В. С. Трусов

РОЖДЕННЫЙ БУРЕЙ

(О Николае Островском)

*

М. Политиздат, 1973

ОТ АВТОРА

29 сентября 1974 года исполняется семьдесят лет со дня рождения Николая Алексеевича Островского, замечательного писателя-большевика.

Неразрывное единство слова и дела — характерная черта Островского, определившая его духовный облик. Он страстно верил в коммунистическое завтра и всю свою жизнь отдал борьбе за счастье людей труда.

Островский своей жизнью и героическими образами своих книг «Как закалялась сталь» и «Рожденные бурей» воплотил высокие нравственные черты коммунистов, бойцов великой ленинской партии.

Познав горький подневольный труд до Великого Октября, пролив кровь в гражданской войне, а затем в течение девяти лет прикованный к постели, слепой и неподвижный, он победил неисчислимые страдания и тьму. «Его жизнь — живая иллюстрация торжества духа над телом», — говорил А. М. Горький.

Неиссякаемая любовь к Советской Родине, высокий воинствующий гуманизм воплотились в его героической жизни. «Вы стали единым целым с Вашим великим освобожденным и воскресшим народом, — писал ему Ромэн Роллан 1 мая 1936 года. — Вы сделали своей его мощную радость и его неудержный порыв. Вы в нем, он — в Вас».

Горение и геройская отвага в борьбе с трудностями — так можно определить характер Островского — человека, писателя, большевика. «Где нет борьбы, там нет победы», «Жизнь — это борьба с препятствиями на пути к заветной цели», «Кто не горит, тот коптит… — это закон. Да здравствует пламя жизни!» Вот его слова, которые предельно кратко, но точно определяют сущность его нравственных идеалов. Могучая и радостная сила жизни помогала ему преодолевать такие недуги, которые редко кто из людей выносил.

Великий Октябрь как могучее половодье подхватил его из глубин народных, вынес на поверхность бурливого потока революционной борьбы. До последнего удара сердца боролся Островский за великие идеи коммунизма.

Болезнь приковала его к постели.

Казалось бы, у человека нет больше никаких возможностей, чтобы стать снова в строй, но верный боец партии находит в себе новые силы и делает все, чтобы его перо приравняли к штыку. «Как закалялась сталь» получила общенародное признание и заняла достойное место в ряду выдающихся произведений советской литературы. Это книга огромного жизнеутверждающего пафоса, источник силы, мужества и бодрости, символ борьбы и победы для многих поколений советских людей.

Тридцать два года прожил Островский. Но эта недолгая жизнь раскрывает замечательный характер советского человека, воспитанного Коммунистической партией.

Наряду с опубликованными книгами и воспоминаниями об Н. А. Островском автор использовал материалы Центрального государственного архива литературы и искусства, музеев Н. Островского, а также беседы с женой писателя Раисой Порфирьевной Островской. Она поделилась своими воспоминаниями о Н. А. Островском, ознакомилась с рукописью и сделала ряд ценных замечаний, за что автор выражает ей сердечную благодарность.

Жизнь и дело Николая Алексеевича Островского, героя Советской Родины, подобны факелу, который освещает путь новым поколениям борцов за коммунизм.

Без борьбы нет заслуги,

без заслуги нет награды,

без действования нет жизни!

В. Г. Белинский

ОПАЛЕННАЯ ЮНОСТЬ

Шел тревожный и трудный семнадцатый год.

Однажды Николай Островский пришел в Шепетовское железнодорожное депо к брату, где тот работал слесарем. Видит: рабочие вытирают руки о фартуки, собираются куда-то.

— Пойдем с нами. На митинг зовут, — сказал брат.

И Николай увязался за всеми.

Неподалеку от вокзала были вывешены списки кандидатов в Учредительное собрание. Возле них и собрался народ. Среди рабочих кепок и грязных пиджаков были шляпы и накрахмаленные воротнички, пропитанные французскими духами, виднелись и шинели, и винтовки. Над толпой возвышалась наскоро сооруженная трибуна. Когда Николай протиснулся к трибуне, увидел на ней оратора. Ударяя себя в грудь, тот выкрикивал в толпу:

— Мы, социалисты-революционеры, хотим спасти Россию от внешних и внутренних врагов. Война должна вестись до победного конца. Я призываю голосовать за список социалистов-революционеров. А большевики — изменники! Не верьте им. Они разлагают армию и протягивают руку врагам. Они вносят смуту в народ. Их надо выжигать каленым железом!

Последние слова оратора потонули в людском шуме. Потом председатель объявил, что будет выступать представитель большевиков. Из группы рабочих отделился высокий сухощавый человек, поднялся на трибуну, снял с головы кепку. Шум приутих, но кто-то истошно закричал:

— Долой с трибуны! Продажный большевик! Иди брататься с Вильгельмом.

Оратор поднял руку и спокойно начал:

— Мы, большевики, прежде всего задаем себе вопрос: что нужно рабочим и крестьянам? И отвечаем: спокойно жить и работать. А они в настоящее время сидят в окопах, вынуждены умирать и кормить вшей. А для чего? Для того, чтобы богатеи набивали свои карманы золотом.

Николай ближе подвинулся к трибуне. Ему пришлись по душе эти слова, да и сам оратор сразу понравился.

— Кто даст мир и землю народу? — Опять услышал Николай вопрос. — Помещики? Капиталисты? Не ждите от них этого. Вместе с Керенским они заинтересованы в войне и гонят народ на новую бойню.

Сзади Николая кто-то крикнул: «Долой!» К нему бросились несколько рабочих, и среди них Николай увидел брата. Он схватил кричавшего за модный галстук-бабочку, и тот смолк, сжался весь, а когда вырвался из крепких рабочих рук, нырнул в толпу и больше не показывался.

— Мир и землю рабочие и крестьяне могут получить только от большевиков, потому что они — это те же рабочие и крестьяне. Поэтому я призываю голосовать за большевистский список.

Когда оратор сошел с трибуны, Николай приблизился к нему и решительно сказал:

— Я буду голосовать за большевиков.

— Ты правильно решил, мальчик. Только тебе придется немного подождать, подрасти. Да ты приходи ко мне.

Так юноша Островский познакомился с председателем Шепетовского ревкома Иваном Семеновичем Линником.

Вскоре Николай пришел в ревком. Иван Семенович усадил его рядом, стал расспрашивать, кто он, где и с кем живет.

И словно наяву Николай увидел свое детство. Вспомнил село Вилия Ровенской области (бывшей Волынской губернии), где родился, самоучкой научился читать и писать, где с похвальным листом окончил сельскую школу.

Однажды отец принес домой весть о первой мировой войне. Им пришлось бросить свой дом и пробираться в глубь Украины. Около двух месяцев ехали они по ухабистым дорогам на чужой телеге. На привалах под детский плач и рев скотины взрослые говорили о тяжелой доле рабочего человека, о жадности и несправедливости богатых.

Так добрались они до Шепетовки. Что делать? Остановиться здесь или податься дальше? А что там? Никто не встретит с распростертыми объятиями.

— Здесь бедовать будем. Тут хоть мельница есть, лесопильный завод, железная дорога с мастерскими, — можно где кусок хлеба заработать, — сказал отец и пошел искать работу.

Ольга Осиповна, мать Николая Островского, жила у старшей дочери — Надежды под Петербургом. Получив известие о переезде семьи, она немедленно приехала в Шепетовку.

Засучив заплатанные на коленях холщовые синие штаны, в выцветшей серой рубашке, Николай таскал камни, месил глину, — помогал семье строить хату неподалеку от пруда.

Вся дальнейшая жизнь Николая Островского и его семьи связана с этим небольшим украинским городком. Николай быстро полюбил и пруд, и гоготание гусей, и всплеск рыбы, и воздух, напоенный запахами осоки и кустарников; привык и к разноголосым гудкам паровозов железнодорожного узла, где скрещивались пути, по которым везли людей и грузы на Новоград-Волынский и Жлобин, на Изяславль и Проскуров, на Здолбунов и Варшаву, на Казатин и Киев.

Как-то все шесть линий железнодорожного узла были забиты эшелонами. Те, что шли на запад, на фронт, долго не задерживались. Не успевали солдаты наполнить свои котелки кипяченой водой, как щеголеватые офицеры загоняли их в вагоны и состав трогался, звонко гремя буферами. Солдаты нахлынувшую грусть отгоняли разудалой песней: «Соловей, соловей-пташечка…»

— А друзья есть у тебя? — спросил Иван Семенович.

— Сережка Ковальчук. Мы все время вместе.

И опять вспомнил Николай, как два года назад он шел разгружать уголь и на станции его остановил рабочий, смерил взглядом, а затем сказал:

— Помоги мне в одном деле.

— В каком?

— Вон видишь паровоз, что паром окутан? Солдаты возле него.

— Вижу.

— Будь добр, отнеси машинисту этот сундучок. Жена ему харчи приготовила, а мне несподручно сейчас туда идти. Да скажи ему, что мамка передала.

Николай не знал, что в сундучке прокламации, подхватил его и бегом к паровозу. А машинист уже заметил, сошел на землю и, не успел еще Николай подбежать к нему, крикнул:

— Давай, сынок, быстрее, а то я и так опаздываю!

Солдаты пропустили Николая, один даже помог машинисту забросить сундучок в кабину паровоза.

— Скажи матери, что я завтра вернусь! — крикнул машинист и дал длинный гудок.

Когда Николай вернулся к рабочему, увидел мальчика такого же возраста, как и он сам, тот тяжело дышал, на носу поблескивали капельки пота. Голубые глаза его сожалеючи смотрели на уплывающий состав с солдатами, пушками и лошадьми.

— Познакомься, — сказал рабочий Николаю. — Это Серега, сын того машиниста. Припоздал малость. А тебя как зовут-величают?

— Колька.

— Ну вот и хорошо, Коля. Выручил ты нас. Теперь поговорите, а я пойду.

С тех пор Николай стал закадычным другом Сергея Ковальчука.

А жизнь в то время была тяжела и противоречива. Грохотали пушки первой мировой войны. Лилась кровь рабочих и крестьян. Царь издал закон, по которому за всякие «крамольные речи» угрожала смерть. Но Ленин, большевики разоблачали грабительские цели войны, говорили о близости революции.

Вихрастого мальчика с черными глазами часто можно было видеть в доме, где размещался Шепетовский революционный комитет. Линник заприметил в мальчике тягу к революционным делам и при каждой встрече заводил разговоры на политические темы, отмечая быструю сообразительность Островского. Живость, умные и дельные вопросы. А позже И. С. Линник писал ему: «Я рад за тебя, что, будучи возле ревкома, ты сумел действительно закалиться как боец революции. И в тяжелых условиях борьбы ты сумел поднять на ноги миллион бойцов, перед которыми стоит пример твоего героизма».

В 1918 году, когда Шепетовку захватили петлюровско-немецкие оккупанты, Николай выполнял задания подпольного ревкома. В одном случае он утащил наган у немца. В другом — помог убежать от конвоира революционному матросу Федору Передрейчуку. Арестованный, Николай мужественно перенес побои, не испугался угрозы расстрела, молчал, не выдал ни своего брата, ни Линника. Они были его первыми наставниками.

Николай удивлял всех своей находчивостью и смелостью. Ревком поручал ему расклеивать подпольные воззвания, распространять нелегальную литературу. Бесстрашный юноша наклеивал прокламации даже на будки сторожевых немецких постов. «Однажды после захода солнца, когда улица еще не успела погрузиться во тьму, Коля с наклеенным на спину буквами внутрь воззванием на глазах у немецкого часового прислонился к забору и оставил воззвание приклеенным к стене», — вспоминал машинист депо Ф. Патлай.

Пришла весна 1919 года. Красная Армия, подобно весеннему потоку, смывала на своем пути петлюровско-немецких оккупантов. Николай услышал раскаты боя и пропал из дома. А потом из Городищенского бора вместе с краснозвездными частями пришел в Шепетовку. Как человек, знающий все «закоулки» города, он под носом у врага пробирался в его расположение, вел разведку, то проводил в тыл противника красноармейские отряды, то подносил патроны.

20 июля того же года Николай стал комсомольцем. Ячейка была небольшая — пять человек, но они крепко держались друг друга и были хорошими помощниками ревкома. День и ночь его не было дома. Родители беспокоились, но разве можно было удержать парня, у которого вместе со званием члена Коммунистического союза молодежи Украины словно выросли крылья. Он гордился тем, что ему поручали настоящие боевые дела, а их в то время было немало.

Враги снова подступили к родному городу. Опять на улицах Шепетовки засвистели пули. Бойцам Красной Армии пришлось оставить город 9 августа, и вместе с ними ушел Николай Островский.

…На окраине украинского хуторка под густыми тенями медленно плывущих туч готовились к бою красноармейцы. Семьсот всадников удобнее усаживались в седлах, между собою тихо переговаривались, шутили, поправляли шенкелями своих лошадей, выравнивая кавалерийские ряды.

— Сми-ирно! — раздалась команда, и строй замер.

Золотистый шар солнца поднялся над дальним лесом, а за ним — враг.

— Слушайте приказ! — объявил командир бригады. — За мужественное поведение и находчивость, проявленные в бою, объявить благодарность… — Среди двух десятков имен он назвал Николая Островского.

Худой, чернявый молодой боец, в старой шинели и буденовке, на сером коне с отрубленным ухом, замер на правом фланге взвода разведки. Его сердце наполнилось радостью. Он крепче прижал шенкеля к теплым бокам лошади, подобрал поводья, готовый в ту же минуту ринуться в бой.

Зацокали подковы пр сухой земле. Разведчики поскакали вперед. Они должны доехать до высоты с ветряной мельницей, разведать лес, а там подойти как можно ближе к противнику.

За лесом, на развилке дорог, под пышной шапкой разросшегося куста, заметили вражеское боевое охранение. Спешились, незаметно подползли, одного солдата закололи штыком, а другого с кляпом во рту притащили к лесу, расспросили о дислокации противника, его численности и вооружении и немедленно отправили к командиру.

Николай поглаживал чисто вычищенную шею коня, своего верного друга. Он заранее приготовил патроны, подтянул все ремни, проверил саблю, собрал в кулак нервы и волю.

И вот начался бой. Справа, слева, позади Островского были кони, люди, и все под свист пуль с неудержимой силой неслись вперед на огненные всплески артиллерийских разрывов. Кони метались без всадников. Николай видел землю, быстро убегавшую назад, потом взмутненную воду ручья, которая словно закипела под копытами лошадей. Красноармейцы уже катились по равнине, навстречу окопам, в которых укрылись вражеские солдаты и офицеры.

Противник не сдержал натиска, стал отступать. И вдруг с фланга открыл огонь вражеский пулемет.

Нескольких бойцов скосило первой очередью.

— Ах, гад ползучий! Еще огрызаешься! — крикнул Николай, но его голос потух в грохоте боя. Он рванул коня к пулемету, за которым лежали две фигуры, но опустить на них занесенную над головой саблю не смог. Он почувствовал странную слабость, рука опустилась как плеть, сабля упала на землю, бедро горело от боли, словно в него воткнули раскаленный штык. Отяжелевшей головой Николай уткнулся в пахнущую потом гривастую шею коня, который, испуганно храпя, вздыбился, рывком перемахнул через пулемет и остановился.

— Что зубами скрипишь? Больно? — услышал Николай чей-то близкий голос. — Потерпи немного. Сейчас подводу подгоню.

Так Островский попал на госпитальную койку. Как птица с подбитыми крыльями, он томился из-за своей беспомощности. Мысли его летели на свободу, к товарищам, а ему приходилось день и ночь лежать, принимать лекарства. Но как только врач разрешил двигаться, Николай стал донимать сестер, чтобы те принесли что-либо почитать. Вначале появились газеты, журналы. Потом раздобыл книгу. Однажды так зачитался, что забыл про обед.

— Не в библию ли ты ударился, парень? — спросил пожилой боец, который лежал через койку от Николая с забинтованной грудью. — У моего деда такая же была церковная, он день и ночь носом водил по ней.

— Про любовь у него, — сказал молодой парень, что лежал по другую сторону от Николая.

— Чего зря языки-то чешете. Хотите — почитаю.

После этого Островского каждый день просили читать вслух. Незаметно он стал вести политработу среди бойцов, находившихся на излечении в госпитале.

К книгам Николай пристрастился с самого раннего детства. Придет с работы измученный, голодный, и, прежде чем поесть, отдохнуть, он брал книгу. Часто доставалось ему от родителей за это, но книги стали частицей его собственной жизни. С ними он встречал рассветы и чуть свет уходил на работу.

…Под мощными ударами Красной Армии Деникин удирал на юг. Освобождались от белых и интервентов Северный край, Туркестан, Сибирь.

…Империалисты двинули на Украину войска польского маршала Пилсудского, а в Крыму зашевелился генерал Врангель.

Зеленая саранча польских легионеров 26 апреля 1920 года заполонила Житомир, а 6 мая овладела Киевом.

Николай Островский в это время служил в 1-й Конной армии Буденного. Вначале красноармейцем охраны агитпоезда, а затем его перевели в четвертую кавалерийскую дивизию, которой командовал всем известный своим бесстрашием Ф. И. Литунов.

5 июня 1-я Конная армия Буденного прорвала фронт поляков в районе Сквира — Казатин и пошла в свой исторический рейд, громя тылы неприятеля. Ее бросок был стремительным, как молния. Буденовцы, лихие рубаки, словно не знали устали. У Николая патронные сумки в кровь растерли кожу. На плече саднил рубец мозоли от винтовки. Новый конь понимал малейшее движение своего хозяина.

По пятам буденовцев шла польская кавалерийская дивизия генерала Корницкого. Противник направил в бой пять танков. Бои были жестокие, но буденовцы героически дрались с врагом.

Однажды после боя на привале во время короткого отдыха Николаю поручили провести беседу. Над головами красноармейцев поплыл сизый махорочный дым. Небритые, усталые лица были у бойцов. Буденовцы сосредоточенно слушали своего товарища. Он говорил о революции, о ненависти к ее врагам. Потом предложил:

— А ну, хлопцы, заспиваем, что ли?

И взметнулся его звонкий, чистый голос, поплыл его любимый «Марш Буденного»:

Мы — красная кавалерия, и про нас

Былинники речистые ведут рассказ

О том, как в ночи ясные,

О том, как в дни ненастные

Мы гордо, мы смело в бой идем…

Конная Буденного вихрем летела по украинской степи. За сутки бойцы прошли около тридцати километров. Был взят Бердичев. За вторые сутки конники продвинулись еще на пятьдесят. На рассвете Литунов уже повел дивизию на Житомир.

Николай в эскадроне скакал правофланговым. «Даешь!» — кричал он вместе с сотнями бойцов. Пыль вихрилась над полем, над неглубоким овражком. Утреннее солнце обагрило разгоряченные лица, засверкало на острых лезвиях сабель. Разве удержать такой напор конной лавины? Николай видел, как под ударами сабель слетали с плеч головы польских легионеров вместе с четырехугольными конфедератками. В азарте боя он наскочил на пулемет. Островский уже испытал раз его коварство. Второго дожидаться не будет. Не дав повернуть в его сторону страшный зрачок пулеметного ствола, Николай полоснул офицера по голове.

В Житомире буденовцы ворвались в тюрьму. Для ее узников — украинских большевиков тот светлый июньский день стал вторым днем рождения.

Вскоре был взят Киев, Новоград-Волынский, а затем Николай увидел родной город Шепетовку. Напоил разгоряченного коня в речушке, где раньше ловил раков, проскакал мимо депо с железнодорожными мастерскими, миновал электростанцию. На старую мрачную тюрьму посмотрел с ненавистью. Проезжая по площади, вспомнил митинги, на которых ему удалось быть. Заглянул в дом революционного комитета, сердечно обнял Линника и пообещал ему оказать помощь в борьбе с оставшимися в подполье врагами. Он остановился и возле школы, встретил первую свою учительницу Марию Яковлевну Рожановскую. А потом поскакал по родной улице, остановился возле своего дома, лихо соскочил с коня и кинулся в объятия родных. Но не успели еще высохнуть на его щеках родительские слезы, как он снова ушел в поход.

18 августа Буденный привел свою армию под Львов, окружил форты, и разразился ожесточенный бой. На взмыленном коне носился по фронту комдив Литунов. Он все ближе и ближе подводил дивизию к фортам. Вот уже начался штурм, в самом пекле боя видели красноармейцы своего бесстрашного командира. И вдруг вражеская пуля сразила его… Смерть и жизнь на войне идут рядом, их сопровождает одна и та же музыка боя.

В тот день и на Островского замахнулась косая. В разгар боя перед его глазами вспыхнул огненный шар, уши заложило от взрыва. Две шрапнели змеиными жалами впились в живот и голову.

Потом — переполненный ранеными Киевский окружной госпиталь. Врач взял Николая за руку, пощупал пульс, осмотрел глаза и произнес:

— Скорее на операционный стол. Да осторожней!

Его положили в палату умирающих. Почти две недели он лежал в бреду. Врачи настаивали на удалении правого глаза.

Сопровождавшая врача медицинская сестра представила молодого чернокудрого парня без глаза. Хотя она не раз видела как удаляли глаза, отнимали руки и ноги, но в этот момент ее сердце содрогнулось от боли, обиды, жалости.

— Может, подождать с удалением глаза? Опухоль-то немного спала. Я еще посмотрю за ним. Можно? — попросила она.

Вскоре Николай открыл один глаз. Дежурившая возле него санитарка даже вскрикнула:

— Он, кажется, приходит в себя.

К Островскому вернулось сознание, и он после долгого беспамятства понял, что жив. Николай подвинул руку к груди и попросил пить.

— Раненый видит, видит, — сказала санитарка пришедшему врачу.

Николай услышал эти слова, но перед ним была все та же ночь.

— Я только слышу. Почему не вижу? Доктор, сними повязку с глаз!..

— Ты, брат, герой, — ответил врач улыбаясь. — Молодец. Мы теперь повоюем со смертью.

Через неделю Островский стал чувствовать себя лучше. Он попросил медсестру написать письмо своим родным. Продиктовал, что ранен легко, небольшая царапинка, быстро поправляется, скоро приедет к ним, всех расцелует. Сестра укоризненно покачала головой и сказала:

— Пиши уж правду, чего тут. Ведь с того света только вернулся.

— Нельзя, сестричка. Я-то выкручусь, а мама у меня слабая. Ты не знаешь, какая у меня мама. Самая красивая, самая нежная, самая добрая, самая лучшая мама на свете!

А Ольга Осиповна в то время думала о нем: «И где носится его буйная головушка? Хоть бы весточку прислал…» И вот полетело к матери долгожданное письмо.

Николай с жадностью набрасывался на газеты. Он уже знал, что в Москве открылся III Всероссийский съезд комсомола, что 2 октября с трибуны большого зала Свердловского университета выступал Владимир Ильич Ленин. Островскому хотелось всем сердцем понять и представить то прекрасное коммунистическое будущее, о котором говорил Ленин.

«Союз коммунистической молодежи должен быть ударной группой, которая во всякой работе оказывает свою помощь, проявляет свою инициативу, свой почин», — повторял он ленинские слова.

Идеи коммунизма, вера в великую правду революции целиком и полностью завладели сознанием Николая Островского и определили его мировоззрение. Самоотверженная любовь к Родине развивала в нем чувство долга и гражданской ответственности, сознание необходимости самоограничения, дисциплинированности и безграничного терпения.

Он с каждым днем чувствовал себя лучше и лучше. Николай скучал по товарищам и мечтал о том, как встретиться с ними, получит боевого коня и снова пойдет «гулять по Украине милой».

Островский не предполагал, что заканчивать гражданскую войну ему вместе с буденовцами не придется.

С повязкой на лбу, почти с ослепшим правым глазом, он вышел из госпиталя. Несколько суток добирался до Шепетовки. На вокзале первым делом зашел в буфет, который оживил воспоминания его детства. Ему рассказали, что многие служащие перешли на другую работу, а один официант, хозяйский прислужник, в банду подался.

— Ничего, до всех бандитов скоро доберемся… Недолго им осталось гулять на свободе, — сказал Николай и направился к дому.

Вскоре он увидел пруд, ватажку мальчишек на берегу, и защемило от радости сердце. Слезы затуманили глаза. Когда-то он тоже босоногим сорванцом мастерил плоты, ловил рыбу и плавал, как утенок. А сегодня еле передвигал ноги от слабости…

Возле крыльца родного дома увидел брата. Тот разделывал толстенный кряж. Широко расставив ноги, держа обеими руками колун, Дмитрий пристально смотрел на Николая, потом бросил колун, шагнул навстречу и сграбастал в охапку брата.

Вошли в дом. В сенях пахло душистыми травами, солеными огурцами и тавотом. А пол был чистый, подметенный. Николай снял с плеча тощенький мешочек. Из горницы вышла мать, обняла сына и стала целовать его в щеки, в глаза, оставляя на лице светлые бусинки слез.

— Ох, сердешный мой. Боль ненаглядная. Как же ты? — приговаривала она.

Вечером за столом Николай рассказывал, где был, как воевал, как лечился. У матери первый вопрос — о здоровье. А отец начал с главного:

— Куда теперь пойдешь?

— Немного подкреплюсь и в армию подамся.

Отец стал гонять в тарелке картошку, замолчал. А мать жалостливо глядела в исхудалое лицо сына и приговаривала:

— Ты ешь, ешь. Я еще налью.

— А я думал — помощник к нам приехал. Хоть голову-то поберег бы. Мать тут о тебе ушат слез вылила, — сказал отец.

— Задарма я хлеб есть не буду. Найду себе занятие.

— Понятное дело. Да я не про то. При деле-то все болячки лучше заживают, хоть на теле, хоть на душе.

На другой день Николай обошел всю Шепетовку. Закадычного дружка, Сергея Ковальчука, дома не оказалось: он еще воевал. Николай возвращался домой и раздумывал: «Если бы не глаз, завтра же уехал бы к Буденному. А сейчас куда идти?»

Его тянуло к книгам, к учебе. Островский наведался в единую трудовую школу. Она была преобразована из высшего начального училища, в котором он учился раньше. Теперь его приняли в последний, четвертый класс.

Загрузив себя занятиями в школе, он помогал матери дома: приносил со станции уголь, пилил дрова с братом, таскал из колодца воду. И не заметил, как пролетела зима. Весной 1921 года его поздравляли с окончанием единой трудовой школы.

Как-то он проснулся рано, вышел из дома, забрел в густую росистую траву, сел, обхватив колени руками, и под заливистые песни жаворонков, стрекотание кузнечиков задумался. «Что теперь, братишка, делать будешь? Оружие в руках держать можешь? А что один глаз слабоват— ничего. Ты и левым мушку видишь. А врагов революции по земле немало еще ходит. Махни-ка в Киев, в центр. Там всяких дел по горло найдется».

И в тот же день он объявил семье, что уезжает в Киев.

Приехав в большой город, Николай решил пойти на работу в чека. Узнав, кто он и зачем пришел, начальник чека сказал:

— И здесь контры достаточно, в тылу. Так что не горюй, дело найдется.

И вот Николай с наганом на боку дежурит по вокзалу в участковой транспортной чрезвычайной комиссии. После разгрома белополяков из Крыма вылез Врангель, и через Киев на юг хлынули эшелоны с красными войсками. То и дело поступали телеграммы с приказами: «Немедленно освободить путь для воинской части». И непременно шло грозное: «За неисполнение виновные будут преданы суду революционного военного трибунала».

Гремя шпорами, поддерживая именную шпагу, лихо заломив буденовку, в комнату влетел командир.

— Кто дежурный?

— Я. Что вам надо? — поднялся Островский.

— Почему мой эшелон задерживаете?

— Путь занят, — спокойно ответил Николай.

— Окопались здесь! Засели! Душа из вас вон… Немедленно пропускайте наш эшелон!

— Придет очередь — пропустим.

Видя, что командир разгорячился, готов даже схватиться за оружие и тогда они могут перестрелять друг друга, Николай взял телефонную трубку и вызвал своего начальника, который заставил разгневанного командира «сжать нервы».

После дежурства Николаю хотелось спать. В общежитии чекистов было тихо, и он, не успев положить голову на подушку, уснул.

Ему приснился сон. Летний день. В Шепетовке праздник. На каждом доме красные флаги. Они трепещут на ветру. Простоволосый, в новой гимнастерке, в синих галифе, в блестящих хромовых сапогах, он идет по улице с матерью, отцом, братом и сестрами, а кругом люди, люди, тоже празднично одетые. Все идут на встречу с его другом Сережкой. И он, Николай, идет, хотя знает, что совсем недавно Сережка погиб. Площадь полна народу. На трибуне огромный портрет. Николай всмотрелся в него издалека и узнал на портрете Сережку. А в толпе говорят, что одна улица в Шепетовке теперь будет называться его, Николая Островского, именем. «А я тут при чем?» — спрашивает Николай мать. А она отвечает: «Ты же лучший друг его. И тоже герой…»

Его трясли за плечо.

— Вставай! Тревога! О черт, разоспался!

Вначале он услышал эти слова, потом открыл глаза и увидел, как ребята быстро натягивали на себя сапоги, надевали ремни, хватали оружие.

Один миг — и он тоже в боевом строю. Чекисты выбежали на улицу, сели в старенький трофейный автомобиль. Оставляя густой дымный след за собой, машина понеслась в ночную тьму.

Банда объявилась. На село налетела. Всех активистов вешают— узнал Николай по дороге.

В темноте по степи удирали бандиты. Николай бежал в цепи чекистов и слышал, как пролетают слепые пули. Он зря не стрелял, жалел патроны. Через двое суток окружили бандитов в небольшой роще. Завязался бой. Рядом идущий с Николаем чекист вдруг охнул, шагнул по привычке, а затем обнял грудь, где зарылась жгучая пуля, и упал на землю.

— Что с тобой? — бросился к нему Николай, а сам уже заметил, что смертной гримасой исказилось лицо товарища.

— Иди! — прошептал тот и уткнулся в зеленый ковер опушки.

Недолго пришлось работать Островскому в чека. Начало сдавать здоровье. Боли в голове участились, а однажды во время дежурства он потерял сознание. Пришлось направить его в губком комсомола, чтобы там нашли ему более легкую работу. Скажем, на пристань в агитбригаду. Или в другое место, где и тепло, и чисто, и ударный паек дают. Но ему хотелось на железную дорогу. И он попросил:

— Можно мне в главные железнодорожные мастерские?

Хотя народ туда не требовался, но Островского направили. Он стал работать помощником электромонтера и секретарем комсомольской организации. Одновременно Николай поступил в электротехническую школу.

Так и закончились его боевые дни. А с ними и неспокойная суровая юность, опаленная войной, прошедшая в пламени сражений и пороховом дыму.

«НАШ ПАРОВОЗ, ВПЕРЕД ЛЕТИ!»

Стоял жаркий августовский день 1921 года. Комсомольцы железнодорожных мастерских собрались в «штабе» комячейки. Это была отвоеванная у начальства комната, побеленная и покрашенная самой же молодежью. На стене висел портрет Ленина и карта мира. Комната гудела точно улей. Пачка махорки, что принес Николай, пошла по рукам и иссякла.

«Звезда с буденовки снята, но мозг не разоружился, — вспоминал один из друзей Островского П. Н. Новиков. — Еще зловеще сияет шрам над правым глазом. Еще весь человек во власти недавних боев… Говорит… и в голосе жесткие, жесткие нотки. Хмурятся темные брови, и откуда-то исподлобья идет взгляд».

Они много говорили о текущем моменте. О том, что революция идет дальше, что главного врага на внешних фронтах в основном похоронили, но классовая борьба не закончилась. Вечером одному идти опасно. На базарах кишмя кишат жулики и спекулянты. По округе, да и в городе немало таких, которые ножи точат, готовые в любой момент всадить их в спину Советской власти.

Говорили о том, что партия требует в первую очередь восстановить железные дороги, фабрики и заводы. Напоить, накормить и обогреть трудящихся, тифозную вошь уничтожить… И все сходились на том, что отдыхать некогда, предстоят еще очень жаркие деньки.

Николай понимал, что ему, комсомольцу, надо быть образцом и примером сознательного отношения к делу и ни при каких обстоятельствах не отступать перед трудностями. Он стал рассказывать ребятам о героизме рабочих в тылу. А потом зачитал отрывок из статьи В. И. Ленина «Великий почин»:

«Это — начало переворота, более трудного, более существенного, более коренного, более решающего, чем свержение буржуазии, ибо это — победа над собственной косностью, распущенностью, мелкобуржуазным эгоизмом, над этими привычками, которые проклятый капитализм оставил в наследство рабочему и крестьянину»[1].

Пока он искал еще одну выдержку из ленинского труда, легкий говорок нарушил резкий мальчишеский голос:

— А про любовь почему мы никогда не гутарим?

Николай не сразу ответил. Задумался. Перед глазами прошла вся его короткая жизнь. У него любовь и революция слились в одном понятии.

— Любовь, друзья, дело серьезное. Об этом поговорим в другой раз. Пригласим более сведущего товарища.

В конце собрания табачный дым всколыхнула комсомольская песня, родившаяся там же, в киевских железнодорожных мастерских. Вначале девушки запели:

Мы дети тех, кто выступал

На бой с Центральной радой,

Кто паровоз свой оставлял,

Идя на баррикады.

Затем грянули хором:

Наш паровоз, вперед лети!

В коммуне — остановка.

Другого нет у нас пути…

Разошлись поздно, когда багровое зарево заката полыхало на западе. Под предлогом охраны ребята пошли провожать девчат.

При мастерских была создана школа ФЗУ. В цехах ученики проходили практику. Как-то шел Николай по цеху, и в его ноги ударилась шестеренка, пущенная кем-то по пролету. Один фабзайчонок, в грязной серой косоворотке, в кепке, тоже видавшей виды, в опорках, смотрел исподлобья и ухмылялся. «Вот проказник, синяк мне посадил», — подумал Николай и, проходя мимо, схватил парня за руку. Они сели на ящик с деталями, и Николай расспросил парня обо всем. Отца у него убили на фронте, а мать бедует с четырьмя его братьями и сестрами. Он как старший пошел «на сторону», на заработки.

— А ты о комсомоле слыхал? — спросил Николай.

— Как же.

— Много у вас в школе комсомольцев?

— Не знаю.

— Эх ты, незнайка. Разве можно так жить на свете! По вечерам-то чего вы делаете?

— Ничего. Иногда в карты играем.

— Я приду к вам сегодня.

После работы Николай пошел к фабзайчатам. Они уже толкались возле барака, ждали его. Окружили и смотрели на смуглое худощавое лицо, на стройную выправку. Он был не намного старше их, но по взгляду, по осанке, по речи выглядел гораздо старше и опытнее.

Островский рассказал о себе, показал шрамы на теле от вражеских пуль и осколков. Ребята сразу прониклись к нему чувством уважения. С тех пор он зачастил к ним. Читал газеты, книги. Разъяснял «текущий момент», говорил о задачах комсомола, о них самих, которые готовились стать главной силой на земле — рабочими.

И к концу года все ученики школы ФЗУ стали комсомольцами.

В мастерских выпускались стенные газеты: «Червоний буфер» и цеховые «Пилка» и «Молоток». Заметки Островского там появлялись часто. Он старался раскрыть секрет успехов, остро критиковал разгильдяйство, недисциплинированность.

…Осень брала свое. Навалились темные тучи и посыпал мелкий нудный дождь. Днепр словно вздыбился, стал неприветливо-хмур. Черный буксир, заволакивая себя густым дымом, подтянул к причалу баржу с бутовым камнем, и матросы накрепко привязали ее толстыми канатами. Разгружать баржу поручили комсомольцам железнодорожных мастерских. Отработав день, они и не думали об отдыхе, все отправлялись на разгрузку баржи. Подмости скользкие от дождя, зыбкие, того и гляди сорвешься. Ночь да камень вымотали силы. Хотелось спать и есть. Дома оказался кусок черного хлеба, соль да кипяток в титане.

Николай поел и сразу же отправился на работу.

Так бывало не раз. То уголь, то кирпич, то дрова или бревна выгружать приходилось, но от Николая никто не слышал и нотки недовольства. Он комсомолец и должен быть впереди.

Киевским комсомольцам поручили построить узкоколейку от станции Боярка до леса, где были заготовлены дрова для города. Отряд железнодорожных мастерских возглавил Николай Островский.

Опять от волнения застучало сердце, как когда-то перед атакой. Он знал, что ребята чертовски устали, но понимал, что нельзя город оставить без дров.

Сборы были недолги. Наутро выехали в Боярку.

Ребят встретил лес да ветер. В лесной школе, а фактически в каменном сарае без окон и дверей, им предстояло жить. Раздобыли соломы на подстилку, достали немного досок и стали кое-как «закрывать» окна. Надо бы «залатать» и крышу. А чем? Их обеспечили лишь орудиями труда — ломами, кирками, лопатами да тачками.

В первые дни Николай набил мозоли на руках. «Мозоли заживут. Лишь бы не свалиться. Морозы и снег не за горами. Через две недели бригада сменится. А я? Может, и меня заменят? А кто вместо меня встанет? Придется, пожалуй, и дальше вкалывать! Сегодня политбеседу надо провести, а то комса уже носы повесила. Не поют ребята…»

Николай с гордостью смотрел на работающих мальчишек, которые с упорством долбили ломами и кирками неподатливую землю. Уже вырисовывалась насыпь, начали укладывать шпалы и рельсы. Утром он поднялся рано. Печь, сделанная из железной бочки, дымила. Вокруг нее были развешаны портянки. От испарений стояла духота. По остаткам железа на крыше стучал дождь. Лес зловеще окружал станцию. На завтрак им принесли жидкую чечевичную кашу. А хлеба не было. Чечевицей да чаем наполнили желудки и сразу же отправились на работу. Под ногами чавкала вода. Разбухшая глина пудами налипала на сапоги. На обед опять ту же чечевицу с чаем принесли и ни грамма хлеба из полуторафунтового пайка.

Некоторые стали кричать: «Контра к хлебу присосалась! Куда смотрит губчека? С голоду подохнем здесь!» Вечером не досчитались нескольких человек.

«У нас оказались отдельные шкуры, которые свое брюхо поставили выше всенародных дел, — размышлял Николай, — позор им. А ведь действительно чертовски трудно нам. А кому в настоящий момент легко? Сейчас главное — возродить города и села, пустить фабрики и заводы. И мы должны помогать в этом партии, чего бы нам ни стоило. Построить надо дорогу, дать топливо городу, и душа из нас вон, а надо выполнить эту задачу! А дезертирство — самый плохой симптом».

Насыпь все дальше и дальше уходила в глубь леса. Надо было быстрее класть шпалы, рельсы, а дождь не унимался.

Однажды среди ночи дзинькнуло стекло в только что вставленной раме. Немую тишину прорезали сухие выстрелы.

— Кто с оружием, ко мне! — крикнул Николай.

За ним бросились к выходу один с револьвером и двое с винтовками. Открыли огонь по вспышкам выстрелов. Из лесу доносился храп лошадей и острый запах конского пота. А потом стрельба прекратилась, и на станции Боярка снова установилась сонная тишина. Только ребятам было не до сна. Когда появился начальник стройки Токарев, к нему подступили с одним требованием: «Обеспечить всех оружием!»

В это же утро из города приехали чекисты. На работу строители шли кто с револьвером на боку, кто с винтовкой за плечами, а на санках везли пулемет «максим». На станции пускал легкий парок бронепоезд.

Однажды ребята собрались у костра возле старой березы в обхват толщиной. Искры снопами взметывались ввысь и гасли в густой шапке дерева. По рукам ребят пошел чей-то кисет, и махорочный дым смешался с дымом костра. Николай поднял уши буденовки, щеки у него зарумянились, а глаза смотрели весело на пляшущие космы огня и на столь же алые лица комсомольцев. Кто-то спросил:

— А в Москве знают про нашу дорогу?

— Там про все знают, — ответил Николай и затянулся самокруткой.

Им хотелось, чтобы большими буквами написали о том, как киевские ребята в непогоду, голодные и холодные, построили железную дорогу. А в Боярке на большом камне пусть высекут имена строителей, чтобы люди, проезжая, читали и вспоминали их. В мечтах кто видел свой дом, родных, а кто думал об учебе в большом городе.

— А если к паровозу большие широкие колеса приделать да плуги прицепить и пустить на этот косогор. Нам и долбить бы не пришлось, — вдруг высказал мысль один парень.

Эти слова спустили размечтавшихся ребят с облаков на землю.

Они верили, что такие машины будут и не придется людям ломами вручную долбить мерзлую землю.

На стройку пришла новая беда. Тиф. Он сразу свалил трех человек. Это известие всполошило всех. Надо было принимать экстренные меры. А какие? Как бороться с таким бедствием? Приехал врач, покачал головой, когда осмотрел барак и дом, где ютились рабочие, распорядился старую солому сжечь, вымыть полы и постелить новую солому, нашел закуток и велел приспособить его под баню. Больше ничего он не мог придумать.

Узнав, что в районе вспыхнул тиф, бандиты активизировались. На соседней станции они напали на эшелон с хлебом и пустили его под откос. Всех строителей бросили на выручку эшелона. Пока отбивались да восстанавливали путь, прошло несколько дней.

Николаю Островскому не пришлось все же проехать на первом поезде под звуки духового оркестра, не удалось поздравить ребят и начальника стройки Токарева, проявивших безмерное мужество, не посчастливилось испить чашу радости, которая наполняла строителей после окончания стройки. Тиф не миновал его.

Дежурный доложил начальнику строительства, и, когда тот пришел в барак, Николай лежал в бессознательном состоянии. Потом он открыл глаза и, словно извиняясь за то, что прилег во время работы, произнес:

— Я полежу немного и встану.

— Лежи, лежи!

Среди комсомольцев нашелся земляк Николая, и ему поручили доставить его домой. Немало пришлось приложить сил и сноровки, чтобы посадить его в поезд, удержать в вагоне. Помогали чекисты, которые знали Николая. Помогал и маузер на боку у сопровождающего.

Незадолго до нового года поезд подъехал к родной Шепетовке. Все: и заснеженный низкий перрон станции, усыпанный подсолнечной шелухой, и вокзал с облупившейся краской, и вороньи гнезда на деревьях привокзального сквера, и звон колоколов, и старая надпись на фронтоне здания «Шепетовка 1-я» — возбудило в сердце Николая сладкую грусть.

Они направились в зал ожидания, хотели пройти к кафельной печке, из которой струился жидкий дымок, но путь им преградили два дюжих парня с двумя женщинами.

— Не видите, на людей лезете!

Женщины сидели на больших мягких тюках, а руками и ногами придерживали чемоданы. Один парень, с густой рыжей щетиной на бороде, набычился и, скрипнув зубами, шагнул к больному Николаю. «Дойди до чека», — шепнул Николай товарищу.

Вскоре двери закрылись и послышалась громкая команда:

— Спокойно, граждане! Никому не выходить! Будет проверка документов.

Чекисты подоспели вовремя. Спекулянты были задержаны.

Узнав Николая, дежурный чека нашел извозчика и приказал отвезти его домой.

Укрывшись тулупом, Николай слышал, как скрипели полозья, от копыт лошади летели снежные ошметки и ударялись о передок саней, как екала лошадиная селезенка. Сквозь щель тулупа он видел вытертую спину извозчика, мохнатую шапку. Когда тот поворачивался, Николай замечал обросшее лицо и горбатый сизый нос. Вот шапка извозчика повернулась, и вместе со струями пара из-под усов вырвался звук:

— Стало быть, ты Алексея Иваныча сын? А мы с ним плотничали. Возрадуется он.

Больше ни о чем не говорил извозчик, только понукал свою худобокую кобыл енку: «Ишь ты», «Тяни, милая!», «Но-но!»

Ольга Осиповна, услышав остановившуюся у дома подводу, глянула в подтаявшее пятно на стекле кухонного окна и схватилась руками за сердце. И язык словно примерз к губам от нахлынувшей радости. Она зачем-то схватила горшок, снова поставила его, а затем сняла с крючка серый полушалок, накинула на голову и заторопилась к выходу.

И вот ее сын вошел в дом, опираясь на чужие руки. Ольга Осиповна прикусила конец полушалка. Радость ее сменилась тревогой. Всем материнским сердцем она почувствовала, как он тяжело болен. По ее щекам покатились слезы, а руки уже делали свое дело: они кинулись на помощь, подхватили его и осторожно повели в дом, к кровати.

— Не плачь, мама, я поправлюсь, — сказал Николай, глядя, как его любящая, исстрадавшаяся мать, сухонькое существо, утирая слезы, хлопочет возле него. И ему стало легче от одной мысли, что с ним будет мать.

— А я уж и не чаяла тебя увидеть. Думала, сгинет твоя головушка. Больно горяч ты. И в кого только такой уродился? — говорила Ольга Осиповна, а сама уже поставила греть воду, вытащила из сундука чистое белье, принесла корыто и стала готовиться мыть сына. А он то ли опять забылся, то ли уснул — лежал под двумя одеялами с плотно закрытыми глазами и тяжело дышал.

Пообедав, товарищ, доставивший Николая, распрощался и уехал.

Вечером собралась вся семья Островских. Николай попил кипяченого молока. Всю ночь мать не отходила от его кровати. Николай метался в горячечном бреду. Утром брат сообщил товарищам о состоянии Николая. Родительский уход, забота шепетовских врачей спасли Николая от смерти.

Поднялся он через три недели. Его качало, но он уже стал поговаривать об отъезде в Киев. И как ни просили его мать и отец побыть еще под родительской крышей, пока окрепнут силы, он не послушался.

В Киеве в райкоме комсомола обрадовались, что такой «боевой товарищ» снова стал в строй. Ему сказали:

— Хватит ячейкой заниматься. Ты уже вырос из нее. Мы хотим поручить тебе работу посолиднее.

А Николай хотел учиться. Он снова начал ходить в электротехническую школу. Стал отказываться от выдвижения. Товарищи не знали, что болезнь не прошла бесследно. Островский был весел, шутил, улыбался, а на самом деле каждая улыбка ему давалась с большим трудом. Ему все же дали возможность учиться, и прилежнее ученика в электротехнической школе не было.

Но снова резко ухудшилось здоровье.

— Вам на курорт бы нужно, молодой человек… Грязями полечиться, — сказал ему врач.

Пришлось уехать на берег Черного моря, в Бердянск. С 9 августа по 15 сентября 1922 года он лечился там на курорте. Возвратившись в Киев, снова с головой окунулся в работу. Надвигалась зима. Морозы покрыли Днепр «салом», и сплавные плоты застряли в пути. Городу грозил холод. И опять Николай ведет комсомольцев железнодорожных мастерских на прорыв. Снова по колено в ледяной воде, под пронизывающим ветром они отвоевывают у льда каждое бревнышко.

Опять заработал болезнь и снова попал в больницу. Врачи осмотрели распухшие суставы и написали диагноз: анкилозирующий полиартрит. Две недели он скрипел зубами, растирал колени, но успокоения от тяжелой, постоянной гнетущей боли не было ни днем, ни ночью. Он вспомнил мать. «Как она быстро подняла меня в прошлый раз! Уехать домой?»

И вот он снова в Шепетовке. Ольга Осиповна, не успев осушить слезы при встрече, уложила сына в постель. Нагрев чугуны с водой, она вылила ее в бочонок, а затем бросила туда раскаленные камни. Николай попарил там ноги. Затем последовало растиранье, на ноги были натянуты шерстяные чулки. С помощью овчинных рукавов Ольга Осиповна так укутала сына, что тот не мог сам подняться с кровати.

Врачи в больницу класть не решались, видя, что дома уход лучше.

Уже и Новый год прошел, а полного выздоровления не было. Островского пригласили на медицинскую комиссию. Перед врачами сидел человек с лимонно-желтым лицом, опиравшийся рукою о край стула. Николаю сказали, что комиссия решила перевести его на инвалидность первой группы. Он поднялся. Напружинился весь. В глазах вспыхнули искры гнева и обиды. Глянул на членов комиссии из-под сомкнутых черных бровей и резко ответил:

— Этого не будет! Я здоров и хочу работать!

— Да вы на ногах насилу стоите.

— Давайте потягаемся. Я еще вас перегоню. Инвалидность мне не нужна. Я через день подохну с ней.

Вскоре он явился в Шепетовский окружком комсомола и попросил любую работу. Его спросили:

— Как со здоровьем? Что говорят врачи?

— Я здоров.

Николаю предложили отдохнуть и прийти через месяц.

— Отдых для меня хуже всякой работы, — говорил он.

…И вот Николай уже в Берездове, приехал туда как комсомольский райорганизатор. В справке, выданной ему, значилось, что «он работал в Шепетовском окркоме ЛКСМУ в качестве райорганизатора ЛКСМУ с 15 января 1923 года по 15 февраля 1924 года и получал 67 (шестьдесят семь) рублей в месяц».

Одет он был по-военному: защитная гимнастерка, галифе, сапоги, хромовая фуражка. На широком ремне — наган. Мужественное, волевое лицо.

Берездовский район пограничный. Шпионы, диверсанты, контрабандисты лезли туда. Показывало зубы и подогретое разной контрой кулачье. Район лесистый, в лесу укрывались банды. А партийно-комсомольская прослойка среди населения была крайне малочисленной: несколько коммунистов и один комсомолец.

Молодежь опасалась вступать в комсомол. Если сегодня кто подавал заявление, завтра его дом поджигали бандиты. Были и такие родители, что своих детей из дому выгоняли, если узнавали, что те записались в комсомольскую ячейку.

Островский крепко взялся за дело. Работал и день и ночь. Вскоре удалось вовлечь в комсомол шесть юношей и девушек. Взяв с собою двух активистов, Николай отправился по деревням, стал собирать там молодежь, вести с нею беседы. Создаст комсомольскую ячейку и уходит в другое село.

Комсомольская организация Берездовского района росла.

Николай жил с товарищем в небольшой комнате. Вечером к ним приходили «на огонек» ребята, под гармонь, а то и просто так пели песни, мечтали об учебе, о коллективном труде, о лучшей жизни. Расходились поздно. Николай брал винтовку, выходил на улицу, садился на скамейку под ясенями. В темени летней украинской ночи ярко светились звезды. На дворе у хозяина тяжело дышала корова, изредка хлопали крыльями куры. А кругом стояла немая тишина. Но она была обманчива. В любую минуту мог прогреметь выстрел из обреза или озарить округу зловещий «красный петух». Нередко Николай засыпал уже перед рассветом.

Однажды хозяин квартиры М. Т. Тарасюк увидел возле крыльца бумажку, всунутую в щель бревна, прочитал и ахнул. «Красная сволочь! Если не уберешься, повесим, как собаку!» «Надо предупредить Николая», — решил Тарасюк и пошел в райком. Но Николая там не было. Он ушел в село Корчик. Вернулся через три дня. Тарасюк передал ему анонимное письмо. Николай прочитал, задумался, потом уверенно сказал:

— Пустое. Ничего у них не выйдет. Нас на испуг не возьмешь.

29 мая 1923 года Николай вместе с тремя милиционерами отправился из Берездова со срочным пакетом и мешком ценностей для Шепетовского окрисполкома.

Наложили они воз сена для маскировки, улеглись на душистую подушку и в сумерках выехали из села. Дорога была длинная, сорок пять километров, и почти весь путь лесом. Лошадь дорогу знала и шла уверенно. Они тихо разговаривали, всматриваясь в темноту. Перед рассветом на опушке леса увидели всадника. Засада? Что делать? Назад возвращаться? Не выполнить задание?

— Слезайте! — скомандовал Николай милиционерам. — Мы пойдем незаметно стороной, опередим, если кто нас ожидает.

План удался. Бандиты были обстреляны внезапно. Они предположили, что их окружили бойцы части особого назначения, и скрылись в лесу.

В начале октября 1923 года Николай получил удостоверение о том, «что он является районным политруком Всевобуча Берездовского района».

Батальон Всевобуча сдавал экзамен. Начался пятидесятикилометровый переход с решением сложных задач. У Николая опухли ноги, каждый шаг ему давался с трудом, но он был впереди. Увидел, что ребята притомились, стали отставать, через силу, но бодро запел, а потом ребята подхватили:

Смело мы в бой пойдем

За власть Советов.

И, как один, умрем

В борьбе за это…

Вскоре Островский получил новый мандат. Его назначили уполномоченным по перевыборам Советов в двух селах Берездовского района.

Ответственная и небезопасная была эта работа. Кулаки всячески сопротивлялись мероприятиям Советской власти, стремились развалить работу сельских Советов, угрожали расправой активистам, нередко пускали в ход обрезы.

Николай бывал в селах, видел их злобные взгляды, но без страха делал свое трудное дело — вел политическую работу среди крестьян. Он опирался на бедноту, передовую молодежь. Его общительность, юмор находили путь к сердцам людей.

27 октября 1923 года состоялось общее собрание коммунистов ячейки Берездовского района. Председатель зачитал заявление Николая Островского с просьбой принять в ряды Коммунистической партии. Сидел Николай на первой лавочке и с волнением слушал коммунистов, которые говорили о нем:

— Самый выдержанный товарищ.

— Стойкий комсомолец.

— Умелый организатор.

И единодушно приняли его кандидатом в члены КП(б)У.

После собрания вышел он на улицу, подставил разгоряченное лицо навстречу прохладному осеннему ветру, глянул на звездное небо и задумался. Снова перед ним прошло детство, бои на фронтах войны, тяжелые мирные будни, без которых ему не быть бы на этой освобожденной земле, не слушать похвалу за его труд.

Он словно обрел крылья. Ведь мечта стать коммунистом, бойцом ленинской партии, быть таким, как Линник, Токарев, как многие другие, с которых он брал пример, стала реальностью.

Приближалась шестая годовщина Октябрьской революции. Шесть лет красное знамя полыхало над городами и селами СССР. Николаю поручили провести торжественные собрания, посвященные этому знаменательному празднику, в Мухаревском и Падубецком сельсоветах. С удвоенной энергией он взялся за дело, и собрания были проведены успешно.

В начале нового года Островского из Берездова перевели в другой, Изяславский район.

24 января 1924 года была получена печальная весть: умер Ленин. Самым близким человеком был он для Николая, как и для тысячи других коммунистов. На митинге, не скрывая слез, плакал… Островский призывал неустанно крепить партийную и комсомольскую организации и на смерть вождя мирового пролетариата ответить новым натиском на классового врага внутри страны и на мировую буржуазию.

В Изяславле положение в комсомольской организации было не лучше, чем в Берездове. Снова походы в села, выступления на собраниях, беседы с молодежью при коптилке в крестьянских домах, охрана товарищей от бандитов. В мае 1924 года Шепетовская окружная конференция избрала его членом окружкома КСМУ. А в характеристике было написано: «Дана сия бюро Изяславского райпарткома тов. Островскому в том, что он является фактическим руководителем комсомольской работы, проявлял инициативу, был настойчив в проведении тех или иных заданий, проявлял умение подбирать работник ков и руководить ими. Вполне ориентируется в политической обстановке. Партийная устойчивость имеется. Уклонов не замечается. Организационные способности хорошие. Выдержан. Умеет владеть собой. Вспыльчив вследствие расстройства организма. Свои ошибки признает и делает из них соответствующие выводы. Дисциплинирован. Склок не любит. Поднял работу во всех ячейках…»

В то время через Шепетовку везли товары контрабандисты. Чекисты не успевали следить за массой пассажиров, которая двигалась через этот железнодорожный узел. Жулики, спекулянты, перекупщики краденого, словно черные вороны, чуя падаль, слетались сюда. Надо было вести беспощадную борьбу со всем этим сбродом.

Шепетовский окружком комсомола решил помочь чекистам в борьбе с контрабандой. Николай, подтянутый, стройный, пришел на заседание бюро. У окна он увидел одного исполкомовского работника в новеньком костюме «тройке», сапогах, начищенных до ослепительного блеска, и при часах с серебряной цепочкой на виду.

Горькие мысли бередили душу Островского, когда он смотрел на этого щеголя. Если бороться с нэпманами так, как некоторые, даже сидящие в этом зале, то мы не будем верными помощниками партии, ра-боче-крестьянской власти. А есть и такие, что за флакон французских духов, женский корсет или панталоны готовы Советскую власть продать. Им не место в комсомоле.

Николай резко выступал против стяжательства, карьеризма, жульничества, призывал товарищей к решительной борьбе со спекулянтами и их пособниками.

В августе 1924 года Островский пришел домой радостный, возбужденный. Брат Дмитрий уже знал, что его приняли в партию, и он сказал родным. Те горячо поздравили. А почти через месяц Николай получил «Временное удостоверение № 45», в котором значилось:

«Действительно до получения партбилета.

Шепетовский окружной комитет РКП(б) удостоверяет в том, что тов. Островский Николай Алексеевич состоит членом РКП(б) с 9/8—24 г. и что на него затребован из ЦК РКП(б) партбилет… Настоящее удостоверение выдано тов. Островскому Николаю Алексеевичу вследствие отсутствия установленных документов».

Ленинская партия… Как много значат для него эти емкие слова! За дело партии, за торжество коммунизма на земле он готов драться до последней капли крови.

На временном удостоверении была сделана надпись о том, что тов. Островский находился на лечении с августа 1924 года и освобождался от уплаты членских взносов.

Его избрали кандидатом в члены Волынского губкома ЛКСМУ. Но этот год принес Николаю и горе. Ранения на фронте, ревматизм, тиф, работа в нечеловеческих условиях в осенние дожди, зимние стужи, голод тяжелым грузом легли на здоровье. Вдобавок ко всему Николай попал в автомобильную катастрофу. Хотя травма оказалась незначительной, но она послужила новым толчком к обострению болезни.

Врачи забили тревогу. С тех пор он до последнего дня своей жизни был прикован к больничной койке.

В ЕДИНОБОРСТВЕ С НЕДУГОМ

Островский в то время был похож на орла, которого внезапно поймали и посадили в тесную клетку. Клеткой для него была больничная палата, наполненная густыми запахами лекарств. Он тяжело переживал свою беспомощность, большую часть времени проводил в постели. На костыли, прислоненные к спинке кровати, не мог смотреть без содрогания. «Неужели мне суждено с ними жить? — спрашивал он себя, а потом внушал: — Я поправлюсь. Не могу я выйти из строя, не имею права». А в письме домой писал: «Дорогая мама, батько, брательник и сестрички, если повезет, я возвращусь к вам и начну работать в дорогой мне партии. А повезти мне обязательно должно».

Врачи сделали операцию коленного сустава, но она не помогла ему.

— Остается один путь — ампутировать ноги, чтобы спасти вам жизнь, — сказали ему врачи горькую правду.

Он на несколько дней замкнулся, ушел в себя. В нем боролись две силы: физические страдания со страшной жаждой жизни, деяния, борьбы, служения партии и народу.

Поздно вечером в палату вошла медсестра. Все спали, кроме Николая, который лежал на первой койке справа. Она подсела к нему на краешек кровати и, положив мягкую ладонь на лоб, шепотом спросила:

— Вам тяжело?

— Невыносимо, сестричка. Слышала, что врачи предложили? Разве я могу без ног?

— Правильно. Мы еще другие способы лечения испробуем. Не ходить — бегать будете.

Задушевный ее голос, сердечная теплота, ласка в глазах тронули его. Николай попросил ее посидеть с ним. Ему сделалось как-то легче на душе.

— Хорошо, хорошо, я не уйду. Мы каждое дежурство будем вместе время коротать.

Медсестру звали Анна Павловна Давыдова. В своих воспоминаниях она писала: «…и эти разговоры в тишине под мирное дыхание соседей, в полумраке слабо освещенной комнаты, помогали ему легче переносить страдания, возвращали его к недавнему прошлому, к борьбе, которой он жил и без которой не мыслил жизни».

А днем Островский рассказывал больным разные эпизоды из своей жизни, своих товарищей, говорил про Буденного, как воевал вместе с ними. Люди слушали его охотно, часто просили:

— Ты бы записал все. Интересная получилась бы книга…

Но ему становилось все хуже и хуже. Болезнь расширяла свое пагубное воздействие. В августе ему пришлось взять костыли, направление харьковских врачей и уехать в Евпаторию. После курса лечения он вернулся в Харьков, а затем лечился грязями в Славянске и снова возвратился в Харьковский медико-механический институт.

Кругом кипела Жизнь. Николай видел, как в палату к больным приходили родные, приносили связки баранок, тульские пряники, колбасу, булки, конфеты. Появились даже папиросы «Сафо» в элегантной упаковке. «Значит, страна оживать стала. Это хорошо», — рассуждал Островский. И сердце его наполнялось гордостью за Коммунистическую партию, ведущую народ к победе социализма.

Он радовался, что люди стали жить лучше, но его огорчал рост новой, нэпманской буржуазии. В палату приносили новости о том, что кто-то колбасную «отгрохал», другой кондитерскую открыл, третий — шерсточесальную мастерскую. Поговаривать стали: «За что воевали? Страна назад идет». Николая это больше всего тревожило.

«Партия не допустит такого, чтоб снова буржуев возродить. А слухи разные, неверие в дела партии контра разносит. К стенке всех таких надо ставить», — думал он и как мог разъяснял больным. А когда читал материалы XIV съезда партии, радовался как ребенок.

Правильно партия с Зиновьевым и Каменевым поступила. С фракционерами надо бороться беспощадно. Разве можно ждать, пока во всех странах революция совершится? А на поклон к капиталистам партия никогда не пойдет, хоть из кожи вон пусть вылезет вся троцкистско-зиновьевская компания.

Тот широкий размах индустриализации, который начинался в стране под руководством партии, был по душе Николаю. Он хотел с головой окунуться в работу, но болезнь все крепче держала его в своих тисках. Теперь у него не только болели коленные суставы, с каждым днем все больше и больше стал досаждать позвоночник. В «Майнаках», санатории на берегу Евпаторийского лимана, врачи обнаружили у него спонделит (туберкулез) второго позвонка. Николай писал из санатория 3 июля 1926 года в Харьков медсестре Давыдовой: «Теперь опять о новостях дня — борьба за жизнь, за возврат к работе. Слишком тяжелый фронт, подтачивающий с таким трудом мобилизуемые силы. И здесь уходит очень много сил.

Вопрос «кто кого?» все еще не решен, хотя противник (болезнь) получил основательную поддержку (спонделит)».

В «Майнаках» Николай повстречал хорошего человека, который сделал для него много добра. Это был старый большевик Иннокентий Павлович Феденев. В партию он вступил в год рождения Островского. Феденев прошел большую школу революционной борьбы, работал в подполье, сидел в тюрьмах. В своих воспоминаниях он писал: «Сильное, волнующее впечатление произвели на меня, да и на всех других, рассказы сидевшего в качалке молодого брюнета. Он говорил о борьбе отрядов комсомольских организаций, о людях, которых воспитала партия, об их бесстрашии, мужестве и героизме. Звонок на обед прервал беседу. Ходячие больные пошли в столовую. Мне и сидящим в качалках принесли обед. Я познакомился… Брюнет — член ВКП(б) Островский… Ему было 22 года. Выглядел молодо. Густые темные волосы пышно зачесаны назад. Крупный выпуклый лоб. Правильные черты лица и приятная улыбка чарующе действовали и с первого знакомства делали его каким-то родным, близким. Роста он был выше среднего, худощав. С трудом мог передвигаться на костылях. Говорил с небольшим украинским акцентом, весьма остроумен и жизнерадостен. Мы быстро с ним сблизились, а потом и крепко подружились».

Ольга Осиповна советовала отправить Николая в Новороссийск, где потеплее, к подруге своей Любови Ивановне Мацюк. Из «Майнаков» он уехал 15 июля 1926 года, а через три дня опять писал в Харьков А. П. Давыдовой: «Здоровье мое, к сожалению, определенно понижается равномерно, медленно, но точно.

Недавно потерял подвижность левой руки, плеча. Как знаешь, у меня анкилоз правого плечевого сустава, теперь и левый. Горел, горел сустав и зафиксировался.

Я теперь сам не могу даже волос причесать, не говоря уже о том, что это тяжело. Теперь горит воспаленное левое бедро, и я уже чувствую, что двинуть его в сторону не могу.

Определенно оно зафиксируется в скором времени. Итак, я теряю подвижность всех суставов, которые еще недавно подчинялись. Полное окостенение.

Ты ясно знаешь, к чему это ведет. И я тоже знаю. Слежу и вижу, как по частям расхищается болезнью моя последняя надежда как-нибудь двигаться…

Ночью обливаюсь потом. В силу необходимости лежу всю ночь только на правом боку, а это тяжело… Днем весь день на спине. Ходить я не могу совсем… у меня порой бывают довольно большие боли, но я их переношу все так же втихомолку, никому не говоря, не жалуясь. Как-то замертвело чувство. Стал суровым, и грусть у меня, к сожалению, частый гость…

Если бы сумма этой физической боли была меньше, я бы «отошел» немного, а то иногда приходится крепко сжимать зубы, чтобы не завыть по-волчьи, протяжно, злобно».

Жил он в Новороссийске, на Шоссейной улице, в доме № 27, и боролся с «внутренним врагом-болезнью». Однажды писал брату Дмитрию: «Больная моя головушка замоталась по лазаретам… Но я креплюсь, не падаю духом, как сам знаешь, не волыню, а держусь, сколько могу. Правда, тяжело иногда бывает!..»

В то время Николай очень много читал. За чтением он не так сильно ощущал свою боль.

Тогда-то на его пути встретился еще один человек, который всю жизнь согревал его вниманием, делил с ним горе и радость. Дочери Л. И. Мацюк Раисе в ту пору шел двадцатый год. Она была жизнерадостна, ей так же хотелось с головой окунуться в новую жизнь. Ее родителям приходилось нелегко, и Николаю хотелось чем-то помочь этой семье, в которую он попал волею судьбы. Но как? Перед ним самим стояли сложные и неразрешенные проблемы.

Шел июль. Солнце пекло и гнало людей к благодатному Черному морю. Рая умела хорошо плавать и часто уходила к морю. Николаю тоже хотелось отбросить костыли, раздеться и махнуть с самой высокой вышки, возле которой собирались парни с девчатами, хвастаясь своей силой и ловкостью. Но он не мог этого делать. И когда возвращалась с купанья Рая, он расспрашивал ее обо всем, что она видела.

Ему нравилась эта скромная, находчивая и энергичная девушка. Ее ловкие руки могли приготовить обед, постирать белье. Она часто бегала в библиотеку, приносила книжки. Потом часами они вместе их читали и обсуждали прочитанное.

Стоило ему почувствовать себя получше, как он уходил с Раей из дому и они говорили, говорили, говорили. Нередко спорили по самым сложным проблемам жизни и призвания человека. Однажды они оказались на берегу моря. В синей дымке плыл пароход.

Густой дым длинным шлейфом тянулся за ним, то и дело проносились чайки. Николай засмотрелся на пароход, задумался о чем-то. Рая заглянула в его глаза и увидела не тоску, нет, но какую-то сосредоточенную строгость взгляда. Чтобы отвлечь его от невеселых дум, она спросила тихо, задушевно:

— Больно, Коля? Может, домой пойдем?

Ноги у него действительно болели невыносимо. Не помогало и море, и жаркое, «злое» солнце.

Добравшись до постели, он уснул. Рая уже знала, что он спит так после сильного утомления или после упавшей высокой температуры. В то время жара у него не было. «Значит, утомила я его», — сокрушалась Рая и решила больше не уводить его так далеко от дома.

Проснувшись, Николай позвал ее.

Никто ему не ответил. Он взял книгу и открыл ее. Но ему не читалось. За то время, когда он успел побыть в больницах, немало женщин ухаживало за ним, но не так он ощущал близость женских рук, которые то оправляли подушку, то подавали стакан с питьем, то поправляли повязку или осторожным движением стирали пот со лба, как руки Раи. Внешне они были такие же, как у всех, но для него казались иными. Он не раз ловил себя на том, что ему хочется прикоснуться к ним и не только погладить, но и поцеловать. Она перестала быть для него только сверстницей, с которой можно пошутить и поболтать о чем попало. Он ощущал потребность всегда видеть ее, чувствовать ее близость. Он уже мог отличить ее шаги от других.

Даже запах ее волос преследовал его. Какое-то сильное, счастливое чувство влекло его к ней, которого он никогда не испытывал.

…Николай Островский до аскетизма был строг и требователен к себе. Ему была чужда черта легкости, нечистоплотности в отношениях с женщиной. Во имя революционного долга он подавлял зарождавшееся чувство первой любви, видя в ней проявление мелкобуржуазной, мещанской сентиментальности. Не раз он говорил товарищам: «Я за тот образ революционера, для которого личное — ничто в сравнении с общим».

Но вот ему встретилась Рая. Сентябрьским днем, уезжая из Новороссийска в Харьков, он сказал ей такие слова, от которых вместе с краской на щеках увидел в ее глазах слезы радости. А по дороге думал: «Не легко ей живется, и мой долг помочь человеку. Только болезнь не вовремя разоружила меня. Но я должен выбраться из этой трясины. Лишь бы мне до настоящей работы добраться. А там посмотрим».

В Харькове он долго не задержался, уехал в Москву, надеясь, что московские врачи поднимут его на ноги и он будет работать. Но надежды его не сбылись. Врачи предложили уехать на юг.

В октябре он снова появился в Новороссийске. Среди встречающих заметил Раю и сразу потянулся к ней. Ему показалось, что за этот месяц она значительно повзрослела, стала более женственной. Когда они остались одни, Рая накинула на плечи жакет, подошла к нему и сказала:

— А я так беспокоилась за тебя, когда ты уехал, — ночи не спала. Мама уже ругать стала.

— И я все время думал о тебе.

Весь день они рассказывали друг другу новости, которых много накопилось за время их разлуки, а когда ночью он остался один, рассуждал: «Странно как-то жизнь ко мне поворачивается. С однбй стороны что-то беспросветно страшное надвигается, а с другой — видится проблеск впереди. И Раю я люблю. Что тут темнить. А если так, надо делать выводы, как коммунисту!»

…В то время XV партконференция разоблачила троцкистско-зиновьевский антипартийный блок. Прочитав об этом в газете, Николай подумал: «Партия призывает бойцов на бой. Я же член партии. Что я, должен сидеть в этих четырех стенах и ждать, когда другие разобьют всю эту троцкистско-зиновьевскую сволочь?»

Он попросил прикрепить к нему молодых рабочих. Партийная организация Новороссийского порта пошла ему навстречу, и к нему на дом стали приходить около десяти человек. Срывов занятий не было. Николай готовился так, что слушатели просили продлить время занятий. Почти на каждом слове решения конференции останавливался он, вскрывая сущность его, старался сам постичь глубину партийных выводов и зарядить своих слушателей жгучей ненавистью к врагам Советской власти.

Шла уже осень. Зачастили дожди. Оголялись деревья. Ему сообщили, что в клубе водников состоится собрание, будут «громить» на нем троцкистов. «Пойду!» — решил он. Но не так-то просто ему было сказать это слово. Он не мог надеть пиджак, накинуть кепку на голову и пробежать три-четыре километра до другого поселка. Ему пришлось с трудом одеться, взять костыли и со скрежетом в зубах преодолевать каждый метр дороги. Несколько часов потребовалось, чтобы добраться до клуба водников. Собрание там уже кипело вовсю. Выступали портовики, коммунисты и беспартийные, бывшие бойцы Красной Армии и те, кто не нюхал пороху. Некоторые высказывались мягко, словно бы защищали троцкистов. Послушав, Николай попросил слова. Ему дали. С недоумением смотрели собравшиеся на чернявого худого человека, который громко стучал костылями, поднимаясь на трибуну. Но слушали с большим вниманием. Перед ними выступал закаленный в боях коммунист. Он резко обрушился на врагов и тех, кто допускал к ним мягкотелость. Собрание закончилось ночью. А южная ночь темна, как уголь. И в этой ночи Николаю пришлось добираться до дому. Но он был счастлив тем, что и доля его труда вложена в борьбу.

Весна не заставила себя ждать. В открытые окна к Николаю доходил стойкий запах фруктовых деревьев и цветов. Герань и астры привлекали пчел. Он особенно любил их, неутомимых тружеников. С весной еще больше окрепло его чувство к Рае. Эта любовь заставляла его с мужской суровостью скрывать от людей драматизм своей личной жизни. Он считал себя счастливым, когда Рая была рядом. А когда видел ее в задумчивости, ему казалось, что это он виноват. Николай не мог терпеть неправды, иногда говорил Рае, что она не должна жертвовать всем ради него, но такие слова не доходили до ее сердца. Ее любовь согревала его жизнь. Островский понимал, что ни долг, ни жалость не могут заменить сокровенное чувство любви.

Однажды Рая запоздала с работы. Он заметил в лице усталость и спросил об этом.

— Сегодня мы перекопали большой участок, а завтра деревья будем сажать. Разобьем большущий сквер.

— А ну расскажи подробней. Кто работал с вами? Что за ребята собрались?

Она стала рассказывать и повеселела.

— Знаешь, Раек, я «Мать» Горького еще раз прочитал. До чего сильная вещь! Читаешь и каждый раз открываешь для себя что-то новое. От этой книги у меня появилась сейчас страшная жажда работать, — сказал он с воодушевлением.

Оставаясь с Раей вдвоем, Николай еще острее ощущал всю сложность своего положения. «Узелок мой завязывается крепко. Но ведь жизнь рано или поздно распутывает любые узлы. Или… разрубает их. Должен же я распутать свой узел! Не разрубить… Рубить легко», — рассуждал он.

В Новороссийск к Николаю приехала его мать и застала сына совсем беспомощным: ни умыться, ни причесаться он сам не мог. Как же так? Разве можно допустить, чтобы родной сын этак мучился? Она захлопотала, и его направили на курорт «Горячий Ключ» близ Краснодара.

Июньское благоуханье было кругом, а для Николая — пытка. Шестьдесят пять километров пути пришлось преодолевать шесть часов. Проселочная дорога была разбита так, что машину то и дело бросало из стороны в сторону. Больной стонал, несколько раз терял сознание.

«Не могу описать тебе всего кошмара, связанного с моей поездкой на курорт», — писал он Рае.

Получив письмо, она собрала гостинцы и приехала к нему. Застала его бодрым. Он был в парке, в коляске. Густая зелень придавала мягкость воздуху, тот особый аромат, который может быть только в июне, в пору наивысшего расцвета природы. Вокруг Николая собрались больные, кто в колясках, кто сам пришел и уселся рядом, а некоторые стояли. Он рассказывал о чем-то, и все смеялись.

Так бывало ежедневно. То он читал газеты, то рассказывал о прочитанной книге, то говорил о гражданской войне, а то просто запевал песню, и ему подпевали все. Он вел себя как настоящий пропагандист. Администрация курорта даже обратилась в окружком с просьбой оставить Островского в «Горячем Ключе» на партийной работе.

Два месяца он лечился серными ваннами, но болезнь его была несокрушима. Скованность тела не проходила. Пришлось возвращаться в Новороссийск. От одной мысли об этом Николая бросало в дрожь. Подогнали казачью фуру. Ольга Осиповна и Рая постелили сена и уложили на него Николая. И тем не менее всю дорогу им приходилось поддерживать его на вытянутых руках, чтобы смягчать толчки.

Нерадостным было возвращение в Новороссийск. Пользы серные ванны не принесли. И снова он один на один с болезнью. Единоборство продолжается. «Пролетели мои двадцать четыре года, как птицы. Кто скажет, что плохо? Никто не посмеет. Завихрения молодости — глупости были. А кто живет без них? Революционное красное знамя впитало и мою кровь. А как жить дальше? Коммунист должен всегда стоять в строю и идти вперед с товарищами по партии».

Он долго лежал в тревожной задумчивости, и мозг его звенел, как натянутая струна. В доме никого не было. Все разошлись по делам. Только мухи звонко колотились об оконное стекло, старались выбраться на волю.

Потом он глянул в окно. К загородке дома подбежали три девочки. В легких платьицах, с косичками, они задорно что-то обсуждали свое, детское, смеялись. Одна девочка просчитала: «Раз, два, три, четыре, пять». И побежала, а остальные за ней. На солнце они светились, точно перламутровые. Вслед за этим издалека донеслась музыка. Трубы оркестра играли походный марш.

«Нет, жизнь прекрасна. Надо поднять все резервы и встать на ноги. Хоть каплю вложить в эту жизнь, а из капель состоит и целое море». Но как поднять резервы? Что надо сделать, чтобы устремиться к той светлой точке, где бурлит жизнь? Он мучительно решал эти задачи и решил.

Он задумал рассказать людям, не только живущим рядом, но и потомкам, о героических днях, участником которых был. Новая крепость встала перед ним. И как боец он знал, что в лоб ее не возьмешь, чтобы подойти к крепости, надо овладеть «боевым охранением».

Он начал постигать университет на дому — брал это «боевое охранение», чтобы потом перейти в битву на литературном фронте.

Возвратившись с работы, Рая увидела Николая совсем иным, нежели он был утром, когда она уходила из дома. Он даже поднимался с постели, прибрал в комнате. Его глаза смотрели весело, и на суровом лице появилась улыбка. Да и желтизны на лице будто стало меньше. Рая обрадовалась. «Неужели кризис болезни миновал? Теперь на поправку пойдет», — подумала она и поделилась радостью с его и своей матерями. Те даже перекрестились.

— Коля, что тебе приготовить? — спросила Рая.

— Щей бы мне поесть да картошечки с огурцом.

— Ой, я мигом все сделаю.

А про себя подумала: до этого кашу манную да бульончик глотал, а тут щи, картошку с огурцом запросил. Отчего бы?

После ужина он подал Рае лист бумаги и сказал:

— Завтра, Раюша, сходи в библиотеку и попроси вот эти книги.

В списке на первом месте был Горький, а потом Тарас Шевченко, Пушкин, Лермонтов, Лев Толстой, Чехов, Некрасов, Гоголь, Серафимович, Фурманов, Шолохов, Фадеев, Федин. Недели через две он просил принести ему произведения Маяковского, Демьяна Бедного, Безыменского, Светлова. А потом Джека Лондона, Драйзера, Бальзака, Виктора Гюго, Золя, Анри Барбюса.

Однажды вечером он усадил Раю и сказал:

— Раюша, слушай, какие сильные слова про жизнь говорил великий кобзарь.

И прочитал:

Без малодушной укоризны

Пройти мытарства трудной жизни,

Измерить пропасти страстей,

Понять на деле жизнь людей,

Прочесть все черные страницы,

Все беззаконные дела…

И сохранить полет орла

И сердце чистой голубицы!

А потом сказал:

— Выходит, мне надо «сохранить полет орла», а тебе, моя любимая, «сердце чистой голубицы». Как хорошо сказано! И мужественно, и в то же время тепло, лирично!

В то время заведующим библиотекой Новороссийского порта работал Дмитрий Павлович Хорунженко. Он так пишет в своих воспоминаниях: «Я приносил ему книги, много книг, целые стопы, перевязанные бечевкой. Мой необыкновенный читатель проглатывал их с удивительной быстротой. Сначала я отбирал ему книги, записывая их в его читательский формуляр. Формуляр быстро разбухал от вклеиваемых дополнительных листов. Затем, нарушая библиотечные правила, я начал записывать в формуляр только общее количество книг, а книги носил ему непосредственно из магазина, предоставляя ему возможность выбрать книги самому».

Свой замысел от домашних и друзей Островский пока что хранил в секрете. Читал, что-то конспектировал. Интересовался не только художественной литературой, но и текущей политикой, международными делами. У него даже висела карта мира. «Хочется ему идти в ногу с жизнью», — думали родные и всячески помогали. Но секрет свой вскоре он стал мало-помалу раскрывать. 22 октября 1927 года он сообщил Петру Николаевичу Новикову:

«Собираюсь писать «историко-лирическо-героическую повесть», а если отбросить шутку, то всерьез хочу писать, не знаю только, что будет. Буквально день и ночь читаю».

При его здоровье, чтобы вобрать в себя максимум знаний, приходилось иметь железную самодисциплину. Самоограничение, которое он выработал в себе, находясь в тяжелейших условиях жизни, помогало ему организоваться. Сделав двухмесячный «рывок» в самообразовании, он попросил купить ему толстую тетрадь и ежедневно, когда все домочадцы расходились по своим делам, писал. Перед ним вновь рождались картины гражданской войны. Головокружительные переходы. Дерзкие налеты на врага. Минуты отдыха, наполненные шутками и лихой казацкой пляской. Трагические случаи гибели товарищей. Радость людей, освобождаемых от вражеского нашествия. И счастье любви. Все это ложилось на страницы тетради, которую Николай хранил под подушкой.

— И что ты все пишешь? — спрашивала Рая.

— Да так, кое-что на память из прочитанного, — уклончиво отвечал он.

Она не донимала больше его, а Николай, увлекшись «писаниной», забывал даже об обеде.

Приближался Новый год. За окном лежал снег, потрескивал мороз. А в доме было тепло. Для него старались топить печи, чтобы он не простудился. А он еще больше загрузил себя обязанностями — подал заявление в Новороссийский окружком партии о зачислении его слушателем заочного факультета Коммунистического университета имени Я. М. Свердлова в Москве. И на столе у него появились книги Маркса, Энгельса, Ленина.

В начале 1928 года он раскрыл Рае свой секрет.

— Правильно, Коля, ты решил. Кому же, как не тебе, рассказать о боевых делах, — поддержала она.

Он запечатал рукопись и бережно передал ей.

— Вот, Раюша, отправь ее в Одессу моим боевым друзьям. Я хочу узнать их мнение.

Рукопись пошла в Одессу, а он снова погрузился в учебу, в работу, с нетерпением ожидал ответа фронтовых товарищей. Они прислали ему коллективное письмо.

— Раюша, милая, почитай-ка, что пишут мои верные боевые друзья. Они советуют так и продолжать дело?

— А как же иначе? Ведь ты описываешь их жизнь. Они подсказали и недостатки, напомнили многие детали минувших боевых дел.

С тех пор Рая стала не только свидетелем, но и настоящей помощницей ему в творческих делах.

У него уже родились планы, как переделать рукопись, как расширить ее, какие ввести новые эпизоды. И радости не было границ. Ему казалось, что он опять с шашкой на боку, винтовкой за плечами, в буденовке, на коне, стоит бок о бок с товарищами в конном строю.

Летели дни, он ждал возвращения рукописи, а почтальон все проходил мимо их дома.

— Раюша, сходи на почту, спроси. Из Одессы ее давно отправили, — волновался Николай.

Рая ежедневно заходила на почту, но перед нею только руки разводили.

Бандероль с единственным экземпляром рукописи так и не принесли Николаю. Он жаловался на почту, но безрезультатно. То ли из-за халатности почтовых служащих, то ли это дело рук нечистых, но рукопись будто в воду канула.

Словно разорвавшимся снарядом он вновь был выброшен с седла. Вначале замкнулся, сделался раздражительным и только лежал на кровати, читал, переживая новый непредвиденный удар.

А с крыши вновь стекали стальные нити благодатного весеннего дождя, журчали ручьи, очищая дороги.

В эту весну началась коллективизация сельского хозяйства.

XV съезд партии осудил троцкистско-зиновьевский блок, одобрил постановление ЦК и ЦКК об исключении из партии главарей антипартийной оппозиции. Классовая борьба в стране обострилась. Кулачество яростно боролось против коллективизации.

Кулаки, обогатившись во время нэпа, стали терроризировать середняков, которые пытались продавать излишки хлеба государству. Они вредили молодым колхозам, стали поджигать хлебные ссыпные пункты, убивать партийных и советских работников, активистов из-за угла. В начале 1928 года была раскрыта крупная вредительская организация буржуазных специалистов в Шахтинском и других районах Донбасса.

Партия развертывала критику и самокритику, которая нужна была «для укрепления своих рядов, разоблачения вредителей, капитулянтов, бюрократов, всех чуждых людей».

Николаю Островскому хотелось с головой уйти в эту борьбу, активно участвовать в созидании нового общества. Успешно шла реконструкция народного хозяйства, коллективизация крестьян, закладывались основы социалистической экономики, но перед ним стоял беспощадный враг — болезнь. Его здоровье и силы таяли, уходили словно эти вешние потоки. И Новороссийский окружком ВКП(б) вручил ему путевку в Сочи, в санаторий № 5 в Старой Мацесте.

Город Сочи. Словно ласточкино гнездо, примостилось на огромной скале светлое, будто воздушное, здание санатория. Его окутывала свежая зелень. На клумбах и по краям дорожек красовались цветы. Николай лежал на белоснежных простынях возле открытого окна. Теплый июньский ветерок приносил к нему запахи леса, цветов, моря и серных источников. Он слышал успокаивающий шум морских волн, крик чаек и басовитые голоса кораблей. Из окна видел вечно голубое небо и переменчивые краски моря.

А голову распирали мысли, думы, тревоги и сомнения.

С Раей у них был уже заключен супружеский союз, и он часто думал о ней. Николай радовался ее оптимизму, мужеству, бодрости, активной общественной работе, благодаря которой он постоянно чувствовал горячее биение жизни. Как-то принесла делегатскую карточку женотдела, и вместе с нею он искренне радовался: «Моя милая Раюша идет в партию моей дорогой».

А 20 июня 1928 года писал домой:

«Дорогие мои друзья!

Сообщаю телеграфным языком все новости.

Принял первую ванну (пять минут). Роскошная штука! Это не ключевая! Для тяжелобольных громадная ванная комната. Кресло, носилки заносят в ванну — простор и удобство… Смотрели врачи. Мацеста должна помочь. Договорились обо всем. Через пять дней в ванне будут делать массаж, выносить под пальмы днем в специальных креслах…

Дали соседа, прекрасного товарища… старого большевика, есть о чем поговорить».

Тем соседом был Николай Тимофеевич Меркулов, с которым Островский быстро подружился.

Затем у него еще появился сосед, который приехал позже и с которым Николай также заимел крепкую дружбу. Этим соседом стал Хрисанф Павлович Чернокозов. Однажды он проснулся и увидел Николая за листом бумаги.

— По дому соскучился? Или товарищам весточку даешь?

— Жене пишу, Хрисанф Павлович. У меня прекрасная жена. Вот увидишь, приедет скоро.

— Ну-ну, пиши. Отвлекать не буду.

Хрисанф Павлович повернулся на другой бок, закрыл глаза, но не спал, давал возможность Николаю высказать родным свою боль и радость. Он стал подниматься тогда, когда услышал шуршание складываемой бумаги.

Чернокозов рассказал Островскому, как он начиная с двенадцати лет работал в шахте коногоном, участвовал в революции 1905 года, был в ссылке, как устраивал явки, организовывал подпольные ячейки, распространял «Правду». Рассказал и о том, как ему посчастливилось участвовать в работе нескольких партийных съездов, встречаться с В. И. Лениным и стоять в почетном карауле у его гроба, а 26 января 1924 года быть на II Всесоюзном съезде Советов.

Не человек, а живая история была перед ним, и Николай все спрашивал и спрашивал его, пока Чернокозов не почувствовал боль в ногах (он страдал гангреной обеих ног) и не начал потирать их, скрипя зубами.

Николай сожалеючи смотрел на тесно сдвинутые густые брови шахтера, на его худое обросшее лицо с глубоко сидящими голубыми глазами, на кепчонку, висевшую на костыле, и утешал.

И еще один замечательный человек встретился ему там. Это Александра Алексеевна Жигирева. Когда Николай «выезжал» на террасу под густую тень размашистых деревьев, то к нему всегда подходила эта задумчивая женщина тридцати семи лет, ленинградская большевичка, и, дымя папиросой, усаживалась напротив, включалась в разговор. Ей тоже было о чем рассказать. Рано, еще девочкой, познакомилась она с сибирской ссылкой. «Шурочка-металлистка» звали ее товарищи по питерскому подполью.

Она также оказывала всю возможную помощь Николаю в трудные его минуты. Чернокозов и Жигирева стали как два плеча, на которые опирался он до самой смерти.

Мацеста, в сущности, ему не помогла. Зародившаяся надежда на выздоровление скоро рухнула. Болезнь своею жертвой выбрала глаза — то окошечко, которое больше всего связывало его с жизнью. Обострившееся воспаление обоих глаз осенью 1928 года сжигало зрение больше трех месяцев и привело почти к полной слепоте.

Друзья Николая были и друзьями его семьи. Раиса Порфирьевна особенно была тесно связана с Жигиревой. Она делилась с ней всеми «тайнами» их жизни, спрашивала совета, просила помощи. 15 августа 1928 года она писала: «Все эти последние дни я, сварив обед, все время бегаю, то в партком, то в страхкассу, то в профсоюз… Страхкассовая комиссия переосвидетельствовала состояние здоровья Николая, признала инвалидность 100 %… назначена пенсия…»

Наблюдая за ним день и ночь, Раиса увидела в нем силу, мужество и честность, за что и прикипела к нему всей душой. В другом письме Жигиревой она писала: «Если уж у него вычерчены законы, то уж никакая сила в жизни их не может сковырнуть». Но она говорила и другое: «В нашу товарищескую жизнь, основанную на равенстве чисто коммунистическом, иногда заворачиваются такие жаркие споры, что держись».

Николая угнетала скованность тела. Он придумывал различные приспособления, которые помогали двигаться. Однажды Николай попросил вбить в потолок блок и в сшитое трубкой полотенце вкладывал ногу, полотенце привязывал к веревке, а веревку к блоку и, двигая помаленьку ногами, разминал бедра.

Состояние его стало таким, что почтальон бросал газету во дворе на лестнице, если не было дома Раисы Порфирьевны, боялся заразиться от больного.

Живя в маленькой холодной комнате, он простудился. Болезнь заставила снова решать вопрос: как жить дальше?

Он не терпел пассивности, расслабленности, жалкого существования. Коммунистическая непримиримость к недостаткам звала его на борьбу, но он с горечью убеждался, что его физические силы тают. Только огромным напряжением воли он заставлял себя снова и снова вступать в схватку с болезнью.

Наконец-то Островские получили квартиру из двух комнат. Заговорило радио, и Николай ожил, радовался ему, иногда насвистывал песни. Рядом с ним были его мать и жена. Они старательно заботились о нем, и прежде всего о питании. Достали белой муки, пекли для него пироги, готовили то, что больше всего ему нравилось.

И вот однажды темная ночь окутала город, упрятала от глаз дома, деревья и море. Все притихло, уснуло в ожидании светлого утра. В комнате, где лежал Николай, горел ночничок. Он тускло освещал его бледное исхудавшее лицо. Рядом сидела Рая, не спуская с него глаз. Воспаленные от недосыпания глаза у нее слипались, но уходить ей было нельзя. Николай метался в жару. Искусанные его губы кровоточили. Он крепко сжимал челюсти и редко, когда уж совсем невмоготу было, издавал негромкий стон.

В ту ночь у него случился страшный сердечный припадок. В горле появилось предсмертное клокотание. Раиса Порфирьевна была готова на самое худшее. Она и не думала уже видеть его больше живым. А он и на этот раз ушел от смерти. Вслед за этим опять стало плохо с глазами. Он почти перестал видеть. Врач через три дня делал уколы в руку и около глаз, намереваясь приготовить его к операции.

Постепенно стало проходить нервное потрясение, последовавшее за потерей зрения, хотя слепота — одно из тяжелейших несчастий, страшная трагедия, которая может сломить волю даже самого мужественного человека. Николай упорно боролся с недугом, мобилизуя все свои силы и энергию. «Много, родной братуха, работы, еще много борьбы, и надо крепче держать знамя Ленина. В партии заметен кое-где правый уклон… хотят сдать заветы Ильича. Нам, рабочим-коммунистам, надо бороться беспощадно с этим. Всем тем, кто за уступки буржуазии, дать по зубам… Партия зовет нас на борьбу…» — писал он брату Дмитрию.

И снова начал изучать литературу, следить за журналами, в частности за журналом «Литературная учеба». Продолжал учиться в комвузе и закончил его.

Мужественный коммунист, человек действия, острой мысли, он был неотделим от дел Родины. А Родина в то время жила напряженнейшей жизнью. XVI партийная конференция в апреле 1929 года утвердила план первой пятилетки. Страна закладывала фундамент социализма, развернула мощное строительство в городах, а в деревне начался бурный поток коллективизации. Это все увлекало Николая. Через одноламповый радиоприемник до него доносился голос Москвы.

Но болезнь делала свое черное дело. Все чаще он стал жаловаться жене и матери, как ему тяжело, какие нечеловеческие страдания приходится ему переносить.

В конце 1929 года он решил показаться лучшим врачам Москвы и в сопровождении жены поехал, чтобы в девятый раз лечь на операционный стол.

Только 22 марта 1930 года Островскому смогли удалить паращитовидную железу в надежде вернуть суставам подвижность. Тяжелейшая операция. Но недаром говорят, что беда в одиночку не ходит. После операции выяснилось, что в связи с обострением болезни придется вторично раскрывать рану.

«Привезли Николая из операционной в палату еле живым. Восемь дней температура 38, 39, 40°. Есть не мог. Я дежурила у него несколько ночей», — писала жена.

«Точка. С меня хватит. Я для науки отдал часть крови, а то, что осталось, мне нужно для другого», — думал Николай после операции. Он не хотел даже и глаза оперировать. С того времени они остались жить в Москве. Раиса Порфирьевна устроилась на работу на Московском консервном заводе имени Микояна. Обычно не успевала она появиться возле его кровати, поцеловать, как он подступал с вопросами:

— Что нового на заводе? Как выполнили сменное задание? Какие новые обязательства взяли?

До самой малой подробности выпытывал. А однажды она задержалась на заводе.

— Что так поздно? Опять прорыв? Когда у вас научатся работать без штурмовщины?

— Неплановое партсобрание было у нас, — ответила она.

— А ну-ка давай расскажи, — оживился он. А когда выслушал, облегченно вздохнул и сказал: — Вот я и побывал на вашем собрании.

Клинику он покинул 4 апреля. Проезжая по Москве, он заставлял жену рассказывать, по какой улице они едут, что делается на ней, как выглядят люди, как светит солнце, много ли машин и лошадей, какое ведется строительство. Шофера просил не очень нажимать на педали. Поселились они в комнате старого особняка по Мертвому переулку, № 12, в квартире № 2, и Николай сразу же погрузился в работу. Ему хотелось поделиться мыслями с друзьями, наверстать упущенное, и он опять был завален газетами, книгами, журналами. Вновь не отпускал от себя никого, кто не прочитает ему хоть страницу.

Не камень, а глыба из болезней свалилась на него. И это когда человеку всего-то двадцать пять от роду, когда он должен подниматься на самую кручу и нести тяжелую ношу. Конечно, он сознавал, что находится на стыке жизни и смерти, что в любую минуту может не удержаться и свалиться в пропасть. О своем состоянии в то время он поведал в письме Р. Б. Ляхович 30 апреля 1930 года:

«Итак, я, получив еще один удар по голове, инстинктивно выставляю руку, ожидаю очередного, так как я, как только покинул Сочи, стал учебной мишенью для боксеров разного вида; говорю — мишенью потому, что только получаю, а ответить не могу. Не хочу писать о прошлом, об операции и всей сумме физических лихорадок. Это уже прошлое. Я стал суровее, старше и, как ни странно, еще мужественнее, — видно, потому, что подхожу ближе к конечному пункту борьбы.

Профессора-невропатологи установили категорически: у меня высшая форма психостении. Это верно… Ясно одно, Розочка, нужна немедленная передвижка, покой и родное окружение… Тяжелый жуткий этап пройден. Из него я выбрался, сохранив самое дорогое — это же каленное сталью большевистское сердечко, но исчерпав до 99 % физические силы».

В Москве он начал писать «Как закалялась сталь». Он спешил жить. И не только ему хотелось жить физически, айв тех образах, которые уже владели его умом, которые не давали покоя.

Но врачи предлагали ему пройти курс лечения мацестинскими ваннами. И он не возражал, сказал жене, чтобы она отправила его в Сочи к матери. Раиса Порфирьевна выполнила его просьбу, хотя и не так-то просто ей было в то время снаряжать его в такую дорогу.

И уже 11 сентября Николай писал из Сочи П. Н. Новикову: «У меня есть план, имеющий целью наполнить жизнь содержанием, необходимым для оправдания самой жизни…

Я о нем сейчас писать не буду, поскольку это проект. Кратко: это касается меня, литературы и издательства «Молодая гвардия».

План этот очень трудный и сложный. Если удастся реализовать, тогда поговорим. Вообще же не-планированного у меня ничего нет. В своей дороге я не «петляю», не делаю зигзагов. Я знаю свои этапы, и пока мне нечего лихорадить. Я органически, злобно ненавижу людей, которые под беспощадными ударами жизни начинают выть и кидаться в истерику по углам.

То, что я сейчас прикован к постели, не значит, что я больной человек. Это неверно. Это чушь! Я совершенно здоровый парень. То, что у меня не двигаются ноги и я ни черта не вижу, — сплошное недоразумение, идиотская шутка, сатанинская! Если мне сейчас дать хоть одну ногу и один глаз, я буду такой же скаженный, как и любой из вас, дерущихся на всех участках нашей стройки».

В Москве уже была осень, приближалось время дождей, но, несмотря на это, Николай Островский поднял мать, сестру и снова поехал в столицу, чтобы, пользуясь ее богатыми библиотеками, помощью друзей, приступить к осуществлению намеченного плана.

Он твердо решил шагнуть в жизнь со страниц своих книг.

ЧТОБ ПЕРО ПРИРАВНЯЛИ К ШТЫКУ…

В один из зимних вечеров в Мертвом переулке близ Арбата в небольшой комнате лежал Николай Островский и по транспаранту на ощупь выводил неровные буквы. До него доносилось цоканье лошадиных копыт, пофыркивание автомобилей и скрип открываемых дверей в квартире. Но он не видел ни разрисованного морозом окна, ни заиндевевших лошадей, ни москвичей, которые прятали лица в меховые воротники. В его голове рождались картины раздольных степей, глухих лесов, глубоких оврагов, длинных дорог. Он представлял массы людей, коней, повозок. Все смешалось в голове. А ему надо было отчетливо видеть каждого человека, выделить каждый штрих прошедших событий.

Вот скрипнула дверь. Он почувствовал, как по комнате заходил прохладный воздух.

— Раюша, это ты? — спросил он.

— Да. Морозище нынче, так за щеки и хватает, — ответила она и поспешно стала снимать легкие ботики, в которых ноги стыли в считанные минуты. Раздевшись, она подышала в кулаки, а потом приложила к его высокому лбу левую ладонь.

— Ты и впрямь замерзла. Ну, да ничего, сейчас согреешься. Побыстрее поешь да перепиши поаккуратней, — передал он ей несколько исписанных листков.

«Как закалялась сталь», — вывела она в заголовке.

— Коля, это что, письмо?

— Пиши, ни о чем не спрашивай. Потом все узнаешь.

Аккуратно Рая переписала странички, передала их Николаю, а он сказал:

— Пиши дальше.

Время далеко за полночь… В доме все утихли, у Раи веки слипаются и руки словно онемели, а он все диктует и диктует… Упрямое, сосредоточенное, строгое лицо.

Так продолжалось месяц, два, полгода.

«Я взялся за непомерно тяжелый труд. Все против меня», — сообщал он Р. Б. Ляхович 28 мая 1931 года.

Писательский труд для него действительно был тяжел. Без черновых набросков, без записных книжек, без переписывания страниц он добивался филигранной точности фраз. Все он должен был держать в своей памяти. Если бы не цепкость ее, не справиться бы ему со своей задачей.

Когда приехала к нему мать, посмотрела, как он работал, встревожилась:

— Ты бы, Коля, другим делом занялся. А то пишешь и пишешь без конца….

Она боялась, что он вконец подорвет свое здоровье или сойдет с ума.

Николай Островский не сошел с ума. Он ежедневно и ежечасно совершал подвиг. В семнадцатиметровой комнате вместе с ним жило еще шесть человек. Сохранить днем тишину, которая, как воздух нужна была ему для творческой работы, становилось невозможно-. Для него оставалась ночь. И он использовал ее, писал по транспаранту до утра. А потом у него появились «секретари» — Рая, и ее брат Владимир, и квартирная соседка Галя Алексеева. Восемнадцатилетняя девушка, она работала бухгалтером в клубе театральных работников с двух часов дня. Это было удобно для Николая. Когда все уходили по своим службам, он до обеда занимался с ней, а вечером ему помогали то жена, то ее брат. Островский не раз потом вспоминал «милого товарища Галю» и ее «золотые ручонки».

Его большевистское сердце волновалось не только за себя, за свою работу. Его заботило все. И прежде всего мать, которая тоже стала частенько прихварывать, жаловаться на сердце. Он хотел как-то облегчить ее участь, часто не показывал вида, что ему больно, не жаловался на страдания, зная, что ей доставалось больше всех. И Рая. Она тоже с ног сбивалась на работе, в хлопотах по хозяйству. Поэтому он старался и не требовать с нее большего. Был доволен тем, что она с головой ушла в полезное общественное дело. Он беспокоился и об отце. Старик с нетерпением ждал итогов пятилетки, и Николай мысленно желал ему хорошего здоровья. Если от брата долго не было письма, спрашивал, что с ним, и представлял, как он — председатель исполкома — ездит по селам, создает колхозы, в каком круговороте живет, когда весна подпирает и идет подготовка к севу. Не забывал он и друзей.

Дело всей его жизни — книга давалась нелегко. То контакта долго не находил с тем, кто писал под его диктовку, то кто-нибудь мысли перебивал, то карандаш ломался, когда он сам писал по транспаранту. Порой нервничал так, что до крови кусал губы, ломал карандаши, отбрасывал транспарант. Потом успокаивался, извинялся и вновь приступал к работе.

Первые главы романа Николай послал друзьям. В Харьков — Новикову и Ляхович, в Новороссийск — Хоруженко, в Москву — Феденеву, в Ленинград — Жигиревой и в Шепетовку — брату Дмитрию. Каждый день ждал отзывов. Как-то примут его детище товарищи? Их критику он считал самой ценной. Его не пугала любая оценка, лишь бы она исходила от сердца и была по-большевистски объективна.

Иногда словно засыпал во время работы, ронял карандаш из рук. На самом же деле он задумывался: «А вдруг мой труд ляжет в мусорную корзину? Это будет моим концом. Больше же я ничем не могу быть полезным партии, моей дорогой Родине…»

Ответы от друзей задерживались, и это опять волновало его:

— Раюша, почему они молчат? А? Не хотят обидеть больного?

— Читают. Обсуждают. Потерпи немного… И не волнуйся, все будет в порядке. Друзьям тоже понравится твоя рукопись, — успокаивала Раиса Порфирьевна, а сама переживала не меньше его, с трепетом ожидала каждого прихода почтальона.

Первым принес радость брат. Перед Новым годом приехал он и привез из родного города Шепетовки известие, что все главы романа читали и обсуждали на комсомольском активе, что комсомолия восхищается, целиком и полностью одобрила работу. Ему особенно был дорог отзыв земляков. Потом пришло письмо из Ленинграда. Шурочка Жигирева передавала свое личное впечатление, и тоже хорошее. Но он знал, что увлекаться первыми одобрениями не следует. До появления книги в печати много воды утечет, и дело может повернуться по-иному. Ведь жизнь сурова.

И все же, ободренный отзывами, он почувствовал прилив энергии и с еще большей страстью, большим упорством продолжал работу.

А время летело неудержимо. Завьюжил февраль 1932 года, закрутили вихри по московским улицам. В один из таких дней в прихожей появился Феденев. Медленно поставил в угол трость, снял шапку и пальто, потопал тихонько, сбивая снег с сапог, а потом так же не спеша вошел в комнату Николая. Островский оживился. Его карие неподвижные глаза словно ожили, в них появился большой блеск и теплота. И тело будто повернулось к вошедшему. На озаренном улыбкой лице одновременно было выражение любопытства.

— Здравствуйте, Иннокентий Павлович, — протянул Николай худую руку. — Садитесь. Да рассказывайте, как идут наши дела.

Вместо ответа Феденев сказал:

— Ну и февраль в этом году выдался. На улицах зги не видать. Насилу пробился к дому твоему.

— Я спрашиваю, как издательство «Молодая гвардия». Молчит?

Феденев опять хотел что-то сказать, но Николай перебил его:

— Я о рукописи хочу знать.

— Прочитали.

— Ну и что? Вывод какой?

Рецензент пришел к заключению, что «выведенные типы нереальны», а посему, мол, «рукопись не может быть принята к печати».

Островский крепко сжал губы. Под густой копной темных волос на лбу выступил пот. Когда схлынуло это волнение, он произнес:

— Так. Значит, еще удар.

— Да ты не отчаивайся. Не на одном этом издательстве и рецензенте свет клином сошелся. Я в журнал «Молодая гвардия» рукопись снесу.

— Да-да, в журнал. Там молодежь. Она поймет.

Глядя на оживленное лицо Николая, Феденев вспомнил: он еще в санатории говорил, что «самая горькая правда мне дороже слащавой лжи», и стал рассказывать подробно, как спорил с редактором, доказывал ему, что он сам видел таких героев, говорил, в каком состоянии находится автор.

— Ну ничего, не волнуйся, Иннокентий Павлович. Ведь теперь столько расплодилось писателей, и все хотят, чтобы их печатали. А читателю какое дело до того, кто автор и в какой обстановке он писал? Ему нужна действительно хорошая книга. — Николай сам стал успокаивать Феденева. Потом он начал рассуждать: «Типы нереальны. А кто этот рецензент? Он видел хоть раз атаку? Его пороли за кусок хлеба?»

Феденеву Николай верил как самому себе. Он знал, что, если этот закаленный в борьбе большевик взялся за такое дело, не отступится от него. И уверился в успехе.

Но работалось Николаю все-таки нелегко. 10 февраля 1932 года Ольга Осиповна писала Жигиревой:

«Коля теперь пишет, но очень медленно: его секретарь часто болеет и тогда пишет Зиночка 9 лет… Мне очень трудно с ним справляться: кормить его, как ребенка…»

Затем все повернулось иначе. Рукопись на рецензию взял человек, в котором билось горячее сердце коммуниста и который видел жизнь такой, какая она есть, разглядел «реальность типов». Этим человеком был заместитель редактора журнала «Молодая гвардия» Марк Колосов. 21 февраля вместе с Феденевым он был у Островского и воочию убедился в реальности прототипа главного героя книги. А затем еще один «дорогой человек» подставил большевистское плечо на тернистой издательской дороге. Это была Анна Александровна Караваева, бывшая в то время ответственным редактором журнала «Молодая гвардия». Впоследствии Николай подружился с ней, и эта дружба согревала его на всем пути жизни.

Из многочисленных встреч с Николаем Островским Анна Караваева вынесла самые добрые воспоминания о нем. В статье «О незабываемом друге», напечатанной во втором номере журнала «Молодая гвардия» за 1937 год, она писала:

«Николай жадно интересовался, какое впечатление произвели на нас его герои.

— Павка, по-моему, парнишка даже очень неплохой, — говорил он с юмористическим лукавством, сверкая белозубой улыбкой. — Он и разумом и кровью моей сделан… Но… не кажется ли мой роман только автобиографией… так сказать, историей одной жизни? А? — Он стал строгим и суровым. — Я… хочу знать: хорошо ли, правильно ли, полезно ли для общества мое дело?.. Только условимся: успокаивать меня по доброте сердечной не надо! Мне можно говорить прямо и резко обо всем… Я же военный человек, с мальчишек на коне сидел… и теперь усижу!..»

Вскоре молва о таком необыкновенном писателе облетела всю писательскую общественность Москвы, и его приняли в члены Московской ассоциации пролетарских писателей (МАПП).

Николай и на этот раз не упивался успехами. Он считал, что на него легла еще большая ответственность за свою работу, теперь он в долгу у писателей, которые поверили в его талант и силу, у партии, которая надеется на чистоту его марксистско-ленинских взглядов, и у советского народа, который будет ждать его книги…

И вот наступило 7 мая 1932 года. Зеленый туман распускающихся деревьев мягко стелился по паркам и улицам. Обилие солнца слепило глаза. Весенний дурман кружил головы. Разворковались голуби на подоконниках домов, разыгрались в скверах воробьи.

Комната Островского была полна народу. Тут и мать его, жена, ее брат, Галя Алексеева, Феденев, работники журнала «Молодая гвардия». Они принесли четвертый номер журнала и передали Николаю. Он гладил обложку, щупал листы и нюхал типографскую краску, расспрашивая, как выглядит журнал. Потом произнес:

— Оглавление. Товарищи, прочитайте, пожалуйста, оглавление.

Он слушал: «А. Безыменский и В. Гусев — стихи, Вилли Бредель и Матэ Залка — проза, Густав Инар — воспоминание ветерана Парижской Коммуны, А. Луначарский и А. Фадеев — статьи». А потом: «Н. Островский. «Как закалялась сталь». Роман».

После этого он попросил открыть окна.

— Еще прохладно на улице, Коля, — сказала мать.

— Откройте. Мне воздуха больше надо. — А сам подумал: «Рядом с такими знаменитыми именами и мое имя стало в строй».

— Мамочка, Раюша, все-таки мы дожили до этого счастливого дня! — сказал он, когда все гости ушли.

В этот же день Николай написал письмо в Ленинград Шурочке Жигиревой. Он хотел поделиться своей радостью; ведь она, как и другие друзья-товарищи, тоже сделала немало, чтобы этакая радость вошла в его дом. Писал: «Все мои дела в редакции делает старик Феденев. Его мне послала «фортуна». Он член ВКП(б) с 1904 года, много сидел по тюрьмам… Он частенько теперь бывает у меня и рассказывает обо всем. Он же привозит мне и деньги…»

Так Николай Островский шагнул снова в жизнь.

Но жизнь у него была особая. В свои двадцать восемь лет он не мог встать рано, выбежать на улицу, окунуться в светлые лучи солнца, прийти на завод, стать к станку, не мог в дни отдыха закинуть за плечи рюкзак и шагать по земле, наслаждаясь радостью жизни, упругой силой молодых мускулов. Он мог только представлять такие картины, слушая по радио и читая в газетах о том, как живут и трудятся люди, как они ведут борьбу за первую пятилетку.

Теперь он стал волноваться за свою книгу. Обижался на издательство, которое, по его мнению, затеяло волокиту. Ему не нравились и те грубые опечатки, которые проникли на страницы романа. Ему хотелось, чтобы его «дитя» выглядело лучше.

Эти волнения, напряженная работа естественно отражались на здоровье. У него открылся кашель с кровью. Через несколько дней он физически ослаб до такого состояния, что врачи серьезно опасались за его жизнь.

Вскоре Островского перевезли в Сочи, в санаторий «Красная Москва», а после лечения Николай поселился в своей комнате на Приморской улице, № 18, стал продолжать работу над романом.

С моря дул холодный ветер. Тепла в комнате не хватало. А работать приходилось больше по ночам, когда шумливая детвора покинет улицу, когда улягутся соседи, угомонятся домашние. И если принять во внимание, что в ту пору рядом с ним была лишь больная мать да десятилетняя племянница Зина, можно понять, как ему было тяжело управляться со всеми обязанностями.

Творческий процесс, однако, продолжался.

В бой вступили критики. Николай особенно внимательно разбирал критические материалы, но они его не удовлетворяли, он считал их поверхностными, смягченными. Он ждал, как свежего ветра, как утреннего солнца, по-настоящему серьезных, острых критических статей.

Труд давал плоды. 22 декабря вновь радость вошла в его дом. Хотя день был хмурый, серый, но Ольга Осиповна шла по улицам города Сочи в праздничном настроении. В ее руках была связка книг. Никто не подозревал, что она несла сыну самую дорогую ношу, что в ее груди пылало пламя радости. Она спешила. Она знала, что сын считает секунды и прислушивается к каждому стуку, ожидая его авторские экземпляры книги первой части романа «Как закалялась сталь».

— Мама, быстрее развязывай, не копайся, — нетерпеливо подгонял он Ольгу Осиповну, а у той узелок никак не поддавался.

— Да разрежь его!

Взял книгу в руки, гладил тугой переплет, расспрашивал о бумаге. Потом нащупал в переплете тиснение и насторожился. Большой его лоб под густой темной шапкой волос взбороздился.

— Мама, неужели это штык?

— Он самый, — ответила мать.

— Какого цвета он?

— Блестящий. Как серебряный.

— Хорошо сделали. Ведь это же мой штык, мое новое оружие, которое позволит мне вместе с партией и страной драться за социализм! Дорогая мама, бери эту первую книгу как мой подарок.

Ольга Осиповна достойна была этого подарка. Без нее, может, не было бы уже давно в живых Николая, не было бы и его книги.

Островский вновь был окрылен радостью творчества и стал спешить со второй частью романа. Новый год он встретил тем, что закончил две главы второй части «Как закалялась сталь» и отослал в «Молодую гвардию».

Тяжелый маятник его часов перевернул следующий лист года. У Островского их осталось ох как немного! Но он уже в январе снова сообщил Жигиревой: «Сорвалось было мое здоровье. Залихорадило. Простудился. 20 дней ни одной строчки. Сейчас опять в труде».

Вторую часть книги ему хотелось дать значительно ярче. С весны рано утром он велел выносить себя на плетеном лежаке на улицу, под дуб, и там работал целый день. В дождливое апрельское время он переехал с Приморской улицы на Ореховую, № 47, в двухкомнатную квартиру, стало еще лучше, дом окружали фруктовые деревья и пышные кусты олеандров.

Островского лечил главный врач Сочинской районной больницы Михаил Карлович Павловский, человек большого жизненного опыта, широкого кругозора. Кроме врача он был для Николая своеобразным «университетом на дому». Они говорили о войне, революции, литературе, музыке.

Павловский за свою долгую жизнь еще не видел больного с таким «букетом» болезней: слепота на оба глаза, суставной ревматизм, камни в почках, одеревенелость позвоночника, сухой плеврит, атрофия мышц, неподвижность головы, даже рот почти не открывался. Только мозг да сердце работали удовлетворительно.

Однако Островский уже 22 июня сообщал Жигиревой: «Мое настроение прекрасное. Как же может быть иначе?.. Вышел на первую линию по всем показателям — это в отношении темпов и интенсивности труда, каково же качество моей продукции — покажет будущее».

В то время он послал в Москву вторую часть романа «Как закалялась сталь». А первая уже летела по городам и селам. Книгу требовали русские и украинцы, белорусы и грузины, армяне и казахи — люди всех национальностей, населяющих нашу страну.

Вторую половину 1933 года Николай посвятил учебе и общественной работе. К нему приходили, чтобы провести заседание бюро комитета комсомола. Он вел кружок партактива. Стал председателем районного совета культурного строительства. У него собирались любители литературы, и он организовал литературный кружок. «Я ощущаю пульс жизни, — писал он Анне Караваевой 25 декабря, — я сознательно по-жертвовал эти месяцы местной практике, чтобы прощупать сегодняшнее, актуальное».

В феврале 1934 года закончил свою работу XVII съезд партии. Он произвел на Островского большое впечатление. Читая материалы съезда, Николай рассуждал: «На второй грандиозный шаг страна перешла. Вторая пятилетка также будет выполнена успешно. Завершить техническую реконструкцию всего народного хозяйства и окончательно ликвидировать капиталистические элементы. Это же замечательно! Значит, всем надо еще больше засучить рукава и работать по-ударному».

Он не хотел отстать от общего темпа страны — работал до последней возможности и прекращал труд только тогда, когда это грозило смертью. По-прежнему много читал. Обдумывал сюжет и план романа «Рожденные бурей». Готовил роман «Как закалялась сталь» к отдельному изданию. Писал статью «За чистоту языка» как отклик на статью А. М. Горького «О языке»…

А здоровье требовало заботы и поддержки. По предложению ЦК ВЛКСМ Островскому назначили персональную пенсию в размере 120 рублей. Чаще стали его навещать партийные и комсомольские работники, писатели. Много внимания уделял ему А. Серафимович. Они часто встречались, подолгу беседовали, анализировали рукопись, и после каждой встречи Николай чувствовал, что он стал богаче знаниями, яснее видел свои ошибки.

1 июня ему сообщили радостную весть: его приняли в члены Союза советских писателей. Он воспринял это не только как знак признания его писательских достоинств, но и как призыв к еще большему действию, к повышению ответственности за свое творчество. Вскоре автору принесли его роман «Как закалялась сталь» на родном украинском языке, изданный к пятнадцатилетию комсомола Украины.

Но и в эти радостные дни Островский не переставал мечтать о Москве. Она нужна ему была для еще более плодотворной учебы и работы. За его переезд ходатайствовали издательство «Молодая гвардия», группа писателей, Центральный Комитет комсомола.

Жизнь, насыщенная большими событиями, не давала человеку расхолаживаться, она вовлекала его в свой водоворот и несла дальше. В августе 1934 года в Москве открылся I Всесоюзный съезд советских писателей. Островский внимательно следил за его работой. Выступления А. М. Горького, А. А. Жданова и других ободрили Николая. Он мечтал, что его «второе дитя будет красивым и умным», будет звать молодежь к борьбе, воспитывать в ней беззаветную преданность великой партии Ленина.

1 декабря Сочи облетела печальная весть: в Ленинграде убит Сергей Миронович Киров. Ненависти народной к подлому убийце не было предела.

Николай Островский, услышав об этом, долго лежал со стиснутыми зубами, перегорал в своей ненависти. Гнусное убийство, удар из-за угла! На этот удар врагов надо ответить упорным трудом, в котором забываются все огорчения.

Николай спешит с книгой «Рожденные бурей», начинает диктовать первые главы нового романа. Впоследствии, на одном из заседаний бюро Сочинского горкома ВКП(б), раскрывая свой замысел, он говорил о том, что ему хочется в новой книге показать все то, что отошло в прошлое, но еще мстит за свою гибель. Пусть у нашей молодежи не дрогнет рука, когда ей придется столкнуться с врагами. «Я пишу для той молодежи, что поднимется на защиту рубежей своего социалистического Отечества и сметет огнем и сталью всех, кто попытается перейти эти рубежи», — говорил Островский.

Год тысяча девятьсот тридцать пятый Николай назвал для себя самым счастливым годом. Он был богат такими событиями, которые заставляли о многом задуматься и которые поднимали в нем стремление к жизни, дерзновенным мечтам. А мечтам его не было конца, и дни были насыщены трудом и болью до предела.

Наступил светлый сочинский день Первого мая. Ярко-красочные колонны шли по улицам города. Николай слушал передачу о демонстрации по радио. Бравурная музыка, которая врывалась к нему через репродуктор, говорила о том, что социализм наступал по всему фронту и все сильнее укреплялся, ускоряя свой шаг. Демонстрация в Сочи закончилась, и Николай настроился слушать Москву. И вдруг услышал голоса возле дома, а затем шаги… Его пришли поздравить с революционным праздником руководители городского комитета партии, военные, работники печати. События проносились словно в калейдоскопе. Ему надо было работать над сценарием по роману «Как закалялась сталь», с него требовали новых глав книги «Рожденные бурей», просили статьи в газеты и журналы, ждали выступлений по радио, его заваливали письмами, телеграммами. Хорошо об этом написала Ольга Осиповна в письме Жигиревой 23 июля 1935 года: «У Коли теперь жнива. Все годы его жизни он что посеял, теперь собирает, и жнива обильная… Он говорит, что он должен спешить, что бы еще написать все…»

Неоценимую помощь оказала ему Анна Александровна Караваева. Она подошла к нему с сердцем материнским, с душой партийной. Сколько волнующих писем он послал ей! С нею он советовался обо всем, ее замечания помогали ему оттачивать язык своих книг, делать его ярким и выразительным.

Здоровье же его таяло как свеча. Жил на лекарствах. И его последняя точка могла быть поставлена в любой час. Матери с прикрепленной домработницей приходилось то и дело менять ему постель, принимать меры от пролежней на спине. Боль усиливалась, и Николай нервничал, а у матери из глаз катились слезы, и она украдкой смахивала их.

1 октября тридцать пятого года было самым ярким днем его жизни. Возле дома остановился автомобиль.

— Мама, кто приехал? — спросил он, и сердце у него тревожно забилось.

— Ох, Коля, какие гости к нам! Мария Ильинична и Дмитрий Ильич Ульяновы.

Много дорогих гостей встречал Николай, но таких еще не было. Растроганный, он представил себе дружную семью Ульяновых, братьев и сестер Ленина. От волнения у него испарина выступила на лбу. Ольга Осиповна осторожно платочком вытерла лоб. И то ли от прикосновения материнских рук, то ли от того, как ласково поздоровались с ним за руку и душевно заговорили Мария Ильинична и Дмитрий Ильич, Николай как-то вдруг обрел чувство спокойствия, не растерялся и пригласил гостей сесть. Гости в беседе поинтересовались, как ему живется, как работается, что мешает в творческом труде. Партия и правительство, говорил Островский, окружили его заботой, у него есть все, кроме здоровья, и дело зависит только от него самого. Он будет продолжать работать так, как подобает большевику, пока бьется его сердце.

Вскоре после ухода гостей к Николаю пришел врач М. К. Павловский. Он увидел больного уставшим, но в заметно приподнятом настроении.

В тот же день вечером Островскому позвонили из редакции газеты «Сочинская правда» и сообщили, что пришло известие о его награждении орденом Ленина. Первой обняла сына мать…

А наутро принесли газеты, и Николай, волнуясь, слушал постановление ЦИК СССР: «Наградить орденом Ленина писателя Островского Николая Алексеевича, бывшего активного комсомольца, героического участника гражданской войны, потерявшего в борьбе за Советскую власть здоровье, самоотверженно продолжающего оружием художественного слова борьбу за дело социализма, автора талантливого произведения «Как закалялась сталь». Москва. Кремль. 1 октября 1935 г.».

В дом Островского зачастили почтальоны. Они приносили поздравительные телеграммы от М. И. Калинина, М. И. и Д. И. Ульяновых, Н. К. Крупской, от друзей и товарищей, различных организаций. Дни пошли как праздники.

12 октября Николаю Алексеевичу пришлось выступать по радио на перекличке городов Сочи — Киев — Шепетовка. Как он мог не волноваться тогда, когда впервые ступил на невидимую трибуну и перед ним были миллионы! Его несказанно радовало и утешало то, что он стал в действующий строй пропагандистов — бойцов за счастье человека. В эфире звучали его слова: «Наша задача — укреплять Родину, строить страну могучую и великую, создать ту силу, во имя которой борются рабочие всего мира. Мы отстаиваем мир, необходимый нам, чтобы создать величайшие ценности, чтобы наша страна стала богатою, а мы все грамотными и культурными. Но мы не пацифисты. Мы за мир, но если загремит война, то вся молодежь встанет на защиту родной страны».

Через несколько дней он вновь выступил по радио на собрании сочинского партактива, где призывал советских людей бороться со всякого рода классовыми врагами и отдавать все силы построению социалистического общества.

Спустя месяц Григорий Иванович Петровский прикрепил на грудь Николая Островского орден Ленина, самую высокую награду партии и правительства.

Затем были вручены многочисленные подарки. Правительство Украины приняло постановление о постройке дома в Сочи для Островского.

Все эти торжественные дни сильно переутомили Николая. Он очень ослаб, и ему пришлось вновь по крупицам собирать свои силы, чтобы сделать очередной бросок в творческом дерзании.

Не покидали Николая думы о Москве. Ежечасно он чувствовал, как ему требовалась литература и архивные материалы для работы над романом «Рожденные бурей». Наконец пришло известие: Моссовет предоставил ему трехкомнатную квартиру. Уже наступила зима, и Николай, несмотря на возражения врачей, выехал в столицу.

Железнодорожники выделили ему отдельный мягкий вагон. Сопровождали Николая сестра Екатерина, доктор Павловский и сочинский друг Берсенев. В Сочи остались мать, отец и племянница Катя.

В пути на узловых станциях в вагон Островского приходили многочисленные делегации — рабочие, комсомольцы, пионеры. Это окрыляло Николая. После каждого кратковременного отдыха он расспрашивал, где они едут и что видится за окном. А за окном проплывали снежные поля и леса, станции и поселки, которые уже стали погружаться в россыпи электрических огней.

— Скоро Москва, — сказали Николаю.

— Сердце Родины, — произнес он и заметно заволновался.

В Серпухове Островского уже обнимала Анна Караваева. Он был очень рад ей, забросал вопросами. А на Курском вокзале его встречали корреспонденты, молодежь и школьники, друзья-товарищи. Одна девочка преподнесла букет хризантем и растрогала до слез.

Вот и квартира в доме № 14 на улице Горького (ныне здесь Государственный Музей-квартира Н. А. Островского). Не успев как следует отдохнуть, Николай прежде всего взялся за подбор литературы для своей библиотеки. Более двух тысяч томов оказалось в ней. Здесь была не только русская, но и иностранная литература: произведения Стендаля, Мериме, Бальзака, Ж. Санд, Марата, Дидро, Байрона, Уэллса, Д. Лондона, Марка Твена, Лонгфелло, Уитмена и многих других.

Теперь рядом с Николаем его лучший друг — жена. Раиса Порфирьевна не только заботилась о питании и лечении, она, как никто, помогала ему в творческих делах. То записывала его повествование, а потом диктовала текст машинистке, то сама садилась за машинку и печатала главы романа «Рожденные бурей».

Зная, что жизнь его фактически висит на волоске, Николай не имел покоя и весь был поглощен работой, творчеством. В канун нового, 1936 года он опубликовал статью в газете «Известия», а через несколько дней уже пишет рапорт X съезду комсомола, опубликованный во втором номере журнала «Молодая гвардия». Островского особенно интересовала советская молодежь. Он спешил передать ей как можно больше своего опыта, опыта первых комсомольцев, говорил о молодежи, какой ее представляет. Образ же молодого человека он представлял «в виде передового бойца, строителя, овладевающего высотами техники, культуры, жизнерадостного, бодрого, с ненасытной жаждой к знанию, человека с коммунистической моралью, безгранично преданного делу социализма».

В короткие минуты отдыха Николай увлекался музыкой. Он полюбил ее с детства. Бывало, проходя по улицам Шепетовки и услышав из какого-нибудь окна игру на фортепьяно, на баяне или гармошке, он останавливался и в задумчивости слушал. А однажды в его руки попала гармошка, и он выучился играть. Радовался и гордился этим. Гармонь была потом спутницей и в боевых походах, и в трудовых буднях строительства. А теперь, приехав в Москву, Николай купил пианино. Ему хотелось, чтобы и жена научилась играть, она также в детстве мечтала о музыке.

Впоследствии, когда Николай стал писать книги, музыка не только успокаивала нервы и услаждала слух, она помогала ему творить. Слушая какую-нибудь мелодию, он отчетливее представлял себе художественные картины своей книги и потом, словно читая их, диктовал секретарям.

В один из дней Островский был обрадован сообщением, что Политическое управление Красной Армии присвоило ему воинское звание бригадного комиссара и взяло на учет в качестве военного корреспондента. 8 марта 1936 года он впервые надел военный мундир.

В Москву пришло дыхание весны. Крыши домов украсились сосульками, словно хрустальными серьгами, и по утрам дворники сбивали их, удивляя прохожих своей ловкостью.

Забот в это время у Николая было много. А врачи готовили ему очередную горькую пилюлю — предлагали удалить правый глаз. На операцию у него уже не оставалось сил, и это, конечно, крайне волновало его. Однако ничего не поделаешь, надо готовиться опять к переезду в Сочи. А это — нелегкое дело. Издательские дела тоже требовали немало хлопот. Хотелось поскорее закончить очередную книгу.

В начале апреля собрался IX Всеукраинский съезд комсомола. Разве мог Николай пройти мимо такого знаменательного события? Ведь комсомол Украины и начинался с таких, как он. Островского попросили выступить по радио. Он выполнил просьбу. «Мы знаем, как жили, вернее, прожигали свою молодость сынки буржуазии, — говорил Николай. — Пьянство, разврат, пошлость… вот порочный круг их интересов. И везде и всюду единственными стремлениями, которыми руководился молодой человек буржуазии, были деньги и жажда власти как средства для эксплуатации, для наживы… Мрачные тучи нависают над миром. Фашизм… готовится ударить по нашим границам… Мужество рождается в борьбе. Мужество воспитывается изо дня в день в упорном сопротивлении трудностям. И девиз нашей молодежи — это мужество, это упорство, это настойчивость, это преодоление всех препятствий».

Он призывал молодежь учиться мужеству у ветеранов революции, бесстрашных борцов за претворение в жизнь ленинских идей.

Потом собрался X съезд ВЛКСМ. Островский избран делегатом съезда, подготовил тезисы речи, но в связи с резким ухудшением здоровья выступить не мог. Однако он был активным его участником. Об этом позаботились его товарищи, они соединили проводом его квартиру с Кремлевским дворцом, и он слышал все выступления, чувствовал накал молодых сердец. Задор юношей и девушек передавался и ему. Подробности о том, что происходило в Кремлевском дворце, рассказывала Николаю жена, которая в качестве гостя присутствовала на всех заседаниях съезда.

Такая бурная для него деятельность не могла не отразиться на здоровье. От переутомления у Николая обострилась болезнь. Видные окулисты настойчиво предлагали ему удалить правый глаз.

А тут еще горе: принесли телеграмму о смерти отца. Хотя старику было уже за 85 и смерть его была естественной, все же на Николая она произвела гнетущее впечатление.

Наступил последний для Николая первомайский праздник. Ночью он не спал. Потом взошло солнце. Улица заполнилась ликующим народом. Прислушиваясь к людским голосам, Николай представлял себе, как сам идет в колонне, высоко поднимает красное знамя и поет песни… Он же лежал на кровати, со всех сторон атакованный болезнями, но тем не менее ликовал вместе со всей страной. Радовался растущему могуществу Родины и боевому духу советского народа.

Спустя две недели он уехал в Сочи, в новый дом — подарок Советского правительства. Белая дача стояла на взгорье, недалеко от нового моста, возле двух кипарисов. Тишина была успокаивающей. Даже гул морских волн не доносился сюда ветром.

Островский стремился скорее закончить первую часть романа «Рожденные бурей». Но у него обострилась еще и болезнь почек, осложненная желтухой и желудочными заболеваниями. Жизнь находилась под угрозой. А когда немного поправился, пришла скорбная весть: умер Алексей Максимович Горький. Николай был потрясен до глубины души и снова выбит из колеи. Он потерял покой и сон.

Время сгладило и этот удар. Островский стал «жать на все педали». В его дом пришли машинистки. Вскоре он сообщает Раисе Порфирьевне, что с 17 июля по 17 августа «выдал на-гора» 123 печатных страницы, а 21 августа первый том романа «Рожденные бурей» был в основном завершен.

Сочинский горком партии предоставил ему отпуск на полтора месяца. Но разве мог Николай лежать сложа руки, когда считал преступлением потерять хоть одну минуту? Его «лечили» книги, письма и бесконечные посетители.

Однажды пригласил к себе в гости прославленных летчиков Чкалова, Белякова и Байдукова. Они приехали к нему в тот день, когда Островский должен был выступать по радио. Он лежал на веранде — открытые незрячие его глаза были устремлены в голубое небо, где медленно плыли не видимые им тучи, гонимые прохладным сентябрьским ветром, — и вслушивался в звуки окружающей природы. Свое волнение Николай выдавал тем, что перебирал тонкими пальцами край одеяла. Ему хотелось скорее выступить, чтобы не потерять того запала, который он собрал в течение дня.

Героев-летчиков он узнал по дружным шагам решительной их походки. Гости пожали Николаю руку, и он почувствовал их силу. «Такие руки штурвал не выпустят», — подумал он и пригласил усаживаться удобнее. А они смотрели на него и в свою очередь думали о том, как может этот изможденный человек, навсегда прикованный к постели, имеющий только бьющееся сердце и непораженный мозг, покорять других своей жизнерадостностью и негасимым оптимизмом. Все были восхищены им.

Они перешли на «ты», как давние товарищи, и говорили о жизни, о литературе, о полетах. Когда заметили легкую тень усталости на лице Островского, переглянулись, давая понять, что им пора уходить.

— Ну, Никола, утомили мы тебя, пойдем.

— Да что вы, побудьте еще. Мне так хорошо с вами. Валерий Павлович, ты еще не рассказал о своих дальнейших планах.

Чкалов поделился мечтой. А мечта его в то время была дерзновенной. Ему хотелось «перемахнуть Северный полюс». Николай подумал: «Сколько смельчаков сложили головы, но Северного полюса так и не видели». И сказал:

— Смелая мечта. Но задумал, так лети!

И Николай поделился своей мечтой. Он знал, что времени для осуществления ее у него гораздо меньше, чем располагали эти сильные здоровьем люди, ведь у него бывают такие минуты, когда, кажется, его тело разрывают на части. И все же он задумал во что бы то ни стало закончить книгу «Рожденные бурей», написать еще книгу для детей, а там и еще планировались работы. Для этого ему надо было урвать у жизни не менее пяти лет. Но, по мнению врачей, для него жизнь давно иссякла.

— Я надеюсь, что ты свое желание выполнишь. А мы постараемся тебя тоже порадовать нашими успехами, — сказал Чкалов и поднялся.

В это время властно зазвонил телефон, Николая связали с радиостанцией, и он напряг все свое внимание. Говорить с человеком, сидящим рядом, легче, чем выступать перед миллионами и не чувствовать их.

На лбу Островского выступили капельки пота. Сильной рукой Чкалов приподнял его под спину вместе с подушкой, и Николай заговорил. С каждым словом его голос креп, становился яснее и четче. Он был похож на истинного пропагандиста, устремленного в будущее. Он говорил о жизни, словно видел наяву обновленные города, светлые корпуса фабрик и заводов, обильные нивы колхозных полей, будто перед ним стояли и злейшие, кровавые враги — фашисты, которые уже зажигали мир зловещими факелами войны.

Волнения сильно утомили его. Но сердцем он был рад, что сделал еще одно полезное дело. Его выступления — это его выстрелы по врагам и дружеские руки тем, кто шел неизведанной дорогой социализма.

Ольга Осиповна неусыпно следила за сыном. Заметив на его лбу обильный пот, она платочком вытерла, дала из ложечки попить и поправила подушку, одеяло.

Гости распрощались и ушли. А жизнь вокруг кипела. Играла музыка. Слышались звонкие ребячьи голоса. Жизнь звала к борьбе.

Немалую помощь Николаю Островскому оказал литературный критик Корнелий Люцианович Зелинский. Разбирая его творчество, Зелинский сделал подробнейший анализ романа «Рожденные бурей». Николай же всегда был рад самой жестокой, самой суровой, но, разумеется, честной критике.

В итоге своей критики Зелинский восхищался Островским. Позднее он писал Николаю: «Экзамен выдержан и выдержан талантливо. Я тебя по-настоящему уважаю, чтобы говорить комплименты, и мне хочется, чтобы образы твоей новой книги были так же сильны и полновесны, как незабываемый образ Павки Корчагина, отныне навсегда вошедший в литературу…

Просто диву даешься, как ты, выражаясь шахматным языком, «не глядя на доску», управляешься с немалым числом фигур…

Мне думается, сила твоя как художника заключается, во-первых, в глубоком знании и постоянном взволнованном ощущении жизни рабочих, и шире — трудящихся масс, во-вторых, в большевистском воспитании ума и воли, в-третьих, в ясности и целеустремленности твоего романтического языка».

У Николая Островского тесная дружба завязалась и с Михаилом Шолоховым. Их письменная перекличка была настолько тепла, искрения, что ей могут позавидовать многие. Известный уже мастер в те годы, Шолохов старался поддерживать бодрый настрой Островского, зная, что без этого настроя настоящего творчества не будет.

Острота слова и природный юмор Шолохова крепко залегали в сердце Николая, они раскрывали ему школу писательского мастерства. Островский посылал Шолохову свои рукописи и требовал самой суровой оценки. «Хвалить — это только портить человека. Даже крепкую натуру можно сбить с пути истинного, захваливая до бесчувствия.

Настоящие друзья должны говорить правду, как бы ни была остра, и писать надо больше о недостатках, чем о хорошем, — за хорошее народ ругать не будет», — писал Островский Шолохову 28 августа 1936 года.

С Николаем Островским познакомился и Александр Фадеев. Он радовался, что в отряд советских литераторов вступил такой самоотверженный боец, каким был Островский. Фадеев писал Николаю: «…я очень рад был познакомиться с тобой. Радостно сознавать, что большевики уже нашего с тобой поколения, т. е. относительно молодого поколения, дают образцы такого непревзойденного, величавого и простого мужества и преданности революционному делу. А книга твоя несомненно пробуждает в людях нашего советского народа самые лучшие и передовые чувства, и это — ее главное достоинство…

Знаю, что нет такой силы на свете, которая смогла бы поколебать твой дух и согнуть твою волю».

Внимательно следил за творческими шагами Островского Алексей Максимович Горький. В конце апреля он задумал написать статью о романе «Как закалялась сталь», но смерть помешала ему это сделать. Островский любил великого пролетарского писателя, человека с трудной, но интересной жизненной судьбой, и всегда ждал, что тот скажет по поводу его произведения.

Дом Островского был открыт для многих. Его популярность была велика. Каждый хотел видеть этого твердокаменного большевика, легендарного человека, в котором воплотились черты безгранич-його терпения, мужества и любви к Родине. С ним разговаривали отдыхающие и гастролирующие артисты. Своей игрой, пением, рассказами они хотели отдать ему часть своего таланта, чтобы восполнить то, что он не мог видеть. Поэты читали ему стихи, а прозаики хотели поделиться секретами своего мастерства. Знатные стахановцы — Герои Труда рассказывали о своих достижениях. И каждый по крупице заряжал мозг Островского энергией, которая ему нужна была в творческой работе и борьбе с недугами.

А у него в свою очередь хватало силы всех встречать с радушием, всем оказывать внимание, проявлять интерес к их работе, увлечениям.

В воспоминаниях людей, знавших Островского в то время, имеется общая черта. Они не видели покоренного болезнями человека, замкнувшегося в своем горе, а видели перед собой бойца, будто он только что соскочил с боевого коня после сражения, прилег отдохнуть на лужайке и любуется небом, птицами, которые плавают на просторе, его глаза были так ясны, словно освещенные внутренним огнем, сверкали молодо и жизнерадостно. А буденовский шлем и клинок, которые висели на стене, рождали представление, что этот боец отдохнет и поднимется, вновь оседлает коня и поскачет навстречу вражеской цепи.

Дух коллективизма, товарищества был ярко выражен в поведении Островского. У него выработался действительно коммунистический взгляд на личные трагедии. Он рассуждал: «Эгоист погибает раньше всего. Он живет в себе и для себя. И если поковеркано его «я», то ему нечем жить. Перед ним ночь эгоизма, обреченности. Но когда человек живет не для себя, когда он растворяется в общественном, то его трудно убить: ведь надо убить все окружающее, убить всю страну, всю жизнь…

И я презираю людей, которых нарыв на пальце выводит из равновесия, заслоняет все, для которых настроение жены важнее революции, которые из ревности готовы разнести дом, перебить окна и всю посуду».

Партийный взгляд у него был и на отношения человека с обществом. Он ненавидел тех, кто стремился обществу дать поменьше, урвать у него побольше, а на общественные беды смотрел как на нечто постороннее, говоря, что «это меня не касается».

Болтуны и двурушники не раз встречались на его пути, и он знал их пагубное влияние, со всею силою идейной убежденности выступал против них. Ведь иной словно усыпит слушателей своими сладкими речами, разовьет перед ними такие фантастические перспективы, что у людей голова закружится. Но стоит ему сойти с трибуны, его и след потеряется. Островский терпеть не мог таких краснобаев.

В мире сгущались тучи войны. Все сильнее росли раскаты орудийного грома. Кровь лилась в Испании. Фашисты все поставили на карту войны. Они грозили всему миру.

Разве мог спокойно слушать о чудовищных зверствах фашистских молодчиков в Испании Николай Островский? Нет. Он стремился к действию. Он хотел помочь испанскому рабочему классу и крестьянству в борьбе. Но чем? Если бы смог подняться на ноги, он бы поехал в Испанию и, как Матэ Залка, его друг, вступил в Интернациональную бригаду. Но встать он не мог. Зато каждый день, как только приносили газеты, говорил Александре Петровне Лазаревой, своему секретарю, или матери:

— Читайте, что там в Испании?

Слушал, лицо становилось суровым. Он представлял, как бойцы интернациональных бригад вместе с испанскими героями дерутся на баррикадах, отражая натиск фашистов, как советские ребята — добровольцы соколами летают в небе Испании, сражаясь с фашистскими асами, как танкисты утюжат противника.

Когда Николай узнал, что начат сбор средств в фонд помощи испанским женщинам и детям, он сразу же внес тысячу рублей, а его мать, Ольга Осиповна, от своего имени внесла двести рублей.

Но самым сильным оружием было его слово. Он хотел, чтобы «Как закалялась сталь» была в рядах защитников испанских сел и городов, чтобы его голос пропагандиста не замыкался стенами его квартиры, а летел дальше, по всему свету.

«Многие еще не понимают, что такое фашизм. А он похож на сумасшедшего с бомбой в руках, который выбежал на улицу. Куда он швырнет эту бомбу? Никто не знает. Парижские и лондонские деятели только разводят руками да пожимают плечами, а сумасшедший творит свое черное дело безнаказанно. Они думают, что он обойдет их стороной. Напрасно. Жестоко просчитаются. Поймут, но поздно. Только наше правительство, большевики и весь рабочий класс страны раскусили гнилую сущность фашизма и дадут ему отпор», — рассуждал Николай, анализируя ход международных событий.

Он хотел, чтобы как можно лучше была подготовлена наша молодежь, на плечи которой выпадут наибольшие тяготы, и поэтому стремился воспитать в ней такое сознание, чтобы даже один боец, попавший в самое, казалось бы, безвыходное положение, нашел в себе силу и мужество для борьбы, чтобы он мог нанести врагу поражение, хотя бы и ценою собственной жизни.

30 сентября 1936 года к нему пришел корреспондент английской газеты «Ньюс кроникл». Островский завел речь о надвигающихся битвах, о том, что борьба будет ожесточенной, с ненавистью говорил о фашизме. Гитлер сумел обмануть немецкий народ, заразить его ядом шовинизма и расизма. Но фашизм не пройдет. Советский народ, Коммунистическая партия полны решимости преградить путь коричневой чуме.

22 октября Островский опять поехал в Москву. Это была последняя его дорога. Столица жила в преддверии девятнадцатой годовщины Октябрьской революции. И она выглядела еще краше. Николай снова встретился с Раисой Порфирьевной, с друзьями — писателями, журналистами. Он вновь очутился в водовороте столичной жизни.

Работа над романом «Рожденные бурей» продолжалась. «Мне незачем выходить в свет со скучной и неинтересной книгой», — писал он Анне Караваевой. И требовал от издательств: не сдавать рукопись в набор, пока он не сделает всю редакторскую работу и не внесет поправки, дополнения и изменения на основании критических замечаний рецензентов. Островский стремился, чтобы, прежде чем издать книгу, ее «обстреляло» как можно больше опытных бойцов — мастеров художественного слова.

В. С. Трусов Поэтому еще до отъезда в Москву он просил товарищей подготовить широкое обсуждение рукописи на президиуме правления Союза советских писателей. И такое обсуждение первой части романа «Рожденные бурей» состоялось 15 ноября 1936 года на его московской квартире.

Учитывая особое положение автора, Островский предварил выступления собравшихся товарищей и направил их на решительную критику, без каких-либо скидок. Во вступительном слове он сказал:

— Подойдите ко мне как к писателю, отвечающему за свое произведение в полной мере. Я коммунист-художник. Это ко многому обязывает. Высокое качество, большая художественная и познавательная ценность — вот требования нашего могучего народа к произведениям советских писателей…

Друзья должны первыми дать жесткую критику, для того чтобы товарищ мог исправить свои ошибки, иначе его неизбежно поправит читатель, который не желает читать недоброкачественные книги…

Принципиальная критика помогает писателю расти, она облагораживает. И только самовлюбленные, ограниченные люди ее не выносят…

Художник должен чувствовать под собой крепкую советскую землю, не отрываться от нее. Печальна участь тех, кто отрывается от коллектива, возомнив себя сверхгением или непризнанным талантом. Коллектив всегда поднимет человека и поставит его на ноги.

«Артиллерийский огонь» критики открыли А. Серафимович, А. Фадеев, В. Ставский, В. Герасимова, И. Феденев, Н. Асеев, И. Бачелис, М. Колосов. Они со всей ответственностью за судьбу советской литературы, с большевистской требовательностью и правдивостью говорили о недостатках рукописи, дали много конкретных замечаний и предложений. Слушая их, Николай уже мысленно рисовал картины, которые следует ему дать в книге, думал, как глубже, ярче, интереснее раскрыть характеры своих героев. Он уже шел дальше. Его неутомимый мозг, перерабатывая высказывания товарищей, забегал вперед, и Николай уже представлял, как использовать эти замечания во второй и третьей частях книги.

Выступающие просили побыстрее выпустить в свет книгу, так как ее ждали читатели.

В заключительном слове Островский говорил:

— Мы знаем, что победа гладко, без трудностей не дается. Таких побед в истории почти не бывало. И победа революции в нашей стране и победа каждого в отдельности — это преодоление препятствий. Если бы сегодня было доказано, что книга не удалась, то утром завтра я с яростью снова начал бы работу. Это не фраза, не красивый жест, потому что жизнь без борьбы для меня не существует. На кой черт она мне сдалась, если только жить для того, чтобы существовать! Жизнь — это борьба.

Только один день Николай позволил себе отдохнуть после напряженной работы во время обсуждения его книги. А назавтра уже предупредил Раису Порфирьевну, чтобы с утра все секретари и машинистки были на месте, он вставал на ударную вахту. На заседании правления Союза советских писателей Островский дал слово, что будет работать в три смены и за месяц окончательно отработает книгу. Свои слова он на ветер не бросал.

И вот, не успела Раиса Порфирьевна накормить его завтраком, Николай уже начал диктовать секретарам свои поправки, которые отработал мысленно. Трудился он до изнеможения, заботясь только о своих помощниках. Через несколько дней почувствовал, что они устали. «Надо как-то приободрить их», — подумал он и, дождавшись прихода жены с работы, сказал ей:

— Раюша, завтра сходи в магазины, посмотри, что там нового привезли, купи себе и девчатам. Только самое лучшее выбирай!

Обычно он всегда заботился о своих близких и был в доме «головой», но на этот раз особенно проявил чуткость и внимание к ним, ибо считал их своими ближайшими помощниками в творческом труде.

Николай Островский пережил знаменательное время. Когда за окном вились снежные звезды и Москва покрылась белым одеялом, в Кремле собрались представители советского народа на Чрезвычайный VIII Всесоюзный съезд Советов. Они обсуждали и принимали новую Конституцию СССР. Отложив работу над книгой, лежа в теплой комнате, в удобной кровати, Островский слушал радио. И радостью наполнилось его сердце: народ навсегда освободился от таких болезненных и мучительных явлений, как кризис, нищета и безработица; в стране окончательно ликвидированы эксплуататорские классы; труд крестьян стал коллективным; сформировались социалистические нации и живут в братской дружбе; законом закреплено право граждан Страны Советов на труд, на отдых, на образование, на материальное обеспечение в старости, в случае болезни и потери трудоспособности. «Для этого стоило биться на фронтах гражданской войны, терять свое здоровье на труднейших стройках, переживать голод, холод, тиф и разруху», — подумал Николай, и ему снова захотелось взяться за дело. Ведь Конституция возложила на всех граждан и серьезные обязанности, чтобы каждый честно работал, соблюдал законы и дисциплину труда.

И вот в декабре он посылает письмо матери в Сочи, куда ему уже не суждено было приехать, но он надеялся еще раз услышать ее голос, почувствовать ее ласковые руки, целебный воздух моря. «Милая матушка! Сегодня я закончил все работы над первым томом романа «Рожденные бурей». Данное мной Центральному Комитету комсомола слово — закончить книгу к 15 декабря — я выполнил… Устал безмерно. Но зато книга закончена и через три недели выйдет из печати в «Роман-газете» тиражом в полтораста тысяч экземпляров, потом в нескольких издательствах общей суммой около полумиллиона экземпляров».

Вскоре ему зачитали постановление ЦК ВЛКСМ о предоставлении месячного отпуска. Силы его уже иссякли. В эту книгу он вложил все свое здоровье, без остатка. Разразился губительный приступ болезни, но Николай не сдавался. В одну из самых трудных минут единоборства с недугом он спросил жену:

— Держится ли Мадрид?

— Да, да, Коля, — держится, — ответила она, не зная, чем помочь ему.

— Молодцы ребята! И мне надо держаться.

Раиса Порфирьевна подняла на ноги врачей. Они делали все, чтобы остановить приступ, но человек умирал, его жизнь угасала с каждым часом.

Николай стал терять сознание. Раиса Порфирьевна не отходила от него. Однажды ночью, после короткого забытья, он нежно поцеловал ее руку и начал жаловаться на то, что ему очень больно, чувствует, что может все кончиться катастрофой. Вспомнил всю свою жизнь, сказал что не обижается на свою судьбу, хотя и тиранила она, злодейка, его немало. Но не так-то просто выбить из седла коммуниста. Наказывал учиться и не забывать его, помнить о матерях и помогать им.

Раиса Порфирьевна успокаивала Николая, говорила, что они еще и на юг поедут, и матерей своих увидят, что все обойдется благополучно. А у самой горькие-горькие слезы навертывались на глаза.

Одну неделю только прожил Николай Островский после приступа. 22 декабря 1936 года в 19 часов 50 минут он сделал последний вздох… Перестало биться пламенное сердце Человека с большой буквы, рожденного великой революционной бурей, мужественного большевика, писателя-бойца.

На следующий день весть об этом облетела весь мир.

К дому на улице Горького, 14, поплыл нескончаемый человеческий поток. Москва прощалась с Николаем Островским, с тем, кто за короткую жизнь создал в своих произведениях незабываемые образы героев. Поэты о нем слагали стихи, композиторы писали песни. Как с боевым товарищем прощались писатели, старые большевики. Комсомольцы и пионеры несли цветы…

Траурный митинг. Морозную тишину разорвал троекратный залп салюта. Медные трубы заиграли «Интернационал».

Урну с прахом установили в нише кладбищенской стены Новодевичьего монастыря, закрыли ее мраморной доской с надписью:

«19 29/IХ 04 г. — 19 22/XII 36 г. Писатель орденоносец, большевик Николай Алексеевич Островский».

В день похорон в газете «Правда» были напечатаны стихи Михаила Голодного:

Спустите знамена! Оркестр, не играй!

Мне хочется крикнуть: «Товарищ, вставай!

Вставай, мой товарищ, мой друг боевой,

С врагами не кончен решительный бой!»

Но мертвый не скажет живым ничего,

И губы спокойны, как совесть его.

Сказал он, что видел, о бурях земли —

Рожденные бурей проститься пришли.

Идут они тихо безмолвной толпой,

Им кончить придется решительный бой.

Идут они тихо, глядят на него.

И лица спокойны, как совесть его.

Взвевайтесь, знамена! Оркестр, играй!

Мне хочется крикнуть: «Товарищ, прощай!»

ЖИВОЙ С ЖИВЫМИ…

22 июня сорок первого года. В этот день Музей Н. А. Островского в Сочи посетила группа юношей и девушек. Они сделали запись в «Книге посетителей»: «Здесь, в музее пламенного патриота, мы прослушали сообщение по радио, что немецкие фашисты предательски ворвались в нашу страну. И мы клянемся тебе, Николай, что будем бороться с подлыми врагами так, как боролся ты, — до последнего удара сердца. Уходим из музея как после напутственной большевистской речи, как после победной песни».

Они ушли. А Островский словно им вслед: «Будьте мужественны! Держитесь до последней капли крови. Рубайте за меня, за Павку Корчагина, и под вашим натиском рухнет фашистское знамя».

…Тревожная ночь. Полуобсыпанный блиндаж. После жаркого дня возле коптящего светильника из снарядной гильзы собрались бойцы. Вместе с ними политрук. Вспоминают о прошедшем бое, о погибших товарищах. Потом политрук достает из-за пазухи книгу, говорит: «Подсаживайтесь поближе. «Как закалялась сталь» читать будем».

Каждый эпизод, каждое слово цепко западали в душу. Вот Павка Корчагин после поправки от тифа готовится в дорогу, а мать, грустная, укладывает в чистую сумку небогатые сыновьи пожитки, скрывает от него слезы.

— Может, останешься, Павлуша? Горько мне на старости одной жить. Или высмотрел там себе перепелку стриженую?

А он берет ее за плечи, притягивает к себе и отвечает:

— Нет, маманя. Я буржуев кончать буду…

Слушали бойцы, и каждый представлял свою мать, свой дом, свою улицу и свою «перепелку стриженую». Тепло и грустно делалось на душе. Так и они уезжали из дома, оставляя самое чистое, самое дорогое — частицу Родины, которая оказалась в опасности. А враг — вон, за тем бугорком, за той лощиной, за речкой, в русской березовой роще. И ненависть еще больше закипала в груди.

Политрук продолжал читать… Павел пришел на братское кладбище и среди зеленого шелка молодой травы и стройных сосен увидел заботливо убранные могилки Вали и ее товарищей из Шепетовки. Он медленно снял с головы фуражку и в великой грусти задумался… Бойцы тоже вспомнили своих погибших товарищей. И те слова его о жизни стали крылатыми. Редко кто не носил их в записной книжке возле своего сердца: «Самое дорогое у человека — это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире — борьбе за освобождение человечества».

Эти слова звучали как клятва…

В материалах Музея Н. А. Островского в Москве хранится письмо старшего лейтенанта Селина жене Николая Островского Раисе Порфирьевне. Селин просил прислать несколько экземпляров романа «Как закалялась сталь». Необходимость этой книги на фронте он объяснял так: «Как только перерыв между боями, уже слышишь — начали читку… Говорят: раз прочтем, второй читать будем и в третий раз перечитывать будем. Я таких чтецов первый раз в жизни встречаю».

В музеях можно видеть книги Островского — обожженные огнем войны, пропахшие пороховым дымом, страницы разорваны, пробиты пулями, осколками мин и снарядов, обагрены кровью героев.

Сталинградская битва… Плавились камни, кипела волжская вода, стонала земля, а люди стойко держались на своих рубежах.

В одной из частей 62-й армии, которая вынесла основную тяжесть гитлеровского натиска в Сталинграде, шло комсомольское собрание о поведении комсомольцев в бою. В постановлении записали: «В окопе лучше умереть, но не уйти с позором, и не только самому не уйти, но сделать так, чтобы и сосед не ушел…» На вопрос: «Существуют ли уважительные причины ухода с позиций?» — дали ответ: «Из всех оправдательных причин только одна будет приниматься во внимание — смерть».

Не случайно поэтому бывший командующий 62-й армией прославленный маршал Василий Иванович Чуйков называл защитников Сталинграда новым поколением Павлов Корчагиных. «Здорово, корчагинцы!» — так обычно приветствовали командиры своих солдат.

«Корчагинцы» были не только в блиндажах, окопах, дотах и дзотах, они трудились и в цехах сталинградских заводов. В разбитых корпусах ремонтировали пушки, танки, изготовляли боеприпасы. На них так же, как и на фронтовиков, сыпались бомбы, летели снаряды и мины, и многие из них сложили головы за станками и верстаками.

Однажды Тракторный завод подвергся ожесточенному обстрелу. Гитлеровцы во что бы то ни стало хотели ворваться в него и нещадно поливали огнем. Снаряды и пули со страшным ревом и свистом проносились над головами рабочих моторного цеха. В одном конце здания вспыхнул пожар. Рушились остатки стен…

Казалось, не только работать, но и находиться там не было никакой возможности. Но появился в цехе секретарь комитета комсомола Корчагин. Его хорошо знали рабочие. В эти минуты они как бы увидели в нем Павку Корчагина, и еще более сплотились. Часть рабочих кинулась тушить пожар, а остальные продолжали вести сборку моторов. Танки по-прежнему выходили из ворот завода и тут же вступали в бой.

Олег Кошевой, еще будучи учеником шестого класса, до поздней ночи засиживался за романом «Как закалялась сталь». Потом он не только с завистью, но и с гордостью делился своими впечатлениями: «Мы, пионеры, тяжелой жизни не знаем, мы растем счастливыми, нам открыты двери в любое учебное заведение, мы можем свободно выбрать себе любую профессию… Но если на нашу Родину нападет враг и захочет отнять у нас, советских людей, все то, чем мы пользуемся… то я буду драться за все это, как Корчагин».

И когда фашисты ворвались в Краснодон, Олег прихватил с собой книгу «Как закалялась сталь», и первое собрание молодогвардейцев началось с чтения этого произведения. «Самое дорогое у человека— это жизнь…» — повторяли они бессмертные слова-призыв.

А кто не знает легендарного подвига Алексея Мересьева? После операции он мучительно думал о своей судьбе. Влюбленный в стихию неба, будто орел с подрезанными крыльями метался на госпитальной койке и думал: «Неужели, неужели это кончилось? Зачем мне жизнь без самолета?» Гнетущее душевное состояние. От этой болезни врачи не имели лекарства. Его подсказал большевик, комиссар. Он велел принести в палату книгу «Как закалялась сталь». Мересьев и раньше ее читал, но теперь, в этот трагический момент, особенно ощутил глубину содержания, увидел впереди себя Павку Корчагина, пошел за ним и… победил тяжелый недуг.

От поколения к поколению советских людей как эстафета революционных дел и свершений идет книга Николая Островского «Как закалялась сталь».

На новые подвиги во имя революции зовет юношей и девушек Павел Корчагин.

…Был жаркий летний день 1955 года. Молодые целинники выпрыгивали из душных вагонов на каменный перрон далекой станции. Разноцветные одежды украсили это людское озеро, разноязыкая речь сделала его шумливым. Отбивал четкие такты пузатый барабан, старались блестящие трубы оркестра. Солнце слепило глаза, озаряло ликующие лица. И было видно всем, как покачивался на легком ветерке портрет улыбающегося человека в буденовке. Это Павка Корчагин. Он возбуждал в целинниках революционную энергию и вносил веру в успех трудного дела.

И сегодня Николай Островский примером своей жизни, своими книгами, бессмертным образом Павла Корчагина дерзает в благородном труде. Он там, где варят сталь, выращивают хлеб, водят поезда, — в Москве и Шепетовке, в Ленинграде и Иркутске, в Коломне и Воркуте, в Киеве и Грозном.

Наши космонавты, поднимаясь в безоблачные дали, несли в своем сердце это дорогое имя. В домике космонавтов они свято берегут брошюру — речь В. И. Ленина на III съезде комсомола и томик Николая Островского «Как закалялась сталь».

Николай Островский со своими произведениями далеко перешагнул рубежи нашей Родины. Он завел себе добрых друзей среди многомиллионных читателей земного шара.

Юлиус Фучик, сидя в пражском гитлеровском застенке, упивался романом «Как закалялась сталь». Островский был рядом с ним и говорил словами своего героя Павки Корчагина. «Ничто не страшно коммунисту», — повторял Фучик, внушая себе эту мысль. И он отдал свою жизнь во имя грядущей победы над фашизмом.

В разгар второй мировой войны болгарские товарищи передали антифашистам произведение «Как закалялась сталь». Ее значение и силу показал тогда в предисловии болгарский писатель Л. Стоянов: «По взглядам фашистской диктатуры, эта книга является подлинно опасным оружием в руках рабочих, которое может сорвать расчеты фашистов. Такова была трезвая оценка этой книги со стороны всего фашистского лагеря… В настоящее время, когда фашизм стремится отравить весь мир ложью, шпионажем, предательством, бросил лучших людей в заключение, чтобы обессилить их и поработить, — в эти решительные годы Корчагин доказал, что жизнь неугасима. Мы еще не знаем всего того, что скрыто в нашем человеческом существе, и Корчагин раскрыл нам тайну нашей силы…»

Эта тайна известна коммунистам. Она в великой силе марксистско-ленинских идей, в коммунистической правде нашего века.

На западе и на востоке, на севере и юге, на всех континентах Николай Островский разрывал и разрывает цепи рабства и угнетения, боролся и борется за мир и прогресс на земле. Поистине он обрел себе вторую жизнь, и эта жизнь бессмертна. Хорошо сказал Константин Симонов в поэме «Победитель»:

Он заработал суровое право —

По жизни людей провести за собой!..

Мне кажется, жесткий сомкнутый рот

Разжался, чтоб крикнуть последнее слово,

Последнее, гневное слово — вперед!

Пусть каждый, как найденную подкову,

Себе это слово на счастье берет.

Суровое слово, веселое слово,

Единственно верное слово — вперед!

Николай Островский шагает по планете в первом ряду борцов за счастье людей труда, а его героическая, легендарная жизнь и творчество — неиссякаемый источник вдохновения, силы, мужества и бесстрашия для миллионов борцов за великие идеалы коммунизма.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Коля Островский — школьник. 1913 г.

Летом 1926 года Николай Островский переехал в Новороссийск. Здесь он жил на Шоссейной улице, 27.

Самым любимым человеком у Николая Алексеевича была мать — Ольга Осиповна. Она заботливо ухаживала за ним.

В повседневных творческих делах Николаю Алексеевичу помогала его жена — Раиса Порфирьевна, она же и развлекала его в часы досуга.

Радостным был день, когда Н. А. Островского наградили орденом Ленина. Первыми поздравить его пришли родственники.

Как верный боец партии, пламенный ее пропагандист Николай Алексеевич нередко выступал по радио…

Один из будничных дней Н. Л. Островского: он работает над романом «Рожденные бурей». Москва, 1936 г.

INFO

Трусов В. С.

Т78 РОЖДЕННЫЙ БУРЕЙ. (О Николае Островском).

М. Политиздат, 1973.

111 с. с илл. (Герои Советской Родины).

Т 0164—030/079(02)—73*133—73

8Р2

Заведующий редакцией Н. Р. Андрухов

Редактор В. Н. Светцов

Младший редактор Т. Д. Дажина

Художественный редактор Г. Ф. Семиреченко

Технический редактор О. М. Семенова

Сдано в набор 13 ноября 1972 г. Подписано в печать 15 января 1973 г. Формат 70x108 1/32. Бумага типографская № 1. Условн. печ. л. 5,08. Учетно-изд. л. 4,5. Тираж 200 тыс. экз. А04508. Заказ № 1905. Цена 16 коп.

Политиздат, Москва, А-47, Миусская пл., 7.

Ордена Ленина типография «Красный пролетарий».

Москва, Краснопролетарская, 16.

…………………..

FB2 — mefysto, 2023

Примечания

1

В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 39, стр. 5.

Content

В. С. Трусов
РОЖДЕННЫЙ БУРЕЙ
(О Николае Островском)

ОТ АВТОРА

ОПАЛЕННАЯ ЮНОСТЬ

«НАШ ПАРОВОЗ, ВПЕРЕД ЛЕТИ!»

В ЕДИНОБОРСТВЕ С НЕДУГОМ

ЧТОБ ПЕРО ПРИРАВНЯЛИ К ШТЫКУ…

ЖИВОЙ С ЖИВЫМИ…

ИЛЛЮСТРАЦИИ

INFO

Примечания