Николай Свечин

Как Лыков не стал генералом

Директор Департамента полиции Белецкий вызвал к себе статского советника Лыкова в восьмом часу вечера. Вид у него был непривычно сконфуженный.

— Алексей Николаевич, у меня к тебе просьба, — начал он, хмурясь и играя бровями.

Лыков насторожился. Таким он начальника еще не видел. Статский советник молча ждал, а Белецкий никак не мог продолжить.

— Ну? Степан Петрович, не юли. Что-то неприятное?

— Как сказать. Пожалуй, это будет для тебя очень выгодно.

— В каком смысле?

— Во многих, во многих… Ты ведь хочешь стать генералом? Не прочь надеть белые брюки?[1]

— Только дурак не хочет стать генералом, — усмехнулся Лыков. — Однако правила этого не позволяют.

Согласно правилам, статскому советнику для повышения требовалось иметь не менее пяти лет выслуги в своем чине, не менее двадцати лет общей выслуги в классных чинах, и состоять в должности не ниже пятого класса[2]. Общей выслуги у Лыкова было о-го-го, тридцать четыре года! И должность позволяла. Он числился чиновником особых поручений при министре внутренних дел, прикомандированным для занятий в Департаменте полиции. По росписи должностей — четвертый-пятый классы. По двум показателям сыщик мог рассчитывать на повышение. Однако статского он получил в тысяча девятьсот девятом году и сейчас, летом тринадцатого, не имел еще права на производство. Разве только не в очередь, по особому повелению государя. Но на такое Лыков не надеялся, так как пребывал в опале уже много лет.

Директор радостно замахал руками:

— На сей предмет можешь не беспокоиться! Все будет проведено в наилучшем виде.

— Так, — насторожился Лыков. — Что я должен сделать, если за сей подвиг нарушат закон?

Белецкий пояснил просительно:

— Увидеться со старцем и выполнить его просьбу.

— С каким еще старцем?

— У нас только один старец, Григорий Ефимович Распутин.

Сыщик не сдержался и выругался. В кабинете повисло молчание. Наконец Лыков спросил:

— А что ему нужно?

— Наказать одного негодяя, который раздражает Григория Ефимовича.

— Почему это должен делать я? Есть сыскная полиция градоначальства, пусть они и занимаются!

— И чин действительного статского получит Филиппов? — ехидно уточнил Белецкий.

Главный столичный сыщик Филиппов тоже не прочь был надеть белые штаны, но никак не мог заслужить их при сварливом градоначальнике Драчевском.

— Владимир Гаврилович давно достоин повышения, — заступился за своего товарища Лыков. — И сыщик он от Бога, лучше меня, пожалуй.

— Лучше тебя никого нет, в этом вся закавыка, — возразил директор. — Именно так сказал Распутину Комиссаров. И теперь старец желает поручить дело именно тебе.

— Экая скотина, — опять выругался Алексей Николаевич.

Полковник Комиссаров из Отдельного корпуса жандармов славился беспринципностью и неразборчивостью в методах. Сейчас он занимал пост начальника Вятского ГЖУ[3] и мечтал о возвращении в столицу.

— Что, Мишутка подбирается к старцу? Если из Вятки оказывает ему услуги?

— М-м…

— Ублажить Распутина сейчас лучший способ возвыситься?

Белецкий рассердился:

— Чистеньким прикидываешься, Алексей Николаевич? Все кругом бобры, один ты соболек?

Статский советник ответил действительному статскому с горечью:

— Прав, прав. Нельзя выслужить полковничий чин в полиции и при этом не замараться. Грехов на мне много. Только до лакейства я пока не опускался. Тем более перед бывшим конокрадом, мошенником и паскудником.

Разговор зашел в тупик. Белецкий спросил с нажимом:

— Ты окончательно отказываешься? Ведь даже не знаешь, о чем тебя попросят. Григорий Ефимович добро помнит. На него много наговаривают, а он лучше, чем гласит молва. Сплетники кого угодно очернят, им только в радость.

— Если знаешь подробности — расскажи.

— Нет, ты послушай сначала мои аргументы, — завелся директор. — Ведь не только в чине дело! А в большем, много большем. Если сумеешь угодить старцу, считай, августейшая благосклонность у тебя в кармане. Это же какие перспективы открываются! За такие коврижки требуется всего лишь прижать мелкого жулика. А ты гордыню выказываешь.

Августейшая благосклонность… Лыков принадлежал к тем примерно двум тысячам человек, которых царская чета знала лично. Разумеется, его номер на этой ярмарке тщеславия был в конце. Кроме того, сыщик на себе испытал зыбкость той благосклонности, выгоды которой ему расписывал шеф. В прошлые годы Алексею Николаевичу доверяли безопасность монарха, и он справлялся с огромной ответственностью, ни разу не подвел Его Величество. Но у него не заладилось с императрицей, и тут уже ничего нельзя было поделать. Александра Федоровна научилась говорить по-русски почти без акцента, но осталась мелочной германской бюргершей, которая вдруг выиграла в лотерею счастливый билет. Взойдя на престол самой крупной державы в мире и приручив самодержца, теперь она все силы тратила на его дрессировку. Никки должен быть выше всех, возле трона место лишь самым преданным, и пусть окружение чувствует на себе Высочайшую волю… С волей у государя были проблемы, зато с избытком имелось скрытности и злопамятства. В результате лучшие из царских слуг оттирались от Двора, назначения на высшие посты делались все непонятнее, новые фавориты — все ничтожнее. Молва приписывала это влиянию старца. Говорили, что он любовник императрицы и чуть ли не развращает ее дочерей. Лыков не верил в это и брезгливо отмахивался от сплетен. Посидев ни за что ни про что в тюрьме, он перестал быть монархистом и верным слугою царя. Однако оставалась обида за страну, за потерю ею лица. Вдруг стало возможным то, о чем прежде и помыслить нельзя было. Куда катится Россия? Теперь этот вопрос задавали себе многие.

В то же время Алексей Николаевич не покидал службу и был в меру честолюбив. Ходить в штатских генералах ему, конечно, хотелось. А тут без царской милости не обойтись. Новые чины объявлялись дважды в год, на Пасху и на Рождество, приказами по военному и гражданскому ведомствам, чохом, сразу сотнями. Николай Второй подмахивал их не глядя. Но чины высших четырех классов утверждались только его личным распоряжением. Служи в статских хоть шесть лет, хоть шестнадцать, так и помрешь высокородием. А хочется — вашим превосходительством.

Дойдя до этой нехитрой мысли, Лыков вздохнул:

— Степан Петрович, понимаю. Зла себе не ищу. Говори, в чем дело.

— Так-то лучше, — повеселел Белецкий. — А дело вот в чем. У Григория Ефимовича, если не знаешь, имеются две дочки. Варвара еще ребенок, а Матрена уже барышня. Кроме того, есть сын, но речь сейчас не о нем. Марочка — любимое дитя Григория Ефимовича, он ее балует и лелеет. Девочки ходят в Стеблино-Каменскую частную приготовительную школу, получают знания. Марочка давно в окружении отца, ее знают и в высшем свете…

— Сколько ей лет? — перебил начальника Лыков.

— Шестнадцатый пошел.

— Да ну! Через год можно замуж выдавать…

— Об том и речь, — оживился Степан Петрович. — Аккурат в точку. Нашелся, понимаешь, прохвост и начал барышню обольщать. Конфеты дарить, букетики. Некто Василий Тевяшев, держит электротеатр на Караванной. Двадцать восемь лет, ни в чем предосудительном не замечен, человек вполне дюжинный.

— В чем же дело? — поморщился сыщик. — Распутина караулит охранное отделение. Его начальнику ничего не стоит выслать «дюжинного человека» из столицы в двадцать четыре часа.

Белецкий сложил руки на животе:

— Если бы все было так просто… Ни ты, ни я бы тогда не понадобились. Но Марочка не перенесет подобного.

— Что? — Алексей Николаевич опешил. — Да наплевать на ее слезы! Погрустит и перестанет. А то ты не знаешь, что в голове у шестнадцатилетних барышень. Вопрос яйца выеденного не стоит, а ты мне за это предлагаешь пролезть в генералы. Самому-то не стыдно?

— Если директору Департамента полиции бывает стыдно, то он не годится для занимаемой должности, — хладнокровно парировал Белецкий. — И ты меня не совести, сам не святой.

— Не святой, — согласился сыщик. — И все же, почему парня нельзя просто турнуть из Петербурга? Фон Коттен[4] сделает это в два счета.

— И попросит за это произвести его в генерал-майоры.

— Пускай! Михаил Фридрихович — достойный офицер. Лампасы он заслужил.

— А ты?

Разговор пошел по кругу, Лыков с трудом боролся с нарастающим раздражением. Его начальник тоже кривился, но упорно гнул свое. Понятно почему! Белецкому было выгодно, чтобы именно его подчиненный сделал одолжение старцу. Глядишь, и шеф получит дивиденды…

— Тевяшева нельзя выслать безо всякого повода, — сдержанно продолжил Белецкий. — Во-первых, он держит у себя два-три письма Матрены Григорьевны. Так, ничего особенного, но барышня молодая, неопытная. Она там написала кое-что лишнее. Если скормить записки газетчикам, выйдет скандал. А он никому не нужен… кроме врагов царской фамилии. Понимаешь?

— То есть…

— То есть случайная интрижка с дочкой Распутина может быть раздута до небес.

Полицейские опять замолчали. Лыков нервно барабанил пальцами по подлокотнику кресла. Вот еще задача для лучшего волкодава империи: спасать дочку негодяя, прильнувшего к трону. И все ради сохранения устоев! А почему бы этим устоям не поумнеть? И не мараться со всяким отребьем?

— Хорошо. Есть записки, — заговорил сыщик. — Их нельзя отобрать?

— Как? Прийти домой, приставить ему к голове револьвер и потребовать их отдать?

— Хоть бы и так. Вызови из Вятки Мишку Комиссарова, он все это легко проделает.

Белецкий помотал головой:

— Чтобы он пролез в генералы?

— Что ты так жалеешь чинов для лучших слуг Отечества?

— Мишку только произведи в генералы, он сразу сядет мне на голову. Ты, Алексей Николаич, не путай себя с ними. От твоего возвышения мне одна выгода. А от них что? Я хочу, смешно скрывать, чтобы просьбу старца исполнил именно ты. И чтобы чин получил тоже ты. Мой лучший сыщик, человек верный и порядочный.

— Степа, — Алексей Николаевич впервые назвал начальника по имени, — пойми: порядочные люди такими вещами не занимаются!

— Ну хоть дай совет!

— Я тебе уже дал: выслать. Напугать так, чтобы помалкивал. Письма отобрать, взять подписку о неразглашении. А то не знаешь, как это делается? Берут на улице под руки и тащат в кутузку без объяснений. Держат сутки. Потом входит дядя с красной рожей, топает ногами и грозит отослать в Туруханский край до второго пришествия.

— А Марочка?

— Тьфу! — взвился статский советник. — Что Марочка?

— Она любит своего Васеньку. Первое чувство, все такое… Папаше жалко так ее ломать. Надобно найти причину, очернить суженого в глазах барышни. Факты неприглядные предоставить. Непотребство или половое извращение, например.

— Значит, я тебе нужен именно для этого?

— Всего-навсего, — Белецкий изобразил улыбку. — Ты умный, опытный. Придумаешь такие факты, что вся любовь пройдет. Заманить его к проститутке-мазохистке, а там облава, протокол, то да се. Или еще как. Например, подвести негодяю малолетку, тогда он вообще уедет за Урал. Не мне тебя учить. Если барышня увидит, что ее избранник грязен и бесчестен, ей легче будет перенести разлуку. Только надо артистично, и чтобы комар носу не подточил. Поэтому и нужен ты.

Лыков с шумом отодвинул кресло и встал:

— Ну, спасибо за доверие, ваше превосходительство! Разрешите идти?

— Вы подумайте, ваше высокородие, хорошо?

— Слушаюсь.

— До завтра, — уточнил Белецкий и кивнул на часы, стоящие на камине. — К семи пополудни жду вашего решения.

Алексей Николаевич направился к двери, когда начальник сказал ему в спину:

— Не будь дураком! Такой шанс!

Сыщик вышел, не ответив.

Он явился домой не в духе, наорал сначала на жену, потом на кухарку, закрылся в кабинете и выпил там без закуски чайный стакан коньяку. Бутылка была спрятана за собранием сочинений Пушкина. В тайниках статского советника была своя система: Лермонтов скрывал водку (как-никак, лейб-гусар), Байрон — английскую горькую. А двухтомник Мельникова-Печерского заслонял травничек на березовых почках фабрикации Титуса.

Немного успокоившись, Алексей Николаевич вышел из укрытия, повинился перед женой и прислугой и спросил чаю. Ольга Дмитриевна привыкла уже к подобным сценам. Жизнь столичного бюрократа становилась тем тяжелее, чем выше он продвигался в чинах. Как же живут действительные тайные советники? Ужас… Власть деградирует, а ты служи как ни в чем не бывало, выполняй все более глупые указания. Поневоле захочешь революции!

— Что у нас на ужин? — без особого интереса спросил хозяин.

— Дарья нажарила бекасов, еще есть битые огурцы и паштет. На сладкое груши в сахарном сиропе.

— Не хочу пока ничего. Вот чаю попью.

Лыков придвинул к себе стакан в бисерном подстаканнике, который он унаследовал от Благово. Его учитель дорожил этой вещью — подарком от любимого человека. Всю жизнь прожив холостяком, Павел Афанасьевич хранил рукоделие как память о единственной женщине, на которой хотел жениться. Да судьба не позволила…

Со стаканом в руках сыщик вернулся в кабинет, сел за ломберный столик и задумался. Чего врать самому себе? Генералом ему стать хотелось. Когда-нибудь, может, и дадут. Надо отслужить минимум пять лет в нынешнем чине, он отбыл почти четыре. С такой государыней, как наша, жизни не хватит… Вместо пяти заставят отмотать все десять. Вон как долго не хотели давать статского. Да и царь хорош. Навел такие порядки, что малограмотный мужик с темным прошлым вторгается в высшие сферы государственного управления. Может и в генералы произвести в обход правил! Если сумеешь ему угодить. Эх…

Лыков знал, что сила Распутина зиждется на его необъяснимом влиянии на здоровье наследника. Тот болен, болен неизлечимо. От народа это скрывают. Цесаревич не жилец, дольше двадцати пяти лет с такой хворью не вытягивают. Разве только успеют его женить, и он зачнет сына. Гемофилия передается лишь по женской линии, и тогда у династии есть шанс. Впрочем, очередь на престол длинная, без царя Россия не останется. И вот обезумевшая от горя мамаша трясет своего слабовольного мужа, а отдается тряска по всем подданным. Жалко ее, но державу жалко еще больше. Нет, все-таки монархия — устаревшая форма правления. Слишком много зависит от одного человека. А если этот человек непригоден к службе государем?

Поразмышляв о судьбах России, статский советник перешел к своим делам. Так как поступить? И хочется, и совестно. Даже не так: стыдно. Стыдно опускаться до искательства перед конокрадом. Пошел он к черту! И царь-батюшка пусть идет туда же. Хоть он, Лыков, потомственный дворянин всего во втором поколении, но честь свою ценит высоко. И за белые штаны ее не купить.

Взгляд Алексея Николаевича остановился на том самом подстаканнике, что он держал в руках. Память о любимом учителе. Какой совет он дал бы сейчас ученику, если бы был жив? Вдруг до Лыкова дошло. Странно, что не сразу, а лишь теперь. Стареешь, сказал он сам себе. Видать, не просто так взял эту вещицу. Был же совет, был! Ну-ка… В каком году это случилось? Секретное административное дознание в отношении великого князя Николая Николаевича Младшего. За год до смерти Павла Афанасьевича. Его тогда тоже соблазняли, предлагали чин тайного советника, а он выбрал честь. Ай да учитель! Вот спасибо за подсказку с того света!

Алексей Николаевич вышел в шинельную, снял трубку эриксона и попросил барышню связать его с прямым номером Белецкого. Как и ожидалось, тот все еще сидел на службе.

— Степан Петрович, я решил.

— Да? И что именно?

— Найди кого-нибудь другого, я не хочу в этом дерьме мазаться.

Директор помолчал, потом спросил с надеждой:

— А точно?

— Точно.

— Ты же понимаешь: я хотел как лучше для тебя.

— Понимаю, Степан Петрович. И ценю. Но… для меня лучше отстраниться.

— Ну тогда и черт с тобой! Сиди в пятом классе до пенсии! — сорвался Белецкий и бросил трубку.

Лыков пружинистой пластунской походкой двинулся в гостиную и приказал жене:

— Вели нести бекаса! И горькой английской тоже.

Ольга Дмитриевна всмотрелась в мужа:

— Повеселел… Что хоть случилось-то?

— Предложили стать говночистом и обещали за это генерала.

— Ой! — она сложила руки на груди. — Квинтиллиан из зеленной лавки обращался бы ко мне «ваше превосходительство»! Но… не видать мне такого счастья?

— Не видать.

Супруга вздохнула — не то притворно, не то всерьез; кто их поймет… Потом распахнула дверцы буфета и вынула две рюмки:

— Налей и мне горькой.

Четвертого апреля 1888 года столичная полиция делала очередной обход глухих местностей левого берега Невы. На пустопорожних барках в Озерковой слободе взяли тридцать беспаспортных, в числе которых оказался один беглый с каторги. Еще двое попались в Тентелевой деревне. Самая ценная добыча ожидала фараонов в Автово — атаман банды громил Фимка Ражий. Люди Путилина искали его с зимы, за многочисленные грехи. А тут парень намулындился и уснул в доме своей марухи. Проснулся оттого, что сам полицмейстер Третьего отделения полковник Целерицкий тыкал его револьвером в грудь.

А отряд городовых под командой титулярного советника Шереметевского осмелился вторгнуться в святая святых преступного мира — на дальнюю окраину Горячего поля, за свалку. Туда без пехотной дивизии не ходи! Но Шереметевский, исправлявший в сыскной полиции должность чиновника для поручений, не побоялся. Храбрый, артистичный, любимец Путилина, он никак не мог избавиться от унизительного «и.д.». И в последнее время шел напролом, жаждал отличиться. И отличился на свою голову… В кустах за Волчьей канавой, где каждую весну лихие люди закапывали до десятка жертв, сыщик обнаружил три старых холмика и один совсем свежий. Титулярный советник предусмотрительно велел своему отряду захватить лопаты — он целенаправленно шел именно к зловещей канаве. Теперь сыщик приказал свежий холм разрыть, а старые пока не трогать.

Земля была податлива, как будто яму рыли вчера. Уже через минуту из могилы показалась рука. Выкопали все тело и обнаружили труп молодой женщины в одном белье, красивой и даже ухоженной. Она была в крови, на груди и боку зияли раны. Убили ее недавно, на теле даже не успели выступить пятна. Находку спешно отправили в полицейский морг при Казанской части.

Вечером Путилин по телефону велел всем надзирателям явиться на Офицерскую. Штаты Петербургской сыскной только что расширили, вместо прежних двадцати надзирателей теперь в ней числилось аж сто двадцать, не считая вольнонаемных агентов. Всех их отправили на опознание в морг. Уже через час новичок, неимеющий чина Шевалдышев, доложил Ивану Дмитриевичу:

— Знакомая дамочка. Третьего дня встретилась мне на выходе из меблированных комнат Донато.

— Это которые в Заячьем переулке?

— Угол Заячьего и Дегтярного, ваше превосходительство.

— Ну-ну. И как ты ее запомнил? Вернее сказать — почему?

— Как же было не запомнить, ежели она выходила под руку с генералом. В красной фуражке.

Путилин покосился на Шереметевского:

— Леонид Алексеевич, кто у нас носит красные фуражки?

Тот переменился в лице:

— Как выглядел генерал? Высокого росту, с бородой, лет около тридцати с небольшим?

Пришел черед меняться в лице самому Путилину:

— Разве бывают тридцатилетние генералы?

— Бывают, Иван Дмитрич. О-хо-хо… Намекаю: красные фуражки носят царскосельские лейб-гусары.

— И шо? — с малоросским акцентом спросил действительный статский советник.

— Это был великий князь Николай Николаевич Младший, командир лейб-гвардии Гусарского полка.

— Шо? Ах, чтоб тебя!.. Леонид, ты за каким чертом полез в Волчью канаву? Понимаешь, что сейчас начнется?

Шевалдышев растерянно переводил взгляд с чиновника для поручений на начальника и ничего не мог понять. Путилин кивнул ему:

— Ступай. И никому ни слова, понял?

— Так точно.

В кабинете начальника ПСП[5] состоялось срочное совещание. Присутствовали: хозяин кабинета, его помощник коллежский советник Виноградов и Шереметевский.

Чиновник скупо сообщил все имеющиеся факты и добавил:

— Труп совсем свежий, бабу убили не позднее вчерашней ночи.

— И надо было тебе… — опять сорвался Путилин, но сам себя одернул: — Чего теперь… Как быть, господа? Мало нам хлопот с простым князем?

Сыскная полиция раскручивала дело о мужеложестве князя Мещерского, друга государя. К дознанию привлекли уже более двухсот человек, включая актеров Александринского театра Варламова, Давыдова и многих других. В секретном сообществе бугров[6] состояли десятки офицеров гвардии во главе с самим великим князем Сергеем Александровичем, братом государя. Зрел огромный и дурно пахнущий скандал. Состарившегося и больного Путилина, все больше отходившего от реальной службы, донимали из высших сфер. Каждый день его оттуда дергали, требовали прикрыть дело и не копать слишком глубоко. Мещерского при этом обещали выслать из столицы, однако ненадолго, поскольку царь-батюшка без него скучает… А тут происшествие еще хлеще.

Виноградов начал рассудительно:

— Погодим пока выпрыгивать из порток. Ну, августейший мышиный жеребчик был в номерах с дамой. Три дня назад, напомню. Потом ее закопали. Какая же здесь связь? Скорее всего, никакой. Где Их Высочество и где номера Донато? Следует негласно навести справки.

Путилин немного успокоился и обратился к Шереметевскому:

— У нас там есть кто-то?

— Коридорный второго этажа, фамилия ему Компорези.

— У нас уже и коридорные в шалавных номерах итальянцы?

— Там особые номера, — пояснил титулярный советник. — Секретный бордель для высокопоставленных особ. Потому и расположен в глухом углу, чтобы никто не видел. Как только Шевалдышев разглядел ту парочку? Молодец, беру его на заметку.

— Тащи этого Компорези в покойницкую на опознание. А потом сразу ко мне.

Главный сыщик столицы был сильно раздосадован. С великими князьями лучше не связываться. Покойный государь приучил их к разврату и безнаказанности. Он первый подал дурной пример, сойдясь при живой жене с княжной Долгоруковой, которая была младше его на тридцать лет. После чего уже не мог запретить подобные проказы своим братьям. Ох, что тогда началось… Николай Николаевич Старший наплодил пятерых детей от балерины Красносельского театра Числовой. Дядя Низи, как звали его при Дворе, выполнял все капризы властной любовницы, а та била его за малейшее непослушание — генерал-фельдмаршала и кавалера Георгиевского креста первой степени… Сынок пошел в папашу, но он пока холостой, авось остепенится с годами. А еще в лейб-гвардии Гусарском полку сейчас командует эскадроном цесаревич. М-да…

— Найдете меня на квартире, — сказал Путилин подчиненным и отбыл. Нести службу старику было все труднее, он уже дважды выходил в отставку, но его просили вернуться. После таких дел, как это или история с Мещерским, вытурят в два счета и насовсем!

Шереметевский курьером вызвал Компорези в сыскное отделение — к черному входу. Встретил и провел в морг. Коридорный, как увидел мертвую женщину, стал креститься.

— Ну?

— Да, она была у нас и вчера, и третьего дня.

— Как зовут?

— Не могу знать, ваше благородие, — по-военному ответил осведомитель. — Паспорт мы у нее не спрашивали.

— Третьего дня она была с великим князем, молодым Николаем Николаевичем? — в лоб спросил чиновник.

— Да.

— Часто он у вас бывает?

— В первый раз приехал. Другие какие часто, а он впервые.

— Другие часто… А с кем?

Компорези смутился:

— Говорю же: мы паспортов не смотрим. Иначе кто к нам пойдет? Дамы все на подбор, есть светские, кому муж прискучил, а есть и бланковые, но высокого разбора.

— А покойница откуда взялась?

— Сколь помнится, она сняла номер еще в субботу. Три дня приводила всякую шушеру, и вдруг великий князь! Он прошел прямо к ней. Заказал только мне шампанского и конфекты. Дело привычное, мигом принес. Он уже был без доломана.

— Как звали убитую, не звучало? Поселилась у вас впервые или как? — продолжал расспросы титулярный советник.

— При мне он ее назвал Каролиной.

— Ага, уже кое-что… Ну, идем к Путилину.

Но главный сыщик спал, и пришлось ждать больше часа, пока он сможет принять агента. Наконец разговор состоялся. Компорези повторил все свои показания и добавил кое-что новенькое. На вопрос Путилина, кто поставляет в номера дорогих женщин, он признался:

— Главный, так сказать, поставщик — Игнат Власович Корнетов. Знаете такого?

— Слышал, но в деталях не знаком, — ответил Иван Дмитриевич, берясь за карандаш. — Давай подробности. Кто он? Сутенер?

— Берите выше, ваше превосходительство. Наружно купец, занимается каменным углем и коксом. Контора у него на Большой Садовой, и действительно, что-то кому-то он отгружает, будто бы даже за границу. А так… На самом-то деле Игнат Власович возит в столицу молодых и охочих девиц. Главным образом из Москвы.

— Думаешь, Каролина — кобылка из его табуна?

Освед[7] пожал плечами:

— Не ко мне вопрос, мое дело — шампанское приносить да номер после убирать. Спрашивать об том следует господина Донато. Одно могу сказать точно: третьего дня великий князь с девкой мирно покуролесили и мирно уехали. А вчера вышло не так. Их Высочество прибыли, дверь за мной заперли, смех там слышался… Я спустился на первый этаж готовить счет. Вдруг слышу наверху шум. Бросил все, побежал туда, а мне навстречу офицер пронесся как на пожар. Злой, толкнул меня неавантажно, ругался скверными словами. Что такое? Я в тот номер, а князь с дамой уже выходят, сердитые и друг друга бранят…

— Вчера?

— Так точно.

— И после этого ее убили… — проговорил вполголоса титулярный советник.

— Что за офицер? Был ли раньше? В каком чине и какого рода войска? — опять взялся за карандаш Путилин.

— Не могу знать, ваше превосходительство. Штаны синие, значит, кавалерист? Чин… Вроде бы поручик. Три звездочки у него. Раньше никогда у нас не был.

— Шифровку полка на погонах не рассмотрел?

— Не успел, уж больно шибко тот бежал.

Иван Дмитриевич покосился на коридорного и спросил вдруг:

— А ты точно итальянец?

— Дед мой был итальянец, а я уж, считай, русак. Это вы насчет «шибко»?

— Угу. Но продолжай, братец, все интереснее делается твой рассказ.

— Да уж конец, — развел руками коридорный. — Нечего больше рассказывать. Великий князь с Каролиной уехали, я пошел номер прибирать. Даже бутылку открыть не успели… Спугнул их офицер.

Сыщики еще порасспрашивали осведа, но тот ничего больше не добавил, а только начал повторяться. Путилин приказал Шереметевскому:

— Давай сюда хозяина номеров. Рысью!

Через час чиновник для поручений привел жовиального мужчину с ухоженной бородкой а-ля Наполеон Третий. Тот пытался держаться солидно и одновременно приветливо:

— Ваше превосходительство, какая честь для меня! Газеты полны рассказами о ваших чудесных подвигах.

Иван Дмитриевич этого тона не принял и быстро поставил хозяина меблирашек на место. Он заявил жестко: или выкладываете все, что знаете про убитую женщину и ее клиентов, или вышлю из столицы! И про Игната Корнетова не забудьте.

Донато сник и какое-то время молчал. Потом выдохнул:

— Боязно. Там такие имена…

Путилин заверил свидетеля:

— Против великого князя я не пойду, да и никто не пойдет. Но рассказать надо. Без протокола.

— Ежели без протокола, то дело было так…

И Донато стал давать показания.

Отношения с лжекупцом Корнетовым он выстроил уже лет пять тому назад. Игнат Власович занимал на рынке любовных услуг столицы уникальное положение. Он привозил сюда девиц и женщин легкого поведения, но, так сказать, первого сорта. Молодые, красивые, ухоженные, эти дамы могли сойти за порядочных, с такой и в театре показаться не стыдно было. Некоторые даже знали языки. Между собой Донато и Корнетов называли их «гувернантками», ставя это слово в кавычки.

— А почему именно гувернантки? — заинтересовался главный сыщик.

— Так уж пошло, не вспомню почему, — ответил сводник. — Может, самая первая из них была ею по паспорту? Тут важен типаж: чистая, дорогая, с кем попало не пойдет. Но в ремесле сведущая!

— Каролина была из них?

— Покойница? Да, ее прислал Игнат Власович. Приехала из Москвы впервые. И сразу поймала великого князя! Вот ловкачка…

Где и как это случилось, Донато не знал. Барышня три дня ходила на охоту и возвращалась с мелкой добычей. Согласно уговора, она отдавала хозяину номеров десятую часть заработка, и суммы были невелики. Наконец «гувернантка» отправилась в Царское Село, и там ей улыбнулась удача. Великий князь, генерал-майор, командир гвардейского полка! Денег куры не клюют. И холостой, можно особо не прятаться.

— А что за скандал вышел вчера с этой парочкой?

— Об этом вам лучше расспросить коридорного Компорези. Я не видел и не слышал. Знаю от него лишь, что какой-то офицер проник в номер, где они миловались, и нагрубил так, что князь с барышней тут же уехали.

Дальше беседа протекала в спокойном тоне. Сводник продиктовал перечень своих клиентов — явно не всех, а только тех, кого решился выдать полиции. Давить на него Путилин счел излишним; сначала надо было разобраться с убийством.

Он решил ковать железо, пока горячо, и, хотя была уже ночь, велел Шереметевскому доставить угольного торговца. И опять не в служебный кабинет, а на квартиру. Нюх подсказывал опытному бюрократу, что дело с душком, и лучше пока вести его приватно. Труп не спрячешь, о нем доложено градоначальнику. А вот от дознания хорошо бы избавиться. У Ивана Дмитриевича уже и идея появилась, как ему увильнуть в сторону.

Но допросить Корнетова ему не удалось. Шереметевский явился в контору поставщика «гувернанток» и нашел там два трупа: кассира и самого хозяина. Оба были убиты ударами ножа в сердце, весьма профессионально. Трупы были еще теплые…

Утром в кабинете министра внутренних дел графа Толстого собрались важные люди. Дмитрий Андреевич приходил на службу раньше всех в столице — в семь он уже работал за письменным столом, на котором никогда не оставлял ни одной бумаги (это было предметом особой гордости министра). Здоровье Толстого угасало, он все больше и больше напоминал живой труп. Граф давно никуда не ездил, посылая вместо себя одного из трех своих товарищей[8]. И даже генерал-губернаторам приходилось месяцами ждать, когда министр их примет. Чувствуя, что времени ему отпущено мало, он занимался лишь теми вопросами, которые интересовали государя. А еще теми, что касались августейшей семьи. Теперь был как раз такой вопрос.

На совещании присутствовали товарищ министра Плеве, директор Департамента полиции Дурново и градоначальник Петербурга Грессер. Именно градоначальник сделал доклад о происшествии, повлекшем уже три убийства, и о важных лицах, в нем замешанных. После чего сказал:

— Путилин просит забрать у него дело и передать в Департамент полиции. Старика можно понять, хватит с него нервотрепки из-за бугров.

Министр скривился:

— Да уж. Прославились на весь свет, нечего сказать.

Он взял лежавшую перед ним французскую газету:

— Вот что пишут в Париже. «Монд» сообщает, что к ним приехал «le grand duc Serge avec sa maîtresse monsier tel». Каково?

— Что, простите? — не понял градоначальник.

Плеве перевел ему:

— «В Париж приехал великий князь Сергей со своей любовницей господином таким-то».

— М-да… А кто этот, хм, мужчина-женщина?

— Адъютант великого князя Мартынов.

Дурново почуял неладное и запротестовал:

— Если хотите переложить тройное убийство на меня, то это плохая идея. Департамент перегружен. Никак не отойдем от «второго первого марта»[9].

Толстой желчно парировал:

— Там процесс политический, а тут уголовщина.

— Дмитрий Андреевич! Людей нет, вот ей-богу не знаю, кому поручить!

Плеве не удержался и хмыкнул:

— А Благово?

Министр и градоначальник хором поддержали:

— Точно, Благово!

Директор возразил:

— Павел Афанасьевич нездоров, и уже, что называется, навсегда. Собирается покинуть службу. Никак не отойдет от ранения, полученного на германских водах.

— Лыков ему поможет, — продолжил настаивать Плеве. Его энергично поддержал министр:

— Дело деликатное, и Благово как раз для него подходит. Он человек из высшего света, лично знаком государю. Лыков тоже не лаптем щи хлебает — камер-юнкер все-таки. И по жене вхож на самый верх.

Грессер со своей стороны приналег:

— А мы ему будем содействовать, негласно.

И Дурново сдался. Но именно он через минуту задал самый важный вопрос:

— А кто будет допрашивать августейшего лейб-гусара?

Тут все сникли. Грессер уткнулся взглядом в стену, показывая, что его теперь это не касается. Первым нашелся многоумный Плеве:

— Пусть сыщики начнут с дознания убийства купца и его кассира. Словно бы тут обычное преступление. Смерть девицы, возможно, никак с ним и не связана; пускай дознают ее параллельно, со всеми мерами предосторожности и без огласки. А там видно будет. И, Петр Николаевич, обяжите Благово ежедневно докладывать вам лично. Держите на первом плане. Я тоже стану приглядывать.

На том и порешили. Генерал Грессер уходил довольный — с него сняли столь щекотливое дело. Толстой, наоборот, хмурился. Все, что было связано с великими князьями, могло сильно ударить по голове… Хотя его фонды перед государем стояли высоко, опасность оставалась. Жалует царь, да не жалует псарь…

Плеве сохранял невозмутимый вид, но в душе был, кажется, доволен принятым решением. Если ухватить судьбу за бороду, можно и взлететь. А в случае неудачи ответит за нее Благово.

Острее всех переживал новость Дурново. На Рождество он получил чин тайного советника, догнав своего предшественника Плеве в Табели о рангах. Сорок шесть лет — и уже в третьем классе! Но Вячеслав Константинович еще и сенатор, и товарищ министра. Очевидно, что он далеко пойдет, за ним не угонишься. Приглядывать он готов, вишь ты. А подставлять голову? Навряд ли.

Во всей этой истории только Лыкову ничего не грозило. Какой спрос с коллежского асессора, кого он интересует?

Через час Дурново вызвал к себе вице-директора департамента и чиновника особых поручений. Благово с Лыковым явились настороженные — они уже знали о тройном убийстве в столице. Не иначе, попросят помочь Путилину… Директор огорошил подчиненных новостью, что дознание поручено именно им. И сообщил секретные подробности насчет Николая Николаевича Младшего.

Первое, что сказал Благово, — им понадобится помощь сыскной полиции. Директор ответил, что к департаментским прикреплен от Путилина чиновник для поручений по фамилии Шереметевский. Лыков не замедлил откомментировать:

— Хорошая новость! Леня среди них лучший.

Далее Павел Афанасьевич стал рассуждать о главном: как допросить великого князя.

— Мы начнем с его окружения, например, с генерала Галла. Это бывший адъютант Старшего, который теперь фельдмаршал, и бывший воспитатель Младшего. Еще он заведует имущественными делами лейб-гусара. Генерал в курсе всех дел обоих Николай Николаичей. В истории с «гувернанткой» меня кое-что смущает…

— Что именно? — насторожился Дурново, зная тонкий ум вице-директора.

— Да все это как-то неправдоподобно. Наш князь, Младший, уже десятый год живет с чужой женой, как со своей. Причем это женщина из низшего сословия, купчиха по фамилии Буренина, у нее две дочки от законного супруга. И ей сорок, она на восемь лет старше своего августейшего любовника. Какие же тут могут быть «гувернантки»?

Директор, сам большой саврас[10], усмехнулся:

— Так бывает, одно другому не помеха. Сорокалетняя надоела, захотелось помоложе.

Но Благово возразил:

— Тут, как ни странно, серьезные чувства. Вы слышали про скандал в начале года?

— Что-то было… А напомните.

— Гусар живет с этой купчихой, как я уже сказал, десять лет. И довольствуется ею. Николай Николаевич Младший не имеет тяги к разгульной жизни, ему дороже покой, семейный очаг. А очага-то как раз нет. И в конце прошлого года он попросил у отца согласия на свой брак с Бурениной. Дальше, мол, я уговорю государя, разведу ее с нынешним мужем-меховщиком и женюсь честь честью…

— Морганатический брак?

— А почему бы и нет? — ответил Благово и продолжил: — Затем история усложняется. По словам сына, отец дал согласие. Обрадованный гусар побежал к великому князю Владимиру Александровичу и попросил его ходатайствовать перед царем о разрешении брака. Тот охотно согласился и переговорил со старшим братом, сославшись на то, что отец жениха не против. И государь разрешил.

— Так… — пробормотал тайный советник. — Николай Николаевич Старший уже давно слывет рамоликом. Тут еще болезнь… Он отказался от своего слова?

— Именно. Там зигзаги такие, что хоть в роман. Обрадованный Младший устроил у себя в Царском Селе банкет, на котором перед приближенными объявил Буренину своей невестой, и они даже обменялись кольцами. Катались по улицам кавалькадой, пили шампанское, радовались как дети. Огласили, так сказать, на весь свет. А тем временем один фельдмаршал, Михаил Николаевич, заехал перед Новым годом к другому фельдмаршалу, своему брату Николаю Николаевичу, проведать по-родственному. И спросил, когда свадьба. А тот лежал в постели чуть живой со своей костоедой. Услыхав, что государь разрешил его сыну жениться, папаша заявил, что своего одобрения он никогда не давал и отпрыск ввел Его Величество в заблуждение. Обманул царя! И августейшее согласие надо отозвать.

Благово перевел дух и продолжил:

— Сложилась дурацкая ситуация. Царь уже обещал. Вдруг оказалось, что Владимир Александрович передал ему историю не точно, папаша против мезальянса. Как быть? Александр Александрович был в замешательстве. Отозвать собственное слово — такого он не любит. Да и гусара жалко: десять лет вместе, человек хочет узаконить фактический брак… Возможно, так бы ему и разрешили, но тут вмешалась государыня. Она сказала супругу, что эта история касается ее лично. Ведь у нее тоже есть сыновья.

Дурново крякнул. Вице-директор продолжил:

— Старики великие князья все были против брака, кроме Владимира Александровича. А молодежь была, конечно, на стороне влюбленного. Императрица решила, как было угодно старикам. И царь взял свое согласие обратно, запретив брак. И не только этот, кстати. Два сына Михаила Николаевича задумали подобное, насмотревшись на гусара. Великий князь Михаил Михайлович решил жениться на младшей дочери Игнатьева, Екатерине Николаевне, а его брат Николай Михайлович — на княгине Нелли Барятинской. Им тоже досталось за компанию; Михаилу даже велели выехать из России, чтобы охолонить голову.

— Откуда вы все это знаете, Павел Афанасьевич?

— Агентура, Петр Николаевич.

— Хм. Так что было на самом деле? Разрешил отец сыну свадьбу, а потом передумал, или сын выдал желаемое за действительное и вправду обманул государя?

— Никто точно не скажет. История эта разыгралась в январе, теперь апрель. Гусар смирился, тянет лямку полкового командира. Мне кажется…

И Дурново, и Лыков замерли — Благово редко ошибался.

— …Мне кажется, что согласие действительно было. Но невразумительное. Короткий эмоциональный порыв, любовь к сыну, желание, чтобы он был счастлив. Буквально старик якобы сказал следующее: если бы твоя мать не была жива, я бы и сам сделал то же самое. Фельдмаршал имел в виду свой неудачный брак с великой княгиней Александрой Петровной, которую он уличил в супружеской неверности и выгнал. Она якобы блудила с собственным духовником, настоятелем их дворцовой церкви протоиереем Василием Лебедевым. Удаленная и лишенная даже своих драгоценностей, великая княгиня доживает свой век в Киеве, в монастыре, который она основала. А деньги на содержание фактической разводки — официально брак не расторгнут — дает из своих сумм государь. Николай Николаевич Старший, как вы, вероятно, знаете, живет с балериной. Числова родила ему аж пятерых детей. Лупит старика почем зря. Говорят, что даже болезнь у него произошла вследствие ее удара, когда он упал и ударился щекой об камин, но это скорее сплетня.

— А… — начал директор, но подчиненный его опередил:

— У старого фельдмаршала рак десны, он не жилец. Болезнь перешла на головной мозг. Он постепенно сходит с ума. Так что согласие сыну он дал, я уверен. А потом передумал. И расстроил его свадьбу, заставил государя задним числом отменить обещание. Чем лишил, дурень, сына нормального семейного счастья с любимой женщиной.

— А теперь вы сомневаетесь, что гусар вообще мог кувыркаться в разгульных номерах со шлюхой? И что коридорный и содержатель номеров ошиблись?

— Нет, ошибиться эти двое не могли, они видели именно Николая Николаевича Младшего. Но это странно и на него не похоже. Надо выяснить, в чем тут дело.

— Например, он мог поссориться со своей пассией и назло ей гульнуть на стороне, — предположил Алексей.

— Весьма правдоподобно, — сказал Благово. — Иди и разузнай.

— А как он это сделает? — полюбопытствовал директор.

— Через ту же агентуру, как же еще.

Дурново и Благово оба были в прошлом морскими офицерами. Когда в 1881 году они сошлись в Департаменте полиции, между ними началось соперничество. Но Петр Николаевич быстро взял верх. А Павел Афанасьевич признал его первенство, мотивировав это Лыкову неожиданным для того аргументом:

— Он дольше меня плавал, был и в Тихом океане, и в Атлантическом. Конечно, пальма ему!

Однако в сыскном деле превосходство Благово над всеми другими чинами департамента, включая и директора, никто не оспаривал. Поэтому он иногда позволял себе говорить с шефом в поучительном тоне…

Все, кому полагалось, знали, что сила Благово была в его осведомленности. Хоть он и приехал в Петербург уже в высоких чинах, но сумел быстро создать здесь личную агентуру. Она была немногочисленна, всего около тридцати человек, но проникала в самые разные сферы жизни. Среди нее были и маркер темной биллиардной, и половой уголовного трактира, и управляющий Малым двором[11], и балерина Александринского театра, и директор департамента важного министерства, и камердинер иностранного посла. Денег эти люди просили мало, им скорее нужны были разные услуги, которые трудно получить законным путем. Павел Афанасьевич постоянно за кого-то просил. Если начальство спрашивало, зачем ему это, он отвечал: чтобы иметь нужные сведения. И часто его источники решали исход дела. Лиц из этой агентуры, кроме действительного статского советника, знал только Лыков — шеф постепенно передавал ему свой «золотой фонд».

Увидев недовольство директора, Благово счел необходимым пояснить:

— Я вызову генерала Галла, расспрошу его о том, что творится в Царском Селе и в Знаменке[12]. Алексей же Николаевич поедет знакомиться с полковыми проститутками гусарского полка.

Лыков даже не удивился, он привык к подобным поручениям. Проститутки так проститутки, они знают много секретов. Однако Дурново потребовал объяснений.

Павел Афанасьевич в ответ спросил:

— А у вас во флотском экипаже разве таких не было?

— Уже не помню.

— Забыли, значит; без них никуда. Проститутки существуют при всех гвардейских полках, за армейские не скажу. Это девицы, приписанные, так сказать, к полку. Они в курсе новостей и большие патриотки. Знают всех солдат, унтеров и офицеров, общаются по-свойски даже с командиром. За их здоровьем следит полковой врач, делая регулярные осмотры на предмет венерических болезней. Учитывая это, начальство охотно отпускает к «своим» девкам солдат. А девки дают им половинную скидку.

— Нижних чинов из других частей они также обслуживают? — продолжил любопытствовать Дурново.

— Конечно, но уже без скидки. Своим приоритет, но и чужого примут как полагается. Так вот, аккредитованных при полку проституток бывает несколько. Солдаты ведь только считаются нищими, получая жалование меньше рубля в год, да и то третями. Но многим шлют деньги из дома, денщики имеют пять рублей в месяц от своих офицеров. Есть также экономические и артельные суммы, подарки от командиров при хорошем смотре, и кое-что другое. Умные командиры дают заработать на стороне. Так что заплатить шлюхе, да еще со скидкой, могут многие. Среди девок есть главная, она называется старостиха. Ей ротные или эскадронные командиры даже дарят подарки на именины. Старостихи всех гвардейских полков знакомы между собой, они регулярно встречаются, им всегда есть что обсудить. Кто-то из нижних чинов плохо себя повел, и его следует остерегаться. Кто-то выходит в запас и берет в жены полковую гулящую, и надо помочь им с квартирой. Мало ли дел у шлюх?

Тайный советник сообразил:

— Алексей Николаевич через вашу старостиху выйдет на старостиху гусар и расспросит ее насчет великого князя?

— Точно так.

— А в каком полку у вас агентка?

Благово в ответ лишь усмехнулся, и его начальник смутился:

— Хорошо, хорошо. Действуйте. Докладывать мне каждый день. С чего собираетесь начать, с генерала или с билетной?

Благово опять поправил начальство:

— Билетными называются приписанные к определенному публичному дому. Принимающие на дому или в меблирашках — это бланковые.

— Пусть так. С чего начнете?

— С осмотра тел.

— Тогда вам в Николаевский военный госпиталь. Я договорился, чтобы все три трупа перевезли туда, меньше будет огласки.

Сыщики, не медля ни минуты, поехали на Суворовский проспект. Там в морге только что закончилось медико-полицейское вскрытие, и врач в кожаном фартуке писал заключение.

— Господа, через десять минут я вам его отдам, — сказал он приезжим, не поднимая головы. И те отправились в покойницкую.

Первым делом они тщательно рассмотрели женщину. Молодая, красивая, прекрасного сложения. Жить бы и жить… На правом боку у нее виднелась пулевая рана, причем с поясом ожога — стреляли почти в упор. Другая рана зияла прямо в сердце, именно она оказалась смертельной.

— Видишь дыры в ушах? — спросил Павел Афанасьевич помощника.

— Да. Серьги вырвали с мясом, видимо, уже у мертвой.

— А еще что скажешь?

Лыков пожал плечами:

— Да вроде ничего не бросилось в глаза.

— Мне сдается, что она француженка.

— С чего вы решили?

— Ухоженная, не то что русские. Тонкая кость. Женщины ее профессии обычно так не выглядят.

— Много вы видели женщин ее профессии? — попытался обратить в шутку наблюдение начальника его помощник.

— Хочешь — поспорим. На червонец. Говорю — она француженка или, может быть, австриячка.

— Согласен!

После трупа сыщики тщательно осмотрели белье убитой, и Лыков понял, что может проиграть спор. Белье было высшего фасона, очень дорогое.

Осмотр двух других покойников никаких подсказок не дал. Благово лишь спросил:

— Заметил?

— Да. Полагаю, всех троих казнил один человек. Точно между четвертым и пятым ребром, наповал.

Тут доктор принес заключение и дал к нему устные пояснения. Рана на боку действительно была тяжелой, но не смертельной; женщину можно было бы спасти, если быстро доставить в больницу. Удар ножом добил ее. Смерть наступила примерно сорок часов назад. Мужчин зарезали спустя сутки.

Когда они вышли из госпиталя, Павел Афанасьевич сказал помощнику:

— Не вяжется пуля с ножом. Поспорь, если хочешь.

Но Алексей согласился с шефом:

— И правда, тут как будто действовали два человека. Один неумелый, выстрелил в упор и только ранил. Да и зачем стрелять в городе? Могут услышать. Дилетант! И потом, отчего он ее не добил?

— Он добил, — шутя попробовал возразить Благово.

— Нет, резал другой. С поставленным ударом. Это гайменник[13] высокого полета. В столице человек десять так могут, не больше. Надо поговорить с сыскными, вдруг они вспомнят почерк.

— Забеги к ним вечером и оттуда ко мне на доклад. А сейчас лети к Стеше на крейсерской скорости.

Стеша — по паспорту крестьянка Степанида Стрекозова — была главной проституткой Кавалергардского полка. Жила Стеша при казармах, недалеко от церкви Святых Захария и Елизаветы. Алексей уже был с ней знаком. Кавалергарды относились к сливкам гвардии, и старостиха у них была что надо: веселая, бойкая, прекрасно одетая, пересыпающая речь французскими словечками. При первом знакомстве она пыталась заманить сыщика в постель, и тот едва устоял…

По удачному стечению обстоятельств Стрекозова оказалась дома.

— Алексей Николаевич, как я вам рада! Чаю не желаете?

— Спасибо, если только быстро. Нам с тобой надо ехать в Царское Село, прямо сейчас.

— В Царское? А зачем?

— Повидаться с музой лейб-гусар. Как ее зовут?

— Луша, Лукерья Ивановна Боголюбова. Что у вас к ней за дело? Я буду ревновать!

— Обычное наше дело, сыскное. Налей чаю, выпьем да и поедем.

За чаепитием Алексей улучил момент и спросил:

— Стеша, что ты знаешь про публичных женщин, которые прозываются «гувернантки»?

— Есть такие, — ответила она. — Мы с ними иногда переходим друг другу дорожку. Гвардия богатая, я имею в виду офицеров. А эти… эти любят деньги. Иной раз и схлестнешься. О прошлом годе я сама такой зонтиком морду раскровенила, когда делили поручика Абамелек-Лазарева-второго.

— Расскажи о них подробнее.

Баба насупилась:

— А много ли я знаю? Они секретки[14], ото всех таятся. Но хорошо, что вы до них добрались. Это… как уж? Конкуренция, вот. Выселите их обратно в Москву.

— Так они из Москвы?

Стрекозова отхлебнула чаю и долго жевала конфету, потом зыркнула глазами на Алексея:

— Да, оттуда. Их привозил один человек, по наружности купец. Которого вчера зарезали.

— Ты и это уже знаешь? Насчет Игната Корнетова?

— Знаю. Вот вы зачем прибыли… А гусары здесь при чем?

Коллежский асессор помялся, но решил говорить откровенно:

— Их командир великий князь Николай Николаевич Младший был в номерах Донато с одной из москвичек. А потом ее тоже зарезали.

— Каролину?

Алексей чуть не подпрыгнул:

— Ты с ней была знакома?

— Встречались год назад в «Знаменской». Она была со своим дусей, поручиком из Москвы.

— Вот как! — встрепенулся Лыков. — И перед смертью к ней забежал поручик, затеял скандал с великим князем. Не он ли это был? Как выглядел офицер, какого полка? Может, его называли по имени или фамилии?

Но старостиха лишь покачала головой:

— Офицер как офицер, ничего особенного. Чернявый, росту как вы, бесприметный какой-то. И называли его поручиком. А Каролине фамилия Жиу, она обрусевшая француженка.

Пропали мои десять рублей, понял Лыков.

Пока они ехали поездом в Царское Село, он продолжил расспрашивать Стешу. Та сообщила, что «гувернанток» в столице насчитывается до полусотни, они приезжают по весне на два-три месяца. Потом отбывают в Нижний Новгород на ярмарку, а затем возвращаются в Первопрестольную. У них у всех один хозяин, кто он — никому доподлинно неизвестно. Деньги этот человек должен загребать лопатой, потому как его девушки очень дороги, и отдают свою любовь исключительно богачам. В таком качестве они составляют сильную конкуренцию полковым гвардейским проституткам, ведь тем достаются только нижние чины и офицеры с тощим карманом. Но конфликтов не возникает, потому как дядя у них серьезный, и за ним стоят крупные уголовные заправилы. Зонтиками с москвичками подраться можно, а вот в полицию на них жаловаться ни-ни.

Алексей начал догадываться, что они с Благово напали на след целой шайки сутенеров, за которыми стоят московские и питерские «иваны». Проституция — очень доходное ремесло, тем более в Петербурге, где крутятся большие капиталы. Эксплуатация людских пороков всегда выгодна, особенно если есть масштаб. Пятьдесят шлюх легко затеряются в толпе из двадцати тысяч гулящих, кои насчитывает столица. Но им достаются сливки. Тонкий слой богатеев, куда полиции ходу нет. А если вдруг случится скандал, придет парень с поставленным ударом и утихомирит навсегда.

В Царском Селе сыщик со старостихой долго искали Лукерью Боголюбову и нашли ее в вокзальном буфете. Она распивала цимлянское в компании двух унтеров в красных фуражках. Степанида поманила ее пальчиком:

— Выдь ненадолго.

На дебаркадере петербурженка познакомила сыщика с коллегой:

— Вот, Луша, это господин Лыков, звать Алексей Николаевич. Кремень! Так мною и не прельстился. Он из полиции, наш ангел-хранитель.

— Слушаю вас, господин Лыков, — сразу посерьезнела царскоселка. — Что за дело ко мне у полиции?

Помня, что бабу ожидают клиенты, Алексей быстро изложил суть вопроса. Лукерья поняла его с полуслова и ответила:

— Да, разговоров про Его Высочество тут много ходит. Главный в Царском Селе человек! Не считая, конечно, наследника, но он временный командир эскадрона, скоро уйдет. А Николай Николаич уже семь лет начальник гусарам. Насчет Бурениной скажу так. Женщина она самая заурядная, купчиха, муж ее владеет меховой лавкой напротив почтамта. Как Софья Ивановна обаяла генерала, никто понять не может. Но обаяла. Однако самый жар той любви, кажись, прошел. Под Рождество, действительно, едва он с ней не обвенчался. Конечно, сперва надо Соньку с законным мужем развести, но, чай, для Их Высочества оно не трудно. Едва-едва! По улицам ездили и целовались взасос, будто молодые, да. А царь разрешения не дал. И Николай Николаич вроде как перегорел. Смирился, надо так сказать. Против царской воли не попрешь. И начал он поглядывать по сторонам, это мы, полковые девки, заметили. Все реже ездит к Бурениной, все чаще — в Петербург.

— А кто у него в Петербурге?

— Вот этого не знаю. Мы за Царское Село отвечаем.

— Слыхала ты про Каролину Жиу, из «гувернанток»?

Боголюбова задумалась:

— «Гувернантки» — это которые из Москвы приезжают, чистенькие? Бывают тут иногда. Но про Каролину ничего не скажу. Извините, господин Лыков, меня там люди ждут… деньги заплачены…

И вернулась к унтерам, а сыщик со Степанидой поехали обратно в столицу.

У шефа коллежский асессор оказался уже вечером. Там сидел Шереметевский и чертил на бумаге какой-то план. Алексей глянул ему через плечо и ничего не понял.

— Докладывай, — приказал действительный статский советник.

Лыков рассказал о поездке в Царское Село и о сведениях, которые сообщили полковые девки. При этом вынул из портмоне «красненькую» и со вздохом протянул ее шефу. Тот бросил билет в ящик стола и съязвил:

— А не спорь со старшими.

Шереметевский зубоскалил и пинал товарища под столом ногой — так тебе и надо.

— Стало быть, нашу покойницу зовут Каролина Жиу, — констатировал Благово. — Надо срочно телеграфировать Эффенбаху, пусть отыщет на нее сведения.

Эффенбах был начальником Московской сыскной полиции, ловким человеком и приятелем Лыкова.

— И еще откроет дознание в отношении «гувернанток». Тут московские дела, не может Михаил Аркадьевич ничего о них не знать.

Вице-директор отпил чаю из стакана в бисерном подстаканнике и продолжил:

— Далее, стало понятно, почему великого князя потянуло вдруг на женщин легкого поведения. Между ним и старинной пассией пробежала черная кошка. Жениться на купчихе ему не дали, генерал стал скучать и приискал себе Каролину. Как бы выяснить, кто ему ее порекомендовал?

— Коридорный говорит, она сама его в Царском Селе подцепила, — напомнил Алексей. Но шеф отмахнулся:

— Великого князя — на улице? И ты в это веришь? Такие операции готовятся загодя, там есть посредники, сводники, наблюдательные агенты… Леонид Алексеевич, кто у вас в отделении отвечает за то, что в Париже называется «полиция нравов»?

— Надзиратель первого разряда Наседкин.

— А он справляется?

Шереметевский смутился:

— По правде говоря, не очень.

— И от кого мы получим сведения о «гувернантках»? Целая шайка хищничает на улицах столицы не первый год. Они главные подозреваемые в деле о трех убийствах. А у вас белое пятно, как Южный полюс на карте?

— Чиновник для поручений Полугородников имеет некоторые сведения…

Благово сдвинул брови:

— «Некоторые сведения» меня не устраивают. Неужели Иван Дмитриевич не наладил должного наблюдения за проституцией? Не поверю.

— Иван Дмитриевич на службу является раз в неделю на час-полтора. Дела ведет Виноградов, и сами знаете как.

Коллежский советник Виноградов, помощник Путилина, постоянно замещал его в последнее время. На должность он пришел из тюремного ведомства, где начал с экономов Домзака[15] и дорос до начальника Исправительной тюрьмы. Злые языки говорили, что бывший мент[16] завел себе карманную шайку из бывших заключенных. И те по его наводке бомбили богатые квартиры до тех пор, пока приставы участков, где они находились, не тащили Виноградову мзду. После чего лихие ребята перебирались в другой участок и начинали снова.

— Леонид Алексеевич, соберите у меня завтра утром и надзирателя, и чиновника, и помощника начальника. Всех троих. Часам к одиннадцати. Мы с Алексеем покалякаем с ними. Дело на контроле у министра, пусть напрягут все силы. Мне нужны сведения по «гувернанткам». Не смею вас больше задерживать. До завтра!

Шереметевский ушел, а Благово обратился к помощнику:

— Генерал Галл в целом подтвердил сведения твоей Лукерьи. Младший успокоился, перестал дерзить отцу и ищет теперь обычных удовольствий богатого и холостого человека. Значит, в номерах Донато действительно был он. Надо как-то вытащить из Его Высочества сведения, что за офицер ворвался к нему в номер поскандалить. Вдруг там ревность? Вдруг это он выстрелил сгоряча в Каролину Жиу?

Лыков хлопнул себя по лбу:

— Как я сам не додумался? Ведь так могло быть! Выследил девку, когда та рассталась с великим князем, вошел в раж и пальнул в неверную из служебного револьвера. А потом появился тот неизвестный верховод, начальник над «гувернантками», и стал заметать следы. Раненую добили, тело закопали в Волчьей канаве. Думали, там ее долго не найдут, но случайно утром следующего дня Леня Шереметевский привел туда облаву. Так?

Благово улыбнулся ученику и спросил:

— А дальше что было?

— Дальше верховод каким-то образом узнал, что труп обнаружен. И что мы допросили владельца номеров. Возможно, сам Донато его предупредил. Он понял, что мы придем с вопросами к угольному торговцу Корнетову. И обскакал нас, обрубил конец, наняв опытного головореза.

— О чем это говорит?

Коллежский асессор продолжил размышлять:

— Хм… Значит, купец не первое лицо в промысле, а лишь, так сказать, директор столичного отделения главной фирмы. А сама фирма, скорее всего, в Москве. Надо ехать туда искать ее.

— Ну-ну, горячо… А что с офицером? Его тоже убрали?

Алексей ненадолго задумался, потом сказал:

— А зачем его убирать? Выгоднее шантажировать. Он стрелял в женщину и тяжело ее ранил, за это полагается каторга…

— Так уж и каторга, — перебил шеф помощника. — Вспомни дела последних лет! Мужчина из ревности убил любовницу. И что потом? Нанимается хороший адвокат, который сладким голосом и продуманной речью вышибает слезу из присяжных заседателей. Мол, подзащитный ее боготворил, а она глумилась над его чувствами, мучила влюбленного в нее человека, покуда у того не кончилось терпение… Он взял револьвер и выстрелил, не помня себя. Был в тот момент в умоисступлении и не контролировал свои поступки. Простите его.

Действительно, таких дел в последнее время появилось много. Убийство из ревности перестали считать умышленным и иной раз даже отпускали виновного из зала суда. Умоисступление, и точка.

— Хорошо, пусть не каторга, — согласился коллежский асессор. — Хотя офицера будет судить военно-окружный суд, а там присяжных нет. Но огласка, предварительная тюрьма, изгнание из полка — это тоже неприятно.

— Так ты считаешь, что его могут сейчас шантажировать?

— Запросто. Ему подсобили замести следы, но для чего? Хотели помочь? Как бы не так. Посадили на крючок, и он теперь долго будет им платить. На этом его можно поймать, кстати.

— Как? — Благово явно получал удовольствие от разговора, видя, что его ученик строит убедительную версию.

— Мы можем, например, дать объявление в газеты. Виновный в ранении Каролины Жиу, вас сейчас наверняка шантажируют убийцы. Придите с повинной, сдайте нам злодеев, и заслужите смягчение наказания.

— Что-то новенькое — искать убийц через газеты. Министр не разрешит. Последует огласка, а тут замешан великий князь. Нет, надо действовать иначе.

В разговоре наступила пауза. Лыков сел на подоконник, любуясь ночной Фонтанкой. Благово листал какие-то бумаги и делал выписки. Потом спохватился:

— Чего расселся, бездельник?

— А куда я в этот раз должен бежать? — обиделся помощник. Только что он блеснул логикой, а шеф опять недоволен. — Наставьте дурачка!

— Кто у нас есть в гостинице «Знаменская»?

— Буфетчик Лонгин Сафотеров.

— Иди срочно туда и расспроси про Каролину. Стеша сказала, что встречалась с ней в прошлом году в этих номерах, и та была с каким-то офицером. Вдруг их запомнили? И назовут нам фамилию поручика?

Эта догадка вице-директора оказалась очень удачной. Хотя сперва, когда Лыков явился в гостиницу, сам буфетчик ничем ему не помог. Чтобы не провалить агента, сыщик зашел к управляющему, показал свой билет и велел опросить всю прислугу, которая значилась в «Знаменской» в прошлом году. Ему опять не повезло — люди отговаривались незнанием. Тогда сыщик показал уголок «синенькой»[17], и народ забегал. Подняли старые записи и отыскали Каролину Карловну Жиу, прописанную в Москве, на Тверской улице, в доме Саввинского подворья, в общежитии для гувернанток и других интеллигентных женщин. Действительно гувернантка! Видимо, это было прикрытие, обеспечивавшее жрице любви защиту от полиции (чего взять с трудящихся женщин?).

А вскоре коридорные вспомнили и приятеля «трудящейся женщины». Он поселился в соседнем номере и часто посещал Жиу, ходил с ней по ресторанам, сопровождал в прогулках по городу. Парочка была не разлей вода, у обслуги на такие вещи глаз наметанный. Старые любовники! Приятель оказался из знатного рода: Милий Милиевич Корейш, потомок любимца Петра Великого, светлейшего князя Меншикова. Он служил в чине поручика в Третьем драгунском Сумском Его Высочества принца Датского Фредерика полку. Поручик, как и в номерах Донато — важное совпадение. Все это говорило в пользу версии Благово и Лыкова насчет ревнивца, поймавшего свою любовницу с соперником. Хоть ты и потомок Меншикова, а с великим князем не сравнишься, и дуэли между поручиками и генералами еще не придумали. Вот у сумского драгуна и сдали нервы. Выстрелил в бабу и уехал в Москву. Заплатив деньги тем, кто помог ему избавиться от жертвы… Стройно и логично!

Алексей не довольствовался этим, а проехал на Захарьевскую улицу к Степаниде Стрекозовой. Та была не одна, а с клиентом, и сыщику пришлось обождать. Когда старостиха вышла в сени, Лыков спросил:

— Точно ты не помнишь того офицера, что в прошлом году попался тебе в «Знаменской» с Каролиной?

— Опять вы про него? Нет, не помню.

— А если увидишь — узнаешь?

— Узнаю. Прибор у него желтый[18]. А приметы не вспомню, нет…

Алексей доложил новости шефу уже ближе к полуночи. Павел Афанасьевич дожидался помощника, не ложился спать, хотя с его здоровьем это было вредно.

Сыщики поняли, что они на верном пути. Благово сказал:

— Срочно езжай в Москву, пусть Эффенбах поможет тебе с этим сумским драгуном. Совещание с сыскными я проведу без тебя. Желтый прибор… Все сходится.

— В каком смысле?

— Ты не знаешь, кто такие сумцы? А еще коллежский асессор! До реформы[19] это был гусарский полк, их называли желтыми гусарами. Они стоят в Москве, в Хамовнических казармах. Славная часть, с традициями. Так что возьми мой билет и поезжай. Петру Николаевичу я утром все объясню.

Благово как вице-директор имел бесплатные билеты для проезда по железным дорогам.

В результате через сутки Алексей уже сидел в кабинете обер-полицмейстера Москвы генерал-майора Юрковского и докладывал ход дела. И чем больше углублялся питерец в подробности, тем мрачнее становился генерал. Коллежский советник Эффенбах, наоборот, оставался невозмутим — он видал и не такое.

Он же задал первый вопрос гостю:

— А почему вы рассматриваете только Милия Корейша? У него есть младший брат Александр.

— И тоже служит в Сумском полку?

— Да, в чине корнета.

— Это не наш, — возразил Лыков. — Наш еще в прошлом году был поручиком.

— Но проверить надо обоих, — настоял главный московский сыщик.

На этих словах заговорил обер-полицмейстер:

— Михаил Аркадьевич, да как мы их проверим? Вы же знаете: военные не считаются с полицией. И никогда не согласятся на допросы своих офицеров.

— А кто командует сумцами, ваше превосходительство? — почтительно поинтересовался Алексей.

— Полковник Клюки фон Клугенау. С большой амбицией человек! Он пошлет нас куда подальше, а именно к командиру Гренадерского корпуса генералу Столыпину. Тот еще капризнее: сразу адресует к военному министру.

— Отчего же не к императору?

— Эх, господин Лыков, — вздохнул обер-полицмейстер. — Вам хиханьки да хаханьки, а мне с ними служить. Давайте думать вместе. Пока я не вижу выхода. Гренадеры — любимцы Москвы, они очень щепетильны в отношении своих прав. Обязанностей не помнят, зато права — наизусть.

— Можно для начала провести негласное дознание. Безо всяких полковников, — предложил питерец. — Нам важно выяснить, отлучался ли поручик Корейш из полка на минувшей неделе. Есть же денщик, вестовой, буфетчик в офицерском собрании. Вот если выяснится, что отлучался, да еще в столицу, тогда идем в верхи. Михаил Аркадьич, у тебя есть агентура среди сумцев?

— Да найдем кого-нибудь, — ухмыльнулся Эффенбах.

Он встал и обратился к начальству:

— Евгений Корнильевич, разрешите, мы с Лыковым отбудем. Попробуем действительно разнюхать негласным путем.

— Идите. Как только появится ясность — доложите.

— Слушаюсь.

Сыщики вышли на двор дома обер-полицмейстера и двинулись по Малому Гнездниковскому переулку в сторону Тверской. За ними тихо следовал экипаж сыскной полиции.

— Ты, Леша, зря перед Юрковским не тянись, он в полиции чужой, дела совсем не знает. В случае чего обратимся к Владимиру Андреевичу[20], он даст указание. Причем такое, что все забегают, включая и Столыпина.

— Куда мы сейчас?

— В Сумской полк. Ты что думаешь, я тут бездельничал? Ночью получил вашу телеграмму насчет Корейша, а утром уже завербовал его денщика. С ним и побеседуем, а Клугенау ничего не узнает.

Эффенбах был опытным сыщиком, много лет отслужил в Петербурге. За храбрость, проявленную им при аресте террористов, сам покойный государь вручил ему Владимирский крест. Переведясь в Москву, бывший питерец и здесь не растерялся. Сыскная полиция под его командой провела немало громких дознаний, репутация коллежского советника стояла высоко. Злые языки недоумевали, как он при скромном жаловании ухитряется содержать и бывшую жену с детьми, и любовницу. Но не пойман — не вор, а Михаил Аркадьевич не давал схватить себя за руку.

— Денщик — это хорошо, — обрадовался Лыков. — Уж он точно скажет, уезжал ли барин давеча из города. Как его зовут?

— Вацлав Чекальский.

— Поляк?

Эффенбах пояснил:

— Один из районов комплектования Сумского полка — Польша, точнее, Привислинский край. Поэтому в полку много панов, примерно треть кадрового состава.

— Ты встречался с паном Вацлавом? Он готов осведомлять нас честно?

— А зачем ему темнить? — удивился коллежский советник. — Поручик ему не друг, а начальник. У них служебные отношения. Осенью Чекальский уходит в запас, вернется домой в Ломжу и забудет про Милия Милиевича. Поверь, я вижу людей; тут все просто.

— Ну, тогда едем.

Сыщики сели в пролетку и отправились в Хамовники. Ехали долго, и питерец в очередной раз убедился, что Москве до Петербурга как до луны. Даже городовые какие-то задрипанные, службу несут вяло, норовят уйти с поста поболтать с дворниками, и вообще… Вместо гвардейцев в красивых мундирах по улицам снуют гренадеры, ребята долговязые, но безо всякого лоска. Торцовые мостовые хоть и хороши, но их каждую весну приходится перестилать. Дамы одеты по-прошлогоднему, барышни еще скромнее. Как же все это выглядит в Тамбове или Воронеже? Не иначе, как и в родном Нижнем Новгороде…

Пыльные Хамовники пришлось проехать насквозь. Они миновали гренадерские казармы, построенные в начале века сыном Матвея Казакова, и остановились вблизи строений Сумского драгунского полка. Эффенбах пояснил:

— Полк теперь шестиэскадронного состава, а казармы построили на четыре эскадрона, по старым штатам. Живут поэтому тесно. Пойдем подальше от чужих глаз в швальню[21], поговорим там.

Питерец с москвичом обошли казарму и оказались вдруг на капустном поле. Капуста тянулась до самой Москва-реки. На том берегу виднелась Поклонная гора, с которой в 1812 году Наполеон взирал на город. Тут и там в земле копошились драгуны в мундирах третьего срока с желтыми выцветшими воротниками.

— Что еще за латифундия? — не понял Лыков.

— Капустные поля принадлежат некоему Пишкину. Он поставляет драгунам капусту со скидкой, а взамен получает бесплатную рабочую силу и навоз с конюшен.

— Крепостное право?

Эффенбах не поддержал приятеля:

— Солдаты — это вчерашние мужики. И они охотнее будут ковыряться в земле, нежели чем скоблить лошадей. А без капусты русскому человеку никуда, щи да каша — пища ваша.

Сыщики зашли в грязную швальню. Им навстречу выступил неумытый малый в драном мундире.

— Здорово, Иванов, — кивнул ему коллежский советник. — Вызови сюда Чекальского из третьего эскадрона. Которого утром приводил. А когда доставишь, встань снаружи, чтобы нам не мешали.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — ответил драгун и бегом кинулся исполнять приказание.

— Твой освед в полку? — тихо спросил Алексей.

— Да, один из трех. За армией нужен глаз да глаз…

Через пять минут явился денщик. Он был в мундире с иголочки, на руках — нитяные белые перчатки, усы лихо закручены вверх. Хоть сейчас на картинку в журнал… Лыков никогда прежде не видел денщика в перчатках. Вот что значит поляк!

Эффенбах представил его питерцу и начал расспросы. Причем он обращался к поляку на «вы» и держался уважительно:

— Вы служите денщиком при поручике Корейше?

— То так. Виноват, так точно!

— Скажите, он на прошлой неделе был в полку или уезжал?

— Их благородие отлучался в Петербург, его не было со второго по шестое апреля.

— Вы не заметили в его поведении ничего необычного? После возвращения из столицы.

Поляк выпрямился, как на плацу перед генералом:

— Так точно, заметил. Поручик был весьма не в духе, и… как это? Сильно взволнован.

— Очень сильно? — вступил в разговор Лыков.

— Да, я никогда прежде его таким не видел. И еще…

Денщик запнулся, и сыщики его поторопили:

— Ну? Смелее, Чекальский!

— Он отдал мне почистить свой револьвер. Там не было одного патрона.

— Попался! — обратился к приятелю Эффенбах.

— Чем поручик объяснил выстрел? — уточнил Алексей.

— Сказал, что отбивался от собаки.

Коллежский асессор сделал шаг к денщику и спросил, глядя ему в глаза:

— Вы знаете Каролину Жиу?

— Так точно. Это любовница моего начальника. Она курва… женщина, отдающаяся за деньги.

— Поручик с ней уезжал в Петербург?

— Никак нет, панове следячи. Жиу наружно держит вид гувернантки, хотя, как я уже сказал… Она стала реже встречаться с его благородием, когда у того начались финансовые затруднения. Господина поручика это очень задевало.

— Финансовые затруднения? — переспросил коллежский советник. — Давно они у Корейша?

— С зимы. Он стал задерживать мне выплату жалования… приходилось напоминать. Тетка его умерла, которая помогала ему поддерживать образ жизни, достойный офицера. А ее наследник урезал пособие.

— Что еще имеете сказать? — насел Лыков, почувствовав, что поляк не договаривает.

— Была фраза, которую я не умею оценить. Пришел его брат, корнет Корейш. Они заперлись, поручик что-то рассказывал и очень горячился. Я расслышал такие слова: «Он меня ударил, понимаешь, ударил! Но великий князь, удовлетворение невозможно».

— Все?

— Нет, еще он сказал: «Я не сдержался».

Они надолго замолчали. Денщик был сам не свой, а сыщики обменивались понимающими взглядами. Наконец драгун спросил:

— Господа, объясните, что все это значит? Поручик человек не злой, но вспыльчивый и легкомысленный. Во что он… как это?

— Вляпался? — уточнил Лыков. — Мы подозреваем его в убийстве Каролины Жиу. На нее и ушел тот патрон.

Чекальский ахнул и даже закрыл лицо руками:

— Матка Боска!

— Вы готовы будете подтвердить свои слова на суде, под присягой?

— То так, я честный человек. Убийство не кража из лавочки, надо отвечать. Но что насчет великого князя?

— Это вас не касается.

— Так ест! Слушаюсь!

Сыщикам все было ясно. Эффенбах протянул денщику трешницу и приказал:

— Напишите на мое имя агентурное донесение и отдайте сюда, в швальню. Срочно! И про отлучку поручика, и про пустое гнездо в барабане, и про подслушанный разговор. Без догадок, только факты. По окончании следствия получите награду посерьезнее, но сначала скажете на суде то, что сообщили нам.

— Слушаюсь.

— Если Корейш или его товарищи, а уж тем более командование полка будут вас запугивать, чтобы вы изменили свои показания, сообщите мне. Идите.

Посидев в швальне для маскировки еще минут пять, сыщики пошли к пролетке. Эффенбах был доволен — убийца француженки раскрыт. Но Лыков осек приятеля:

— Поручик не убил, а лишь ранил курву. Зарезал ее кто-то другой, и он же, видимо, казнил и купца с кассиром.

— Я помню, — махнул рукой Михаил Аркадьевич. — Это гайменник высшего разряда, ты говорил мне про свою догадку. И что? Расколем Корейша, он выдаст нам убийцу.

— Если выдаст.

— А зачем ему идти на каторгу за чужой грех? Еще как выдаст, с первых же секунд.

И Алексей, подумав, согласился с приятелем. За нанесение ранения в состоянии умоисступления много не дадут. Любовь, страсть и все такое прочее. Но что связывает потомка светлейшего князя Меншикова с гайменником?

— Значит, там была драка, а не просто скандал с руганью, — констатировал Лыков. — Это новость. Становится понятно, отчего дело кончилось кровью.

— Увы, — согласился Эффенбах. — Видимо, поручик вошел в азарт и начал сквернословить в лицо великому князю. Как равный равному. Бабу, мол, у меня украл. А тот не стал терпеть и влепил москвичу затрещину. Дуэль невозможна, Корейш чувствует себя оскорбленным и неотмщенным. И с досады мстит любовнице, ставшей свидетелем его унижения. Отыскал ее вечером и выстрелил, малахольный. Вот так кульбит! Поехали к обер-полицмейстеру, доложим и попросим аудиенции у князя Долгорукова. Корейша надо арестовывать, а без команды генерал-губернатора военные его не отдадут.

На беседу с Владимиром Андреевичем Долгоруковым питерца не позвали — чином не вышел. Юрковский с Эффенбахом справились без него. Генерал-губернатор телефонировал командиру Гренадерского корпуса, велел принять двух сыщиков и дать им разрешение на арест одного из его офицеров. Столыпин попытался узнать, кого именно собираются арестовать. Но князь оборвал его:

— Вам объяснят!

Сыщики опять уселись в пролетку и отправились на Садово-Кудринскую. Их приняли сразу. Генерал от артиллерии Столыпин слушал, не прерывая, и что-то чертил на листе бумаги. Лыков, как всегда, когда общался с военными, вдел в петлицу сюртука георгиевскую ленточку. То ли она сыграла свою роль, то ли убедительный тон Эффенбаха, но до спора не дошло. О показаниях денщика про пустое гнездо в барабане револьвера говорить было нельзя, так как сыщики получили их негласным путем. Но даже без этого улик хватало. Столыпин вызвал адъютанта и приказал ему присутствовать при аресте сумского поручика Корейша.

Согласно военно-судебных уставов, офицер, совершивший общеуголовное преступление вне казармы, подлежал полицейскому аресту. Полиция начинала в отношении него дознание, причем только уведомляла об этом военных, согласия генералов не требовалось. Следствие — другое дело, судебный следователь имел право начать его лишь по предварительному соглашению «с подлежащим начальством». Иногда при этом возникало так называемое разномыслие, и стороны могли спорить годами.

Уже за полночь сыщики сняли с подозреваемого первый допрос. По закону, делать это полагалось следователю, но его еще не назначили. То, что имело место до сих пор, считалось негласным административным расследованием. Поэтому Лыков трудился и за Министерство внутренних дел, и за Министерство юстиции, и даже за военную прокуратуру. Процедурные вопросы потом утрясут, а вот убийц надо изъять из общества как можно скорее…

Алексей выложил перед поручиком фотографические карточки тела Жиу, сделанные в морге:

— Вам знакома эта женщина?

— В первый раз вижу, — не глядя ответил тот.

— Глупо себя ведете, господин Корейш. Мы найдем дюжину свидетелей. Коридорные в номерах Донато и в «Знаменской», официанты в ресторанах, другие «гувернантки» и даже денщики с вестовыми подтвердят вашу связь. Ну?

— А вы не нукайте мне, полицейская ищейка! Я офицер и не позволю!

— Офицер? — сыщик тронул себя за георгиевскую ленту, которую не успел вынуть из петлицы. — Воевали? Нет? Я так и знал. Позвольте представиться: коллежский асессор Лыков. Восемь ранений, сорок шесть взятых «языков», солдатский Георгий, Анна второй степени с мечами, четыре Высочайшие благодарности и одно благоволение. Что еще? А, Владимирский крест. У вас, может, медалька какая имеется? Нет? Ранение хоть одно? Опять нет. В бой не ходили, турецких «языков» не брали. Как же вы смеете мне хамить?

Корейш сбился:

— Вы сами начали… и таким тоном…

— Каким еще тоном мне говорить с убийцей?

— По какому праву…

— Сейчас узнаете. Мы обвиняем вас в нанесении тяжелого ранения Каролине Карловне Жиу. Далее вы бросили ее в беспомощном состоянии и скрылись. Грязную работу доделали за вас другие. Они нас интересуют в первую очередь, потому как следом за Жиу были убиты Корнетов и его кассир.

— Я не знаю никакого Корнетова.

— Допускаю это. Но вы только что солгали, что не знаете и женщину, в которую стреляли.

— Мне… я…

Лыков сел напротив и сказал с нажимом:

— Решили, что лучшая тактика — все отрицать? Напрасно. Что вам сделал великий князь Николай Николаевич Младший? Ударил?

Этого вопроса оказалось достаточно. С поручиком началась истерика, а когда его отпоили водой и успокоили, он дал полное признание.

Все произошло именно так, как предположил Алексей пару дней назад. Ссора в номерах Донато закончилась пощечиной, которую генерал-майор отвесил обер-офицеру[22]. Учитывая рост Николая Николаевича Младшего — два аршина двенадцать вершков[23] — оплеуха была увесистой. Корейш совсем потерял самообладание и хотел зарубить обидчика, но вмешалась Каролина. Она схватила бывшего любовника за руку и крикнула:

— Дурак! Кто ты и кто он!

Сообразив, что дело пахнет каторгой, поручик выбежал вон. Но глубокая обида грызла его следующие несколько часов. Сам себя взвинтив до крайности, Корейш решил отомстить хотя бы любовнице.

— Это еще и потому, что она оказалась свидетельницей вашего унижения, — сказал из угла Эффенбах. — Когда свидетель — женщина, мы, мужчины, это особенно остро переживаем.

Арестованный услышал в этом сочувствие и приободрился:

— Господа, вы должны меня понять. До великого князя я никак не мог дотянуться. Он поступил как негодяй, ведь знал, что я не сумею вызвать его на дуэль! И что мне оставалось?

— Только убить Каролину, — зло закончил за него питерец. — Вы тут на жалость не давите. Рассказывайте, как дальше было. Где вы в нее стреляли?

— На Большой Садовой, в конторе у Корнетова.

— Которого вы якобы не знали… Кто присутствовал при этом?

— Игнат Власович и кассир Маркиан. Он не кассир на самом деле, а телохранитель Корнетова, из кавказских дезертиров.

— И что потом?

— Потом? — поручик закрыл лицо ладонями и сидел так какое-то время. — Потом они готовы были меня живьем съесть. Кричали: что ты наделал, куда теперь ее девать… А Линочка истекала кровью. Я сообразил, наконец, весь ужас своего поступка. Офицер ранил гулящую — что скажут в свете?

— Тьфу! — не сдержался Лыков. — Вы не про совесть христианина подумали в ту минуту, а про высший свет?

— Ну, и про совесть тоже… Мне сделалось дурно, я впал в отчаяние и не знал, как быть. И тогда Игнат Власович сказал: надо вызвать Павку Затейника, он все устроит.

Алексей замер, потом нагнулся к поручику:

— Как-как? Павку Затейника?

— Да. А вы знаете, кто это?

Эффенбах из угла уточнил:

— Тот, кто людей на полу крестом выкладывает?

— Он самый, — вздохнул питерец. — Только его нам не хватало.

— Господа, о ком вы говорите? — взвизгнул задержанный.

— Павел Степанов Маломерков, мещанин города Подольска, в розыске с тысяча восемьсот восьмидесятого года. Подозревается в семнадцати убийствах, включая женщин и маленьких детей. Трижды устраивал групповые казни особым образом. А именно связывал жертв и раскладывал их на полу ногами друг к другу в виде креста. А потом рубил им топором головы, упырь!

На побелевшего Корейша было тяжело смотреть. Он булькал горлом и сползал со стула.

— Я не знал! Я никогда о нем не слышал, поверьте. Это Корнетов, это он предложил!

Алексей обратился к Эффенбаху:

— Мы с шефом подозревали, что за промыслом с «гувернантками» стоит какой-то крупный уголовный. Охраняет, покрывает, решает возникающие недоразумения… наподобие нашего случая. Но то, что тут замешан Затейник… Он получил кличку от «иванов» именно за такие вот фокусы. Затейник, мать его! Попадется — задавлю голыми руками и буду перед Богом прав.

— Да он уже восемь лет никак не попадется, — с горечью ответил коллежский советник. — Павка, мразь! Зарубил пять человек в Ямской слободе под Можайском на прошлую Пасху. И след простыл. Я был там, видел своими глазами. Жуть… На этот раз он положил их звездой, крови натекло на вершок…

Главный московский сыщик помотал головой, отворил дверь и крикнул, чтобы принесли чаю. Потом зло посмотрел на питерца и сказал:

— Ты, когда будешь его давить, меня позови. Я тоже счет имею.

— Договорились, Михаил Аркадьич. Но вот поймать-то его будет нелегко. Зарезав купца с кассиром, он сбил нас со следа.

Оба сыщика поглядели на офицера с нарастающим интересом:

— Договаривайте! Не просто так же вас отпустили те добрые люди, которые сейчас покойники. Сколько денег они запросили за то, что добьют «гувернантку» и спрячут труп?

— Нет, все было не так! — воскликнул тот. — Каролина была жива, мы говорили о том, как ее спасти!

Сыщики только рассмеялись:

— Вы хотите убедить нас, что поверили в это?

— Конечно, поверил. А почему же я должен был усомниться?

— Раненая женщина, выздоровев, подала бы на вас в суд. Хотя бы поэтому!

— Каролина больше всего на свете любила удовольствия, для которых нужны деньги. Мы бы договорились.

— Да? А откуда у вас деньги, поручик? Тетушка умерла, пособие прекратилось.

Корейш скривился:

— Вы и это уже разнюхали?

Лыков стукнул кулаком по столу:

— Перестаньте врать и говорите, на какой сумме сошлись с Корнетовым.

— Три тысячи, — ответил тот, глядя в пол. — Частями, за три месяца.

— Тысяча рублей в месяц. И где вы собирались достать деньги?

— Наверное, под вексель. Не знаю, я тогда не думал об этом. Хотелось только одного: побыстрее уйти оттуда, забыть весь кошмар.

— И чтобы вам за это потом ничего не было, — безжалостно добавил Алексей. — Закопали женщину, и черт с ней…

— Говорю же, господа: я был сам не свой. Не понимал, что делаю. Как уж там? Умоисступление! Судьи принимают во внимание и даже оправдывают, освобождают от наказания. Я читал в газетах про такие случаи. Вот что делает любовь и оскорбленная честь!

— Репетируете речь перед присяжными? В военном суде их не будет. Давайте к делу. Как условились передавать деньги?

Поручик стал тереть лоб и вспоминать:

— Деньги, первую тысячу… М-м… Ах да! Собрав сумму, я должен был отправить в Петербург телеграмму с оплаченным ответом. Адрес у меня записан в бюваре: где-то на Песках, собственный дом. Текст такой: все готово, тетя ждет. Мне должны ответить: выехал, буду как условились. Через день после получения телеграммы я с суммой должен явиться в трактир Мозжухина…

— В Большом Харитоньевском? — ухватился Михаил Аркадьевич.

— Да, в чистой половине, в шесть пополудни. В партикулярном платье!

— Вы собрали деньги?

— Нет еще, не успел.

Лыков наклонился к поручику и сказал ласковым голосом:

— Срочно посылайте телеграмму по указанному адресу.

— Но кому, зачем? Если их там зарезали.

— К вам приедет посланец. Никто не откажется от трех тысяч рублей, поверьте.

Корейш отстранился:

— Но кто, кто приедет?

— Или Павка Затейник, или его доверенное лицо.

— А как он узнает?

— Да он уже узнал, — терпеливо принялся объяснять коллежский асессор. — Когда вы умчались с Садовой, Корнетов вызвал Затейника. Тот явился, добил Жиу (на этих словах поручик передернул плечами) и взялся спрятать труп. Привычное для него дело. Тут ему рассказали, что поймали жирного карася. То есть вас. Про телеграмму, про сумму; тогда же мысленно и поделили ее между собой. Все бы хорошо, но по воле случая труп нашли сразу же. Дело попало в Департамент полиции. Мы быстро установили личность жертвы и причастность к промыслу «гувернанток» торговца коксом Игната Корнетова. Каким-то образом, мы пока не понимаем каким, об этом узнал хозяин всего промысла — его личность еще не раскрыта. И обратился к Маломеркову-Затейнику. Ведь купец из торгового партнера сделался вдруг опасным свидетелем. А именно свидетелем убийства Жиу. И его потребовалось срочно убрать.

— По-прежнему ничего не понимаю, — пробормотал офицер. — Те двое, вы говорите, убиты. Я в глаза не видел этого разбойника. Как мы узнаем друг друга? Почему я должен отдать ему деньги? Да и денег-то нету!

— Поручик! — повысил голос Алексей. — На вас кровь. Будет суд. Если вы поможете изловить кровавого маниака, это учтут при вынесении приговора. Теперь понимаете?

— Будет суд? — упавшим голосом, как будто только сейчас это сообразил, спросил Корейш. — И из полка придется уйти?

— Придется. В арестантские роты, если не на каторгу.

— Что вы говорите, как у вас только язык поворачивается! За умоисступление, за то, что не сумел сдержать себя — тюрьма? Так знайте: я на суде молчать не буду. Расскажу про великого князя. Пусть все узнают, как этот долговязый кретин обращается с офицерами! Он не останется безнаказанным. Обществу откроется правда, и на князе будет клеймо.

Лыков с Эффенбахом переглянулись. Новая мысль поручика им не понравилась. У дурака амбиция, а достанется Благово с Лыковым. Но сейчас надо было довести до ума идею с телеграммой.

— Что будет потом, мы узнаем потом. Телеграмму надо послать.

— А деньги? — глупо спросил Корейш.

— Какие еще деньги? Вы про тысячу рублей?

— Да. Как же я приду с пустыми руками?

— Так и придете, размеренным шагом. Долго вам разговаривать с ним не нужно, потому как вскорости покажусь я. А дальше доверьте дело полиции.

И Алексей выразительно сжал кулаки.

— Если душегуб явится сам, то… Ну, вам знать незачем. Едем на квартиру за адресом. Там как раз заканчивают обыск.

Поручик снимал комнату в Шефском доме[24] на пару со своим младшим братом. Когда вошли сыщики с Корейшем, он стоял у окна и с ужасом смотрел на учиненный полицией разгром. Рядом с брезгливым выражением на лице маячил полковой адъютант. Бумаги и книги лежали прямо на полу, двери шкафов были распахнуты. За столом сидел помощник пристава и просматривал письма хозяина.

— Ну, нашел что-нибудь стоящее? — спросил его Эффенбах.

— Только альбомы с порнографическими рисунками. Этот господин, — помощник пристава ткнул пальцем в поручика, — чтением не увлекался; библиотека принадлежит его брату. Записки, писанные женской рукой, я отложил. Думаю, это она писала, покойница.

Эффенбах показал стопку поручику, и тот подтвердил: да, письма от «гувернантки». Других интересных находок не обнаружили. Забрав из бювара адрес для телеграммы-ловушки, сыщики вернулись в Малый Гнездниковский переулок. Сфабриковали депешу и отослали в Петербург. Одновременно Лыков с полицейского телеграфа доложил Благово события дня. Он попросил разрешения дождаться шантажистов и накрыть их. Вдруг поймают самого Затейника?

Утром Благово телеграфировал свое согласие. Приписал в конце: будь осторожен. Но Алексей уже настроился на бой. Для себя он решил, что живьем Маломеркова брать не стоит. Негодяй должен погибнуть при задержании. По коротким репликам Эффенбаха он догадался, что тот задумал то же самое. Значит, брать его надо вдвоем, без посторонних. Лишь бы душегуб оказал сопротивление! Пусть только пальцем шевельнет, этого будет достаточно. Хуже, если бросится на пол и закричит «сдаюсь!». Что тогда делать? Опять же, а свидетели? Сколько их будет? Избавить землю от гадины не так просто…

Началась подготовка к опасному задержанию. Эффенбах выдал поручику Корейшу тысячу рублей из сыскного кредита. Номера билетов переписали — пригодятся как улика. Было два варианта развития событий. Первый — в трактир заявится сам Маломерков. Тогда все просто: его надо пришибить до смерти. Конечно, если повезет… Второй вариант — головорез пошлет за деньгами своего человека. Тогда нужно вручить ему наличность и взять в проследку. И он приведет филеров к укрытию Павки Затейника.

Ясно было, что одного поручика пускать на встречу нельзя — он выдаст себя какой-нибудь ошибкой. Лыков сказал, что назовется его охранником. Тысяча рублей — большие деньги, репутация у заведения так себе: могут стукнуть по голове, забрать казенные средства и скрыться. И Алексей переменил наружность. Он надел добротный сюртук, пустил по жилету золотую цепочку и набриолинил усы. Ни дать ни взять бывалый человек.

Эффенбах тоже хотел поучаствовать в аресте, но питерец возразил, что главного сыщика блатные знают в лицо. Гримироваться? Рискованно. Да и зачем там второй полицейский? Лишние люди только насторожат бандитов. На встречу их придет двое или трое. Лыков раскатает их в тонкий лист. Тут главное — неожиданность, остальное — дело опыта. Коллежский асессор проделывал такое десятки раз, и все предсказуемо. Если кто-то вырвется и задаст стрекача, вот там, на улице, его и примут люди Эффенбаха.

Больше всего сомнений вызывал сам Корейш. Сыщики провели с ним несколько часов и твердили ему: меньше говори и больше слушай, тогда все закончится быстрее. Игната Корнетова там не жди, а тот, кто явится, станет ссылаться на него. Не подавай виду, что знаешь об убийстве сутенера! Бандиты будут следить за твоими реакциями. Малейшая ошибка в мимике, и все насмарку. Бросятся к дверям, а могут и на нож насадить. Буркнул подходящие слова, отдал деньги и уходи, дальнейшее тебя не касается.

И вот наступил решающий момент. В оговоренное время поручик с сыщиком подъехали к трактиру и вошли в чистую половину. Там сидело всего двое. Первым, кого увидел Алексей, оказался Тоська Шарап! Кулачный боец, чемпион Москвы по мордобою, встретился ему в 1883 году, когда сыщик под прикрытием дознавал убийство министра внутренних дел Макова[25]. Сначала они подрались, а потом сдружились. В интересах дела Шарапу сказали, что Лыков задохнулся в Даниловских пещерах. Поэтому сейчас, увидав его румяного и здорового, с золотой цепью по борту, парень разинул рот. Появление Тоськи было на руку сыщику, и он сказал с искренней радостью:

— Здорово, Антон Шарапов. Давненько не виделись.

— Ты… ты живой?

— Разуй гляделки. Конечно, живой.

— А…

— А тебе сказали, что я погиб.

— Да. И в тую пещеру сыщики возили, где тебя засыпало. Как же это?

— Да все просто. Я их со следу сбивал, прикинулся мертвым.

— Эх и ловок! — восхищенно сказал боец, протягивая старому знакомцу руку.

Тут поднялся второй, который внимательно слушал их разговор, и окликнул Шарапа:

— Это что за хлюст?

— Сам ты хлюст, — обиделся Тоська. — Гляди: Алексей Николаевич Лыков к нам пожаловал. Вольный человек, герой турецкой войны и такой силы дядя, что троих, как я, к ногтю возьмет! А таких, как ты, и десяти не хватит.

Алексей за рукав потянул из-за спины застывшего там поручика и сказал:

— Я его охрана.

Незнакомец пристально разглядывал сыщика, и что-то ему сильно не нравилось.

— Какая еще охрана? — грубо ответил он. — Я тебя не знаю. Уговор был, что придет один.

— Я тебя тоже на знаю, — заявил Лыков. — И потом, вас-то двое. Что не так? Или ты дурное замыслил с моим клиентом? Тогда берегись.

Бандит мялся и не знал, что ответить. Вмешался кулачный боец:

— Ты, Амфилохий, полегче. Лыков наш, я его проверял. Не фартовый, но шпановый брус[26]. Кого хочешь о нем спроси. Он в Москве пять годов назад такого шухеру навел…

— Амфилохий? — мгновенно среагировал коллежский асессор. — А фамилия тебе Покаместов?

— Ну… — растерялся тот.

— Ты из команды Сеньки Валоха, я слышал о тебе от Федора Погодина. Вы еще вместе ломали кассу артиллерийской лаборатории.

Сыщик назвал фамилии питерских уголовных среднего калибра, не из заправил, но и не из пехоты. Оба сейчас сидели, и проверить их слова фартовым было бы трудно. Но уловка удалась. Бандит смягчился:

— Ладно, коли так. Погодин — парень справный, давний мой товарищ.

И обратился к поручику:

— Деньги принес, твое благородие?

Корейша покоробила эта фамильярность, и он резко ответил:

— Не тычь мне, смерд!

Бандит хотел ответить так же грубо, но Лыков положил ему тяжелую руку на плечо и слегка надавил. Тот охнул и зашатался.

— Амфилохий, давай делом займемся. А хамить не смей! В бараний рог согну, и долго будешь разгибаться. Господин поручик, кладите деньги на стол, они их пересчитают.

Дальше дело пошло без скандалов. Корейш передал всю сумму посреднику, тот проверил — вдруг «кукла»?[27]

— Все верно. Шарап, уходим.

Фартовый со своим охранником удалились, сыщик выдохнул и кликнул полового. Он заказал две порции битков, холодной севрюжины с хреном и водки. Угостился сам, угостил и Корейша.

— Милий Милиевич, выпьем да и пойдем. Вас сегодня вечером отправят в Петербург под моим конвоем. Я доложу директору Департамента полиции, что вы помогаете выйти на след убийц. Попробуем скостить срок.

— А что мне причитается? — напряженным голосом спросил поручик.

— Это решать военно-окружному суду. Мой вам совет: не говорите никому про оплеуху от великого князя. Так вы просто поругались с ним из-за женщины и с обиды выстрелили в нее. Судьи посочувствуют. А если узнают, что вы, извините, получили по физиономии…

— То как люди военные поймут еще быстрее! Особенно временные члены из полков. И на князя ляжет позорное пятно!

— Никакого пятна на него не ляжет, зря обольщаетесь. Он двоюродный брат государя, генерал, командир гвардейского полка. Разница между вами колоссальная. А вы… вы просто станете человеком, которого били по лицу и который на это не ответил. Понимаете?

— Как же я мог ответить? — завелся Корейш. — Если разница, как вы сами сказали, колоссальная…

— Никто не станет вдаваться в подробности. Ударили? Да. Ответил? Нет. Из полка вам так и так уходить — или в тюрьму, или, если судьи сжалятся, то в ссылку. И уходить побитым значит замарать весь полк. Зачем вам это? А так никто и не узнает.

— Но вы же понимаете, Алексей Николаевич, вы же все понимаете! Именно эта оплеуха и заставила меня потерять голову. И совершить преступление.

— Понимаю, Милий Милиевич, и даже сочувствую. Хотя чтобы из-за этого выстрелить в женщину — до сих пор не укладывается в голове. Великий князь Николай Николаевич Младший поступил как свинья, зная о своей безнаказанности.

— Вот! Вот! — Корейш даже схватил сыщика за руку.

— Что «вот»?

— А то, что так же подумают и другие. Государь, прознав, накажет своего бессовестного кузена.

— Если бы так, — с горечью ответил сыщик. — Они решат дело по-семейному. А вас, как свидетеля непорядочности великого князя, законопатят в Сибирь. Вы этого хотите?

Поручик осекся, потом спросил:

— А правда, что вы камер-юнкер?

— Да. Но к чему вы спросили?

— Значит, вы все понимаете.

Лыков не мог сообразить, почему придворное звание улучшает его умственные способности, но не стал заострять на этом разговор. Ему требовалось отговорить поручика Корейша от идеи опорочить своего обидчика в суде. Однако тот настаивал:

— Вы можете, к примеру, сообщить всю историю государю.

— Государю? — опешил сыщик. — Я вижу его по большим праздникам из толпы приглашенных к августейшему выходу. Прикажете там вручить ему вашу жалобу?

Но Корейш оставался в плену своей идеи. Более того, он начал ее развивать:

— Скажите честно, кто вас подослал ко мне?

— В каком смысле?

— Ну я же вижу, как настойчиво вы хотите, чтобы я отказался от своих слов на суде. Ну, кто? Министр Двора граф Воронцов-Дашков? Отец моего обидчика, генерал-фельдмаршал Николай Николаевич Старший? Или сам государь?

Хоть плачь, хоть смейся, подумал коллежский асессор. У дурака мания величия. И как быть? Настаивая на несмываемой обиде, сумской гусар подставляет Павла Афанасьевича. Так все просто: вот-вот они поймают Затейника, разорят промысел с «гувернантками», а Корейш предстанет перед судом. Рядовое дело. Конечно, великого князя там упомянут, но мельком. Вызвать Николая Николаевича на Мойку, 96[28] не посмеют, скороговоркой зачитают его заочные показания и скомкают весь процесс. Овцы целы, волки сыты. Но если поручик начнет на суде рассказывать, как генерал-майор бил его по лицу и именно поэтому он от обиды пальнул в распутную бабу… Тут уже скандал. Обитатели высших сфер насядут на Благово, чтобы вице-директор избежал огласки некрасивых фактов. Тот, скорее всего, обратится напрямую к государю. Мол, Ваше Величество, примите к сведению, какая дрянь ваш кузен. Что прикажете делать? Александр Александрович терпеть не может своих дядьев-фельдмаршалов, что Николая, что Михаила. И намнет холку лейб-гусару, чтобы впредь не распускал руки. Их Высочество не посмеет обидеться на Его Величество и адресует свое недовольство Благово. И тому перед отставкой отравят жизнь… Которой и так осталось не очень много.

Корейш наблюдал за тем, как меняется лицо собеседника, и торжествовал. Ему казалось, что он раскрыл интригу и теперь держит всех недругов в руках.

— Повторяю: я расскажу на суде, как все было. Августейший выродок будет наказан. Не пытайтесь меня отговорить. Единственное, что может спасти его от позора, если царское семейство вообще замнет дело. Пусть повернут его по-другому! Убийца — этот ваш Затейник. Я вообще ни при чем. Готов, так и быть, уйти в годовой отпуск. А потом опять вернусь в полк. Так и скажите сановникам. Иначе газеты поднимут такой шум, такой шум… У меня есть знакомства в среде журналистов, вони обещаю много.

Подумал и добавил:

— Еще пусть повысят меня в чине! А не то…

Сыщик оборвал наглеца:

— Я хотел вам помочь, но вижу, что вы недостойны сочувствия. И такой же шантажист, как и эти… Одна амбиция на уме. Скажу так: ну и черт с вами! Делайте что хотите, пропадайте безвозвратно. Больше ни доброго слова, ни полезного совета. На выход!

События тем временем развивались. В Петербурге взяли под наблюдение тот дом на Песках, куда поручик отослал телеграмму. Получатель ее, отставной акцизный чиновник Гинзбрехт, навестил деревню Исаковку на окраине Большой Охты. Десять улиц, шесть десятков домов. Но топтуны оплошали. Посреди базарной площади к объекту наблюдения подскочила пролетка, он прыгнул в нее и был таков. Бандиты не заметили слежку, но решили на всякий случай подстраховаться. Вызнать укрытие Павки Затейника не удалось. Теперь все надежды были на Амфилохия Покаместова.

Благово снял стружку с филеров и приказал на этот раз предусмотреть все лазейки. Посредника с тысячей рублей вели из Москвы и привели в конце концов на окраину Васильевского острова, в Галерную гавань. Бандит зашел в двухэтажный дом на Канареечной улице напротив школы императорского женского патриотического общества, и остался там ночевать. Квартиру и этаж слежке выяснить не удалось, только подъезд.

Из каморки школьного привратника было установлено круглосуточное наблюдение за домом. А в участке навели справки о жильцах второй лестницы. Четыре квартиры на первом этаже снимали кожевенники с соседних Чекуш. На втором жили люди побогаче: торговец волнистым и кровельным железом, регент хора Троицкой церкви Смоленского кладбища и отставной коллежский регистратор. Звали его Карпов-Громогласов, и он вызвал особый интерес сыщиков. Отставник служил прежде кассиром на пироксилиновом заводе. Три года назад восьмипудовая касса завода была украдена, бандиты похитили около сорока тысяч рублей. Дознание так и не установило наводчиков, хотя они безусловно имелись. Коллежский регистратор попал под подозрение, и ему предложили уйти. Карпов-Громогласов выказал страшную обиду и подал в отставку. Полиция негласно наблюдала за ним первый год, потом наблюдение сняли. И вот в квартире непойманного вора поселился непойманный бандит. Он проживал по поддельному паспорту очень хорошей работы. В участке Амфилохия прописали без задёра…

Брать головореза, разыскиваемого за многочисленные убийства, поручили сыскной полиции градоначальства. Людей Путилина усилили Лыковым, а филеров подкрепили опытными топтунами Отделения по охранению общественной безопасности и порядка. Вокруг дома дежурили, постоянно сменяя друг друга, трое филеров. Во дворе школы поставили пароконный экипаж, якобы приятеля эконома в ожидании ремонта. Мышеловку насторожили и теперь ждали появления главной добычи.

Вечером следующего дня Амфилохий Покаместов вышел из дома и двинулся в сторону Малого проспекта. Как раз случилось очередное наводнение, улицы были залиты водой по щиколотку. Прохожие бранились, женщины подбирали юбки. Филеры сопровождали бандита, следуя по обеим сторонам улицы на почтительном расстоянии; за ними тащилась пролетка.

На углу Малого проспекта Амфилохия уже поджидали. Он сел в коляску с матовыми стеклами и поехал в центр. Хвост держался далеко, чтобы не быть обнаруженным. Экипажи неспешно добрались до казарм Павловского полка, там бандит слез. Он подошел к главному входу, что со стороны Марсова поля. Его встретил унтер-офицер и провел мимо часового внутрь. Сыщики растерялись — как быть? Но старший филер Пособило догадался и бегом припустил ко второму входу, в Аптекарский переулок. Он успел увидеть, как объект вышел из казармы и сел в другую пролетку. Топтун запомнил ее номер. Пешком догнать экипаж Пособило не мог, а его собственный отстал. Амфилохия упустили, но ненадолго. Через час извозчика отыскали и расспросили. Ванька сообщил, что довез седока, взятого у казарм, до водочного завода Штритера на Обводном канале. И видел, как тот входил в расположенный рядом магазин, торгующий рижским бальзамом.

Сыщикам повезло. С момента потери посредника прошло больше часа, но видимо, Павка своими злодействами переполнил чашу терпения Всевышнего. По каким-то причинам он задержался в задних комнатах заведения. Может, деньги пересчитывал — хотя чего там считать, десять сотенных билетов… А может, пригубил бальзаму и потерял бдительность. Когда Лыков с Шереметевским вошли в магазин под видом покупателей, Алексей по лицу продавца сразу все понял. Он оттолкнул его и ворвался внутрь.

Угреватый малый стоял у задней двери, ошалело глядел на сыщика и шарил по карманам. Он! Павка Затейник! Приметы были самые общие, но рост, цвет волос и отвратительная наружность совпадали. Лыков налетел турманом и сразу отвесил гайменнику могучую оплеуху. Тот упал на спину и потерял сознание. Очнулся, когда уже был в наручниках.

Алексей потом долго вспоминал тот арест. Шереметевский отстал, он был один на один с Маломерковым и легко мог пришибить его до смерти, как хотелось. Но Благово накануне взял с него слово, что помощник захватит негодяя живым. Слишком много вопросов накопилось у сыскной полиции к этому упырю. И коллежскому асессору пришлось сдержать обещание.

На этом карьера охотника рубить головы закончилась. Он не дожил до суда, умер под следствием от скоротечной чахотки. Уголовные рассказывали, что в полиции Маломеркова замордовали до смерти. Слишком много зла тот успел совершить… Однако прокурорская проверка подтвердила, что смерть «ивана» наступила от естественных причин, а именно от бугорчатки легких. Возможно, страшной силы удар Лыкова спровоцировал болезнь. Признаваться в тройном убийстве Затейник не стал, а улик у следствия не было, одни догадки. Но предыдущие зверства негодяя в любом случае тянули на бессрочную каторгу.

Дело о «гувернантках» пришлось доводить до конца все тому же Эффенбаху. Следы вели в Москву. Вскоре после ареста Затейника в женском общежитии в доме Саввинского подворья поселилась молодая привлекательная барышня. Она сдала для прописки паспорт на имя Марии Дриттенпрейс, дочери почетного гражданина, родом из Смоленска. Заведующей Мария Велибальдовна заявила, что ищет места гувернантки в приличном доме. Хорошо одетая и воспитанная, с чистой кожей, стройная — прямо красавица. В карих глазах барышни играли бесы, что придавало ей притягательно-порочный вид. Заведующая думала недолго и поселила новенькую в отдельное крыло, где скопом жили шесть гувернанток. Все они только что в срочном порядке вернулись из Петербурга и теперь скучали.

Госпожа Дриттенпрейс — на самом деле это была агентка сыскной полиции — искала место две недели. Все это время ее тайно проверяли. Видимо, хозяин преступного промысла допускал, что власти станут его выслеживать после случая с Жиу. Он свернул свои операции в столице и приказал не брать новых женщин. В Смоленск послали курьера, вынюхивать прошлое кандидатки в гувернантки. Эффенбах был к этому готов, проверка прошла успешно.

К концу второй недели барышня пришла в «Дрезден» с элегантным мужчиной. В гостинице его хорошо знали: Конрад Эдуардович Купец-Купецио, модный адвокат и записной ловелас. И хотя нравы в «Дрездене» были строгие, но для постоянного гостя распахнули все двери. А дочь почетного гражданина заработала способом, не свойственным честным гувернанткам, хорошие деньги.

Визит ее в номера не прошел незамеченным. Утром в Саввинское подворье заявился помощник пристава Третьего участка Тверской части и учинил жиличке унизительный допрос. Пришлось дать ему десять рублей. А к обеду в комнату вошла заведующая общежитием фон дер Нонне, вдова полковника. Она села на кровать напротив барышни и сказала:

— Если хочешь жить без приключений, то это делается не так.

— А как?

— Девочки тебе не объяснили?

— Нет. Они только хихикают целыми днями. Я вижу, какие они гувернантки. Честно говоря, я и сама такая.

Мария Велибальдовна, сказав это, и не думала краснеть. Она смотрела с вызовом, бесенята играли в ее глазах.

— Я давно это поняла, — ответила фон дер Нонне. — Пришла ты по адресу, но у нас есть вопрос: от кого ты его узнала?

— От Лизы Поветкиной.

Заведующая наморщила лоб:

— Кто это? Я такой не помню.

— Моя кухарка в Смоленске. Вы ее и не должны помнить, тут она не жила. Но слышала про ваше заведение от кого-то. Слухами земля полнится.

— Слухи мы не любим. И как проверить твои слова?

Дриттенпрейс пожала плечами:

— Не знаю. Если не нравлюсь, я могу уйти. Но хочется остаться.

Вдова смотрела на нее какое-то время, потом вдруг перешла на немецкий:

— Ты немка, и я немка. Так и быть, помогу тебе. Место тут особенное. Можно прилично заработать, но требуется очень хорошо знать, как себя вести.

— Я с благодарностью приму ваши советы, — ответила на баварском диалекте Мария.

— Тогда слушай и запоминай.

Вдова оглянулась на дверь и начала:

— Гостей ты можешь приводить сюда, для них имеется особый флигель во дворе. Только надо сказать заранее мне или привратнику Алексею Ивановичу. За пользование комнатой во флигеле следует платить три рубля с клиента. В эту цену входят постельное и столовое белье, чай с принадлежностями, полотенца. Комнаты очень хорошие, их всего четыре, и они редко пустуют. Есть даже ванна, правда, одна на всех. Сходи туда и посмотри — я велю Алексею Ивановичу их показать. Полиция к нам не ходит. И вообще, если ты станешь наша, никого не бойся, ни полиции, ни бандитов, ни пьяной швали. Всем говори, что ты из артели Васьки Сняголова[29]. И все вопросы пусть адресуют ему.

— Васька Сняголов, — повторила жиличка. — А кто он?

— Человек, который будет тебя охранять. За это станешь отдавать ему треть заработка.

— Треть ему, потом за комнату — что же останется мне?

Фон дер Нонне понимающе кивнула:

— Не ты первая говоришь такое. Это от незнания. Мы предлагаем тебе войти в особый союз. Союз вакханок для обслуживания элиты. Не придется искать клиентов по улицам, они сами придут. И то будут богатые и щедрые мужчины. Если хочешь, то и женщины.

Увидев гримасу собеседницы, заведующая махнула рукой:

— Фуй? Как скажешь, дорогая. Ты будешь именно что дорогая, поверь мне. Отдавать треть от таких заработков совсем не жалко.

— Госпожа фон дер Нонне, я ведь не глупа. Какие заработки могут быть здесь, в Москве? Все богатые и щедрые мужчины в Петербурге.

— Разумные слова. Но не совсем точные. Во-первых, в Петербург мы тоже наезжаем. Сейчас туда пока нельзя по ряду обстоятельств, но в августе, пожалуй, уже можно будет. А во-вторых, в июле Нижегородская ярмарка. Вот где большие деньги! И есть еще Ирбит, есть Сибирь с ее золотопромышленниками.

— И?

— Что «и»? Дай мне свои фотографические карточки, они понадобятся, чтобы показывать клиентам. Лучше дезабилье.

Дочь почетного гражданина ответила вдове полковника с достоинством:

— Никаких дезабилье. Знаю я, чем это кончается: потом будете меня шантажировать, когда я соберусь замуж. Просто карточки я закажу и войти в вашу артель согласна. Мне нравится масштаб и как поставлено дело. Видно умного человека, который это придумал. Ну, мы договорились?

Пожилая немка встала, поцеловала молодую в лоб и ответила:

— Да.

Через неделю, полную приключений, Мария Велибальдовна с трудом вырвалась на явочную квартиру сыскной полиции в Милютинском переулке. Со смехом она сказала заждавшемуся ее Эффенбаху:

— Ну и службу вы мне нашли, Михаил Аркадьевич. У вас я получаю двадцать пять рублей в месяц, а в Саввинском подворье больше ста. Даже после поборов Васьки Сняголова. Право, мне нравится такая жизнь!

— Сняголов? Это он тебя охраняет?

— И меня, и других. Всего нас примерно тридцать.

Эффенбах посмотрел в потолок, что-то там увидел и сказал:

— Васька Сняголов, он же Василий Кучин, был вышибалой в Драчевке, в публичном доме сестер Караваевых. Потом поднялся в «коты», держал в кулаке два или три переулка. Репутация у него крепкая: говорят, кого-то убил. Но уже год, как мы про него ничего не слышали.

— Ваш вышибала — парень непростой. Сейчас он сборщик налогов с «гувернанток» и их надзиратель. Деньги с нас собирает по понедельникам, поскольку воскресенье — самый урожайный день. Взимает и кому-то относит. Не иначе, хозяину.

— Мария, ты сказала, что сейчас там примерно тридцать барышень. А Лыков говорил про пятьдесят. Где же остальные?

— Лыков — это кто? — заинтересовалась агентка.

— Из Департамента полиции.

— Красивый?

— Нет, что ты, самый заурядный. На вид.

— А не на вид?

— Алексей Николаевич — человек серьезный. Учитель у него что надо, он лепит из обычного в целом полицейского чиновника нечто большее. Если успеет — а учитель болен, — то цены Лыкову не будет. Но и сейчас он хорош. Умный, при этом гривенник между пальцами складывает пирожком. Никогда такого не видел! Ему бы в цирке фокусы показывать.

— Познакомьте меня с ним, — потребовала барышня. — Пусть и мне сложит.

— Так где остальные «гувернантки»? — перевел разговор Эффенбах. — Из Петербурга их попросили съехать после убийства Жиу. На время, чтобы не мозолить глаза полиции. Но не сидят же бедовые девки без дела?

— Мне об этом ничего не известно, я новенькая. Куда-то их хозяин пристроил.

— Кто хозяин, есть какая-нибудь догадка?

— Увы. Возьмите под наблюдение Сняголова, авось он приведет куда надо.

— Возьмем. Лыков высказал предположение, что этот верховод должен по делам службы часто ездить в Петербург. И в Нижний Новгород. Так ему сподручнее контролировать ваш отхожий промысел.

Дриттенпрейс лишь молча пожала плечами.

— Ну, для начала достаточно. Будь осторожна. Четвертной билет-то дать? Или для тебя двадцать пять рублей уже не деньги?

Агентка заложила билет за фильдекосовый чулок и удалилась манящей походкой. А коллежский советник задумался. Васька Сняголов… Сыскная упустила его из виду, а зря. Надо подвести к нему человека, а лучше не одного. Если он доверенное лицо хозяина, то и собранные деньги вручает ему лично в руки. Или там опять посредник?

Началась проследка бывшего вышибалы. Парень оказался тертый, водить его по улице сыскные не решились. Разве что попробовать в ближайший понедельник, когда он будет собирать добычу. А пока окружили наблюдением и стали собирать справки. Вместе с Кучиным под лупу попали вдова полковника фон дер Нонне и привратник общежития Напрасленников. Именно слежка за Алексеем Ивановичем дала результат. Оказалось, что денежные посылки поручены именно ему. И дядя относит их каждый понедельник в Московский купеческий банк. Там кладет в безопасный ящик номер сто двадцать шесть и уходит.

Негласная проверка выяснила, что ящик записан на имя некоего Галактиона Фомича Облапохина, держащего на Серпуховской площади мучную торговлю. Купец имеет второй ключ и время от времени проверяет содержимое ящика.

Сыскные взвыли. Трое подозреваемых под наблюдением, агентура разрывается на части, а тут появляется четвертый. Но Эффенбах уже взял след, он почуял, что развязка близка. Личность Облапохина проверили по всем возможным источникам. И первое, что обнаружили, — это его частые поездки за мукой в Петербург и Нижний. Прав оказался Лыков!

В конце концов пристальное внимание полиции дало результат. Когда стали копать прошлое торговца, оказалось, что в родной деревне в Весьегонском уезде его считают давно погибшим. Молодым человеком Галактион Фомич уехал на заработки в Туркестан, и больше его никто не видел. Пришла бумага в волостное правление, что он пропал вместе с тремя компаньонами, когда купцы пытались провести караван с мануфактурой в Кашгарию. Видать, барантачи сняли им головы в диких горах…

Результаты дознания Эффенбах сообщил в Департамент полиции. И попросил помочь выяснить настоящую личность человека, выдающего себя за Облапохина. Для этого Павел Афанасьевич придумал хитрый ход. В очередной приезд в столицу мучной торговец неудачно пообедал в ресторане «Друзья» на Предтеченской улице и был доставлен в больницу с острым пищевым отравлением. Подозревали даже холеру! Москвича продержали на койке три дня, измучили клизмами и диетами. А заодно выяснили особую примету: родимое пятно в форме равностороннего треугольника на левой ягодице. Осталось только перерыть огромную картотеку департамента. Лыков сделал это лично и отыскал подходящего обладателя пятна на пятой точке. Это оказался давно находящийся в розыске беглый с каторги Евдоким Шумов по кличке Аминь. «Иван» уже несколько лет как пропал из виду, нигде в сводках не проходил, и о нем забыли. И вот он обнаружился под чужим именем в Москве в роли хозяина элитных «гувернанток». Шумова взяли прямо в больнице и доставили в ДПЗ[30]. Осмотр окончательно удостоверил личность бандита. За старые дела ему полагалась каторга, а тут еще куча незаконно полученных денег в депозитарии… Плеве поздравил вице-директора с большим успехом.

Иначе развивалось дело поручика Третьего Сумского драгунского полка Милия Корейша. Благово с Лыковым быстро сочинили акт дознания и передали его директору департамента, а тот — министру. Для Толстого чтение бумаги едва не закончилось ударом. Поручик обвинял великого князя, кузена государя, в недостойном поведении. И прямо называл полученную от него пощечину причиной своего необдуманного выстрела. Арестованный даже накатал прошение на Высочайшее имя, где писал: да, я виноват, но еще больше виноват Николай Николаевич Младший. И если уж наказывать, то нас обоих. Никакие уговоры не помогли, Корейш настаивал на собственной правоте и собирался защищать ее в суде.

Для Благово, как и ожидал его помощник, начались трудные дни. Министр внутренних дел граф Толстой вызвал вице-директора к себе и приказал переписать акт дознания, удалив из него все упоминания о великом князе. Слева от министра сидел Плеве, справа — Дурново. Сановники словно бы взяли Павла Афанасьевича в окружение.

— Я не могу исполнить приказания вашего сиятельства, — спокойно ответил Благово. — Изъятие из дела великого князя всю вину за случившееся обрушивает на поручика Корейша.

— Ну и что? Зато мы сможем решить вопрос в административном порядке. Особое совещание просто вышлет его в Сибирь без суда.

— Я полагаю, что мы не имеем права ломать судьбу человека и одновременно снимать ответственность с другого виновного. Даже если тот принадлежит к августейшему семейству.

— Человека? — желчно переспросил министр. — Так ведь человек-то дрянь!

— Может быть. Но он русский офицер. Представитель старинного рода, правнук светлейшего князя Меншикова, соратника Петра Великого. Тот, помнится, лупил своего фаворита дубинкой. Но Николай Николаевич Младший не государь, да и времена нынче другие.

Толстой побледнел и принял, как ему казалось, грозный вид:

— Значит, вы отказываетесь выполнить мое прямое распоряжение?!

Благово оставался невозмутим:

— Точно так, ваше сиятельство. Поскольку считаю его нравственно недопустимым.

Министр сидел и жевал губу, на него было неприятно смотреть. В разговор вступил Плеве:

— Павел Афанасьевич, что вы предлагаете?

— Изложить суть дела государю. Пусть он сам решает, как быть с его двоюродным братом.

— Но стоит ли отвлекать внимание Его Величества по таким пустякам? На его плечах вся империя, давайте побережем.

— Судьба человека, даже столь небезупречного, как поручик Корейш, — не пустяки, Вячеслав Константинович.

— Но главный военный прокурор отказывается принимать дело к судопроизводству, покуда там упоминается великий князь.

— А кто он такой, чтобы не принять? — пожал плечами Благово. — Дознание мы закончили, там все убедительно, Корейш дал признательные показания. Он ждет суда.

— С целью сказать на нем обличительную речь? — Плеве стал походить на министра, лицо его медленно наливалось кровью. Благово по-прежнему был невозмутим.

Тогда Дурново решил зайти с другой стороны:

— Павел Афанасьевич, вы ведь хотите получить чин тайного советника?

— Я еще не выслужил положенный для этого срок. И не выслужу уже, Петр Николаевич, здоровье не позволит.

— В нашей власти сделать это не в очередь за отличие[31]. Нужно только проявить гибкость и такт в отношении представителя правящей фамилии.

— Чтобы он и дальше распускал руки? — спросил вице-директор, в упор глядя на начальника. И тот смутился, отвел глаза.

— Идите, — ледяным голосом приказал Толстой. — Ваше упрямство не останется безнаказанным.

После этого против Благово ополчились все великие князья: и оба фельдмаршала, и командующий войсками гвардии и Петербургского военного округа Владимир Александрович, и даже адмирал Лёха[32]. Они уже не просили и не сулили, а просто угрожали. Павел Афанасьевич понимал, что жить ему осталось всего ничего, и просто отмахивался от августейших разбойников. Но его беспокоила судьба Лыкова — как бы тому не сломали карьеру. И вице-директор обратился напрямую к императору. Встречу устроил его давний приятель Черевин, человек порядочный и близкий к Его Величеству.

В последний раз в своей жизни Благово вошел в гатчинский кабинет государя. Знакомые низкие потолки, стол с зеленым сукном до пола, чиненые карандаши и грязная тряпица для вытирания перьев. Все как раньше…

Александр Александрович выслушал действительного статского советника молча, потом стал задавать уточняющие вопросы. Поняв суть, он сказал:

— Я всегда считал папашу идиотом. Сынок идет по его стопам.

— Ваше Величество, поручик Корейш отчасти прав. Полученное им оскорбление действием, на которое он никак не мог ответить, спровоцировало его на преступление. Другое дело, что он настаивает на этом не из чувства справедливости, а потому что пытается уйти от ответственности за свой выстрел. Он надеется, что высшие сферы замнут всю эту грязную историю. И сумец отделается малым: отставкой, церковным покаянием или краткосрочным арестом.

— Где он сейчас?

— Поручик Корейш содержится на гауптвахте войск столичного гарнизона. В одиночной камере.

— И вы говорите, что мои дядья и братья настаивают, чтобы вы переделали акт дознания? И даже угрожают, если вы откажетесь?

— Увы, Ваше Величество.

— Ну, это уж хрена им с редькой! Я займусь вопросом, хотя вы правы, он с душком… Благодарю вас за откровенный доклад. Ничего не бойтесь, продолжайте служить так же честно.

— Я еще опасаюсь за своего помощника коллежского асессора Лыкова. Как бы не начали мстить и ему…

— Лыкова помню и тоже в обиду не дам, — заявил государь. — А Николашу надо проучить. Поезжайте в Царское Село и задайте ему все нужные вопросы. Пусть поймет, что он не на облаке сидит и за свои поступки надо отвечать. Допрос впишите в акт и передайте его мне.

И действительный статский советник отправился в лейб-гвардии Гусарский полк.

Великий князь принял его в библиотеке офицерского собрания. Стены еще пахли краской — здание было только что выстроено на личные средства наследника-цесаревича. Книги на полках едва начали раскладывать. Августейший командир полка смотрел волком, но сдерживался.

— Ваше Высочество, расскажите мне, что у вас произошло в номерах Донато третьего апреля в присутствии убитой позже Каролины Жиу?

— Там был неприятный случай. Вдруг ворвался поручик из сумских драгун. Как оказалось, бывший любовник Каролины.

— И что дальше?

— Он какой-то психопат! Скандализировал до невозможности, наговорил мне таких дерзостей!

— И вы его ударили за это?

— Разумеется, — не моргнув глазом, подтвердил генерал-майор. — Кто он и кто я? Надо же понимать!

Благово записал ответ и продолжил:

— Стало быть, вы считаете нормальным, когда великий князь бьет по лицу русского офицера?

Николай Николаевич Младший вспыхнул как порох:

— Если бы вы слышали, что он мне наговорил! За такое в каторгу надо!

— Нанося оскорбление действием поручику Корейшу, вы понимали, что он не может ответить вам тем же?

— Да он за шашку схватился!

— Ваше Высочество, ответьте на вопрос. Понимали ли вы в тот момент, что пощечина останется безнаказанной?

— Вы… вы бунтовщик, что ли? Красный? Куда клоните?

Павел Афанасьевич всегда обезоруживал сильных мира сего невозмутимостью. Вот и сейчас он даже голоса не изменил:

— Я хочу напомнить, что прислан сюда государем. Наш разговор происходит согласно его повелению. И Его Величество внимательно прочитает ваши ответы. Так что советую вам, — тут в голосе сыщика вдруг зазвучала сталь, — как следует их обдумать. Повторяю: вы считаете нормальным, когда великий князь в генеральских чинах бьет по лицу русского офицера, как будто тот половой из трактира?

Лейб-гусар запнулся:

— В тот момент кровь ударила мне в голову… Я плохо помню. Был сам не свой.

— Государя интересует другое: сейчас, по прошествии времени, как вы сами оцениваете свой поступок? Ведь завтра это может повториться.

До великого князя наконец дошло, и он начал лепетать:

— Да, конечно, сейчас-то я понимаю. Был неправ, все моя горячность. Характер, как говорится, не переделаешь. Я оскорбил действием офицера… так вышло. Я… раскаиваюсь в содеянном. Обещаю впредь держать себя в руках, так и запишите.

Благово занес его последние слова в протокол, кивнул и удалился.

Через три дня у графа Толстого был доклад в Гатчине. Государственный совет всячески тормозил принятие положения о земских начальниках. Министр подготовил большую жалобу на недоброжелателей в совете, но царь не стал даже слушать. Он заговорил о деле Корейша и о поведении министра и великих князей.

— Николаша и правда перегнул палку. Ударить офицера — каково? Притом понимая, что не получишь сдачи и вызов на дуэль тебе не угрожает. А если бы он знал, что его могут поставить за это на мензуру?[33] Был бы так же смел или держал бы себя в руках?

Толстой ответил:

— Семейные дела августейшего дома не входят в мою компетенцию.

— Тогда оставьте Благово в покое! Он честно исполняет свой долг.

— Слушаюсь.

— И Лыкова тоже.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

Травля Павла Афанасьевича прекратилась в один момент. На следующий год государь вспомнил о нем и приказал произвести вице-директора в тайные советники. Но тот не успел получить отличие…

Дело поручика Корейша действительно было решено во внесудебном порядке. Его уволили от службы без прошения и сослали на пять лет в Минусинск. Отбыв ссылку, бывший драгун вернулся назад, ему даже разрешили поселиться в Москве. Видимо, в верхах помнили, что он жертва несправедливости, и сочувствовали. Милий Милиевич устроился на железную дорогу с хорошим жалованием, женился на дворянке. Во время московского восстания 1905 года он был убит на улице случайной пулей.

Великий князь Николай Николаевич Младший получил от государя головомойку и обещал впредь сдерживать свой гнев. Его отец-фельдмаршал впал в безумие и умер в 1891 году. И гусар перестал быть Младшим. Он рос в чинах, был главным инспектором кавалерии, командовал всей гвардией. Мемуаристы отмечали его невоздержанность и вспыльчивость, переходившие по отношению к подчиненным в хамство. Вот только уже некому было поставить великого князя на место…

Отказ Лыкова содействовать Григорию Распутину в 1913 году не имел для него особых последствий. Белые брюки проехали мимо — так что ж… Министерство внутренних дел деградировало вместе со всей властной структурой империи. Настало время удивительных карьер. Приличные люди старались держаться подальше от сановных коридоров. Кто хотел служить, служили, наблюдая, как их обгоняют ничтожества с гибким хребтом. Алексей Николаевич еще имел капитал и мог позволить себе не думать о жаловании.

И приличные, и не очень — все вместе они летели в тартарары…

Сноски

1

Белые брюки принадлежали к парадной форме высших четырех чинов статской службы. (Здесь и далее — примеч. автора.)

2

Пятый класс Табели о рангах — статский советник; четвертый класс — действительный статский советник (первый генеральский чин).

3

ГЖУ — Губернское жандармское управление.

4

Фон Коттен Михаил Фридрихович — начальник Петербургского охранного отделения.

5

ПСП — Петербургская сыскная полиция.

6

Бугр — мужеложец.

7

Освед — секретный осведомитель.

8

Товарищ министра — заместитель.

9

«Второе первое марта» — попытка покушения на Александра Третьего в марте 1887 года, за участие в которой были повешены пять террористов, включая Александра Ульянова.

10

Саврас — мышиный жеребчик, ходок.

11

Малый двор — двор великого князя.

12

Знаменка — имение великого князя Николая Николаевича Старшего.

13

Гайменник — убийца (жарг.).

14

Секретка — женщина, занимающаяся проституцией без ведома полиции и не проходящая медицинских осмотров.

15

Домзак — Дом предварительного заключения, следственная тюрьма.

16

Мент — тюремщик (жарг.).

17

«Синенькая» — пять рублей.

18

Прибор — полковой цвет кантов, обшлагов и воротника.

19

Благово имеет в виду так называемую «драгунскую реформу» Александра Третьего, который переименовал все гусарские, уланские и кирасирские полки, кроме гвардейских, в драгунские и переобмундировал их в общекавалерийскую форму.

20

Долгоруков Владимир Андреевич — генерал-губернатор Москвы.

21

Швальня — портняжная мастерская.

22

Обер-офицер — младший офицерский чин до штабс-капитана (штабс-ротмистра, подъесаула, лейтенанта флота) включительно.

23

197 см.

24

Шефский дом — дом командира Сумского полка, в котором имелись также квартиры для офицеров.

25

См. книгу «Выстрел на Большой Морской».

26

Шпановый брус — человек не из преступного мира, но близкий к нему (жарг.).

27

«Кукла» — пачка резаной бумаги вместо денег, в которой лишь в начале и конце положены настоящие банкноты.

28

По этому адресу располагался Петербургский военно-окружный суд.

29

Сняголов — сорвиголова (прост.).

30

ДПЗ — то же, что Домзак: Дом предварительного заключения.

31

Формулировка Высочайшего приказа при внеочередном повышении в чине.

32

Великий князь Алексей Александрович, главноначальствующий флота и Морского ведомства.

33

Мензура — отметка для стрельбы, барьер на дуэли.

Content

Николай Свечин
Как Лыков не стал генералом

Сноски