…пока идут эти переговоры и до тех пор, пока британский народ не высказал своего мнения, мы остановим дальнейшие процессы интеграции (в «Общем рынке». - В. О.), особенно в области налогов на продовольствие». Схема коротко такова: Лондон начинает свои переговоры в Брюсселе о «пересмотре», выносит их результаты на референдум (кстати, первый в британской истории) или даже на всеобщие выборы и в зависимости от исхода голосования решает, остаться ему в «Общем рынке» или выйти из него.

Намерения, как видим, достаточно дерзкие. Верят ли в их осуществимость сами лейбористы, сказать трудно. Но идея, по всему судя, заключается в том, чтобы по крайней мере ослабить ориентацию на «Общий рынок», где главные партнеры - соперники Британии уже успели обосноваться, что называется, всерьез и надолго, и возродить хотя бы часть тех связей, которые Британия десятилетиями имела со своими бывшими колониями - странами Содружества наций. Эксперты отмечают, что при всех нынешних слабостях британской экономики определенные козыри на руках у Лондона все же есть: из всех западноевропейских государств у Британии самые крупные капиталовложения в странах «третьего мира», в разработках сырья, а ее собственные запасы нефти и природного газа, обнаруженные недавно у берегов Шотландии, позволят ей в недалеком будущем почти полностью покрывать свои потребности. В условиях энергетического кризиса, поразившего западный мир, и нынешнего голода на металлы и сырье оба эти обстоятельства могут существенно изменить теперешнее соотношение сил в «Общем рынке», а следовательно, и ход переговоров о «пересмотре».

В «малой Европе» начинается, иными словами, новая стадия серьезной политической игры, и к тому же с крупными ставками.

Как скажется все это на дальнейшей судьбе малоевропейского клуба?

Еще несколько месяцев назад, в декабре прошлого года, на совещании девятки в Копенгагене высокие стороны говорили об ускорении движения к некоему «европейскому союзу» - через экономическую интеграцию, создание валютного союза и проведение совместной внешней политики. В «движении», как представляли дело, находилась сама идея европеизма. Теперь же это малоевропейское сообщество все чаще определяют в западной прессе как «союз эгоизмов»…

1974 г.

МЕРТВЫЙ СЕЗОН

Выборы выборами, а Британия внешне и сейчас будто иллюстрация к известному парадоксу: чем больше перемен - тем больше все остается по-старому. Немного найдется в Западной Европе государств, чье положение в мире, да и внутреннее состояние изменилось бы в последние годы так круто, как положение и состояние былой имперской державы. А она и теперь живет по традиционным расписаниям, наперед зная, чему, где и когда быть.

Знает день открытия очередной сессии парламента, сроки его каникул на рождество, пасху, троицу и долгого трехмесячного перерыва с августа по конец октября. Знает, что весной опустеет Букингемский дворец и королевский штандарт будет поднят над Виндзором, а в конце лета - над шотландским замком Балморал; что в феврале на ливерпульском ипподроме Рейнтри состоится «Грэнд нэшнл», в начале июня - знаменитый «Аскот», где жокеи будут демонстрировать свое мастерство; что в ночь с 12 на 13 августа в ресторане лондонского отеля «Савой» не будет ни единого свободного столика: «свет» пробует там первую с начала охотничьего сезона дичь, доставленную с шотландских угодий; что в середине ноября премьер-министр, кем бы он ни был - лейбористом или тори, выступит на обеде лорд-мэра Сити и пояснит самым владетельным представителям Британии тронную речь ее величества и намерения своего правительства на ближайший год…

Словом, всему свой срок. И был свой срок «мертвому сезону» - сезону без большой политики и без заметных событий вообще, палате общин без парламентариев, Уайтхоллу - без ми-нистров.Даунинг-стрит, 10 - без премьера. Все по тому же традиционному расписанию сезону отведены два месяца - август и сентябрь. Это по-прежнему сначала уходит люд, позже - «люди из общества», из полусредних, средних и выше средних слоев, ибо и под курортным солнцем - каждому свое.

В «мертвый сезон» Лондон всегда бывал как-то не похож на себя. Настоящая жизнь будто замирала здесь, уступая место внешней суете. Газеты тощали чуть ли не на треть. Первополосные шапки делали мелкие бытовые сенсации и «драмы» крикетных матчей. Делом, казалось, были заняты только магазинчики и лотки с сувенирной дребеденью. Лондон напоминал тогда старое, но крепко поставленное поместье, хозяева которого отложили дела и устроили дни открытых дверей, передав все на попечение дворецких и наказав им взимать с любопытствующих по «полкроны за вход», да и то не обогащения ради, а лишь в порядке некоей символической компенсации за неизбежные при таких нашествиях шум и толкотню. Прежде знал бы наверняка: схлынет к октябрю туристская толпа, вернутся хозяева, и все в поместье войдет в свою привычную норму степенности, неуязвимости, невозмутимости.

Увы, нет теперь этого ощущения. Были и на сей раз каникулы и положенный традиционным расписанием «мертвый сезон», но не было уже у Британии отпуска от забот и проблем. Изменилась сама атмосфера в стране и, кажется, изменились здесь и стиль, и тон, и манеры, как моды в лондонских витринах, где редкость «типично английский» дамский костюм, наряд сдержанных линий и красок, и почти безраздельно царят пестрота и экстравагантность наизнанку - одеяния «а ля тряпье». Да в витринах ли суть, если лондонская «Таймс» неделю в августе дискутировала вопрос: «Идет ли Британия к военному перевороту?». «Еще не так давно, - говорилось в первой публикации, - само предположение, что военный переворот в Британии возможен, было бы встречено возгласами удивления и неверия. Давно уже считалось неоспоримым положением высшей мудрости, что традиции парламентской демократии в нашей стране слишком сильны и конституционные понятия укоренились в британском народе слишком глубоко, чтобы допустить импорт таких отвратительных иностранных явлений, как «режимы» полковников или генералов».

Ну, а теперь? Теперь, продолжала «Таймс», «было бы мудрым признать, что все больше и больше людей в нашей стране, многие из которых - мужчины и женщины самых либеральных инстинктов начинают, не без внутреннего удовлетворения, серьезно задумываться над возможностью периода авторитарного правления в Британии».

Отмечу в скобках: статья под упомянутым вопросительным заголовком была написана лордом Чалфонтом, бывшим военным обозревателем «Таймс», а позже министром по делам разоружения в первом - с 1964 по 1970 год - лейбористском правительстве Гарольда Вильсона.

Мне и сейчас думается, что лорд Чалфонт хватил через край и что «Таймс» предоставила ему треть полосы не без задней мысли попугать публику пугачом военного «режима», дабы сделать ее попокладистей, повосприимчивей к жестким мерам со стороны законного парламентского правительства, каким бы оно - лейбористским, консервативным или коалиционным - ни было. Один видный лейборист - член палаты общин - говорил мне весной: «Мы можем выйти из нынешних экономических трудностей, лишь надолго заморозив жизненный уровень народа». Тогда это сказано было в доверительном порядке. Теперь на платформе «замораживания» стоят все партийные парламентские фракции и говорят о том публично.

Но оставим пока гипотетические предположения насчет военного переворота: в британском офицерском корпусе, заметил кто-то из участников дискуссии по сему поводу, не принято еще появляться на улицах с жевательной резинкой во рту. Да и других непосредственных забот у Британии сейчас хватает.

В августе и в сентябре четыре темы доминировали в большой лондонской прессе и на телевизионных экранах: отставка Никсона и возможные изменения в американской политике при администрации президента Форда; кипрский кризис; неуемная инфляция в стране и пугающий дефицит в ее внешнеторговом балансе; приближение новых, вторых за семь месяцев, внеочередных выборов в парламент.

Лет десять назад комментарии британской прессы на смену в Белом доме напоминали бы реестр изящно сформулированных, ненавязчивых, но авторитетно поданных подсказок, что надлежит теперь делать Белому дому: место «водителя с заднего сиденья» в альянсе западных держав Лондон считал для себя естественным. Теперь здесь превалировали осторожные догадки и… ожидания.

С досадой и разочарованием писали лондонские обозреватели об «упущенных Британией шансах» поднять свой международный престиж в связи с кризисом в Восточном Средиземноморье. Держава - гарант соглашения о Кипре - так и не снискала себе дипломатических лавров. В Лондоне, конечно, и до этого кризиса не особо обольщались насчет своих реальных возможностей в роли «великого арбитра» и понимали: былое влияние ушло. Но то, что нынешние его границы оказались уже предполагаемых, явилось, похоже, откровением. Британская внешняя политика, заметил кто-то из пессимистов, переживает «мертвый сезон», и вполне вероятно, что он - надолго.

Так это или не так, зависит все еще от самого Лондона. Но уж если где эта метафора действительно в строку, так по отношению к британской экономике. Инфляция развивается устрашающими темпами. Цены шокируют человека, знавшего их еще совсем недавно. С января по август они взлетели в среднем на 20 процентов. Безработица - у отметки в 700 тысяч человек. А зима еще впереди. Курс акций на лондонской фондовой бирже - рекордно низок. Уровень капиталовложений в промышленность - один из главных показателей динамичности экономики - здесь ниже, чем у других развитых стран. Английские автомобилестроители производят машин на треть меньше, чем равное число рабочих в ФРГ.

Дефицит платежного баланса обещает превысить к концу года 4 миллиарда фунтов стерлингов, что, проще говоря, означает: Британия потребляет примерно на 6 - 8 процентов больше, чем производит, - она живет в долг. И на вопрос, как погашать его, ответа пока нет. Времена дешевого сырья, топлива и продовольствия на мировых рынках миновали. Континентальные, японские, американские соперники перехватывают заказы, предлагая лучшие цены, сроки и условия поставок. Словом, быстрого и радикального решения экономических проблем Британии не предвидится.

Кажется, недавно еще, лет семь-восемь назад, фразу в устах англичанина «Наши дела не так плохи» можно было смело переводить: «Дела идут отменно». Теперь она звучит как самоуспокоение: «Еще не все потеряно».

На что надеются? На то, что не мытьем, так катаньем власть имущие заморозят доходы рабочих, снизят тем самым издержки производства и со временем восстановят конкурентоспособность британской промышленности; на то, что нефтяные и газовые поля у берегов Шотландии обеспечат Британию к началу 80-х годов собственным топливом; на то, что свободное перемещение капиталов в рамках «Общего рынка» окажется в общем и целом на руку Британии и поднимет достаточно высоко уровень инвестиций в английскую промышленность. Так во всяком случае представляют себе возможное развитие событий некоторые из тех, с кем пришлось в этот «мертвый сезон» встретиться и разговаривать в палате общин и в Конфедерации британской промышленности, в редакциях лондонских газет и журналов, в Фо-рин оффисе и в Чатэм-хауз - влиятельном институте, занимающемся разработкой международных проблем.

Возможно, что так оно и будет. Не в полном объеме, так в значительной мере. Но, во-первых, «возможно» еще не есть «вероятно». А, во-вторых, на все это нужны годы. А пока что груз проблем давит на Британию, на ее внутреннюю и внешнюю политику, на правительство лейбористов. Им надо было принимать серьезные решения. И не на месяц, а на годы вперед. А они… они, по меткому, хоть и неприязненному выражению видного английского дипломата, «в правительстве, но не у власти». У лейбористов, сформировавших правительство в марте, не было в палате общин абсолютного большинства, а стало быть, и возможности управлять страной в соответствии со своей предвыборной программой, управлять так, как они считали нужным. Только в июне консерваторы (вместе с либералами или ирландскими июнионистами или с теми и другими вместе) провалили четыре важных законопроекта лейбористов кряду. Последние полгода страна переживала по сути дела скрытый правительственный кризис. Стремление лейбористов выйти из этого тупика можно признать только естественным. И новые досрочные выборы в таких условиях были неизбежны.

Последние сообщения на сей счет читателям «Известий» знакомы: Британия идет к еще одной пробе сил, второй на протяжении календарного года. Такое здесь - редкость. Самое поразительное, однако, в том, что лидеры тори, похоже, не ищут победы в предстоящей схватке. Странно, не правда ли? Но, как объясняли мне достаточно осведомленные люди, в этом есть своя логика. Вот обобщенное рассуждение моих собеседников на тему:

- Проблема проблем сегодняшней Британии - ее экономические беды. Ни одно из правительств - ни лейбористское, ни консервативное, ни коалиционное - не в состоянии добиться быстрого успеха на этом поприще: такой перспективы попросту не существует.

- Напротив, к зиме 1975/76 года ожидаются серьезный спад, обострение инфляции и рост безработицы. И это - вплоть до 1977 года, и не в одной Британии. Добиваться власти при подобных прогнозах значит добиваться политического самоизбиения и ярлыка «правительство кризиса». Идеальное, с позиций консервативного руководства, расписание на ближайшее будущее - это сохранение февральского статус-кво в палате общин, то есть такого равновесия партийных сил, которое не позволило бы лейбористам уклониться влево, и поддержание его до тех пор, пока экономический спад не подойдет к своей низшей точке. Ну, а тогда… Тогда правительство лейбористов, если, разумеется, все сложится так, как сейчас предполагают, будет дискредитировано настолько, что консерваторам останется только подобрать брошенные поводья. Впереди у них будет подъем. Причем может быть, что подниматься они будут вместе с либералами.

Почему же с либералами?

- Видите ли, нам уже не избежать поляризации между работодателями и рабочими, как удавалось в более счастливые для Британии времена. Безработица и инфляция не делают рабочих более покладистыми. Судя по февральской забастовке горняков, - наоборот. А логика борьбы ведет к тому, что партия тори все больше ассоциируется в сознании публики с большим бизнесом, а лейбористы - с профсоюзами. Это - опасно и социально рискованно. Нужен новый центр притяжения. И стать им могут либералы.

- Поэтому и поддерживает их «Таймс»?

- Там понимают ситуацию не хуже, чем на Смит-сквер (в штаб-квартире тори).

Такова политическая схема, рассчитанная консерваторами на долгий «мертвый сезон» в британской экономике. Заметим, однако: при всей традиционной расписанности жизни в этой стране неожиданностям здесь тоже находится место.

1974 г.

ОЗАБОЧЕННАЯ БРИТАНИЯ

Две внеочередные избирательные кампании в пределах одного календарного года - такое в Британии редкость. Ближайший прецедент - в начале века. Но сравнение ситуаций по формуле «как тогда, так и теперь» бессмысленно. Владетельная, «правившая морями» имперская держава и Британия в ее нынешнем положении - разные вещи. Сейчас, если пользоваться оценками уже опубликованных всеми партиями предвыборных манифестов, «страна находится перед лицом самого серьезного кризиса со времен войны».

«Перед лицом» - значит, предстоит худшее. А ведь и настоящее не блестяще. Оно в общих чертах известно, и, чтобы избежать пространных повторений, напомню: Британия живет не по средствам, потребляя больше, чем производит, примерно на 6 - 8 процентов. Она просто не сводит концы с концами, дефицит платежного баланса нынешнего года колеблется на уровне 4 - 5 миллиардов фунтов стерлингов. Цены в витринах шокируют; и если во Франции говорят о «вальсе этикеток», то здесь это уже форменный «твист» - дороговизна растет на 18 процентов в год. Безработица - 700 тысяч человек - рекордная для сезона и может зимой превысить миллион человек. А что такое безработица с ее бедами - англичане знают по давнему и недавнему прошлому. Гарольд Вильсон, лидер лейбористов, вспомнив на днях о временах депрессии и голодном походе в Джарроу, сказал: «Если бы в 1972 году (при консервативном кабинете Э. Хита. - В. О.) выстроить миллион безработных в одну линию, она протянулась бы от Джарроу до Лондона». По сути дела, страна уже в критическом положении, живет в долг, по векселям, срок оплаты которых удавалось пока отложить, но вот-вот он наступит. Весь вопрос: «Кому платить?»

Нерешенный спор

Вокруг этой проблемы проблем и развертывается нынешняя предвыборная кампания, говорят ли ее участники о том открыто или ходят вокруг да около. В октябре продолжается спор, так и не решенный на выборах 28 февраля: речь и тогда шла все о том же. Лидеры консерваторов кивали при этом как на козлов отпущения на 270 тысяч британских шахтеров, которые, отказавшись работать сверхурочно, «оставили страну без света и энергии», вынудили-де правительство ввести трехдневную рабочую неделю да еще требовали увеличения зарплаты на треть. И это, мол, в условиях, когда нация задыхается от дороговизны. Тори и проконсервативная британская пресса (то есть почти вся) поносили профсоюз горняков как могли, а из коммунистов в его рядах сделали жупел «красной опасности», которым пугали британских обывателей, что называется, на всех перекрестках и без выходных. На протяжении нескольких лет убеждая публику в том, будто «нация идет вправо, а тред-юнионы влево», тори сами уверовали в этот тезис, благо он как будто подтверждался и статистикой: в Британском конгрессе тред-юнионов, объединяющем профсоюзы страны, - 10 миллионов человек, всего лишь чуть больше трети занятого населения. И тори полагали, что остающиеся две трети, многочисленные в Британии средние прослойки, - это их «молчаливое большинство», которое без долгих разговоров скажет свое слово при голосовании, даст консерваторам мощное большинство в Вестминстерском дворце, а в руки правительства Э. Хита - увесистый мандат - палицу, чтобы унять «распоясавшиеся» тред-юнионы.

Крушение этих расчетов известно. Но те, февральские выборы, квалифицировав консерваторов побежденными, настоящего победителя так и не выявили. Лейбористы получили 301 место в палате общин (из 635), на пять больше, чем тори, они получили юридическую возможность сформировать правительство, но не реальную власть. На протяжении всей деятельности после февральского парламента (кстати, самого недолговечного - меньше 200 дней - в нынешнем веке) тори наглухо блокировали важнейшие законопроекты лейбористов, в том числе и о национализации тех или иных отраслей, проваливая их один за другим с помощью либералов или депутатов от партий помельче. Страна оказалась в состоянии правительственного кризиса по-британски и выйти из этого тупика могла лишь через новые досрочные выборы.

Вероятно, что 10 октября это и произойдет: пока опросы общественного мнения складываются в пользу лейбористов, обещая им перевес в 6 - 8, даже в 14 процентов над консерваторами. Но, во-первых, верить подобным оракулам рискованно. А во-вторых, любому правительству, каким бы оно ни оказалось - лейбористским, консервативным или коалиционным, будет значительно труднее вывести Британию из экономического тупика, ибо скорого решения ее трудностей в условиях капиталистической системы хозяйствования попросту не существует. Нынешние резервы Британии совсем не те, что во времена ее имперского величия.

…Для каждой из стран капиталистического мира источники их богатств сводятся в конечном счете всего лишь к трем: труду собственного населения, национальным природным ресурсам и прямой или косвенной эксплуатации других стран и народов. Так было раньше и так пока остается. Но мир существенно изменился в послевоенное десятилетие, в последние годы - особенно. А вместе с тем существенно изменилось и соотношение источников богатств для развитых держав Запада вообще, колониальных в недавнем прошлом - тем более. Британия и теперь еще остается страной с очень высокой концентрацией квалифи-цированнейшей рабочей силы. Но явных преимуществ в этом смысле перед западноевропейскими соперниками или перед Японией, не говоря уже о США, у нее уже нет. Это английские фирмы приглашают к себе сейчас американских экспертов по вопросам организации производства и «ноу-хау», а не наоборот.

Своими природными ресурсами Британия и прежде не обходилась, в нынешние же времена она стала еще уязвимее. Правда, в Северном море, у берегов Шотландии обнаружены настолько крупные месторождения нефти и газа, что они, как утверждают эксперты «Шелл», смогут в 80-х годах покрыть английские потребности в энергии и снять нынешнюю - весьма накладную по текущим ценам - зависимость от импортной нефти.

Замечу, однако, что добыча североморской нефти обходится по оценкам раза в три-четыре дороже, чем, скажем, в Алжире, и что только нефтью английские потребности в импорте естественных ресурсов не исчерпываются. А между тем времена дешевого сырья и топлива на мировых рынках уходят в прошлое. Образно говоря, стеклянные бусы из европейской метрополии не обменяешь уже с прежней легкостью на туземные алмазы. Во всяком случае, не с той фантастической прибылью…

Эти новые обстоятельства в мировой хозяйственной конъюнктуре дают знать о себе и в Западной Европе, и в Америке, и в Японии. Но в Британии, пожалуй, острее, чем где-либо еще. Англия, с горечью заметила на днях «Таймс», «является малой провинцией мировой экономики, которая вступила в период крайней нестабильности». И можно было предвидеть, что британский «истэблишмент» сделает все, чтобы нажать на британских рабочих и компенсировать за счет этого источника богатств то, что утрачено или утрачивается из-за постепенного пересыхания других. История с февральскими выборами - эпизод в этом нажиме. Но, конечно же, далеко не последний. Не удалась лобовая атака. Будут предприняты другие. Уже готовятся.

Чем хуже - тем лучше

…Мы привыкли представлять себе буржуазную избирательную кампанию как некое состязание соперников в искусстве наобещать вагон и маленькую тележку: дома здесь, дороги там, повышение пенсий одним, снижение налогов другим… По мелочам обещают кое-что и нынешние предвыборные манифесты основных британских партий. Но нет в них на сей раз ни молочных рек, ни кисельных берегов. Основные политические соперники за кожаные скамьи по правую руку от спикера палаты

общин уверяют сейчас своих потенциальных избирателей не в том, что они «разом» остановят инфляцию и избавят страну от предстоящих бед, но лишь в том, что под управлением «других» еще хуже будет.

Не в рамках этих заметок анализировать в деталях все предвыборные документы, но разницу между двумя главными претендентами на особняк премьера по Даунинг-стрит и министерские здания Уайтхолла отметить, хотя бы в общих чертах, стоит. Тори, партия крупных промышленников и финансистов, с массовой опорой в многочисленных здесь средних слоях и прослойках, по-прежнему делает ставку на механизм свободного предпринимательства. Их кредо в настоящий момент: «Чем хуже - тем лучше!» И за ним своя логика. Чем быстрее развивается инфляция, тем больше отстает заработная плата, тем ниже жизненный уровень, а стало быть, и издержки производства. Чем глубже кризис, тем больше безработных и тем сильнее давление на тред-юнионы; чем больше разорений, тем просторнее крупным компаниям, тем шире их возможности для концентрации производства и перестройки его на более эффективных началах. «Для того чтобы избавиться от инфляции, - говорит Джеймс Прайор, один из лидеров тори, - народ должен пойти на жертвы».

Можно представить, какое впечатление производят подобные призывы среди шахтеров, металлистов или докеров. И лейбористы, все влияние которых покоится на поддерживающих их профсоюзах (многие тред-юнионы - коллективные члены этой партии), полагаются на два основных момента в своей платформе: удачу так называемого «социального контракта» и частичную национализацию. Суть идеи «социального контракта» в том, чтобы добиться от профсоюзов добровольного отказа от повышения зарплаты или сдержанности в своих требованиях. В принципе идея принята на последнем съезде БКХ проходившем в начале сентября. Но ее реализация зависит все от той же инфляции, то есть от дельцов, устанавливающих цены, а дельцы - если не коллективные, то индивидуальные члены партии консерваторов. У них свои взгляды на «социальный контракт» и, разумеется, свое отношение к лейбористским планам национализации.

Лидеры тори, большая лондонская пресса, проконсерватив-ная за редким исключением, красят проекты национализации не иначе как в красный цвет, действующий на частного дельца, как на быка плащ тореро. А обывателям из средних слоев «лейбористскую затею» подают чуть ли не как введение в Британии социализма. Между тем речь-то, по существу, идет лишь о расширении государственно-монополистического сектора в британской экономике, и не ради ущемления, а во имя укрепления капитализма в этой стране. Предлагая национализировать или передать в собственность государства земельные участки, необходимые для предприятий или застройки, порты, судо- и авиастроительную промышленность, разработки минеральных ресурсов, в том числе и нефти в Северном море, лейбористы предлагают спасти отрасли, не выдерживающие иностранной конкуренции, с одной стороны, а с другой, что еще важнее, - удешевить отрасли, обслуживающие основные промышленные монополии и концерны Британии. 20 лет назад Британия возглавляла список мировых судостроителей. Теперь ее обошли Япония, Швеция, ФРГ, Испания, Франция и даже Норвегия. Еще несколько лет назад реактивные моторы знаменитой фирмы «Роллс-Ройс» были вне конкуренции. Но они стали слишком дороги, и, спасая компанию от долговой ямы, ее национализировало… консервативное правительство Э. Хита.

Полистав старые подшивки английских газет, можно вспомнить, какой «антисоциалистический» стон стоял при национализации британских железных дорог, средств связи, угольных шахт, производства электроэнергии. Но стон утих, эти отрасли остались в руках государства; и частные британские монополии и концерны… были очень недурно обеспечены транспортом, энергией и связью, и гораздо дешевле, чем если бы продолжали иметь дело с «частниками».

Теперь история повторяется. Лейбористские лидеры считают, что новый раунд национализации необходим капиталистической Британии. Он - в интересах китов британского бизнеса и им же на пользу. И кое-кто из этих китов, видимо, улавливает эту необходимость, иначе, думается, у лейбористских лидеров пороху не хватило бы переходить от теории к практическим проектам национализации. Но, как каждый класс, класс владельцев состоит из индивидуумов, а индивидуальный владелец национализацию, что называется, в упор не видит. Он хочет быть хозяином, а не чиновником, даже высокооплачиваемым. Он привык замерять общественный вес человека его состоянием, а не способностями. Он заражен нефтяной лихорадкой: свой собственный пакет акций в компании «Шелл» ему во сне снится. Он верит, что рано или поздно британский капитализм выпутается из нынешних неприятностей и без национализации (стоит только по-настоящему прижать тред-юнионы). Нужно лишь продержаться владельцам до этих лучших времен.

Лидеры тори знают, конечно, об этих настроениях. Консерваторы - депутаты парламента директорствуют в десятках и сотнях частных компаний. Признать хоть в какой-то мере расчетливость лейбористских планов - значит внести раскол в ряды своего класса. И потому: «Долой социалистические эксперименты! Свободу капитализму!» И потому с самого начала приобрела теперешняя избирательная кампания ожесточенность, которой в благополучные времена здесь старались избегать. А ведь резкость в выражениях всегда считалась в Британии чем-то непринятым.

Утраченная невозмутимость

Одно из самых первых впечатлений, которое неизменно оставляла у меня эта страна в прежние, давние теперь, поездки, было ощущение отлаженности. Это потом, пожив здесь, узнавал и убеждался, что сдержанность не отменяет страстей, степенность - жесткой и жестокой порой конкуренции, а невозмутимость - права сильного. Для всего, однако, были свои рамки, переступать которые было «не по-английски». Англичане умели проигрывать, не теряя достоинства. С аэродрома еще, ожидая багаж, замечал, как негромко говорят здесь. Пробыв какое-то Время, замечал терпимость людей друг к другу и отсутствие ссор. Англичане явно оправдали репутацию людей, которые любят шутить над собой, но не любят дурачить себя. Они предпочитали хорошо знать сильные и слабые стороны других и не считали зазорным отдать должное заслугам соседей. Из всех стран Запада Британия первой пригласила к себе Юрия Гагарина. В серьезной лондонской прессе, при всем ее неприятии социализма, можно было встретить довольно объективные материалы о Советском Союзе…

В этом году я дважды бывал в Лондоне, зимой и в августе. Краткие поездки - не основание, конечно, для категоричных выводов о том, как круто изменилась атмосфера в стране. Но мне кажется все-таки, она действительно изменилась, кажется, что ушла куда-то прежняя отлаженность, а вместе с ней и былая невозмутимость. Да так, наверное, и должно было быть. Британия давно уже не знает крупного успеха. Не год и не два, а почти четверть века отстает она от своих континентальных соперников по темпам развития, отстает вдвое. Ее будто вывели из равновесия; и она нет-нет да и дает волю своему раздражению. Лет 15 - 10 назад каждая из двух главных партий, тори или лейбористы, претендовала на представительство «всех наций». И не без определенного успеха. Теперь тори все очевиднее ассоциируются с интересами бизнеса, а лейбористы - с тред-юнионами. Было время, когда о классовой борьбе напоминала лишь «Дейли уоркер». Большая пресса делала вид, будто таковой уже не существует. Теперь вспомнила. И обрушивается на социализм всеми силами. Витрины книжных магазинов устланы антисоветскими романами и «научными» изысканиями «кремле-нологов». Здесь обхаживают перебежчиков и позволяют сионистским хулиганам бросать гвозди на сцену «Колизеума» во время спектаклей Большого театра.

…В начале сентября в лондонском «Сентрал-холл» состоялась необычная конференция под председательством лорда Лонгфорда. В зале присутствовало 800 человек. «Здесь собрались те, - говорила леди Маклеод, вдова покойного канцлера казначейства, - кто считает, что Британия потеряла свою дорогу». Кто знает, быть может, в ее словах есть смысл.

1974 г.

ОСНОВЫ ЗАЛОЖЕНЫ

Почти во всей Британии в самые последние дни было сухо и солнечно. Смотришь на посвежевшую после последних дождей зелень английских газонов и на цветущие уже кое-где в предместьях вишни, смотришь… и ловишь себя на мысли: ну, вот и готов стандартный журналистский заход, за которым должны последовать аналоги более широкого плана. Увы, они были бы не во всем оправданы.

Нам пришлось на днях говорить с видным лондонским банкиром сэром Арчибальдом Торбусом, председателем правления директоров одного из самых крупных здесь банков - «Мидленд бэнк». Речь шла, конечно, главным образом о перспективах англо-советского делового сотрудничества. Но об этом - впереди. На вопрос же, стабилизировалось ли экономическое положение Британии, улучшается оно или все еще ухудшается, сэр Арчибальд после недолгой паузы, будто еще раз оценив мысленно ситуацию, ответил: «К сожалению, пока еще ухудшается». В тот же день здесь были опубликованы очередные статистические данные о занятости. Общее число полностью безработных в Британии подошло к отметке 800 тысяч человек, и, по прогнозам, будет еще возрастать. Тема экономических трудностей по-прежнему доминирует в здешней печати, в передачах телевидения, в выступлениях политических деятелей.

Сообщают, что крупнейший в Британии автомобильный концерн «Бритиш Лейланд» сократил число занятых на своих заводах еще на 11 тысяч человек, что рабочие «Ройял империэл тайпрайтер лимитед», известной компании по производству пишущих машинок, заперлись на заводе в знак протеста против его закрытия; что с марта местные налоги в Англии и Уэльсе будут подняты в среднем на 25 процентов; а в некоторых графствах, в том числе и Лондоне, - на 70 - 80 процентов; что стоимость проезда на автобусах в районе Большого Лондона повысится, вероятно, еще на 25 процентов - в который раз на протяжении последних лет.

Словом, Британия и впрямь переживает сейчас не самую счастливую пору, и список ее забот велик. Но вместе с тем общая картина много сложнее, чтобы назвать ее «беспросветной». На лондонской фондовой бирже нам рассказывали, что индекс «Файнэншл таймс», отражающий курс акций тридцати ведущих, определяющих здесь экономическую погоду, компаний в настоящее время почти вдвое выше, чем в конце осени - начале зимы.

Спад в производстве затрагивает, как видим, не всех и не в одинаковой мере. И это обстоятельство, похоже, только подливает масла в огонь тех дискуссий, которые, хотя и идут здесь не первый год, так и не выявили какого-то общеприемлемого ответа на вопрос: как выйти из создавшегося положения?

Впрочем, в обществе, разобщенном на классы, такого ответа быть и не может. Лейбористы возлагают надежду на так называемый социальный контракт - добровольный отказ профсоюзов от «чрезмерных требований» повышения заработной платы и согласие профсоюзов не вздувать цены. Но «разумную меру» каждая из сторон понимает, естественно, по-своему. Тори, судя по всему, и сейчас еще считают наилучшим регулятором экономики механизм «свободного рынка».

Правда, новое руководство консервативной партии не выходило еще на сцену с развернутой экономической программой. Официальная «коронация» нового лидера партии г-жи Тэтчер только-только состоялась. Она проходила в отеле «Европа» в присутствии 600 депутатов-консерваторов и высших функционеров партии.

Совершенно очевидно, что в зависимости от политической принадлежности или устоявшихся предвзятостей в Англии рассматривают не только ее внутренние проблемы, но и ее отношения с другими государствами.

Премьер-министр Гарольд Вильсон, вернувшись из Советского Союза, рассказывая в палате общин о результатах своего визита, заявил: «Перед тем, как отправиться в Москву, я встречался со всеми представителями крупных компаний, которые в течение многих лет торговали с Советским Союзом и которые сейчас ищут контрактов с ним. Они говорили мне, что верят в необходимость добиться нового политического соглашения с Советским Союзом. Они хотят идти вперед. Среди этих людей были и некоторые из главных казначеев консервативной партии, и я удивлен, что члены оппозиции не выражают своего удовлетворения в этой связи».

Ныне, когда свое отношение к советско-английским переговорам в Москве высказали многие английские политики и бизнесмены, и пресса, - можно сделать на этот счет определенные обобщения. И не будет преувеличением сказать: здесь признано, что этот визит был нужен Британии, что хорошие отношения с Советским Союзом пойдут стране только на пользу.

Председатель международного комитета лейбористов-парламентариев Ян Микардо, который принял советских корреспондентов на третий день после возвращения Вильсона из Москвы, говорил нам, что результаты поездки очень хорошо восприняты и в лейбористской партии, и в профсоюзных кругах. Положительное значение визита понимают также и многие члены палаты общин от консервативной партии. «Разумеется, - говорил Микардо, - многое предстоит сделать, чтобы достигнутые соглашения материализовались, но основы заложены».

Вполне положительную оценку результатам англо-советской встречи на высшем уровне дал сэр Арчибальд Торбе, которого мы уже вам представили. Опытный банкир, превосходно знающий, насколько затормозились англо-советские деловые связи за последние годы, он так же, как и его коллега по банку г-н Хендли, занимающийся внешними операциями, верит, что у двух стран есть перспективы для солидных и долгосрочных сделок. «Потенциал советского рынка и восточноевропейского рынка в целом огромен, - говорит Хендли. - И было бы неразумно не иметь этого в виду. А при натянутых политических отношениях с Советским Союзом вряд ли можно было рассчитывать на справедливую долю участия в операциях на этом рынке. Не так ли?»

Примерно в том же духе подчеркнул значение визита премьер-министра Вильсона в Москву и главный администратор лондонской фондовой биржи г-н Роберт Телл. На наш вопрос: «Если бы существовала такая вещь, как курс акций англо-советских отношений, то как бы вы оценили его после визита?», г-н Р. Телл, улыбнувшись, ответил:

- Такой поворот событий не был для нас неожиданностью. Мы предвидели его. Все-таки «курс акций» англо-советских отношений после возвращения премьер-министра, несомненно, повысился.

И еще на один момент обратил наше внимание г-н Телл: «Одна из главных причин наших экономических трудностей - состояние известной неопределенности как на внутреннем, так и на внешнем рынках».

Восстановление и расширение контактов между нашими странами, о чем достигнута договоренность в Москве, сужает сферу неопределенности. И это, знаете ли, тоже имеет значение.

1975 г.

Владимир Осипов

БРИТАНИЯ ГЛАЗАМИ РУССКОГО

Британия 60-х

Британия 70-х

Эта книга о Великобритании и ее политике, о том, какой видел эту страну и как понимал ее роль в мире Владимир Осипов, журналист-международник, сотрудничавший с газетами «Известия», «За рубежом» и редакцией телепередачи «Международная панорама».

Редактор О. Жилина

Художественный редактор В. Анохин

Технический редактор Л. Крюкова

Корректоры Д. Токарь, И. Свиридова

Сдано в набор 9.8.1976 г. Подписано в печать 1.12. 1976 г. Т19 747. Формат 60х90 1/16/.

Объем 13,0 печ. л., 13,0 усл. л., 13,8 уч.-изд. л. Тираж 200 000 экз. (2 завод: 50 001 - 200 000).

Зак. 6-328. Изд. № 4133. Цена книги в переплете из бумажного ледерина 60 коп.

Издательство Агентства печати Новости.

Книжная фабрика им. М. В. Фрунзе Республиканского производственного объединения

«Полиграфкнига» Госкомиздата УССР, Харьков, Донец-Захаржевская, 6/8.

c Издательство Агентства печати Новости, 1976 г.

c Издательство «Известия», 1973 г.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

17.02.2023

Content

Владимир Дмитриевич Осипов
Британия глазами русского

О КНИГЕ И ЕЕ АВТОРЕ

БРИТАНИЯ 60-х ДАБЛДЕККЕР

ДВУХЭТАЖНАЯ АНГЛИЯ

ИСКЛЮЧЕНИЯ ИЗ ПРАВИЛА

ЗАЧЕМ ЧЕЛОВЕКУ ЗОНТИК?

КАК ЕЗДЯТ ПО ЛОНДОНУ

ХАРАКТЕР

УТРОМ, ДНЕМ И ВЕЧЕРОМ

«УМНЫЕ» И «ГЛУПЫЕ»

СУТЬ ДЕЛА

КОРОНА

ВЕСТМИНСТЕР

СИТИ

УАЙТХОЛЛ

«ИСТЭБЛИШМЕНТ»

«БИНГО»

КОНФЛИКТ

СОМНЕНИЯ

БРИТАНИЯ НА ПОРОГЕ 70-х КОНФЛИКТ МЕЖДУ ПРАВИТЕЛЬСТВОМ И ТРЕД-ЮНИОНАМИ

СУМЕРКИ «ОСОБЫХ ОТНОШЕНИЙ»

«ГУАМ» ПО-БРИТАНСКИ

«ЛЕЙБОРИСТЫ В ОДЕЯНИИ ТОРИ»

С НОГИ НА НОГУ

У БРЮССЕЛЬСКОГО ПОРОГА

СТОИТ ЛИ УПУСКАТЬ ВРЕМЯ?

ПРАВИТЕЛЬСТВЕННЫЙ НОКДАУН

ВЫБОРЫ ПРОЙДУТ, ЧТО ДАЛЬШЕ?

БРИТАНИЯ В «ПОТЕМКАХ»

РАЗОБЩЕННАЯ БРИТАНИЯ

ОБРАТНЫЙ ХОД

МЕРТВЫЙ СЕЗОН

ОЗАБОЧЕННАЯ БРИТАНИЯ

ОСНОВЫ ЗАЛОЖЕНЫ