Вамик Д. Волкан, Элизабет Зинтл

Жизнь после утраты: Психология горевания

Vamik D. Volkan, M. D. Elizabeth Zintl

Life After Loss: The lessons of grief

Печатается с разрешения. Все права защищены. Любое использование материалов данной книги полностью или частично без разрешения правообладателя запрещается.

Charles Scribner's Sons New York

© Vamik D. Volkan, Elizabeth Zintl, 1993

© Когито-Центр, 2014

О неизбежном в человеческой судьбе

Избежать горя могут только те, кто избегает любви. Задача заключается в том, чтобы чему-то научиться у горя и остаться уязвимым для любви.

Джон Брантнер

Эта книга о неизбежном в человеческой судьбе, о столкновении со смертью и переживании утраты. Потери пронизывают нашу жизнь, устанавливая вехи на жизненном пути каждого человека. Бесконечен перечень горестных событий, через которые суждено пройти человеку. Вот лишь некоторые из типичных лишений, которые предуготовлены нам суровой реальностью: наши детские мечты по большей части оказываются иллюзорными; нам суждено пройти через череду разочарований в других людях и множество раз подниматься после потери уважения к самому себе; приходится признать свои весьма скромные возможности и достижения, серьезные ограничения собственных физических и умственных способностей. Потеря дружбы, любви, надежды, самого себя прежнего, физической привлекательности и здоровья – это далеко не полный перечень событий, которые вмещает единичная человеческая жизнь. В добавление ко всему, нам непрестанно напоминают о существовании счастливцев, которым жизнь дарит щедрую компенсацию, однако подавляющему большинству из нас счастливая доля стать баловнем судьбы не выпадает.

В конце концов, никому из нас не суждено избежать приближения конца собственной жизни; никто из нас не может быть защищен от смерти тех, кто окружает нас: родителей, друзей, супруга, брата или сестры, ребенка. Когда умирает родитель, мы уже не можем обратиться к нему, как это делали раньше, чтобы обрести покой и убедиться в его заинтересованности нашей жизнью. Когда уходят оба родителя, мы обнаруживаем, что уже не являемся чьим-либо ребенком, что теперь мы не защищены, как ранее, от встречи с собственной смертью. Смерть брата или сестры – это потеря спутников нашего детства, свидетелей нашего развития; смерть супруга или супруги, близких друзей лишает нас основной опоры и наших партнеров по жизни; смерть ребенка буквально переворачивает наше представление о будущем, о том, как устроена жизнь. Те, кого мы любим, смертны, они с нами лишь на время, которое отмерено не подвластной нам силой, – и это одна из данностей человеческого существования, принятие которой дается с огромным трудом.

Мы естественным образом вкладываем самих себя в тех, кого любим, и в наши отношения с ними. Когда судьба ставит нас перед фактом смерти значимого для нас человека, мы можем чувствовать, что жизнь подошла к концу. Как известно, мы никогда не бываем столь беззащитны, как тогда, когда любим, и никогда не бываем так безнадежно несчастны, как тогда, когда теряем объект нашей любви. Начало горя всегда исполнено тоски и протеста. Мы также ощущаем опустошенность, как будто утратили часть самого себя. Когда мы впервые сталкиваемся со смертью, мы можем просто не представлять, как после такого удара можно оправиться и вернуться к жизни. От того, сможет ли человек пройти через этот кризис, зависит, какой для него будет последующая жизнь. Некоторые люди, особенно без помощи извне, могут никогда не оправиться от смерти близкого человека. Горе может стать патологическим состоянием, с отрицанием факта утраты и погружением в переживание бессмысленной боли или оцепенения и бесчувствия, чтобы отгородиться от этой боли. Не пройдя через это испытание, человек живет либо во вспоминаемом, часто вызывающем раскаяние прошлом, которого больше не существует, либо в тревожном ожидании будущего.

Жизненно важно, чтобы скорбящий вновь открыл смысл жизни, даже без того, кто олицетворял этот смысл. Оплакивание потери требует мужества, душевных сил и времени. Скорбящий перерабатывает потерю шаг за шагом и медленно свыкается с реальностью. Рано или поздно горюющий становится способным сказать умершему «прощай». Это не означает ни полного отсутствия воспоминаний о разделенном прошлом, ни желаний избавиться от приходящих мыслей о умершем.

Лишь в результате полного признания утраты и ее постепенного оплакивания удается сохранить связь с утраченным объектом любви и вернуться к жизни. В процессе, который, после Фрейда, мы называем «работой горя», ранее принадлежащий к настоящему и внешнему миру человек постепенно заменяется в нашем представлении на другой объект, принадлежащий к прошлому и области воспоминаний. Иначе говоря, обращения к воспоминаниям об умершем и оплакивание ведет к завершению горевания, но вместе с тем, в каком-то смысле, этот процесс никогда не завершается полностью. Об этом свидетельствуют слова Зигмунда Фрейда из письма Людвигу Бинсвангеру от 12 апреля 1929 года, в ответ на сообщение о трагической смерти сына последнего:

Как раз сегодня моей умершей дочери исполнилось бы тридцать шесть лет…

Мы находим место для того, кого потеряли. Хотя мы знаем, что острая скорбь после такой утраты сотрется, однако мы остаемся безутешны и никогда не сможем подобрать замену. Все, что становится на опустевшее место, даже если сумеет его заполнить, остается чем-то иным. Так и должно быть. Это единственный способ продлить любовь, от которой мы не желаем отречься.

Ваш старый Фрейд.

Книга «Жизнь после утраты» – одна из первых книг в нашей стране, посвященных психологии горя. Она рассказывает о процессе горевания и специальной профессиональной помощи для этой весьма уязвимой группы людей. Данная книга может стать средством самопомощи и опорой для тех, кто в силу жизненных или профессиональных обстоятельств оказался рядом с человеком, переживающим боль утраты.

Константин Ягнюк

Психолог-психотерапевт

www.yagniuk.ru

Введение

Мой коллега Джон Бакмен однажды рассказал историю небогатого человека из Лондона, который был госпитализирован с депрессией после крупного выигрыша на Ирландских скачках. Оказалось, что этот парень страдал от осложненного горя: неожиданное богатство означало утрату привычного образа жизни. Несмотря на соблазнительные перспективы, которые сулило новое богатство, он не мог им воспользоваться.

Я привожу эту историю потому, что она иллюстрирует одну из самых главных истин человеческой жизни: люди ни от чего не отказываются с легкостью. Даже когда мы преодолеваем тяготы и движемся к лучшей жизни, мы горюем о том, что осталось позади.

Я рано усвоил этот урок, обучаясь психиатрии. Но, только встретив девочку-подростка по имени Элис, я действительно начал сознавать силу неразрешенного горя[1].

Элис было восемнадцать, когда она стала моей пациенткой. За год, предшествовавший нашей встрече, она похудела на тридцать фунтов и была госпитализирована с анорексией. Для ее состояния была характерна любопытная закономерность. В те дни, когда ее вес становился меньше девяноста девяти фунтов, Элис забывала про свою озабоченность стройной фигурой и нормально ела. Если же вес переваливал за сотню, она начинала морить себя голодом. Когда я спросил ее о причине, она лишь пожала плечами. Она понятия не имела том, что это могло иметь символическое значение. В процессе терапии обнаружилось, что проблемы Элис начались три года назад, вскоре после смерти ее деда. Она звала его «Папа». Он весил более двухсот фунтов и, по ее меркам, был великаном. Он сильно ее любил и к тому же был лидером в их маленьком деревенском сообществе. Элис провела свое детство в играх на полу магазина, принадлежавшего его семье. Они были хорошими товарищами – высокий широкоплечий мужчина и маленькая девочка с тонкой косичкой до середины спины.

Когда у Папы обнаружили рак, семья скрыла эту новость от Элис, чтобы не расстраивать ее. После того, как его госпитализировали, Элис не разрешили посещать его. Смерть Папы стала для Эллис ударом судьбы, потрясшим ее до глубины души. На похоронах Элис не могла поверить, что его тело стало таким сморщенным и дряхлым. Когда она случайно услышала, что Папа похудел до девяноста девяти фунтов, она потеряла сознание.

Анорексия Элис была связана не только с ее осложненным горем, вызванным смертью деда. У заболевания были различные источники, включая конфликты индивидуации, страх собственной сексуальности и возможной беременности. Но навязчивая идея относительно веса в девяносто девять фунтов была связана именно с ее Папой, с отчаянной попыткой сохранить жизнь старому мужчине.

Это произошло около тридцати лет назад. Я понял тогда, как мы горюем и что происходит, когда мы не можем горевать; и если мы не способны проделать необходимую эмоциональную работу, чтобы позволить утраченным нами людям уйти, то они бродят в нашем бессознательном[2].

Мы привыкли думать о скорби только как о реакции на такие серьезные утраты, как смерть или развод. Но скорбь является естественным психологическим откликом на любую потерю или перемену, это усилие, которое мы совершаем для того, чтобы приспособить наш внутренний мир к изменившейся реальности. Печаль – это эмоция, сопровождающая скорбь, и мы периодически печалимся, когда сталкиваемся с типичными утратами, пронизывающими нашу жизнь, – будь то утрата семейных ценностей, надежды, идеала, дружбы, родины, любимого или даже себя прежнего. Как заметила писательница Анни Дилард в своей книге «Паломник в гавань жестянщиков» (Annie Dillard. Pilgrim at Tinker Creek), утрата – это цена, которую мы платим за то, что живем, «чрезвычайная цена, которую необходимо платить столь долго, сколько вы живете».

Можно допустить, что большинство из тех, кто выигрывает на Ирландских скачках, приспосабливаются к успеху гораздо легче, чем пациент Бакмена, что процесс адаптации к хорошим новостям и изменениям у них происходит менее трудно. Но я бы рискнул предположить, что большинство таких выигравших может вспомнить какие-то краткие моменты паники, неожиданных слез, некоторого необъяснимого смятения. Это и есть незамеченные следы скорби, сходные с теми, что мы переживаем во время таких счастливых событий, как окончание учебного заведения, свадьба или переезд в новый дом.

Ход жизни каждого человека зависит от его способности справляться с подобными переменами, адаптироваться ко всем утратам и использовать изменение как средство для роста. Не полностью пережитые утраты, другими словами, перемены, к которым мы не адаптировались, омрачают нашу жизнь, ослабляют нашу энергию и ухудшают нашу способность устанавливать отношения. Не будучи в состоянии горевать, мы становимся заложниками старых ценностей, мечтаний и отношений, остаемся за пределами настоящего, потому что мы все еще «пляшем под дудку прошлого».

В моей клинической практике я часто сталкиваюсь с тем, что неразрешенные утраты отрицательно влияют на нашу жизнь, мешают общению с другими людьми даже в таких обычных ситуациях, как приветствие, прощание, и назначение встреч. Кто-то из тех, кто не пережил утрату, будет крепко цепляться за стабильность и не допускать перемен, потому что перемены его сильно расстраивают; кто-то будет навязчиво стремиться к переменам, отрицая значение кого-то или чего-то в своей жизни. Кому-то, кто чувствителен к утратам, требуется долгое прощание, и он будет часто звонить своему психотерапевту между сеансами, дабы получить утешение; другой внезапно срывается с места, когда наступает время уходить, или начинает тревожиться, когда нужно сказать что-то на прощание. Последствия неразрешенных утрат могут пагубно сказаться и на близких отношениях. Тот, кто не способен горевать, не способен, возможно, и к длительному любовному чувству. Это один из парадоксов жизни: если мы не можем освободиться, когда этого требует смерть, мы зачастую неспособны опереться на другого, когда этого требует жизнь.

Три обстоятельства являются основополагающими в понимании переживания горя. Во-первых: каждая утрата неизбежно вызывает у нас скорбь. Во-вторых: каждая потеря воскрешает у нас в памяти все прошлые утраты. В-третьих: каждая утрата, если она полностью пережита, может дать толчок к личностному росту и обновлению.

В процессе терапии Элис поняла значение своей навязчивой идеи о весе в девяносто девять фунтов. Элис постепенно оправилась от анорексии и начала оплакивать своего дедушку. В перерывах между нашими сеансами она проводила время в квартире родителей, рассматривая альбомы с фотографиями, запечатлевшими ее с Папой. Таким образом, я наблюдал за возобновлением работы горя, не выполненной несколько лет назад. Тогда я находился под влиянием одного бихевиорального терапевта, хорошо известного благодаря работам по избавлению пациентов от фобий. Я пришел к мысли, что некоторым людям с осложненным горем можно помочь, дав им возможность горевать. Выяснение того, в какой момент и по какой причине обычное горе превратилось в осложненное, стало целью лечения, названного мною терапией повторного переживания горя.

Мои пациенты, повторно переживающие горе, поделились со мной массой способов, помогающих перенести утрату. Они открыли для меня существование так называемых «связывающих объектов». Это ничем не примечательные предметы, которым скорбящие придают особое значение и которые помогают излиться осложненному горю.

На способность к переживанию горя влияют четыре фактора. Первый касается эмоционального состояния оставшегося в живых: у тех, кто испытывал в детстве недостаток заботы или столкнулся с целым рядом потерь, переживание горя может быть особо тяжелым. Второй фактор затрагивает специфическую природу утраченных отношений: их тяжелее пережить, когда они были связаны со слишком высокой зависимостью или обременены незаконченными делами. Третий фактор связан с обстоятельствами утраты: когда кто-то умирает внезапно или при отягчающих обстоятельствах, принять смерть труднее. Последний фактор обусловлен запретом на выражение печали, существующим в современном обществе. Мы живем в культурной среде, которая отрицает смерть. Вместо того, чтобы повернуться лицом к собственной уязвимости и признать тот факт, что мы можем терять и быть потерянными, мы превозносим стоицизм и призываем тех, кто переживает утрату, стиснуть зубы. Культурально мы все предрасположены к осложненному и отсроченному гореванию.

И все же нельзя отрицать чувство горя; это так же глупо, как пытаться не обращать внимания на сломанную кость. Нет безусловно верных рекомендаций для успешного переживания горя, и с самого начала важно знать, что эта книга не претендует на то, чтобы предложить одну из них. Мне бы хотелось надеяться, что, знакомясь с отдельными историями, читатель найдет ту модель, которая поможет ему понять, что значит утрата для каждого из нас, какие страхи она пробуждает и какую старую боль возрождает.

Смерть является наиболее тяжелой из утрат. Переживая ее, мы сталкиваемся с тем, что осталось от наших прерванных отношений, вынужденных или поспешных разлук. В этой книге смерть используется лишь как пример того, как наши эмоциональная структура, личная история и обстоятельства влияют на наши несчастья.

Книга состоит из трех частей. В первой рассматриваются неосложненное переживание горя и психологические усилия, которые мы предпринимаем после утраты того, с кем у нас было мало незавершенных дел. В ней показана динамика успешного горевания, а также наступающие в результате трансформации и обновления.

Во второй части рассматривается осложненное переживание горя, начиная с факторов риска, усиливающих это переживание, а также исследуются три главных пути развития неразрешенного горя, которые проиллюстрированы психоаналитическими и психотерапевтическими случаями. Заключительная глава второй части касается переживания горя в семье.

В третьей части говорится о том, как справиться с горем с помощью терапии, о способности человека восстанавливать душевное состояние и о творческой адаптации. В ней говорится о горе как источнике вдохновения для творческих людей, исследуется связь между творческим процессом и гореванием.

На протяжении всей книги я также рассказываю свою собственную историю, чтобы проиллюстрировать, как неразрешенное горе влияет на наши жизни и управляет нашими судьбами. На мою жизнь сильно повлияло ощущение присутствия человека, умершего за шесть лет до моего рождения. Это был мой дядя Вамик, который мистическим образом исчез, находясь вдали от дома, в Стамбуле. Некоторое время спустя в Мраморном море было найдено тело, и остатки одежды свидетельствовали о том, что это был мой дядя. При рождении я унаследовал не только его имя, но и желание окружающих возвратить его семье. Моей негласной задачей стало заполнение той пустоты, которую оставило его исчезновение в жизни моей матери и бабушки, и достижение успеха, который, как они думали, был бы его успехом. Конечно, ни они, ни я не понимали в то время, в какой степени их скорбь окрашивала наши взаимоотношения. Пока я рос, имя его упоминалось редко. И только после того, как я приступил к психоаналитической подготовке, я осознал, что жизнью нашего дома управляет энергия его присутствия.

Написание этой книги придало мне сил, чтобы вернуться к воспоминаниям о нем и таким образом снова оплакать некоторые стороны моей собственной жизни. Я смог критически оценить свою уязвимость и степень защиты перед лицом утраты и углубить понимание человеческой сущности. Все это еще раз укрепило меня в убеждении, что утрата может стать генератором личностного роста. Когда мы полностью переживаем горе, мы глубже узнаем себя. Мы приобретаем не только большую психологическую зрелость, но и, в конце концов, научаемся радоваться жизни. То, что болезненная и истощающая утрата делает нас богаче, является морально не совсем привлекательной, но вполне правдивой идеей. Утрата – это жестокий подарок.

Эта книга является моей совместной работой с Элизабет Зинтл – писательницей, которая привела много примеров из литературы и рассказала о своем личном опыте. В процессе нашего сотрудничества мы приняли решение включить мою историю в ряд изучаемых случаев и пришли к согласию, что первым действующим лицом будет мой внутренний голос. Когда мы уже заканчивали работу над книгой, брат Элизабет Терри, журналист из Рима, скоропостижно скончался в возрасте сорока четырех лет. Об этой утрате проникновенно рассказывается в окончательном варианте книги.

В процессе работы нам помогали многие друзья и семьи, и мы глубоко им признательны. Наш редактор Эрика Гольдман, ее ассистент Чарльз Флауерз и наш помощник Шарлотт Шиди направляли и подбадривали нас. Мой ассистент Ли Эн Фарго настойчиво и неутомимо работала, чтобы привести рукопись в порядок. Ненавязчивая забота Эми Фет и ее мудрые советы были поистине бесценными. Мы благодарны Центру изобразительных искусств в Вирджинии, где была написана большая часть этой книги. Особую благодарность заслужил Пол Зинтл за его эмоциональную поддержку.

Вамик Д. Волкан, доктор медицины.

Шарлоттесвиль, Вирджиния

Первая часть

Неосложненное горе

Это главный час,

Запечатленный пережившими его,

Как замерзающий человек

вспоминает

Снег —

Сначала озноб, потом оцепенение, потом

Освобождение.

Эмили Дикинсон

Глава I

Кризис горя: Главный час

Это произошло в конце 1970-х. Когда я собирался утром идти на работу, с Кипра позвонили мои сестры и сообщили, что наш отец умер. Я не могу сказать, что был неподготовлен. Два последних раза, когда я приезжал из Вирджинии, где находился мой дом, на Кипр, чтобы увидеть отца, он едва меня узнавал. Он был чемпионом по игре в нарды. В последний мой визит мы попытались сыграть несколько партий. Раз или два его, как и прежде, охватывал азарт и он получал удовольствие от игры, потом снова впадал в забытье. Я понял, что конец близится, и вернулся домой в мрачном состоянии духа.

За те месяцы, что предшествовали его смерти, письма и телефонные звонки сестер свидетельствовали о дальнейшем ухудшении его состояния.

Я с печалью согласился с ними, что это счастье, что он тихо умер во время сна. Тем не менее, повесив трубку, я почувствовал себя обессиленным, во рту пересохло, глаза наполнились слезами. Я отменил все приемы. Я был поражен мощью горя, пронзившего меня. И это я, на протяжении десятилетий занимавшийся изучением реакции людей на утрату. «Несмотря на это, – подумалось мне, – я испытываю классическую физическую реакцию».

Наша реакция на утрату является непроизвольной и до некоторой степени психобиологической, даже на утрату в достаточной мере смягченную, – такую, как смерть моего отца, которая была ожидаема, милостива и обусловлена возрастом. Он прожил полноценную жизнь. Ко времени его смерти у нас с ним оставалось всего несколько нерешенных проблем, и в последний раз, когда мы попрощались, я начал скорбеть о его скором уходе.

Индивидуальные особенности горевания

Наша скорбь, отмеченная историей наших прошлых утрат и специфическими особенностями взаимоотношений, так же индивидуальна, как и отпечатки наших пальцев. Даже внутри одной семьи горе переживается по-разному. Бурные излияния моих сестер, всегда живших рядом с отцом и заботившихся о нем до последних дней его жизни, несомненно, отличались от моей реакции. И даже несмотря на общее социальное окружение и одинаковый пол, скорбь каждой из моих сестер была, без сомнения, особой и уникальной.

Поэты и писатели называли утрату духовной раной, и, может быть, полезно думать о способности горевать как о физическом исцелении. Быстрота нашего физического исцеления зависит от глубины и характера раны; это справедливо и для горя. Глубина и длительность переживания горя зависит от степени готовности к утрате, характера утраченных взаимоотношений, психологической силы скорбящего и его способности переживать печаль. Зараженной ране требуется больше времени для заживления, чем чистой; переживание утраты близкого человека, с которым у нас были зависимые или конфликтные отношения, также требует больше времени. Как царапина может стать смертельной раной для больного гемофилией, так и незначительная потеря, переезд на новое место, продвижение по службе могут стать источниками глубокого беспокойства у того, кто имел опыт тяжелых расставаний в прошлом.

Я психоаналитик, поэтому неудивительно, что я верю в то, что способность справляться с жизненными переменами появляется при наших первых взаимодействиях с матерью или тем, кто ухаживает за нами. Если ранние взаимоотношения были, как правило, постоянными, доверительными и исполненными любви, то у нас есть источник, из которого мы можем черпать силы перед лицом перемен. На протяжении всей жизни наша способность расставаться с чем-то находится в прямой зависимости от нашей готовности сделать следующий шаг, от надежности и поддержки окружающих нас людей.

Горевание состоит из двух стадий. Первая – кризис горя, начинающийся с момента утраты или обнаружения факта близкой утраты (например, постановки диагноза смертельной болезни). Наше тело и сознание отвергают факт потери. Чтобы избежать столкновения со смертью, мы мечемся между отрицанием, расщеплением, уговорами, тревогой и гневом. Кризисный период заканчивается тогда, когда мы принимаем ужасную реальность. Многие полагают, что с принятием необратимого характера смерти близкого человека горевание заканчивается. На самом деле, с этого момента начинается вторая стадия горевания. Только приняв факт смерти, мы можем начать сложный внутренний процесс преодоления, в результате которого утраченные отношения постепенно становятся воспоминаниями, которые не поглощают человека всецело[3].

Что такое «нормальное» горе?

Я часто думал, что выражение «нормальное горе» содержит в себе противоречие: в горе мало нормального. Потерять значимого для нас человека – мучительно. Наши реакции, сны или грезы, которым сопутствуют гнев, отрицание и расщепление, могут казаться совершенно причудливыми. Такие отклики, подобно галлюцинациям при высокой температуре, в первые недели или месяцы после смерти или утраты являются типичными симптомами горя.

Когда же реакция горевания должна насторожить? Чтение этой книги поможет читателям шире взглянуть на динамику состояния горя и, я надеюсь, разделить мое постоянное изумление гибкостью человеческого духа перед лицом утраты. Однако верными индикаторами того, что переживающий горе нуждается в помощи, являются устойчивость симптома на протяжении длительного периода времени и степень страдания[4].

Любой, кто чувствует себя одиноким в переживаемом им горе или обеспокоен развитием своего состояния, должен разыскать для себя «сочувствующее ухо». Что касается стандартной длительности скорби, то я противник установления каких-либо временных рамок, так как каждый переживает горе в разном темпе и с разной интенсивностью. Однако период неосложненного (что отнюдь не означает безболезненного) горевания обычно занимает от одного до двух лет.

Кризис горя: от отрицания до принятия

Утрата, даже потеря ключей от машины, наносит удар по нашей иллюзорной уверенности в том, что мы контролируем нашу жизнь и можем предвидеть ход событий. Когда потеря слишком велика, у нас бессознательно реактивируются примитивные страхи заброшенности и беспомощности. С младенчества мы знаем, что быть человеком – значит нуждаться в других. Ребенок умирает, если человек, ухаживающий за ним, не кормит и не одевает его. Становясь чуть старшее, мы постигаем, что не можем выжить – психически – без материнской любви. Сепарация, реальная или возможная, представляет явную опасность. Это первая правда жизни, которую мы познаем.

И поэтому сразу после утраты нас охватывает паника – в период кризиса горя мы проходим путь от отрицания до принятия потери. Наши реакции являются первичной смесью физического и психологического. В 1944 году психиатр Эрих Линдеманн опубликовал ставшую классической статью, описывающую кризисные реакции горевания 101 человека (некоторые из них понесли утрату в результате легендарного пожара в ночном клубе «Кокосовая роща» в Бостоне)[5]. Несмотря на неоднородность группы, проявленные ее членами реакции были на удивление схожи. В первые часы после утраты у людей возникали следующие симптомы: прерывистое дыхание, ком в горле, потребность вздыхать, мышечная слабость и потеря аппетита. Затем эти реакции сменялись шоком и оцепенением; другие люди, казалось, находились не здесь, а где-то далеко, или были окутаны каким-то туманом. Жизнь наполнялась сюрреалистической реальностью. Линдеманн заметил крайнюю напористость их речи, особенно когда они говорили об умершем. Он сообщил также, что некоторые из скорбящих воспроизводили «характерные особенности умершего… прежде всего симптомы, которые проявлялись во время последнего заболевания, или поведение, которое могло иметь место во время трагедии». Случалось увидеть, что человек, понесший утрату бессознательно копирует, например, походку умершего или воспроизводит один из его жестов. Это явление, известное как идентификация, является бессознательным выражением эмоциональной связи с другим человеком. Подробнее оно будет объяснено в последующих главах.

Когда шок проходит и мы начинаем осознавать реальность, физические реакции теряют свою интенсивность, хотя во время кризиса горя часто возникает настойчивое желание, чтобы все вернулось на свои места. Мы выражаем надежду, когда говорим: «Мне кажется, что утром я проснусь и пойму, что все это было лишь дурным сном».

Информационные сообщения, поступившие после взрыва рейса 103 авиакомпании Пан Американ в районе Локерби (Шотландия), представили потрясающую картину кризиса горя во всей его обнаженности[6]. Близкие и друзья пассажиров рейса 103 собрались в аэропорту Кеннеди в ожидании встречи, но вместо радости они пережили тяжелейшее душевное потрясение. Священник, присутствовавший там, отметил, что скорбящие «трясли головами, стучали по столам руками, прижимали ладони к глазам. После первой ужасающей волны недоверия кто-то заплакал, кто-то словно окаменел. Одна женщина, казалось, спорила с судьбой из-за потерянного ею ребенка: „Я бы отдала свои почки, свое сердце, свою жизнь. Если бы вместо него могла быть я!“.»

Это описание отличается от моей собственной приглушенной реакции на смерть отца, которую я медленно переживал в течение месяцев предваряющего горевания[7]. Тем не менее, сцена в аэропорту Кеннеди отразила быстро меняющуюся картину кризиса горя; можно было наблюдать, как отрицание, расщепление, уговоры и гнев нарастали, а затем шли на спад. В бессознательном мышлении отсутствует ощущение времени, в нем не действуют логические законы. Его защитные механизмы то рушатся, то снова возрождаются. Мы только что подумали о том, что умер наш близкий человек, но в следующую минуту уже набираем его номер телефона, чтобы пригласить на ужин.

Я обрисовал отдельные этапы кризиса горя для того, чтобы раскрыть его психологическую основу. Однако не стоит думать, что они переживаются с соблюдением всех нюансов, всех характерных особенностей, которые прописаны в этой классификации. Если мы готовы к утрате, границы этих этапов могут быть настолько размыты, что мы их просто не замечаем; в других случаях эти этапы могут чередоваться в хаотическом порядке. «В горе ничто „не остается неизменным,“ – заметил К. Льюис. – Переживания, возникающие на той или иной фазе, позднее всегда возвращаются. И так много-много раз»[8].

Отрицание

Через шесть месяцев после того, как в Шотландии разбился самолет авиакомпании Пан Американ, вдова одного из пассажиров рассказала репортеру из «Уолл-стрит джорнал» о своей реакции на сообщение о взрыве. «Сначала ты отрицаешь это. Ты думаешь, что, должно быть, это ошибка в репортажах», – сказала эта женщина. Она потратила всю ночь, дозваниваясь до Пан Американ, чтобы проверить, находился ли ее муж-бизнесмен в упавшем самолете. А когда авиакомпания подтвердила, что ее муж был пассажиром этого самолета, она использовала последний ход: «Я спросила, прыгал ли кто-нибудь когда-нибудь с самолета на высоте 31 тысяча футов и при этом остался жив?»[9]

Отрицание, смягчая шок, помогает нам понемногу принять ужасную правду. Полное отрицание, как правило, вскоре уступает место реальности. Мы идем на панихиду или стоим у края могилы на похоронах, и такие непреложные факты заставляют нас признать смерть близкого человека. Однако без подобного соприкосновения с реальностью отрицание может упорствовать. В книге, где собраны интервью с семьями американских солдат, погибших во Вьетнаме, приведены слова молодой женщины, которой не удалось увидеть тело погибшего брата. Она рассказала о том, какую форму приняло ее отрицание:

«Долгое время я думала: „Произошла ошибка. Это не Пол“… Я действительно его искала. Иногда ведь мы слышим истории о том, что кто-то потерял солдатский жетон или что-то вроде этого, и родным отдали чужое тело. Я чувствовала, что, возможно, мы похоронили кого-то другого»[10].

Расщепление

Разновидность отрицания, расщепление – это психологический механизм, который позволяет одной части нашего разума знать об утрате, тогда как другая отрицает ее. Сын, приехавший домой после заказанной в церкви службы в память об отце, подумал, что ему следует посоветоваться с отцом по поводу отобранных им псалмов. Расщепление работает тогда, когда убитая горем вдова «слышит» хруст гравия под колесами машины своего супруга, «видит» его прогуливающимся с собакой, как он это делал раньше, «чувствует» присутствие любимого в комнате. На следующий день после того, как моя юная подруга потеряла отца, она спустилась к завтраку в неестественно хорошем расположении духа. Прошедшей ночью она ощущала его присутствие в своей комнате, что дало ей надежду, что с ним все хорошо и несчастья не произошло.

Расщепление – настолько распространенный феномен, что в некоторых обществах такие «явления» покойников встроены в культуру и воспринимаются как часть нормального процесса переживания горя[11]. Оставшиеся в живых ожидают «посещений» умерших и находят в них утешение, рассматривая как последний шанс сказать «прощай».

Уговоры

Уговоры предполагают большую степень признания произошедшей утраты, но сопротивление еще сохраняется на таком уровне, что мы заключаем внутреннюю сделку, пытаясь обмануть судьбу. Мы снова и снова прокручиваем в уме последние дни, недели, часы перед разлукой, желая изменить ход событий.

Джанис ехала по шоссе домой с похорон своего брата. Издалека она увидела дорожный знак, указывавший расстояние до ближайших населенных пунктов, и решила загадать: «Если я смогу правильно угадать расстояние до дома, – сказала она себе, – то смерть была просто плохим сном. И если это сон, я скажу ему, как много он для меня значит».

Также вновь и вновь мы перечисляем то, что должны были сделать: «Мне следовало больше внимания уделить его простуде, взять ту книгу в библиотеке, которую она хотела прочитать, остаться с ним в последнюю ночь, сказать ему, что я люблю его».

В течение нескольких недель, прошедших после смерти отца, я обнаружил, что критически пересматриваю оказанную ему медицинскую помощь. Я вспомнил, что несколько лет назад у отца воспалилась десна, и начал думать о том, что инфекция не была должным образом вылечена и поэтому распространилась на мозг, вызвав серьезные нарушения. Меня охватило чувство вины. Почему я не настоял на принятии антибиотиков или не заставил отца прилететь ко мне в США и обратиться в американский медицинский центр, чтобы я смог проследить за его лечением? Я непрерывно думал о том, как я мог бы изменить ситуацию. В результате я ощутил вину, которую часто испытывал по отношению к своей семье за то, что я жил в комфорте в Соединенных Штатах, когда разразилась политическая буря на острове Кипр. После нескольких таких хождений по кругу я смог освободиться от этих мыслей и убедить себя, что на тот момент принял правильное решение. Я отделил свою иррациональную вину за не оказанную медицинскую помощь от своего оправданного сожаления по поводу того, что политическая нестабильность на Кипре оказала пагубное влияние на его жизнь.

Эти моменты обвинения себя и других обычно указывают на определенную стадию кризиса горя. В некоторых культурах имеются даже общепринятые формы выражения вины и ритуалы наказания горюющих родственников. В ряде примитивных обществ, таких как племя Маори в Новой Зеландии, родственники умершего делали себе надрез на груди, выражая, таким образом, горе по поводу утраты. Если смерть была вызвана несчастным случаем, родственников умершего ритуально избивали представители другого племени. Предполагалось, что они также могут забирать какие-то вещи из семьи, чтобы компенсировать утрату высоко чтимого друга[12]. Отметим мудрость ритуала этих «примитивных» людей: он позволяет уничтожить преходящее чувство вины.

Тревога

Поскольку утрата кого-либо или чего-либо важного вызывает чувства отвержения и беспомощности, мы ощущаем тревогу, когда до нас доходит реальность потери. Тревога – это эмоциональная температура, сигнализирующая о том, что наш психический баланс нарушен, так же как подъем температуры тела указывает на проблемы в физическом самочувствии. Тревога является таким большим стрессом, что мы предпринимаем немалые усилия, чтобы смягчить причину нашей паники. В своей трогательной книге «Вдова» Линн Кейн описала, как горе ослабило присущее ей самообладание: «Я была потерянным ребенком и тосковала по кому-нибудь, кто бы позаботился обо мне, полюбил меня. Хоть бы кто-нибудь». Она написала богатому политику, которого однажды встретила на вечеринке: «Вы полный и богатый; я бедная и худая… Мой муж умер, оставив меня без страховки на жизнь с двумя маленькими детьми, которых я содержу на доходы от публикаций. Пожалуйста, пришлите мне 500 тысяч долларов». Она получила холодный отказ[13].

После смерти от СПИДа своего любовника один мужчина описал ощущение «хождения по улицам со странной боязнью всего окружающего. Я жил в Манхеттене десять лет и всегда знал об окружающих меня опасностях, но это было что-то другое… Это было похоже на постоянный страх чего-то, но я не знал, чего»[14].

Через несколько месяцев после внезапной смерти своей сестры моя подруга начала везде видеть опасность. Она не могла позволить своему сыну-подростку пойти в однодневный поход, отменила путешествие с мужем. Мир стал казаться ей опасным местом, и она реагировала на него соответствующим образом.

Гнев

Любая потеря приводит нас в ярость, даже если она произошла по стечению обстоятельств. «Как только я почувствовала, что наконец-то могу положиться на мужчину, – сказала мне одна женщина после смерти своего мужа, разбившегося на мотоцикле, – этот сукин сын покинул меня».

В случаях развода или ухода кого-то из семьи существует много путей выражения гнева: от смены домашних замков до крупных судебных процессов. Но в случае смерти социальные стандарты западного общества не допускают выражения гневных чувств. Я часто вспоминаю о том, что, что у турок-киприотов существовал мудрый обычай, ныне забытый: состоятельные семьи нанимали разгневанных «плакальщиков», чтобы они кричали при выносе гроба из дома: «Куда ты собрался?» и «На кого же ты нас покинул?»

Мы редко понимаем, что злимся на того, кто умер или оставил нас. Вместо этого мы смещаем гнев на других и ругаем медицинскую бригаду, жалуемся на дикцию организатора похорон, приходим в ярость на бракоразводном процессе. Артур Миллер в автобиографии «Изгибы времени» описывает реакцию своей матери на смерть ее 27-летнего красавца-брата Хайми:

Он пошел в аптеку на углу Ленокс и 111-й за таблетками Алказельтцер, и когда фармацевт повернулся, чтобы обслужить его, то нашел брата мертвым, лежавшим на полу…

Через двадцать четыре часа после этого она все еще не могла вздохнуть полной грудью без того, чтобы не разразиться рыданиями… «Этот чертов аптекарь, – говорила она, придерживая вуаль над лицом и смотрясь в зеркало на своем туалетном столике, – если бы он обслужил его быстрее, то спас бы ему жизнь»[15].

Некоторое количество гнева является здоровым показателем того, что мы начинаем воспринимать факты такими, какие они есть. Одной волны гнева, одного цикла отрицания, расщепления и уговоров редко бывает достаточно. Эти эпизоды подобны серии прививок, необходимых для создания необходимого уровня антител. «Время от времени отрезается та же самая нога, – писал К. С. Льюис. – Снова и снова чувствуешь первое погружение ножа в тело»[16]. Когда кризис горя подходит к концу, отрицание и расщепление постепенно уходят. Они качественно меняются. Импульс «позвонить матери» становится более болезненным и острым: «Мне необходимо, чтобы я могла позвонить матери». Начинает ощущаться вся степень потери.

Сновидения во время кризиса горя

Сновидения просачиваются из бессознательного, помогая нам удовлетворить наши желания, проработать текущие проблемы и выразить мысли, которые мы считаем неприемлемыми во время бодрствования[17]. Поэтому во время кризиса горя сюжетные линии наших сновидений отражают конфликт, связанный с принятием смерти.

Некоторые сны этого периода являются чистейшим отрицанием, и мы создаем их счастливые окончания. Сыну снится, что он спас мать в роковой автокатастрофе. Через несколько месяцев после смерти отца от рака Питер видит во сне, как мертвый мужчина выходит из могилы, вытирает затвердевшую грязь и говорит: «Я устал лежать здесь, мне надоело быть мертвым».

Сын скульптора Луизы Невельсон был уверен в том, что именно друзья и советчики матери были причиной того, что он не виделся с нею в последние годы ее жизни. После смерти матери он описал сновидение, которое возродило для него ее физический и эмоциональный облик[18]. Во сне мать попросила навестить ее, сказав, что теперь она живет всего в двух милях от него. «Она сказала мне: „Я больше не могу жить в Нью-Йорке. Я не люблю людей, в окружении которых живу. Поэтому я сделала это. Это цыганская хитрость. На самом деле я не умерла. Это просто шутка. Ты ведь не видел, как меня кремировали, не правда ли?“»

Расщепление очевидно в тех снах, где умерший появляется одновременно мертвым и живым: женщине приснилось, что ее дядя сидел рядом с ней на своих похоронах.

Когда мы начинаем осознавать утрату и испытываем сопутствующий ей гнев, то этот гнев проявляется и в снах. Подобные сновидения помогают скорбящему признать факт смерти близкого человека, то есть выполняют те же функции, что и гнев в бодрствующем состоянии. Через несколько месяцев после смерти своего мужа женщине приснилось, что она шлепает его.

В сновидениях проявляется и наше постепенное принятие смерти. Мужчине снилось, что он сидел на краю могилы брата, разговаривая с мертвецом, в то время как брат, разлагаясь, лежал в гробу. Через четыре месяца после смерти брата женщине приснилось, что ей сделали аборт на позднем сроке беременности; из нее забрали жизнь. Хотя такие сновидения неприятны, они являются попыткой подтвердить смерть и, как правило, не повторяются после того, как человек принимает факт смерти.

Кроме того, существуют сны, которые решают основную задачу кризиса горя: признание необходимости принять смерть. Однажды женщина средних лет, муж которой страдал хронической депрессией и часто помышлял о самоубийстве[19], придя домой, нашла мужа висящим на веревке под потолком кухни. Быстро перерезав веревку, она стала бороться за его жизнь, делая искусственное дыхание «рот в рот» до тех пор, пока могла преодолевать отвращение к вытекавшей из его рта жидкости. Примерно через месяц после суицида женщина рассказала своему аналитику, что каждую ночь ей снится одно и то же: ее возвращение домой, обнаружение мертвого мужа и попытка спасти его. Через полтора месяца после смерти сон стал заканчиваться по-другому. В новой версии вместо длительной попытки оживления женщина в состоянии фрустрации хватала нож и вонзала его в мертвого мужа. После этого сон больше не повторялся. Кризис горя закончился, и женщина погрузилась в состояние, известное как работа горя, период осмысления отношений с умершим и начало смягчения тяжести перенесенной утраты.

Глава II

Работа горя: Оценка взаимоотношений и освобождение

Кажется, будто я разматываю бесконечный моток нитей… Я пытаюсь добраться до сути и понять, кем мы были друг для друга. Когда я думаю, что приблизилась к цели, то понимаю, что это лишь шаг в направлении к ней. Я должна продолжать путь, перемещаться в пространстве других воспоминаний и ощущений, каждый раз освобождая себя от некой оболочки.

Энн Филип

«Я сняла свое обручальное кольцо, – сказала молодая вдова через шесть месяцев после смерти мужа. – Я была связана обещанием до тех пор, пока смерть не разделит нас. Это произошло. Я должна пройти через это». Эти слова были сказаны женщиной, которая нежно любила своего мужа. Как я хотел бы, чтобы ее боль ослабла и она обрела покой так же легко, как кольцо соскользнуло с ее руки. Однако до окончания взаимоотношений еще далеко, смерть заставляет переживать их снова и снова.

После того, как мы принимаем смерть своих близких, нам хочется двигаться вперед, перестать чувствовать боль и снова окунуться в жизнь. Эмоциональное присутствие ушедшего человека все еще дает о себе знать, вынуждая нас выстраивать новые и более подходящие взаимоотношения. Этот период преодоления известен как работа горя – термин, предложенный Фрейдом для описания внутреннего и внешнего приспособления, которое необходимо осуществить после утраты[20].

Существуют две главные составляющие успешной работы горя: нужно заново обозреть взаимоотношения, чтобы оценить, что они значат для нас, и затем перевести их в категорию воспоминаний без будущего.[21]

Психические двойники

В своей знаменитой работе «Печаль и меланхолия» Фрейд заметил, что мы никогда добровольно не отказываемся от наших эмоциональных привязанностей: то, что нас покинули, еще не означает, что мы прекращаем отношения с тем, кто нас покинул[22]. Мы сохраняем отношения, продолжая реагировать на его или ее эмоциональное присутствие, которое я называю психическим двойником.

Мы храним в нашей памяти психических двойников всех людей и вещей, которые населяют или когда-то населяли наш мир. Эти двойники ни в коем случае не являются точными копиями оригиналов. Мы создаем образы психических двойников так же, как художник рисует натурщика, пропуская реальность сквозь фильтр собственного видения, собственных потребностей, фантазий, ограничений и переживаний[23]. Психический двойник может даже не иметь тех особенностей характера человека, которые заметил бы беспристрастный наблюдатель. Но не это важно. Психические двойники являют собой психологически истинную картину взаимоотношений, отраженных в наших переживаниях.

Способность хранить в памяти образы психических двойников формируется примерно на втором году жизни. Психоаналитики называют это важнейшее достижение детского развития постоянством объекта; оно позволяет ребенку сохранять в своей памяти образы близких людей и дает ему возможность переносить пребывание в одиночестве. По мере укрепления способности сохранять психических двойников ребенок может проводить в одиночестве гораздо больше времени. Все мы знаем таких взрослых, которые не могут переносить уединения; скорее всего, это связано с тем, что что-то у них было не так на данной стадии развития. Понятие психических двойников важно для понимания работы горя. Пока у нас продолжаются реальные отношения с кем-то, он или она влияет на нас, и мы соответствующим образом перерабатываем и видоизменяем его или ее психического двойника. Когда он или она оставляет наш мир, переживание реальности затихает или исчезает, а психический двойник все еще существует; его присутствие становится даже более явственным из-за разлуки. Работа горя включает в себя охлаждение чувств, связанных с утратой, и успокоение психического двойника.

Обзор и оценка утраченных отношений

Чтобы оценить, чем были для нас эти отношения и что мы потеряли, мы не спеша рассматриваем их. Мы разбиваем наши отношения на сотни элементов, и снова проигрываем их в памяти, в снах и дневных грезах. Теплые воспоминания вызывают ощущение счастья. Разочарования, несбывшиеся ожидания, неразрешенные споры и обиды заставляют нас снова и снова испытать разочарование, гнев или печаль. Задача обзора состоит в том, чтобы спокойно взглянуть на эти факты и принять их такими, какими они были. Чем значимее психический двойник, тем труднее происходит обзор и тем сильнее боль, которую причиняет стремление к воссоединению. Чем теснее была связь, чем длиннее общее прошлое и сильнее привязанность, тем больше шансов для амбивалентных и противоречивых чувств, и со всем этим человеку нужно справиться, прежде чем горе оставит его.

Каждый человек или вещь, которых мы лишились, обладает своей собственной значимостью, выходящей за пределы заданной социальной роли или общепринятого употребления. Существуют вторичные функции, и они усугубляют утрату.

Например, одна женщина была в отпуске, когда у нее украли фамильные драгоценности. Как было указано в страховом отчете, она лишилась драгоценностей на не очень большую сумму, но для нее эти серьги, ожерелья и браслеты были бесценными – это была осязаемая связь с ее родиной и семьей. Она мучилась многие месяцы. Почти в каждом разговоре она находила слова, которые напоминали ей о потере, и снова начинала рассказывать о краже, любовно описывая изделия и их историю. Это был ее способ справиться с печальной утратой.

Иногда нетрудно выяснить, о каких вторичных утратах идет речь: наиболее типичными среди них являются деньги, имущество, престиж, социальное положение и комфорт. Для семьи, находящейся в состоянии развода, дополнительные трудности возникают из-за возможной нехватки денег; иногда доход, обеспечивающий ведение одного домашнего хозяйства, должен быть разделен, чтобы обеспечить два хозяйства. Так как в нашем обществе люди оцениваются по их брачному статусу, то овдовевшие и разведенные часто говорят, что их утрата становится более тяжелой из-за того, что они чувствуют себя одинокими в обществе, ориентированном на семейные пары.

Наиболее трудными для оценки могут быть неосязаемые вторичные утраты. К. С. Льюис так описал свои трудности, связанные с утратой тех многочисленных функций, которые выполняла его умершая жена:

Кем не была для меня Н.? Она была моей дочерью и моей матерью, моей ученицей и моим учителем, моим подданным и моей владычицей; и всегда все держала под своим контролем, мой надежный товарищ, друг, соратник, товарищ по оружию[24].

«О чем я печалюсь?» – вопрошает писательница Тоби Тэлбот в год смерти своей матери.

«О том, что она умерла? Что больше не будет радоваться жизни? О том, что она больше никогда не выпьет свежей родниковой воды или не погреется на солнце, или не увидит своих внуков… Или это моя собственная утрата, о которой я так печалюсь? Мое ненасытное желание ее физического присутствия? Желание знать, что она в соседней комнате, соседнем доме, соседнем городе… Или, может быть, я скорблю по утраченному детству и юности, по моему прошлому… Я горюю о ней как о свидетеле моей жизни. Может быть, мне необходимы ее поддержка, ее ободрение и ее уверенность в том, что все плохое кончается и обязательно будет лучше? Цепляюсь ли я за юную версию самой себя? Или это печаль по утраченной наивности?»[25]

Мой пациент Джейк психологически зависел от своего отца, который сдерживал его необузданную и импульсивную натуру. Когда отец внезапно умер, Джейк потерял в его лице не только близкого человека, но и поборника дисциплины. Девятью месяцами позже Джейк поступил в военную академию, пытаясь сохранить живым образ своего отца. Это оказалось плохим замещением. Со временем Джейк начал понимать, что академия не может заменить ему любовь его отца. В процессе горевания Джейк стал более оптимистично смотреть на жизнь и больше полагаться на себя, а образ отца постепенно переместился в область воспоминаний. Он оставил военную академию и перешел в гражданский университет.

Необходимые условия для работы горя

Способность к выполнению работы горя в значительной степени связана с процессом нашего взросления. Наша жизнь с самого момента рождения сопровождается потерями. Младенец отказывается от материнской груди, чтобы пить из чашки; когда он начинает ходить, то утрачивает безопасность, которую он ощущал, когда его носили на руках. Если такие перемены происходят в надежном окружении, то ребенок преуспевает в своем развитии и, скорее всего, став взрослым, уже имеет психологическую модель горевания. Успешное развитие предполагает череду расставаний, воспоминание о них – как подъем по лестнице. Когда лестница установлена прочно, мы уверены в опоре и жаждем сделать следующий шаг, чтобы достигнуть новых высот. Если лестница шатается или мы вынуждены подниматься слишком быстро, сделанные шаги вселяют страх, не давая ощущения контроля за ситуацией.

При отсутствии в прошлом здоровых расставаний работа горя происходит намного медленнее. Прежде чем смириться с новой потерей, мы вынуждены обращаться к не пережитым полностью прежним утратам. Писательница Анн Филип поняла, что прежде, чем она сможет оправиться от смерти своего мужа Джерарда, она должна снова испытать боль от развода своих родителей, для полного переживания которого она тогда была еще слишком мала.

«Я должна была проделать весь путь обратно, в мое детство, чтобы снова столкнуться с непреодолимостью этой темной ночи, этого черного, как сажа, страдания, этого ощущения удушья и опустошения… Внутри меня жил спрут: он сжимал мое сердце и затем вползал в горло, придавая слюне горький привкус»[26].

Работа горя изнурительна. Бессознательно мы вновь и вновь возвращаемся в прошлое и находимся под его постоянной тяжестью. Более того, поскольку мы возвращаемся к элементам прежних взаимоотношений, мы постоянно сталкиваемся с одиночеством и острой тоской. Неудивительно, что мы чувствуем себя обессиленными.

Иногда печаль сама по себе странным образом утешает, потому что является единственной ощутимой связью с утраченным. У Шекспира в «Короле Джоне» Констанция объясняет:

«Печаль наполняет комнату моим отсутствующим ребенком:

Лежит в его кровати, ходит со мной,

Принимает его прелестный облик, повторяет его слова,

Напоминает мне обо всех его чудных частях тела,

Наполняет его невостребованные одежды, его формой;

Поэтому у меня есть причина, чтобы наслаждаться печалью!»[27]

Понемногу требования настоящего начинают заявлять о себе. Мы хотим освободиться от утраты и продвигаться дальше. Однако часть нашего существа все еще охвачена горем, еще не полностью завершила пересмотр, не готова освободиться. Желание закончить горевание и лишь изредка вспоминать об утраченном человеке может бессознательно ощущаться как предательство.

Такой эмоциональный стресс создает предпосылки для появления различных физических жалоб и болезней. Люди, потерявшие близкого человека, в течение одного или двух лет после его смерти больше курят, нередко приобретают зависимость от алкоголя, лекарственных и наркотических веществ, чаще сообщают об испытываемых ими болях, по сравнению с теми, кто не перенес тяжелой утраты[28].

Внешнее отыгрывание

Проявления работы горя часто входят в нашу повседневную жизнь. Например, судебные разбирательства, являющиеся неотъемлемой частью процедуры развода, создают структуру, параллельную психологическим разбирательствам, необходимым для того, чтобы расстаться с кем-либо. В идеале, судебный процесс должен помочь разводящимся партнерам оценить свои взаимоотношения, выразить жалобы, сохранить то, что было ценным для каждого из них, и начать жить своей независимой жизнью[29].

Работа художника часто является продолжением его бессознательного сопротивления горю. В приступе горя художник может писать, рисовать или сочинять, пытаясь оценить утраченные взаимоотношения. В наиболее явном виде такого вида внешнее отыгрывание проявляется в поэтической элегии. Те из нас, кто менее одарен художественно, создают альбомы, фотоколлажи. В процессе наших размышлений о том, что туда включить, мы проделываем работу горя: «Это то, чем она была для меня, что после нее осталось; это то, что я потерял».

Наши психологические терзания часто проецируется на предметы, которые принадлежали умершему или напоминают о нем. Часто проходят недели и даже месяцы, прежде чем вдовы и вдовцы начинают освобождать шкаф от одежды умершего супруга или просят аптеки не доставлять больше заказанные лекарства. Такие действия, как проведение дома генеральной уборки, прекращение выписки рецептов и отправка одежды в благотворительную организацию, окончательно подтверждают факт смерти. До тех пор, пока мы активно связаны с психическим двойником утраченного человека, мы не готовы пойти на такой разрыв.

В своей книге «Вдова» Линн Кейн описывает, как она носила черный домашний халат своего мужа по прошествии нескольких месяцев после его смерти от рака:

«Я приходила с работы домой и каждый вечер надевала этот старый халат. Затем настало время, когда я стала надевать его по пятницам и слонялась в нем по дому все выходные. Прошли месяцы, прежде чем я поняла, что меня связывает что-то особое с этим халатом – и выкинула его… Я чувствовала вину. Я знала, что это был просто изношенный старый халат, но эмоционально это был Мартин, все еще обнимавший меня, все еще создававший мне комфорт. Выкинув халат, я почувствовала, что совершила маленькое убийство и буду наказана»[30].

Это показывает степень чувствительности миссис Кейн, которая почувствовала себя убийцей, выбрасывая старый халат. Чтобы закончить горевать, мы помещаем психического двойника в память и освобождаемся от его власти. Бессознательно такое отделение может переживаться как «убийство». В наши взаимоотношения, не отягощенные острым неприятием, виной или зависимостью, мы можем привнести и мимолетную вину, и будущее предательство, и освобождение от уз.

Конечно, большинство таких маневров совершается на неосознаваемом уровне. Примем во внимание замечание актрисы Хелен Хайез, которая описала свое душевное состояние в течение двух лет после смерти мужа:

«Я чувствовала себя полностью потерянной, и до сих пор еще не пришла в себя. В течение тех двух лет я даже несколько минут не жила нормальной жизнью. Это было не просто горе, а полное крушение. Я свихнулась… И это правда. Как я вышла из всего этого? Не знаю, поскольку, когда я находилась в таком состоянии, я не понимала происходящего»[31].

Сновидения во время работы горя

Работа горя может быть прослежена в содержании или сюжетной линии наших сновидений. Такие сны обычно содержат фрагменты проделываемой работы горя: гнев после ухода близкого человека, страстное желание воссоединения, проигрывание динамики взаимоотношений. Женщина, чей брат погиб во Вьетнаме, так описывала свои сны в начале работы горя: «Кто-то стучал в окно и просил впустить, и это был Дон… В сновидениях я пыталась его впустить и не могла этого сделать. Не было возможности открыть дверь или окно, чтобы впустить его. Подобных снов было множество. Но были и хорошие сны, что он вернулся, что он дома и все нормально»[32].

Анна Фрейд описала сны, которые появляются в тот период времени, когда мы колеблемся между желанием завершить горевание и виной, вызванной этим желанием, потому что она заставляет нас чувствовать себя предателями по отношению к умершему. В этих снах, замечает она, умерший может появляться с жалобами на одиночество и заброшенность. Иногда умерший маскируется, но всегда стремится сделать так, чтобы тот, кому снится сон, заметил его[33].

Сон моей пациентки Эльзы отразил ее ощущение, что, заканчивая траур, мы покидаем умершего. Через год после смерти своей матери Эльзе приснилось, будто они с матерью, находясь на кухне, наблюдают за грозой и тем, как поднимается поток воды на улице. Эльза знает, что должна покинуть дом, иначе она погибнет. Но мать отказывается идти с ней, потому что слишком устала, чтобы пытаться спастись, и заставляет ее идти одну. Эльза, рыдая, прощается с матерью и уходит.

Окончание работы горя может сопровождаться символическими снами: замерзшее озеро начинает оттаивать, бутон расцветает, небо проясняется. Один из пациентов психоаналитика Джорджа Поллока рассказал, что в состоянии уныния ему приснилось, что он скорбит по отцу. Наконец, когда горе усилилось, появился «зеленый побег». Поллок пишет, что эти ассоциации связаны с «чем-то, возрождающимся к жизни». Это выглядело так, словно освобожденная энергия извещала о «наступлении весны, когда все снова начинает расти после долгой холодной серой зимы»[34].

Завершение стадии горевания

Когда заканчивается работа горя? Самый правдивый ответ состоит в том, что мы никогда добровольно не отпускаем от себя кого-то или что-то, чем мы дорожим. Поскольку бессознательное не имеет временных границ, то, сделав однажды эмоциональный вклад в человека или вещь, мы продолжаем хранить их психического двойника в уголках нашей памяти. Как заметил Уильям Фолкнер: «Прошлое никогда не умирает… Это даже не прошлое»[35]. Утрата всегда может ожить и снова причинить острую боль.

Даже если мы полностью отгоревали, печаль может возвращаться в годовщины смерти. Эти годовщины могут быть связаны с какими-то важными обстоятельствами или временем дня, недели или года, которое воскрешает в памяти прошлые взаимоотношения или их окончание. Эти возвращения психических двойников, как правило, протекают достаточно обыденно и, при неосложненном горевании, острота их приглушается по прошествии нескольких лет.

Некоторые люди переживают «юбилейные» реакции, когда их дети достигают возраста, в котором они сами пережили утрату. Например, мужчина, мать которого умерла, когда ему было пятнадцать лет, обнаружил, что печаль вернулась, когда его дочери исполнилось пятнадцать. Достигая жизненных рубежей, таких как женитьба, окончание учебного заведения, продвижение по службе, мы часто воскрешаем психических двойников важных для нас людей – как бы для того, чтобы получить их одобрение. Это повторное горевание вполне естественно; мы печалимся об отсутствии любимых людей потому, что нам хотелось бы, чтобы они разделили с нами эти экстраординарные моменты.

Именно из-за таких возвращений мы можем говорить только о фактическом окончании горя. Это тот момент, когда мы перестаем снова и снова возвращаться мыслями к утрате, переоценивать происшедшее и эмоционально реагировать на горестные мысли. При неосложненном горевании это обычно происходит, когда нам удается в течение года или двух не испытывать чрезмерной боли во время праздников и других юбилеев[36].

Окончание горя уменьшает остроту ощущения, что жизнь состоит из одних разочарований и несбывшихся мечтаний. Один мой друг осознал, что его скорбь достигла своего фактического завершения, когда он, включив дворники на ветровом стекле машины, обнаружил, что один из них сломан. Он только пожал плечами. В следующий момент он понял, насколько эта его реакция отличается от того, как бы он отреагировал на сходную ситуацию чуть ранее. Во время агонии горевания каждый сгоревший предохранитель, каждый равнодушный продавец и любая неудача воспринимаются как личное оскорбление.

В «Книге о моей матери» писатель Тоби Толбот так описывает постепенное освобождение от горя и сопутствующий этому процессу оптимизм:

«Мало-помалу я возвращался в мир. Новый период. Новое тело, новой голос. Птицы успокаивали меня полетом, деревья – своим ростом, собаки – сохраняющими тепло клочками шерсти на спинке софы… Это как медленное выздоровление после болезни, это выздоровление собственного Я…

Она была тем, кто научил меня любить и получать любовь. Быть бесстрашным. Научила своей жизнью и тем, как она встретила смерть. Моя мать была спокойна. Она была готова. Свободная женщина. „Отпусти меня“, – сказала она. Хорошо, мама, я отпускаю тебя.

Пришло время расстаться. Мне одному предстояло вернуться обратно в мир»[37].

Глава III

Жестокие дары: Через утрату к личностному росту

То, что я говорю – не просто старый пуританский трюизм, что «страдание учит». Я не уверена, что учит только страдание. Иначе весь мир был бы мудрым, ведь страдает каждый. К страданию должны быть добавлены скорбь, понимание, терпение, любовь, открытость и готовность оставаться уязвимым. В надлежащих обстоятельствах соединение всех этих факторов может научить и привести к возрождению.

Анн Морроу Линдберг

В своей клинической практике я часто наблюдал, что пациенты вновь открывают в себе энергию и живость после того, как разрешают свои детские конфликты. То же происходит, когда заканчивается этап горевания. Мы чувствуем желание затевать новые дела и устанавливать новые контакты. Теперь у нас энергии в избытке, мы снова можем общаться с окружающими нас людьми. Мы больше не поглощены прошлым.

Вместе с этой энергией приходит новая зрелость и сопереживание. Мы начинаем лучше понимать самих себя, больше узнаем о том, что действительно важно для нас. Мы понимаем, что жизнь коротка, и наслаждаемся ею. Мы с меньшей охотой упорствуем в глупых аргументах, предаемся мелочной зависти или тратим время впустую. После смерти своей возлюбленной один мужчина заметил, что обнаружил духовную сторону жизни, хотя он и не был в традиционном понимании религиозным человеком. Он образно сказал об этом, что жил всю свою жизнь «настроившись на АМ-волну, но внезапно обнаружил, что существуют станции и на FM-диапазоне». Но всех этих новоприобретений совершенно недостаточно, чтобы вернуть утраченное. Как сказал раввин Харольд Кушнер о смерти своего сына: «Благодаря жизни и смерти Арона я стал более восприимчивым человеком, более эффективным наставником, более благожелательным советчиком, чем был бы без этого. И я выкинул бы все эти вновь обретенные достоинства в секунду, если бы мог вернуть своего сына назад»[38].

После глубокого осмысления мы достигаем стадии практического окончания горевания и получаем возможность найти замену тому, чем были для нас утраченные отношения. Мы делаем это через процесс идентификации. Позвольте мне объяснить.

Идентификации

После смерти своего 33-летнего мужа писательница Дафна дю Морье нашла утешение во вдовстве через имитацию повседневных ритуалов мужа и использование его личных вещей.

«Я взяла некоторые из его вещей себе. Я носила его рубашки, сидела за его письменным столом, использовала его ручки, чтобы ответить на сотни писем соболезнования; и с помощью такого процесса идентификации с предметами я ощущала сопричастность ему, чувствовала близость с ним. Вечера переносились тяжелее всего. Ритуал горячего напитка, кусочков сахара для двух собак, чтение молитв… Я продолжала исполнять ритуал, потому что это уменьшало боль»[39].

Дафна де Морье неверно использует понятие «идентификация», которая по определению является бессознательным процессом. Однако она ощутила силу идентификации, ее способность облегчать горе. Она пыталась копировать бессознательные приемы, с помощью которых мы утешаем себя, беря от любимого человека что-то, чем восторгаемся или в чем нуждаемся, и таким образом заполняя дыру, оставшуюся в наших жизнях. Идентификация – это бессознательный процесс, с помощью которого – часто вопреки самому себе – человек обретает черты, идеалы и функции другого.

Фрейд говорил об идентификации как о самом раннем выражении эмоциональной связи с другим[40]. Мы идентифицируем себя со своими родителями, когда в младенчестве копируем их поведение и впитываем опыт окружения, в котором выросли. Маленький мальчик видит, как бреется его отец, а затем копирует его поведение перед зеркалом. Маленькая девочка скрещивает ноги точно так же, как ее мать. Мы обладаем целой коллекцией таких бессознательных идентификаций с чертами, идеалами и функциями тех, кто нас окружает. Несмотря на то, что мы продолжаем идентифицировать (или деидентифицировать) себя с другими на протяжении всей нашей жизни, эти ранние идентификации оказывают наиболее сильное влияние на формирование наших личностей, характеров и ценностей. В этом есть некий парадокс. Принимая черты, идеалы и функции другого, мы становимся менее зависимыми от него. Используя аналогию, мы стараемся быть похожими на учителя, или идентифицируемся с ним, когда пытаемся выучить иностранный язык, но, однажды выучив его, мы больше не нуждаемся в учителе. То, что начинается как выражение желания близости, в конце концов помогает нам отделиться и стать самим собой.

Несколько лет назад я взял годичный отпуск и переехал из пышной зеленой Вирджинии в Анкару, где я когда-то учился в медицинской школе. Испытывая радость от того, что нахожусь в Турции, я вместе с тем скучал по сельским просторам Вирджинии. Мне стало сниться каждую ночь, что я беру семена травы и разбрасываю их по бесплодным землям Анкары. Среди прочих смыслов в моих снах явственно просматривается попытка идентификации, желание обеспечить себя тем, что составляло предмет моих забот и переживаний в покинутом мною пригороде Шарлоттсвилля.

Именно так идентификации помогают нам завершить горевание. Идентифицируясь с отдельными чертами психического двойника, мы уподобляемся тем сторонам другого, в которых больше всего нуждаемся. Мы принимаем хорошее, что было в наших взаимоотношениях, и делаем это частью своей идентичности. Идентификации, таким образом, являются своего рода внутренними подарками на память, мотивированные нашим бессознательным желанием сохранить близость с потерянным человеком или вещью. Обогащающие идентификации помогают нам отделиться от психического двойника утраченного другого, потому что мы сберегаем для себя то, что однажды получили. Тем самым мы можем с чем-то расстаться и одновременно остаться с ним, по иронии судьбы обогатившись нашим опытом утраты.

Некоторые из этих идентификаций встречаются настолько часто, что становятся чем-то вроде клише: недавняя вдова, никогда не державшая в руках денег, обнаруживает, что у нее есть склонность к финансовым расчетам; бездельник – сын адвоката – после смерти отца поступает в юридическую школу. Другие идентификации более утонченные: вдовец, во многом зависевший от своей общительной и отзывчивой жены, неожиданно обнаружил у себя умение заботиться о членах семьи и подбадривать друзей. Женщина, самоуважение которой нуждалось в постоянной поддержке мужа, может выйти из процесса горевания уверенной и женственной.

Тоби Толбот следующим образом описывает свою идентификацию с матерью после окончания скорби:

«Постепенно я оказалась отлученной от ее физического присутствия. Тем не менее я наполнена ею, как никогда раньше. Теперь я та, кто представляет нас обоих. Я – наше общее прошлое. Я – моя мать и я сама. Она дала мне любовь, чтобы любить себя и любить мир. Я должна помнить, как надо любить»[41].

Вторая часть

Осложненное горе

Не существует любви без утраты. И невозможно преодолеть утрату без переживания скорби. Неспособность скорбеть не позволяет войти в великий человеческий цикл смерти и возрождения.

Роберт Джей Лифтон

Глава IV

Факторы риска: Осложняющие обстоятельства

Почему некоторые из нас могут пройти болезненный и неумолимый путь, необходимый для завершения горевания, а другие – не могут? Почему в какой-то период нашей жизни смерть домашнего животного или отъезд ребенка в колледж оставляют нас безутешными и разбитыми, тогда как ранее мы способны были горевать только о более опустошительных утратах – таких, как смерть родителя или развод?

На эти вопросы нелегко ответить, поскольку реакцию личности на горе обуславливают многие наслоения смыслов и обстоятельств. Мы знаем несколько факторов риска, которые могут предрасполагать человека к осложненному гореванию: незаконченные дела того, кто потерял, с тем, кого потеряли; внешние обстоятельства, перегружающие чью-либо способность к скорби: неразрешенные прошлые утраты и эмоциональная система, не выдерживающая расставаний.

Попытка предсказать, когда горевание становится осложненным, включает в себя глубоко личные знания о событиях жизни конкретного человека. Позвольте мне рассказать вам мою собственную историю, чтобы проиллюстрировать, как такие факторы риска могут комбинироваться между собой.

Так как моя профессиональная жизнь посвящена изучению утраты и скорби, люди часто предполагают, что утрата омрачила мое детство. Иногда мне хочется ответить, что утрата и лишения омрачают детство любого человека.

На первый взгляд, может показаться, что в моем отрочестве было немного утрат и печали. Я родился в Никосии, на Кипре, мои отец и мать были учителями; я был единственным сыном в семье с тремя детьми. Я и мои сестры хорошо учились в школе, и казалось, что фортуна улыбается нам. Но, как я узнал гораздо позже, существовала неразрешенная утрата, повлиявшая на нашу семейную жизнь. Один из братьев моей матери, покинувший Кипр, чтобы учиться на инженера в Стамбуле, исчез при загадочных обстоятельствах. Через 53 дня после его пропажи власти по остаткам одежды на трупе опознали тело моего дяди, найденное в Мраморном море. Шестью годами позже родился я, получив имя погибшего родственника.

Как это часто происходит в домах, где неразрешенная утрата незримо управляет семейной драмой, моя семья, казалось, адаптировалась к смерти дяди. Его имя редко упоминалось, и я рос, думая о происшествии как об интригующей тайне. Так было до тех пор, пока я, начав психоаналитическое обучение, не пришел к пониманию, что этот человек, которого я никогда не знал, перекроил всю мою жизнь и сформировал у меня интерес к вопросам идентичности и роли горя.

Моя роль – и я в значительной степени взял ее на себя неосознанно – состояла в том, чтобы исцелить мать и бабушку от горя, заменив им умершего дядю. Их неутолимая тоска по нему несколько смягчалась тем, что он жил во мне. После его смерти они старательно наводили глянец на его репутацию. Легендарный интеллект – вот каким он стал. Они верили, что ему было суждено прославить семью и возродить ее величие.

Я делал все возможное, чтобы его идеализированное наследие не пропало втуне. Помню, как я изучал его фотографию в футбольной форме, пытаясь, как я подозреваю, уловить свое сходство с ним. Сейчас я осознаю: у меня были смешанные чувства по поводу того, что я – лишь его заместитель. Каждый ребенок хочет, чтобы его любили ради него самого, а не потому, что он воскрешает в чьей-то памяти любимого человека и дублирует чужую роль. Насколько мне нравилось быть несомненным наследником и ощущать исключительность, предполагаемую таким статусом, настолько я нервничал из-за необходимости быть совершенным. В юности я страдал мигренью, которую сейчас я объясняю взятой на себя ответственностью. Я вижу в своем поведении бессознательные попытки протеста: на выпускном экзамене в школе я сделал глупую орфографическую ошибку, которая снизила уровень моих академических результатов и, тем самым, отдалила меня от якобы отлично успевавшего дяди Вамика. Я никогда не блистал на футбольном поле. Быть может, футбол просто был не моим видом спорта, или же часть моего Я упорно отказывалась становиться клоном дяди. Но однажды я почти воспроизвел происшедший с дядей несчастный случай и отождествил себя с ним. Накануне отъезда с острова Кипр в Турцию в медицинскую школу я в сопровождении друзей пошел на море поплавать с маской и трубкой. Внезапно я почувствовал, что не могу дышать. Меня еле вытащили из воды. Его трагедия едва не произошла со мной.

Я поступил в медицинскую школу в Турции и поселился в крохотной однокомнатной квартире вместе с молодым турком-киприотом по имени Эрол. В нашу квартирку были втиснуты два письменных стола, два стула, две кровати, была также малюсенькая кухня. Эрол и я в те годы очень сблизились; я относился к нему как к младшему брату, которого у меня никогда не было.

Я окончил медицинскую школу и стал интерном в одной из чикагских больниц, где среди врачебного персонала было много иностранцев. Тотальное погружение в западный мир проходило тяжело, даже несмотря на то, что я привык к городской жизни и знал западные привычки. Культурный шок дополнялся тяжелыми дежурствами по ночам, когда всем шести сотням пациентов больницы требовался единственный интерн.

Существовала еще и проблема признания. До меня и моих приятелей-интернов стало постепенно доходить, что иностранные выпускники медицинских школ занимают самое низкое место на тотемном столбе. Мы удвоили наши усилия, чтобы преуспеть. Руководство больницы не слишком заботилось о нашей адаптации. Формальная ознакомительная программа для иностранцев только усиливала ощущение, что к нам относятся свысока. Например, ознакомительные материалы включали подробную инструкцию по использованию телефона – устройства, которое всем нам было хорошо знакомо: «Поднимите трубку. Улыбнитесь! Поздоровайтесь».

Некоторые американские манеры ставили меня в тупик. Общение было затруднено моим нетвердым английским и недостаточно хорошим знанием американских медицинских терминов. (Помню, однажды ночью я отчаянно пытался назвать болеутоляющее, которое знал под другим названием.) Моя неспособность правильно понимать знаки внимания никогда не была более огорчительной, чем в тот вечер, когда одна женщина-сотрудница, по-дружески относившаяся ко мне, пригласила меня на обед. Я шел, думая, что ее интересует роман со мной, а выяснилось, что она монахиня. В то время я потерял своего первого пациента, священника, семья которого встретила его смерть со стоицизмом, который я раньше никогда не наблюдал. (В моей стране на смерть близких люди реагируют очень эмоционально). Этот случай оставил у меня чувство подавленности и печали.

Пока я с трудом пытался ассимилироваться, политическое напряжение между греками и турками на Кипре достигло своей наивысшей точки. Ежедневно сообщалось об актах терроризма. Почта работала плохо, но я узнал, что для турок на острове создавались гетто. В доме моего деда приютились шестнадцать семей.

Всего за один год я израсходовал весь запас своих жизненных сил. Я уехал с родины и чувствовал себя изолированным, перегруженным работой и не оцененным по достоинству. И тосковал по дому, даже когда скорбел о нем. Я чувствовал вину за то, что бросил родных, я беспокоился за их безопасность.

Однажды я получил сообщение, что Эрол во время поездки домой на Кипр был убит греческими террористами. Его застрелили в аптеке, куда он зашел за лекарством для своей больной матери. Мое сердце разрывалось от муки. Эрол погиб из-за бессмысленного и жестокого насилия. Любому из моих друзей или родственников мог быть уготован тот же жребий, и я был не в силах помочь им.

Мое горе усугублялось моей изоляцией. Ни единый человек в американской больнице, где я проходил подготовку, не знал об Эроле и о напряженной политической ситуации на Кипре. Мои коллеги вряд ли могли понять те сложные чувства, которые вызвала во мне его смерть, включая чувство вины за то, что я оставил семью и друзей, что по своему выбору избежал тягот, связанных с экономической и политической нестабильностью[42].

Позднее я узнал: я страдал от того, что называется «виной выжившего»[43] – так обычно бывает с солдатами, потерявшими в бою друзей. Эта вина повела к настойчивому желанию отрицать испытываемые эмоции и значение смерти Эрола, а также к отказу признать тот факт, что все, кого я любил, подвергаются риску. То обстоятельство, что Кипр был далеко, а переписка с друзьями и семьей была нерегулярной, давало возможность для отрицания. Я убрал с глаз долой все газетные вырезки и письма, касавшиеся смерти Эрола, и погрузился в работу. Однажды я, к своему удивлению, вдруг осознал, что не могу вспомнить имя Эрола. В течение последующих нескольких лет бывали моменты, когда я не мог вспомнить даже свой родной язык. Конечно, существовало логическое объяснение – я редко пользовался турецким языком, но теперь я уверен, что причиной такого подавления была моя неосознаваемая вина.

Хорошо помню один странный эпизод того времени, говорящий о степени не нашедшего выхода гнева. Однажды друг с гордостью показал мне свою коллекцию оружия и убедил меня поупражняться вместе с ним в стрельбе по мишеням. Я никогда не пользовался оружием, однако он подбил меня сделать выстрел. Я прицелился и в бешенстве стал выпускать очередь за очередью, попадая в яблочко. Подозреваю, что тогда, в полной мере не осознавая этого, я дал волю ярости: я злился на себя за беспомощность, на тех, кто убил Эрола, и, возможно, – на своего друга за то, что он получил пулю и покинул меня.

Прошли годы, прежде чем психоанализ позволил мне скорбеть по Эролу и встретиться лицом к лицу с виной, которую я испытывал, находясь вдали от родины в такое кровавое время. Но тогда я спрятал свое горе за семью замками, и ни один человек, кто знал меня в тот период, не предполагал, что мне очень плохо. Я заботился о пациентах, женился, завел детей. И все это время я был занят тем, что подавлял свое горе, отказываясь от своей способности участвовать в «великом человеческом цикле смерти и возрождения».

Хотя в процессе прохождения психоанализа я начал скорбеть об Эроле, моя работа горя была завершена, когда после двенадцати лет отсутствия я вернулся на Кипр. Я запланировал посетить семью Эрола и наших общих друзей, и это был, как теперь мне ясно, надолго отложенный пересмотр нашей дружбы, его жизни и смерти.

Я привожу в качестве примера смерть Эрола, чтобы показать, как стечение обстоятельств приводит к осложненному горю. Эрол погиб в то время, когда я был одинок и незащищен, находился в изоляции, вдали от дома, и осуществлял тяжелую внутреннюю работу для того, чтобы пережить множество других утрат. Моя способность горевать была перегружена. Если бы я был на Кипре и участвовал в похоронной церемонии (которая покончила бы с моим отрицанием и позволила бы мне горевать), то смерть Эрола, возможно, не повлекла бы за собой моих стойких проблем. У нас были близкие и относительно бесконфликтные отношения. Угроза вины выжившего могла бы намного уменьшиться.

Нижеперечисленные факторы риска в переживании горя являются просто сигналами. Не существует мерила, если говорить о том, что способен выдержать человеческий дух и что может повергнуть его. Раз у братьев или сестер общая жизнь, мы часто полагаем, что у каждого из них будет схожая психологическая ахиллесова пята. Но оказывается, что это не так. Родители обращаются с каждым ребенком по-разному. Процесс рождения, эмоциональный склад, личный опыт, травмы и различные (большей частью неосознанно исполняемые) роли в семье определяют индивидуальную способность переносить утраты.

Внешние обстоятельства, нарушающие способность горевать

Нам необходимы время и пространство для переживания горя: этим, в частности, объясняется наличие обряда похорон в большинстве культур и религий. Похоронные ритуалы адресованы психологической потребности в скорби и запускают ее. После того, как скорбящий вовлекается в планирование похорон, видит тело умершего и вынужден постоянно принимать соболезнования, отрицать смерть становится все тяжелее. Кроме устранения отрицания такие ритуалы полезны еще и тем, что могут выявить и разрешить проблемы, связанные с переживанием горя. Например, тому, кому трудно выбрать похоронную службу, гроб или место захоронения, возможно, трудно принять смерть. Сегодня горе усугубляется часто тем, что наша жизнь оторвана от религии или расширенной семьи.

Порой мы воздерживаемся от полного переживания скорби из-за характера смерти. Шок, сопровождающий внезапную смерть, может сковать процесс горевания. В 1969 году двадцать три пациента, проходивших лечение в Центре Университета Вирджинии в связи с осложненным горем, потеряли своих любимых именно внезапно[44]. Такие смерти лишают нас ощущения, что мир – это безопасное место, заставляют нас искать объяснения произошедшего и испытывать вину за то, что мы не предотвратили утрату. Проведен ряд других исследований, подтверждающих сказанное. Гарвардское исследование вдов и вдовцов в возрасте до сорока пяти лет выявило, что у столкнувшихся с такими внезапными утратами (предупреждение о возможном фатальном исходе менее чем за две недели или извещение за три дня о неминуемой смерти) отмечался более высокий уровень тревоги, самобичевания или депрессии, чем в других группах людей, переживавших горе; к тому же у них чаще наблюдалось осложненное горе[45]. Еще одно исследование показало, что у родителей, лишившихся своих взрослых детей внезапно и трагично, например в результате автомобильных катастроф, было значительно больше проблем, чем у тех, кто потерял детей в результате продолжительной болезни, например, рака[46].

Насильственная смерть добавляет сложностей. В большинстве случаев мы подавляем или вытесняем гнев, необходимый для переживания горя, потому что выражение гневных чувств несет в себе слишком большую угрозу, является слишком явственным отголоском смерти как таковой.

Склонность человека отрицать утрату обсуждалась в первой главе. Когда мы изолированы от близкого человека в момент его смерти, или же сосредоточены на других обстоятельствах, мы отдаем себя во власть подобного отрицания. Например, в пылу сражения солдаты зачастую не переживают скорбь; они должны подавлять свое горе, чтобы сохранять сосредоточенное внимание. Если любимый человек умирал вдали от нас и мы не видели его тела или не были на похоронах, то такое разъединение дает нам пишу для отрицания. Изолирует не только география. Когда смерть накладывает позорное пятно, как, например, в результате суицида, передозировки наркотиков или СПИДа (что обсуждается дальше), оставшихся в живых могут не допускать в определенные социальные сообщества и ограничивать в выражении горя. Наконец, чтобы горевать, мы должны быть способны принять мысль об утрате. Тот, кому известна скорбь об утрате, возможно, решит, что наше уменье горевать превышает меру.

Оплакивание смерти от СПИДа

СПИД имеет сходство с любой хронической болезнью, в которой диагноз обычно опережает смерть на несколько месяцев или лет, что дает время заранее погоревать и осуществить некоторые приготовления к расставанию. Но вместе с тем смерть от СПИДа – особенная смерть, а связанное с ним клеймо может сделать переживание горя чрезвычайно мучительным и обрекающим на изоляцию. Театральный критик издания «Виллэдж Войс» Майкл Фейнгольд описывает, как СПИД меняет картину утраты:

«СПИД лишает нас наших ролей в привычной сцене смерти. Он – помеха любым утешающим нас шагам, которые мы, возможно, сделали в сторону Смерти. Смерть от СПИДа носит характер эпидемии, и поэтому никогда не может быть полностью личной. Она приходит незаслуженно раньше времени, дает отсрочку или поражает по своему произволу, и поэтому не может быть полностью неизбежной. Из-за ее случайного характера никто никогда не может считать ее всецело результатом своих собственных действий и полностью взять ответственность за нее на себя, как должен это сделать герой трагедии. Просто вот она: кидает жребий так и так, калечит одни жизни и почему-то не обременяет себя другими, чудовищно затягивает одни мучения и легко обрывает другие – будто лист, готовый осенью с тихим шелестом упасть с дерева. Ее безрассудная прихоть и власть подавляют любой отклик с нашей стороны. Мы отвечаем на это недоуменной заторможенной настороженностью, опасаясь за наши жизни и за создаваемые нами образы – кучки нервных второплановых актеров в спектакле, непредсказуемое главное действующее лицо которого неожиданно явилось на сцену пьяным и с заряженным ружьем»[47].

Скорбь по умершим от СПИДа не может, вероятно, не осложняться по различным причинам, но главный осложняющий фактор – это культурная среда. «Отсутствие толерантности и дискриминация пациентов со СПИДом распространяются и на тех, у кого СПИД отнял любимых людей. Переживающим такое горе часто не хватает поддержки: у них нет никого, с кем можно было бы говорить о своей боли. Слишком часто они становятся теми, кого мы называем „невидимыми скорбящими“, – сказала Кэтлин Перри, директор программы помощи и поддержки в Манхеттенской больнице Св. Винсента. – Наша культура обесценивает человека, который умер. Что может изолировать больше?»

Печаль об умершем от СПИДа сравнима с оплакиванием самоубийцы – в том смысле, что жертву осуждают за гибель. Понесшим утрату внушают, что их горе менее заслуживает утешения, поэтому им недостает внутренней свободы для выражения боли. Когда у Долорес, дочери Анны Блейк, диагностировали СПИД, миссис Блейк обнаружила, что пересматривает свою дружбу с людьми, пытаясь найти среди друзей кого-то, кому можно довериться, у кого можно получить поддержку. Она обратилась к подруге, которую знала тридцать пять лет, но та отвернулась от нее. «Мне пришлось справляться с этим разрывом в момент наивысшего напряжения, связанного с утратой Долорес, – вспоминала миссис Блейк. – Это и отличает СПИД. Если теряешь возлюбленного или ребенка от рака, друзья собираются вокруг тебя и оказывают поддержку. Если ты говоришь: „У моей дочери СПИД, – люди начинают избегать тебя. Ты теперь олицетворяешь для них болезнь“.

В 1984 году по просьбе службы доверия для больных мужчин-гомосексуалистов больница Св. Винсента организовала группы самопомощи, рассчитанные на тех, кто понес утрату от СПИДа. Эта важная работа повела к выводам, раскрывающим отличительные особенности процесса горевания, связанного со СПИДом, и я очень благодарен работникам больницы Св. Винсента за то, что они поделились этими наблюдениями.

Оплакивание пациента со СПИДом начинается с подтверждения диагноза при обследовании на ВИЧ-инфекцию, сказала миссис Перри. Поскольку теперь жизнь, кажется, переменилась и переменам не будет конца. Однако после периода приспособления повседневная жизнь человека может возобновиться в более-менее нормальном режиме, продолжила она, при условии, что на здоровье жалоб нет. Следующий тяжелый удар связан с переходом СПИДа в прогрессирующую стадию. На этом этапе пациенты и их семьи сталкиваются лицом к лицу с жестокой реальностью смерти. У них мало надежды на ремиссию или выздоровление, поэтому существует трудность в сохранении отрицания – важного амортизатора, позволяющего скорбящим постепенно постигать реальность», – сказала миссис Перри. Мы все знаем, что люди со СПИДом долго не живут, а значит, утешение – не для нас. После того, как СПИД диагностирован, скорбь постепенно нарастает из-за осложнений, поскольку пациенты утрачивают способность работать и не справляются с повседневными делами.

Тот факт, что страдающие от СПИДа люди молоды, а медицинское сообщество не способно найти лекарство от этой болезни, усугубляет ощущение, что это жестокая и неестественная человеческая судьба, а поэтому смерть от СПИДа оплакивать еще тяжелее.

Если отношения с больным СПИДом включали секс, скорбь осложняется страхом заражения. Участник группы самопомощи при больнице Св. Винсента выразил суть своего положения. «Это человек, с которым я спал. Моя утрата осложняется страхом, что мне тоже предстоит это пройти… но его не будет рядом, чтобы провести меня через это… Эта болезнь чудовищна. Это не чистая опрятная смерть, как от сердечного приступа. Сердечный приступ не заразен»[48]. Страх заболеть СПИДом становится все более ужасающим, замечает миссис Перри, потому что физические симптомы горя – недомогание, желудочно-кишечное расстройство, нарушение сна, усталость – могут иметь сходство с болезнями, возникающими в результате СПИДа.

Горевание может также осложниться, если понесший утрату не получает формального признания факта существовавших отношений и понимания значимости потери. Инженер из группы при больнице Св. Винсента вспоминал, что сотрудники на работе ничего не знали о его личной жизни и не понимали, почему он так озабочен «болезнью в семье». Необходимость сохранять хорошую мину при плохой игре утяжеляла физическую нагрузку и эмоциональный стресс, связанные с уходом за его заболевшим возлюбленным Другой участник группы Св. Винсента обрисовал, как благожелательные люди низводили его горе до банальности. «Они говорили: „О, я знаю, что ты испытываешь. У меня умер дедушка“. Или: „У меня умерла собака“. Но это была смерть не домашнего животного или старика. Умер мой супруг». Боль от отсутствия формального признания отношений делается сильнее, если семья умершего возлюбленного не одобряла их и не пустила на похороны понесшего утрату партнера, отрицает его право на общую собственность или же как-то иначе вымещает на нем свой гнев.

Родственные чувства, проявление заботы, бывающие причиной раздоров в любой убитой горем семье, часто усиливаются в случае смерти от СПИДа, особенно если семья связывает смерть с каким-то определенным образом жизни или поведением. «Люди столько не понимают, что касается этой болезни, – говорит Анн Блейк. – Они не понимают, что кто-то занимается любовью или принимает наркотики, но при этом не держат в голове мысли о смерти». Чтобы избежать позора, связанного со СПИДом, некоторые семьи скрывают природу болезни и не пускают родственников и друзей в больницу, не допускают их до похорон, опасаясь, что те обнаружат истинную причину смерти. Подобное поведение изолирует семью, лишает ее традиционных источников поддержки и может осложнить горе. «Понесшие утрату переживают обычное в таких обстоятельствах чувство потери, – замечает миссис Перри, – но они испытывают также гнев и стыд из-за вынужденной лжи и тех способов, которыми они добились сокрытия тайны. Этот стыд может препятствовать изживанию их горя».

И, наконец, горе, связанное со смертью от СПИДа, может осложниться из-за притупления способности скорбеть. С начала 1980-х годов определенные сообщества живут в состоянии непрекращающейся осады, ежедневно теряя друзей и никогда не имея возможности как следует оплакать хотя бы одну смерть, потому что число умерших друзей и возлюбленных постоянно растет. В книге «Время взаймы: некролог о жертвах СПИДа» Пол Моне описывает то, как СПИД атаковал его мир:

«Никто не знает, где начинается СПИД. Теперь мои друзья в Лос-Анджелесе с трудом могут вспомнить, что они чувствовали раньше, до появления болезни. Но все мы наблюдали за тем, как росли потери в Нью-Йорке, потом в Сан-Франциско – за годы до того, как это коснулось нас здесь. Медленно зарождающийся ужас – вот как это приходит. Сначала ты оснащен сотнями различных амулетов, чтобы не подпустить это к себе. Затем внезапно выясняется, что какой-то твой знакомый оказался в больнице, и вдруг – ты сам, готовый сражаться, в расцвете сил. Врачи особо не заботятся о том, чтобы скрыть, что у тебя нет средств к самозащите. Поэтому ты пытаешься смастерить хоть какое-то оружие из того, что у тебя под рукой, словно узник, вытачивающий нож из ложки. Ты сражаешься яростно, грубо, но уступаешь в грубости – этому»[49].

Не случайно, что Моне использует образ войны. Часто в качестве модели, наиболее близкой переживаниям геев, уцелевших в эпидемии СПИДа, берется опыт солдат, понесших множество утрат в военное время. Но даже эта модель не вполне подходит, потому что те смерти, по крайней мере, могли быть оправданы высокой моральной целью защиты своей страны, в то время как смерти от СПИДа кажутся совершенно случайными и бессмысленными.

Работа горя включает не только полное оплакивание утрат в настоящем, но и прохождение через любые не полностью оплаканные утраты в прошлом. Такие задачи становятся невыполнимыми, когда одна утрата накладывается на другую. Психолог, консультирующий случай тяжелых утрат, заметил: «Живущие в мире ВИЧ, едва завершают скорбеть по одному ушедшему, как обнаруживают, что умерли еще четверо, а то и десять других»[50].

СПИД привел к пересмотру как идеи будущего, так и представления о продолжительности жизни у целого поколения. Если раньше молодые люди считали смерть случайным событием, отвлеченным понятием, то теперь мужчины и женщины уже в двадцать-тридцать лет вынуждены справляться со множеством утрат. Социальный работник, сам ВИЧ-инфицированный, описал в газете «Нью-Йорк Таймс», как вирус ограничил его мир. Сотня его «хорошо знакомых» людей умерла от СПИДа, и сейчас, по его оценкам, больше половины его близких друзей «болеют или уже ушли из этой жизни». Когда он вновь побывал в Нью-Йорке, то «чувствовал себя, как еврей, вернувшийся в Берлин после Холокоста. „Мир, который я знал, ушел… Я скорбел по стольким людям. Мне сорок с небольшим, и тяжело смириться с тем, что это конец твоей жизни и конец жизни твоих сверстников. Эти чувства невыносимы. Это произошло лет на тридцать раньше, чем я предполагал“[51].»

Мы все еще не имеем исчерпывающих исследований, в которых рассматриваются отдаленные психологические последствия эпидемии СПИДа. Возможно, кто-то думает, что сообщество геев будет уничтожено СПИДом. Однако происходит совсем иное. Какими бы ни были индивидуальные последствия, геи как сообщество мобилизовали духовные, физические и политические силы, чтобы ответить на брошенный им вызов. Налицо их героизм, гуманность и мужество, они демонстрируют незаурядное старание справиться с болезнью.

Незавершенные дела между понесшим утрату и умершим

Один из явных парадоксов переживания горя заключается в том, что чем более счастливыми и зрелыми были отношения, тем легче с ними расстаться, когда время или потребность развития подталкивают нас вперед. Это не значит, что такие прощания безболезненны: они могут причинять душевные муки. Однако если наши отношения с человеком строились на том, что мы скорее дополняли или зависели друг от друга а не противоречили друг другу, мы можем излить свое горе в полной мере. Также верно и обратное: чем больше мы зависели от ушедшего человека, тем больше мы нуждаемся в нем для поддержания нашей самооценки и тем тяжелее для нас расставание с ним. Наиболее очевидный и жестокий пример – это оплакивание ребенком своего родителя. До тех пор, пока ребенок не вышел из подросткового возраста (что обсуждается ниже), смерть родителя, по своему определению, оставляет после себя множество незавершенных дел. Ребенок все еще нуждается в родителе как в примере для подражания, источнике любви и одобрения. Подобным же образом родитель почти не в состоянии оплакать смерть ребенка. С момента зачатия ребенка родители совершенно по-другому начинают видеть свое будущее – теперь оно связано с ребенком. Родитель предполагает, что будет заботиться о ребенке, любить его и что ребенок будет жить дольше, чем мать или отец.

Непреодоленные утраты и значимость подросткового возраста

Центральная задача процесса горевания включает в себя адаптацию к лишению или уходу кого-то от нас. В случае непреодоленных утрат прошлого, таких, например, как непережитая до конца смерть родителя, нам будет трудно скорбеть по новой потере. Помимо конкретных и очевидных утрат, следует учитывать утраты, которые у психоаналитиков именуются «утратами роста». Это срывы в нормальном психологическом развитии. Если ребенок вырос в безопасном и любящем окружении, то, вероятно, он получал поддержку, преодолевая критические психологические испытания, такие, как сепарация-индивидуация и эдиповы конфликты. Кто-то однажды заметил, что хорошая мать нужна не только для того, чтобы быть от нее зависимым, но и для того, чтобы зависимость стала ненужной.

Психоаналитик Марта Вулфенстейн высказала мнение, что здоровое завершение подросткового возраста является решающим моментом для обретения способности в полной мере переживать скорбь по достижении зрелого возраста[52]. Подростковый возраст, по ее словам, является репетицией горевания и включает ту же динамику: в подростковом возрасте человек пересматривает свое детское отношение к родителям и семье, снижая свою эмоциональную нагрузку на них (и их психических двойников), чтобы перенести чувство преданности на сверстников и расширить свой мир[53]. Ключевое понятие здесь – здоровое завершение подросткового периода. Подростки не могут отделиться от своих родителей, если отношения между ними непрочные или если родители препятствуют попыткам подростков обрести независимость. Например, у подростка могут быть трудности с отделением от разводящихся родителей, потому что семейные отношения уже пошатнулись и подросток может чувствовать свою ответственность за их поддержание. Точно так же подростку будет трудно отделиться от матери-алкоголички или грубого отца, которые никогда не проявляли к нему в достаточной мере любви и не оказывали поддержки, от которых он никогда не получал достаточно любви и поддержки. При таком ненадлежащем выполнении родительских обязанностей возникают незавершенные дела между родителями и ребенком.

Так почему же некоторые люди способны действенно горевать вопреки влиянию факторов риска? Все объясняется гибкостью человеческой природы и некоторой интуитивной прозорливостью. Толчок в развитии, будь то рождение ребенка, новая любовь или опытный психотерапевт, иногда помогает нам найти ресурсы для того, чтобы успешно разрешить конфликт и преодолеть возможные осложнения в процессе горевания.

Глава V

Увязание в отрицании: Когда кризис горя искажается

Маленькая лодка попала в темный, вселяющий страх водоворот, и лишь наш крик был попыткой спасения:

«Верните меня обратно на землю!».

Кэтрин Мэнсфилд

Фред, 31-летний работник заправочной станции, был на работе, когда мимо него промчалась машина «скорой помощи». Вскоре позвонили и сообщили, что в результате несчастного случая погиб его младший брат. Фреду, как родственнику, пришлось поехать в больницу и принять участие в опознании трупа. От сильнейшего удара ноги брата были раздроблены. Фред опознал брата и поспешил вернуться на заправочную станцию. В последующие дни он утверждал, что этот эпизод был лишь кошмарным сном. Фред пошел на работу вместо того, чтобы идти на похороны, от выражений сочувствия знакомых и коллег отделывался объяснениями, будто бы его брата нет в городе по причине длительного отпуска. В конце концов через месяц его направили на психиатрическое обследование.

На терапевтических сессиях Фред рассказывал, что он и его младший брат любили друг друга. Однако создавалось впечатление, что он скрывает свои обиды. Его младший брат постоянно превосходил его во всем. Как-то в детские годы Фред во время ссоры толкнул брата на дверь со вставным стеклом, которое глубоко поранило ноги маленького мальчика. Фред никогда не забывал об этой кровавой сцене, о разрушительной силе своей зависти и гнева. Сцена в больничном морге воскресила его давно подавленное чувство вины.

Вспомним, что при кризис процесса горевания состоит в том, что тот, кто жив, прибегает к различным механизмам защиты – отрицанию, расщеплению, уговорам, – чтобы избежать столкновения со смертью. Затем, когда до сознания начинает доходить факт смерти, он испытывает вину за то, что осталось несделанным, чувствует тревогу и гнев – ведь его покинули. Когда кризис процесса горевания затягивается, это, как правило, ведет к застреванию или зацикливанию. Но даже для такой ситуации полное отрицание, обнаруживаемое Фредом, было экстраординарным – это единственный случай, который я наблюдал за всю мою практику[54].

Вскоре после того, как он соединил в своем сознании искалеченные тридцать лет назад в результате фатального несчастного случая ноги брата, отрицание Фреда разрушилось. Я попросил Фреда снова рассказать мне «сон» об опознании тела брата. Осознав к этому времени, что брат умер, он начал плакать. В итоге Фред поведал, какое сильное чувство вины вызвала в нем сцена в больнице, так как в прошлом он иногда тайно желал восторжествовать над братом. Простого проговаривания всего этого оказалось достаточно, чтобы Фред принял смерть брата и начал скорбеть, обратившись к своему священнику.

Случай Карла, отражающий не только отрицание, но и расщепление, уговоры и гнев, был более сложным.

Карл: кризис горя во всем его меняющемся своеобразии

Какое-то время назад, когда я возглавлял психиатрическое отделение в одной из больниц, меня вызвали в ФБР. Они арестовали обнаруженного на склоне горы мужчину, державшего ружье и целившегося в автомобилистов на дороге. Камни вокруг он исписал угрожающими лозунгами с использованием инициалов президента. Это было в 1960-е годы, когда еще была свежа ужасная память об убийстве Кеннеди и произошедшей вскоре после этого безумной выходке Чарльза Уитмэна, который терроризировал город Остин в Техасе, взобравшись на башню и наугад стреляя по прохожим.

Когда я встретился с Карлом, молодым человеком лет двадцати, то был поражен еле сдерживаемым гневом, сквозившим в его вежливых ответах на мои вопросы. Он пытался показать, что ему абсолютно безразличны печальные детали его жизни: отец, бывший заключенный, не проявлял к нему интереса; мать оставила Карла на ферме своих родителей, которые и воспитывали мальчика. У Карла сложились очень близкие отношения с дедушкой, что облегчило его боль от разлуки с матерью и отцом. Когда бабушка Карла умерла, его скорбь казалась неосложненной и ничем не примечательной. Вскоре после смерти бабушки Карл женился и построил дом на территории фермы.

Детские утраты привели к тому, что дедушка стал для Карла оплотом благополучия и доверия к миру. Любая подобная зависимость нагружена противоречиями и гневом. Нас злит наша беззащитность перед другим человеком. Любая подобная зависимость от другого человека всегда обременена амбивалентными чувствами и гневом. Пока дедушка был жив, Карл мог контролировать свой гнев, но когда старик умер, он запаниковал.

Как рассказал мне Карл, на похоронах он понимал, что тело его дедушки находится в гробу, но тем не менее был убежден, что видел старика расхаживающим по ферме. Это пример расщепления – обычного переживания во время кризиса горя, и здесь ничто не вызывает тревогу. Но вскоре поведение Карла обнаружило, что он был не в состоянии контролировать противоречивые эмоции, связанные с утратой. Каждую ночь он ходил на могилу и сидел там до рассвета. На мой вопрос о причинах такого поведения он ответил, что делал это для того, чтобы оставить дедушку «внизу». В этом проявился его гнев по поводу того, что он очень сильно привязан к старику. Но обратная сторона этих чувств была очевидна. Он держал лопату в багажнике стоявшего неподалеку автомобиля: «В случае, если старик захочет воскреснуть из мертвых, я смог бы выкопать его».

Такого рода бдения продолжались несколько недель. Ко второму месяцу Карл был истощен работой с девяти утра до пяти вечера и сидением у могилы все ночи напролет. После полудня он впадал в бешенство по малейшему поводу. Без сомнения, какие-то реакции были связаны с его общим истощением, но после разговора с ним я убедился, что это был смещенный гнев, обусловленный тем, что его покинули. Во время одного из таких взрывов Карл пошел в горы и написал лозунги, которые привлекли внимание ФБР. Однажды в период лечения я попросил его назвать полное имя дедушки: оказалось, что инициалы президента совпадали с инициалами его дедушки. Это очень сильно удивило Карла. Он не сознавал, что соединил психического двойника дедушки с другой «отеческой» фигурой – президента.

Случай Карла является драматической иллюстрацией кризиса осложненного горя. Когда родители бросили ребенка, едва начавшего ходить, у Карла были весьма ограниченные возможности сохранять любящих психических двойников этих важных для него людей. Он нуждался в психическом присутствии заботливого дедушки, чтобы поддерживать свое эмоциональное равновесие. Здесь есть сходство с поведением ребенка, начинающего ходить: он может отойти от матери лишь на какое-то время. Затем ребенок возвращается к матери и, как заметила психоаналитик Маргарет Малер, «пополняет запасы» любви и доверия[55]. Хотя Карла возмущала его зависимость от дедушки, он не мог выдержать того, что остался один. Смерть дедушки воскресила гнев Карла, связанный с детскими переживаниями, когда его бросили.

Как правило, гнев сигнализирует о том, что скорбящий начинает принимать факт смерти. Прямо или косвенно мы даем гневу выход и двигаемся дальше. Однако у Карла накопилось слишком много гнева, связанного с опытом покинутости, который был в его жизни. Ему было предначертано повторять и заново проходить все этапы кризиса горя: отрицание, расщепление, уговоры, гнев.

Пока мы работали с Карлом, его случай принял драматический и трагический оборот. Так уж получилось, что именно он обнаружил тело пациента, который повесился. Карл освободил труп от веревки и стал яростно оживлять его. Когда команда «скорой помощи» сообщила, что мужчина мертв, у Карла вырвались следующие слова: «Боже, он действительно мертв. Такая вещь, как смерть, существует», – и разрыдался. Проплакав сутки, Карл крепко заснул. Проснулся он в подавленном состоянии. Впоследствии, в результате лечения в больнице, Карл смог уже с большим самообладанием принять смерть дедушки.

Этот случай произошел в «благоприятное» время. Сеансы психотерапии ослабили отрицание Карла. Непосредственный контакт с трупом, попытка вернуть его к жизни и последующая неудача изгнали у Карла остатки отрицания. Он обрел способность проделать работу горя. Через пять лет Карл сообщил, что после этого он избавился от странных симптомов и счастливо живет со своей семьей.

Отсутствие горя

Наиболее общей формой неразрешенного кризиса горя является стремление отрицать произошедшее и, соответственно, отсутствие горя. В таких случаях мы бессознательно защищаем себя от болезненных чувств, связанных с утратой. Кажется, что мы привыкаем к смерти, разводу или другим переменам, но платим за это тем, что подавляем свои чувства.

Важно понять психодинамику отсутствия реакций горя в свете современных табу на выражение сильных эмоций, особенно скорби. Мы прославляем стоиков, традицию Клинта Иствуда и Джона Уэйна – мужчин, чьи лица лишь слегка морщатся от боли перед лицом утраты; они хоронят мертвых, распрямляют плечи, садятся на лошадь и скачут навстречу рассвету. По сути же такие герои всегда плохо кончают. Отсутствие скорби является эмоциональным эквивалентом отсутствия лечения в случае перелома кости.

Психоаналитик Хелен Дойч впервые описала реакцию «отсутствия горя» в ставшей уже классической статье 1937 года[56]. Она высказала предположение, что неспособность горевать возникает из неразрешенной утраты детских лет. Дойч считала, что подавленные эмоции в конечном счете найдут свое выражение. Если недавно понесший утрату человек не плачет, не обнаруживает гнева или боли и производит впечатление процветающего, то наше общество ошибочно оценивает его как «хорошо переносящего» на утрату. Некоторое время спустя (это могут быть годы), узнав о не относящейся к нему утрате, смерти или расставании, человек вдруг наполняется раздражением, гневом или печалью.

Дойч описала взрослого мужчину, страдавшего от «мучительного безразличия» к жизни, несмотря на свои усилия вызвать в себе хоть какие-нибудь чувства. Другой случай касался женщины средних лет, которая была неспособна реагировать на свое горе, но находила замещающее эмоциональное освобождение в печалях других людей.

Такие страдающие от отсутствия горя люди не отрицают факта смерти или болезненной утраты – они просто отрицают эмоции, связанные с ними. Однако, как это иллюстрирует случай Уилла, со временем все же горе дает о себе знать.

Уилл: сын шахтера

Уиллу было около двадцати лет, когда его отец погиб в результате несчастного случая на шахте. Известие было неожиданным. Однажды вечером Уилл, его мать и младшая сестра ждали отца домой к ужину. Вместо него на пороге появился представитель администрации шахты. Он сообщил, что обвалился свод шахты и отец Уилла в одно мгновение погиб от удара упавшего валуна. Мать и младшая сестра были подавлены горем. Уилл принял на себя все семейные дела. Позже он не мог вспомнить, что испытывал какие-то чувства, плакал или выражал другие эмоции. Он должен был стать главой в доме.

Через несколько лет Уилл переехал в большой город и стал конторским служащим. Внезапно у него начались странные приступы: колени подгибались и он не мог стоять. Уилл побывал на приеме у ряда неврологов и прошел многочисленные обследования. В конце концов его отправили в психиатрическое отделение больницы.

Когда я познакомился с его историей болезни, то обнаружил, что первый приступ случился в девятую годовщину смерти его отца; все приступы происходили вечером, приблизительно в то время, когда его отец возвращался домой и садился ужинать. Я понял, что могло запустить его подавленное горе. Страховые выплаты за несчастный случай, производимые шахтерской компанией, закончились через девять лет после смерти отца; так годовщины смерти отца соединялись для Уилла с реальным событием – с материальной потерей, приведшей смерть в его дом. Окончание выплат вынудило Уилла снова стать главой семьи, и он принял на себя роль кормильца. Все, что нужно было Уиллу, чтобы горе его протекало своим чередом, – это краткосрочная терапия в стационаре, и после этого его симптомы исчезли.

Поскольку такого рода страдания от отсутствия горя внешне выглядят как стойкость, сложно оценить, многие ли из нас используют такую защиту. В третьем томе серии «Привязанность и утрата» психоаналитик Джон Боулби подробно излагает причины отсутствия реакций горя:

«Взрослые, демонстрирующие длительное отсутствие сознательного горевания, в основном самодостаточные люди, гордящиеся своей независимостью и самоконтролем и пренебрегающие чувствами; слезы они расценивают как слабость. Понеся утрату, они гордятся тем, что ведут себя так, будто ничего не произошло; они заняты, деятельны и всем своим видом показывают, что хорошо справляются с произошедшим. Но внимательный наблюдатель заметит, что они напряжены и вспыльчивы. Упоминания об утрате неприятно им, а тех, кто напоминает о ней, такие люди избегают… Естественно, существуют разные варианты этого состояния… Некоторые могут держаться весело, но их веселость несколько наигранна, другие – скованны и слишком официальны»[57].

Боулби приводит случай мистера АА, взятый из исследований, которые проводились в Национальном институте психического здоровья: изучались родители смертельно больных детей.

Тридцатитрехлетний продавец, отец ребенка с лейкемией, мистер АА, был неунывающим, отзывчивым и услужливым человеком. Он посещал больницу каждый день. Исследователи и персонал пришли к заключению, что он общителен, но не стремится проводить время со своим сыном. Мистер АА признался, что «ему тяжело видеть других больных детей». В один из выходных мистер АА должен был остаться наедине с мальчиком. Исследователи ожидали, что в ходе беседы, которая была проведена в те же выходные, он проявит, по крайней мере, некоторую тревогу, признаки горя или душевного страдания. К их удивлению, мистер АА был в своем обычном хорошем расположении духа и не обнаруживал никаких признаков горя. Параллельно с этим изучалось воздействие длительного стресса на скорость эндокринной секреции, и результаты мистера АА оказались впечатляющими. Его показатель более чем в два раза превышал обычный уровень, что говорило о наличии физиологических составляющих процесса горевания, несмотря на то, что психологические и поведенческие элементы отсутствовали.

Хотя, как замечает Боулби, такие стоики не допускают какого бы то ни было обсуждения их печали, их глубоко волнует благополучие других: они начинают «навязчиво заботиться» о них, проявляя к ним чуткость и отказывая в этом самим себе.

В «Случайном туристе» писательница-романистка Анн Тайлер дает впечатляющее описание отсутствия реакции горя у героя Мейкона Лири. Подход к жизни Мейкона – это самозащита, позиция, крепнущая после гибели сына в результате неожиданной перестрелки в кафе. Вот что говорит ему жена:

«Все, что может задеть, или расстроить, или уничтожить тебя, ты без единого звука отбрасываешь. И когда Итан погиб… ты освободил его шкаф и письменный стол так, будто стремился побыстрее распрощаться с ним. Ты предлагал людям его хлам из подвала, ходули, санки и скейтборды и не мог понять, почему они их не берут… В том, как ты воспринимаешь вещи, я имею в виду любовь, печаль – да что угодно, есть какая-то приглушенность; будто ты пытаешься пройти по жизни неизменившимся»[58].

Тайлер помогает Мейкону Лири преодолеть себя с помощью удачного эволюционного толчка, о чем я говорил в конце главы, посвященной факторам риска. Любовь участливого кинолога и ее сына постепенно разбивают сопротивление Мейкона, позволяют ему смягчиться и начать печалиться по утраченному сыну. Мейкон оттаивает.

Глава VI

Вечноскорбящие: Когда утрата не имеет разрешения

Сила так пагубно властвовала над небесами и землей, что изменила естественный порядок мироздания, и сердце моей матери плавало в задымленном небе Аушвитца. Я пыталась убрать дым из поля своего зрения в течение сорока лет, но мои глаза все еще щиплет, мама.

Изабелла Лейтнер

Когда умер возлюбленный королевы Виктории Альберт (как рассказал ее биограф Литтон Стрейчи), она издала «долгий дикий вопль, огласивший объятый ужасом замок», а затем погрузилась в глубокое уныние. Она распорядилась, чтобы с вечера для него готовили одежду и по утрам опорожняли его ночной горшок – день за днем. Королева говорила о нем в настоящем времени. Она цеплялась за его устаревшие мнения в вопросах внешней политики, перестала посещать официальные мероприятия, облачилась в глубокий траур почти на сорок лет, которые ей выпало прожить после смерти возлюбленного[59].

Даже в эпоху, когда люди проявляли чрезмерность в своей скорби, Виктория подняла печаль на новую высоту. Она воздвигла памятники Альберту по всей стране и организовала фонд для создания национального мемориала. Последствия этой деятельности мы можем обнаружить сегодня в Кенсингтонском саду – там находится грандиозное сооружение длиной в две сотни футов, включающее более 170 мраморных фигур.

Это сооружение можно также назвать памятником вечно скорбящей Королеве. Вечноскорбящие заняты постоянным пересмотром утраченных отношений, пытаясь найти какое-то утешение в этом. Но оно не достижимо просто потому, что утрата слишком велика, чтобы смягчиться. В некоторых случаях возможно бесконечное оплакивание. Значение утраты таково, что скорбящий никогда не примирится с ней, как, например, с ужасом Холокоста или жестокой и внезапной смертью ребенка.

В течение многих лет после печального события вечноскорбящие обнаруживают такие симптомы, которые, как правило, исчезают в течение года или двух у людей с неосложненным горем. Существуют кинофильмы, отражающие эту динамику, такие как: Truly, Madly, Deeply; Dona Flor and Her Two Husbands; Field of Dreams («Правдиво, безумно, глубоко», «Дона Флор и два ее мужа», «Поле снов»). Герои этих лент по причине незавершенных отношений сохраняют необычайно сильную поглощенность умершими.

Драматург Артур Миллер описывает встречу с бывшей женой своего умершего дяди Хайми и свои наблюдения за ее затянувшейся одержимостью мужчиной, который ушел из жизни десятки лет назад:

«Она походила на птицу из легенды, чей убитый самец навсегда запечатлелся в ее глазах… Каким ужасным казалось то, что она была так прикована к мужчине пожизненно, к мужчине, которого она знала всего лишь год; и однако, когда она смотрелась в зеркало, сжимая обветренные губы, казалось, что она готовится ко встрече с ним этой ночью в своей пустой квартире»[60].

Степень одержимости бывает различной, у некоторых вечноскорбящих она вытеснена. Многие вечноскорбящие вступают в новый брак и делают успешную карьеру, но часть их энергии пребывает где-то в другом месте. Часто их поглощенность обнаруживается в оговорках. Об умершем они могут говорить в настоящем времени, например: «У Александра вьющиеся волосы» или «Джордж ненавидит брокколи». Знакомый мне мужчина говорит о своей прежней жене как о «жене», хотя они развелись десять лет назад, а ту, с которой он состоит в браке в настоящий момент, называет «второй женой». В его книжном шкафу альбомы с фотографиями первой и второй свадеб стоят рядом. Спустя десятки лет после смерти мужа королева Виктория открывала маленькую брошь – футлярчик с изображением Альберта внутри, чтобы показать «ему» интересный вид. Некоторые заводят в доме уголок, служащий своего рода местом поклонения умершему, заводят с тем «чувством», что умерший находится рядом с ними или неподалеку. У них вызывает любопытство планшетка для спиритических сеансов, они часто живо интересуются реинкарнацией и другими сверхъестественными явлениями.

Вечноскорбящие поддерживают ритуалы, выглядящие как сентиментальная дань умершему, хотя более пристальный взгляд обнаруживает, что отягощенные тревогой взаимоотношения продолжаются. После смерти пожилого отца один из моих пациентов хранил его старую машину и тратил большие суммы на ее поддержание в хорошем состоянии, хотя так ни разу ее и не завел.

Мой пациент Бернард весьма драматическим образом обнаружил свою потребность сохранять отношения со сварливой женой. Спустя годы после ее смерти у Бернарда появилась идея-фикс, что жена несчастна в своей могиле. Он извлек ее останки из могилы на кладбище и перезахоронил их на участке под своим окном из спальни. Через некоторое время он решил, что ей будет приятно в пасторальном окружении, и перевез останки на кладбище в сельской местности. Когда Бернард строил планы относительно третьего перемещения останков, его семья настояла, чтобы он начал лечение. Его одержимость отражала напряжение, которое он испытывал, сохраняя преданность жене в те годы, когда она, инвалид, сделалась вспыльчивой и придирчивой. После ее смерти он ощущал вину всякий раз, чувствуя, что зол на нее, предает ее.

Эта вина (и подавленный гнев, заставлявший его ощущать вину) не позволяла ему ослабить присутствие ее психического двойника. Заботясь о ее могиле, он, обремененный этой заботой и озлобленный, однако, испытывающий вину за эти чувства, сохранял реальность прежнего брака.

Противоречивость

Вечноскорбящий хочет устранить утрату и воссоединиться с утраченным человеком, однако при этом ему хочется меньше думать об утраченных отношениях. Таким образом возникает конфликт между страстным желанием сохранить утраченного и стремлением избавиться от него. Как объяснил писатель Брюс Даффи:

«Правда в том, что мы не хотим возвращения умершего, это наша тайна из тайн и горький источник нашего замешательства. О мама, сколько же лет я непрестанно бежал за тобой и никогда не догонял, проклинал тебя, потому что не мог ни поймать, ни уничтожить тебя как память, бессильный когда-либо обрести свободу»[61].

Сновидения вечноскорбящих

Вечноскорбящие в течение всей жизни видят те сны, которые обычно быстро уходят при неосложненном горе. Такие сны переживающих горе имеют три общие повествовательные линии. Первая отражает ощущение неподвижности и представляет собой следующие одна за другой безжизненные сцены. Одному из моих пациентов снилось заключенное в рамку изображение дерева. Когда я попросил описать его, то оказалось, что это плакучая ива – подходящая метафора для удерживаемой неизменной скорби. Другой сравнил свои сны с наблюдением за тем, как падает из разорвавшейся упаковки нарезанный хлеб.

Вторая категория снов прямо отображает иллюзию того, что утрата может быть устранена: в гробу лежит сильно вспотевший труп или давно похороненное тело оказывается не затронутым тленом. Эти сновидения отражают ощущение, что кто-то, объявленный мертвым, на самом деле жив. Они также отражают противоречивость скорбящего: он хочет, чтобы умерший был мертвым и появилась возможность завершить процесс горевания, но умерший человек продолжает жить.

Третий тип снов рисует утраченного человека в опасности или сражающимся за свою жизнь. Моему пациенту Биллу часто снилось, как он пытается вытащить своего отца из горящей машины. Сон неизменно заканчивался до завершения операции по спасению. Билл просыпался в тревоге, по-прежнему не разрешая ситуацию с утратой.

Когда умерший продолжает жить

К некоторым вечноскорбящим умерший не только приходит во сне: они ощущают присутствие утраченного человека в душе. Это как с детьми, у которых есть воображаемый приятель по играм. Если подобное состояние долго не проходит, ситуация указывает на наличие проблемы. Вечноскорбящий относится к умершему человеку и реагирует на него во многом таким же образом, как и при жизни. Он чувствует его присутствие и даже может ощущать себя носителем его духа.

Это является результатом неспособности разрешить конфликт, связанный с утратой. Как мы уже говорили, разлука как бы оживляет в бессознательном того, кто жив, психического двойника утраченных отношений. В рутинном переживании горя, включающем воспоминания и процесс идентификации, двойник затихает и ассимилируется. Таким образом переживающий горе может расстаться с прежними отношениями. Вечноскорбящие же не способны к такому расставанию, и психический двойник становится навязчивым.

Присутствие двойника в жизни скорбящего может оказаться весьма значимым. Психоаналитики называют такое эмоциональное присутствие интроектом. Интроект часто переживается скорбящим как не связанный с телесной оболочкой голос, иногда как умерший человек в миниатюре, правдиво представляющий динамику утраченных взаимоотношений.

Обладатель Пулитцеровской премии журналист Расселл Бейкер в своих воспоминаниях пишет о продолжающемся влиянии матери, «громко заявляющей о себе в его голове». Нет указаний на то, что Расселл Бейкер имел тревоживший его интроект или что предавался чему-то иному, а не воскрешал в памяти мать как своего рода музу. Но Бейкер объясняет динамику так успешно, что я одалживаю у него описание для объяснения того, как интроект может оказывать влияние, в его случае – позитивное:

«Моя мать, ушедшая из этого мира, но все еще свободно блуждающая в моих мыслях, будит меня иногда перед рассветом. „Если существует что-то, чего я не выношу, так это безделье“. Я слышу это от нее всю мою жизнь. Теперь, пробуждаясь в темноте и лежа в кровати, я чувствую неистовство ее энергии, сражающейся с ни на что не годным лежебокой во мне, который хочет снова заснуть вместо того, чтобы с усердием начать прекрасный новый день»[62].

Когда вечноскорбящие рассказывают об интроектах, их описания не столь вдохновляющи. Рассмотрим случай Теда.

Тед, обаятельный молодой бизнесмен, обратился ко мне, чтобы пройти диагностическое интервью. Он сказал, что внешне его жизнь была в порядке, за исключением проблем с любящим командовать старшим братом – Рандолфом. По дороге на работу и домой Рандолф поучал Теда. Он считал утомительным выслушивать эти перегруженные советами монологи после напряженного рабочего дня в офисе.

Прежде всего я обратил внимание на то, что Рандолф живет вместе с Тедом и его семьей. В середине сессии Тед, однако, упомянул, что Рандолф был убит несколько лет назад во время охоты. Предположение, что Тед жил вместе с Рандолфом, было до известной степени правильным, так как Тед чувствовал, что в его душе «поселилась голова Рандолфа». Когда Рандолф доводил его до «белого каления», Тед представлял пулю у него во лбу, бессознательно пытаясь повторно проиграть его смерть. Но Тед не мог успешно «избавиться» от своего умершего брата. Я не знаю, как сложилась жизнь Теда, потому что я никогда больше его не видел.

Горе моей пациентки Филлис породило интроект, подобный тому, который существовал у Теда. Спустя некоторое время она воплотила драму в жизнь. Таким образом ее случай иллюстрирует концепцию интроектов и связующих объектов.

Филлис

Филлис было немногим более двадцати лет, когда умерла ее младшая, умственно отсталая сестра Кара. С подросткового возраста Кара находилась в больнице, дома она бывала только в выходные. В один из таких визитов домой Кара поскользнулась на ступеньке, сломала шею и тут же умерла. В тот вечер, когда произошла трагедия, Филлис была на своем первом свидании. Она печалилась о случившемся, но позже у нее возникло чувство вины, вызванное раздражением из-за того, что смерть сестры могла испортить ее начавшийся роман. Филлис обнаружила, что во время похорон ее мысли были заняты новым другом. Между церковными отпеваниями она подсчитывала, как скоро она сможет снова ходить на танцы и при этом не выглядеть бессердечной.

Спустя недели после похорон сестры Филлис переполнили противоречивые воспоминания. Она вспоминала, как, будучи ребенком, фантазировала о том, что вылечит Кару, как болезнь сестры портила ее веселье. Она сожалела о том, что согласилась с решением родителей отдать Кару в больницу. Однако постепенно Филлис почувствовала, что привыкла к смерти сестры. В конце концов, сказала она себе, помещение Кары в больницу было наилучшим решением для нее.

Через несколько месяцев Филлис со своей подругой ехала на машине по сельской местности. Внезапно на дорогу выбежала лошадь, и машина сбила ее. Животное с силой подбросило в воздух. Молодые женщины с ужасом наблюдали, как лошадь ударилась об асфальт и сломала шею. Пока подруга ходила вызывать полицию, Филлис смотрела на животное, бившееся в агонии. Филис ощущала беспомощность и мучилась чувством, что судьба с таким гротеском инсценировала перед ней смерть сестры. Филлис заметила несколько камней на обочине и стала размышлять, что ей следует быть «такой же крепкой, как эти камни», чтобы не сломаться, увидев такую сцену. После того, как лошадь издала последний вздох, Филлис подняла один из плоских камней, подержала его в руке некоторое время, а затем опустила в карман. Приехав домой, она положила камень в ящичек туалетного столика, стоявшего около ее кровати.

В течение нескольких последующих лет у Филлис было ощущение, что Кара «рядом». Это чувство было особенно сильным по выходным, когда Кара обычно возвращалась домой. Филлис выискивала признаки присутствия сестры, но вместе с тем от мысли, что она действительно может найти Кару, цепенела. Однажды Филлис услышала глухой стук за окном своей комнаты. Филлис была уверена, что это Кара упала с дерева, хотя и понимала, что такое невозможно.

Спустя время Филис стала ощущать, что где-то внутри себя она носит Кару в миниатюре, Кару, лежавшую у основания лестницы. Филлис нередко ловила себя на побуждении толкнуть Кару ногой, чтобы разбудить ее, хотя иногда эти толчки оказывались сильными ударами, и она чувствовала вину. Часто Филлис могла очень точно сказать, что именно заставляло ее ощущать присутствие Кары. Например, однажды, когда Филлис использовала сексуальный термин «нежничание» (necking), она мгновенно вспомнила о сломанной шее (neck) сестры. Филлис думала, что она в норме, если не считать «присутствия» Кары. Филлис говорила о Каре в настоящем времени и до того, как увиделась со мной, в течение года посещала группу. В которой делались попытки войти в контакт с умершими. Стоит заметить, что Филлис была типичным примером вечноскорбящей: она не чувствовала особой вины по поводу своих отношений с сестрой и не демонстрировала низкой самооценки, не занималась самобичеванием как погруженный в депрессию скорбящий. Если бы она горевала полгода-год, я бы не нашел ее симптомы необычными.

Однако Филлис стала искать у меня помощи, когда поняла, как много энергии она тратит на умершего человека. А ведь она хотела преуспеть в жизни.

В ходе терапии я попросил Филлис вспомнить об их с Карой детстве. Она рассказала о том, какое удовольствие получала от общения с сестрой в ранние годы своей жизни, когда задержка в развитии сестры была менее заметной и не слишком удручала семью. Узнав о серьезности состояния Кары, Филлис провела многие часы в мечтах об ее излечении. Когда Кара была госпитализирована и Филлис поняла, что лечение не поможет, она стала горевать, хотя это горе было смешано с чувством преступного облегчения от того, что Кара ушла. Так что отношение Филлис к сестре было противоречивым, что сделало смерть трудной для оплакивания.

В психоаналитической психотерапии пациент использует терапевта, чтобы снова проиграть детские ожидания, конфликты, вновь воскресить желания детских лет и защитные механизмы через процесс, называемый переносом. Одно из чувств, которое адресовала мне Филлис, заключалось в недовольстве тем, что я постоянно занят, слишком занят, чтобы слушать ее даже во время наших сессий. Когда она проработала эти чувства, то осознала, что присутствие Кары по многим причинам отягощало родителей и делало их слишком занятыми. Она начала принимать и понимать свое негодование на Кару, что уменьшило ее вину. После того, как появилось это понимание, Филлис смогла смягчить свои отношения с Карой и в обычном порядке пройти через нормальную работу горя.

Связующие объекты: камень Филлис

Один из адресованных мне вопросов Филлис касался значимости того плоского камня, который она подняла на краю дороги в день, когда машины сбила лошадь. Филлис призналась, что она ощущала в нем нечто магическое и была вынуждена хранить его. Хотя она не любила смотреть на камень, она всегда помнила о нем. Твердый, плоский и гладкий камень воздействовал на нее на нескольких уровнях. Он напоминал ей о Каре, о ее плоской груди, а также о шутке их брата, говорившего, что у Кары «камни в голове». Но камень также соотносился с самой Филлис. Какой бы закаленной она себя ни чувствовала, Филлис нуждалась в этом для того, чтобы справиться с утратой сестры. Филлис лишилась сестры из-за несчастного случая, приведшего к перелому шеи, а затем ей пришлось наблюдать странное повторение такой смерти, когда погибла лошадь. Камень удивительно мог свести вместе эмоциональные образы, или психических двойников Кары и Филлис. Он обозначил место их встречи, внешнюю сценическую площадку, на которой разыгрывалась незавершающаяся драма Филлис[63].

Мы используем связующие объекты, чтобы воссоздать отношения во внешнем мире, воскресить пережитое и конфликт. Связующие объекты создают мелодию отношений. По иронии судьбы они также не дают скорбящим приспособиться к перемене и продолжить нормальную жизнь.

Теперь я понимаю, что впервые стал интересоваться такого рода магическими реликвиями еще на Кипре. Будучи подростком, я однажды заметил, как моя бабушка открыла рюкзак, который я никогда не видел раньше. В нем были вещи моего умершего дяди и вырезки из газет о его загадочном исчезновении. Моя бабушка, тихонько всхлипывая, доставала вещь за вещью, разглядывала и перебирала их некоторое время, а затем вернула содержимое в рюкзак и убрала его. Я видел эту сцену всего один раз, но она врезалась мне в память. И еще один момент: я гордился тем, что знал все потаенные места в том доме, но я так и не смог найти рюкзак.

Я вытеснил то воспоминание и не воскрешал его в памяти многие годы – до тех пор, пока пациенты не стали приносить мне предметы, напомнившие о рюкзаке моей бабушки. Я часто думаю, что этот ранний опыт может во многом объяснить мою зачарованность тем, что мы в нашей повседневной жизни приписываем предметам магические свойства. Мы используем предметы для выражения наших психологических желаний и усилий. Например, дети по мере того, как познают себя и окружающий мир, научаются использовать игрушечных мишек и одеяла (переходные объекты) для того, чтобы почувствовать себя в безопасности[64]. Есть и другие предметы, якобы снижающие тревогу: четки, бусы, камни, до которых нужно дотронуться. Драгоценности могут повысить нашу самооценку, клубные эмблемы и значки смягчают тревогу из-за того, что нас могут посчитать посторонними, фетиши – тревогу, связанную со способностью к сексу. Связующие объекты вбирают в себя сопутствующие утрате конфликты.

Важно видеть различие между фамильными ценностями и связующими объектами. При нормально протекающем горе реликвия есть всего лишь реликвия. Человек может носить доставшееся по наследству кольцо, не испытывая тревоги и неуместного побуждения оберегать его, не испытывая конфликта между желанием видеть его и убрать с глаз подальше.

После смерти отца я отказался от всех прав на его имущество, но попросил сестер выбрать для меня что-то символическое из его вещей. Они сделали изумительный выбор: дневник той поры, когда он приезжал ко мне в 1960-е годы, дневник, в котором он описывал горы Северной Каролины, а также его гражданский документ, выданный англичанами, захватившими Кипр в 1922 году. Этот документ, с наклеенной на нем фотографией, постоянно напоминает мне о беспокойной истории моего родного острова и тяжелых испытаниях семьи. Он висит на стене в моем доме, помогая мне сохранять мою идентичность и мою связь с отцом.

Разница между вещественными напоминаниями и связующими объектами находится в трудноразличимой области между свободным выбором и навязчивостью. Связующий объект является горячим в психологическом смысле, он оживляет в скорбящем некоторый конфликт, сопутствующий утрате, а также обусловленные ею лишения. Например, во второй главе приведен отрывок из записей Линн Кейн, откуда мы узнаем о ее привязанности к купальному халату мужа: «Я знала, что это был просто изношенный старый халат, но ощущала его как Мартина, все еще обнимавшего меня, все еще нежившего меня». Этот халат вполне мог превратиться в связующий объект, но миссис Кейн преодолела принуждение. Она проработала этот аспект своего горя и выкинула купальный халат.

Великое множество вещей используется как связующие объекты. Часто это предметы, имеющие какое-то назначение, как правило, предметы, принадлежавшие умершему человеку или напоминающие об утрате. Скорбящий может выбирать их так, чтобы они воспроизводили обстоятельства, при которых произошла утрата. Они называются «объектами последних минут». Один из моих пациентов хранил стопку грампластинок, которые он собирался послушать, когда пришло известие о смерти его брата.

Определенные песни, жесты или общие фразы тоже используются как связи и называются «связующими явлениями». Когда моя пациентка Тина шла на похороны своего отца, выстрелившего себе в голову после неудачного любовного романа, лил дождь. Песня «Капли дождя падают на мою голову» засела в сознании Тины. Позже она ассоциативно связывала слова популярной песни со своим недопустимым желанием обрушить дождь из пуль на голову отца. Она была зла на него за то, что он дважды оставлял ее, один раз – при разводе, другой – в результате умышленной смерти. Я не понимал, насколько эта песня была значима для Тины до тех пор, пока случайно не услышал ее по радио. В песне пелось «плакать – это не для меня», и эти слова выражали бессознательную установку Тины не скорбеть по своему отцу.

Связующими объектами могут быть даже ныне здравствующие люди. По своему опыту знаю, что ими наиболее часто выступают дети, чьи родители охвачены многолетней скорбью. В некотором отношении я был живым связующим объектом – или ребенком-заменой – для моей матери и бабушки. Я сохранял для них своего умершего дядю живым: я носил его имя и поддерживал идеализированную традицию быть хорошим студентом с высокими амбициями. К счастью, эта бессознательная роль была вполне выносима, и кроме того существовали многие другие позитивные стороны в моих отношениях с матерью и бабушкой, поэтому эта роль никогда не отягощала меня.

Связующие объекты – это особенные объекты, поскольку их обычно не используют: часы никогда не носят, дорогая фотокамера «Найкон» лежит без пленки. Более того, предмет обычно находится вне поля зрения. Понесший утрату часто убирает его и лишь время от времени позволяет себе попасть под его воздействие. Но всегда знает о его местонахождении, даже если вроде бы надолго забывает о нем.

Связующий объект ревностно оберегается, потому что скорбящий использует его для проявления своей скорби (экстернализация). Экстернализация горя через использование связующих объектов дает вечноскорбящим ощущение контроля. Если что-то происходит со связующим объектом и он больше не может впитывать горе, скорбящий лишается своей защиты и уже не способен сдерживать натиск болезненных эмоций. Именно это случилось с Сарой.

Сара и Джефф купили дом, расположенный глубоко в лесу, и мечтали о том, как будут растить детей на лоне природы, которую они так почитали. Но Сара никак не могла забеременеть, и ее бесплодие отрицательно сказалось на браке. У Джеффа завязался роман, о котором стало известно Саре. Она хотела уйти от мужа, но отказалась от этих планов, когда доктора порекомендовали ей новую операцию для лечения бесплодия.

После хирургического вмешательства у супругов появилась надежда. Они купили новый гамак – символ будущей семейной жизни – и повесили его между двух больших деревьев, росших рядом с домом. Однажды, лежа в гамаке, они сильно поссорились, а потом занялись любовью. На следующий день Джефф погиб в результате несчастного случая на работе.

Гамак стал для Сары магическим предметом. Она никогда никому не позволяла лежать в нем. Более того, она не снимала его даже зимой или во время сильных ливней. Гамак для нее стал местом встреч с Джеффом. Все лучшее и все худшее в их прошлом, груз их отношений удерживали веревки гамака. По прошествии времени гамак начал гнить. Через шесть лет после смерти Джеффа он оборвался. Глядя на оборвавшуюся ветошь, Сара испытала противоречивые чувства, связанные с Джеффом. Она отдалась этим чувствам и погрузилась в депрессию. С этой проблемой она и пришла ко мне. Потребовалось некоторое время, прежде чем я узнал о существовании гамака и о том, как Сара использовала его, чтобы держать при себе и свою любовь к Джеффу, и свой гнев на него, так легкомысленно отреагировавшего на ее бесплодие.

Глава VII

Поглощенные горем: Когда горе оборачивается депрессией

Таким образом депрессия, когда она в конце концов пришла ко мне, в сущности, не была незнакомкой, даже не была посетительницей, явившейся без уведомления:

она стучалась в мою дверь десятки лет.

Вильям Стайрон

Молодой юрист по имени Стив, имевший обширную практику, был преданным мужем и отцом до тех пор, пока не стал предаваться несвойственному ему разврату. У Стива начался роман с лучшей подругой жены, затем он переключился на двух секретарш из офиса. Коллеги были возмущены. Жена оставила его, работа пошла под откос. Пытаясь спасти брак и работу, он обратился к психотерапевту.

На первой же терапевтической сессии Стив открыто признался, что он в тупике. Он искренне любил жену и хотел сохранить брак. С другой стороны, он испытывал непреодолимое желание добиться каждой привлекательной женщины, встречавшейся на его пути. Бывали моменты, сообщил Стив, когда он чувствовал себя отделенным и дистанцированным от своего импульсивного поведения, как будто бы он был сторонним наблюдателем.

Я попросил Стива рассказать о его детстве. Выяснилось, что он – единственный оставшийся в живых ребенок в семье. У него был младший брат, который разбился на мотоцикле полтора года назад. Однако Стив тут же заверил меня, что уже оправился от его смерти. Он и брат никогда не были близки, поскольку очень отличались по темпераменту.

Стив описал брата как «героя», ветреного дамского угодника, который никак не мог угомониться. Сам же Стив всегда был послушным сыном, хорошим студентом и образцовым семьянином. Его родители на словах одобряли его образ жизни, состоявший из сплошных достижений, но Стив знал, что на самом деле их радовали сексуальные подвиги брата, которого они даже прозвали «Дон Жуаном».

После несчастного случая Стив согласился заняться организацией похорон. У родителей была одна просьба: брат должен быть похоронен с ключом Клуба плейбоев в руке. Стив возражал, но родители проигнорировали его доводы, и он вынужден был выполнить их желание. Брата поместили в гроб со скрещенными на груди руками, в которые вложили этот ключ как символ сексуального стремления.

В следующие несколько недель терапия Стива быстро продвигалась. Когда он описал свое развратное поведение как полностью не соответствующее его характеру, я поинтересовался, знал ли он кого-то, кто вел бы себя подобным образом. Стив начал сравнивать свои выходки с тем, что он не любил в брате. При этом Стив обнаружил, что отождествил себя с флиртующим братом, соперничая с ним, как всегда, в стремлении завоевать родительскую любовь. Он возродил конфликт и вновь загорелся желанием быть любимым сыном – обычным для детей бессознательным желанием добиться родительской привязанности в большей мере, чем соперник.

Нездоровые идентификации

После чьей-либо смерти мы иногда замечаем, что переживающий горе на некоторое время приписывает себе физические особенности утраченного человека. Это отождествление может быть нездоровым, например, когда скорбящий перенимает симптомы болезни умершего. Так, Колин М. Паркс сообщает о женщине, чей муж из-за инсульта потерял речь. После его смерти вдова не могла говорить в течение десяти дней[65]. Однако я сосредоточусь на более долговременных идентификациях, которые нарушают психическое равновесие человека.

Концепция нездоровых идентификаций может показаться надуманной, но таких примеров много. Например, ребенок, узнавший жестокое родительское обращение, вырастая, сам становится жестоким родителем. Конечно же, взрослый знает, что злоупотреблять родительской властью недопустимо, знает и даже клялся, что никогда не причинит ребенку вреда, но он просто не способен совладать с собой. Дело в том, что он сам вырос в атмосфере, где вторжение в личное пространство и агрессия были частью родительского отношения к нему. До тех пор, пока он не сможет изжить проистекающую из детского опыта идентификацию, цикл будет повторяться, несмотря на самые лучшие сознательные намерения[66].

Мы не можем сказать с уверенностью, что именно было не так в случае Стива, но давайте рассмотрим случай подробно. Смерть брата была и внезапной, и насильственной – два фактора риска. Существовал еще один фактор риска: незавершенная история их отношений. Это были отношения десятилетней давности, но они стали актуальными, когда родители настояли, чтобы брату в гроб положили ключ Клуба плейбоев. В довершение всего Стив, одолеваемый завистью, по крайней мере бессознательно, желал, чтобы его брат умер; таким образом он смог бы заполучить значительно больше родительского внимания. Логически мысля, Стив никогда не пожелал бы смерти брата, но бессознательное не подчиняется логике. Теперь его желание было удовлетворено, и он чувствовал вину за это.

Отметьте здесь разницу между психологическими схемами вечноскорбящего, с одной стороны, и поглощенного горем, с другой. Вечноскорбящий постоянно проигрывает отношения, сохраняя границу между собой и утраченным другим нерушимой, четко определенной. Поглощенный горем, проводящий нездоровые идентификации, утрачивает эти границы. Проделывая работу горя, Стив не мог забыть о том, как соперничал с братом, добиваясь родительской любви. Он ассимилировал соперничество – поделил себя, чтобы воплощать обоих соперников. Его психика стала полем сражения[67]. То, что не нравилось Стиву в брате, сделалось тем, что он не невзлюбил в себе. Если бы Стив продолжал двигаться по тому же пути, в конце концов он погрузился бы в депрессию.

Терапия Стива продвигалась быстро. Мы сосредоточились исключительно на неразрешенной скорби о брате и завершили работу за четыре месяца. На одном из наших последних сеансов Стив рассказал о том, как он смотрел на привлекательную женщину и пытался избавиться от вожделения к ней. Он ударил себя в грудь, как будто обращаясь к внутреннему психическому двойнику брата, и сказал: «Оставь меня». Это чрезвычайно ободряло, потому что указывало на то, что Стив в конце концов не просто рационально понял психический процесс идентификации: он понял ее динамику на уровне переживаний.

В случае Стива обнаружить нездоровую идентификацию было просто, потому что он подробно изложил реальные факты своей истории. Иногда идентификация формируется на основе психической правды или мифа. Однажды я столкнулся с пациентом, который был чрезвычайно осторожным[68]. Его робость происходила из раннего детства, когда он подвергся радиационному облучению по причине проблем с вилочковой железой. Чрезмерно опекавшая его мать постоянно беспокоилась о здоровье сына. Она заставляла его все время носить головной убор, чтобы уберечься от солнца, так как он уже получил избыток рентгеновских лучей в больнице. В процессе анализа мой пациент стал проявлять интерес к своему заболеванию и истокам такой назойливой заботливости у матери. Он навел некоторые справки и выяснил, что на самом деле болел его младший брат! Мой пациент не страдал заболеванием вилочковой железы, но он действительно испытывал душевные муки в тот период, когда мать пренебрегала им, заботясь о его брате. В отчаянной бессознательной попытке завоевать ее любовь он приписал себе болезнь брата. Быть больным и нуждающимся в опеке означало завоевать материнскую любовь – точно так же, как для Стива стать плейбоем означало добиться внимания родителей.

Когда горе оборачивается депрессией

Ясно без слов, что депрессию вызывает комбинация многих факторов: психологических, физиологических, биохимических, генетических и психосоциальных[69]. Здесь я сосредоточусь на депрессии, возникающей из-за неразрешенного горя. Людей, страдающих от такой депрессии, я называю «поглощенными горем».

У поглощенных горем нет ощущения, что источником их проблемы является неразрешенное горе. Стив искренне убедил себя в том, что он оправился от смерти брата и эта утрата не имеет для него последствий. Это произошло потому, что он, всецело отождествил себя с психическим двойником брата, вобрав в себя и то, что ему нравилось в брате, и то, что он ненавидел в нем. Такой процесс известен под названием «полной идентификации». При неосложненном горе идентификация, наоборот, осуществляется избирательно, и близкие люди покойного приписывают себе достойные, обогащающие их черты умершего. Обычно свидетельства полной идентификации более неуловимы, чем это было в случае Стива.

Депрессия – это невыраженный гнев, обращенный вовнутрь. Поглощенные горем направляют внутрь себя как гнев, который они адресуют утраченному человеку, так и вызванную этим гневом вину. Главный вопрос работы горя – сможем ли мы примириться в утраченными отношениями, перестать проигрывать их и двинуться дальше – оказывается мучительным для поглощенных горем. Он становится вопросом «А стоит ли жить» – как у шекспировского Гамлета, наиболее известного литературного героя, поглощенного горем.

Быть или не быть – вот в чем вопрос,

Что благороднее: в уме сносить

Судьбы враждебной стрелы и каменья

Или вооруженным противостояньем

Несчастий море одолеть[70].

Сновидения

Зачастую у поглощенных горем сюжетная линия сновидений отражает их внутренние конфликты, возникающие вследствие приписывания себе как привлекательных, так и вызывающих ненависть черт утраченного человека. Джейсону приснилось, что он одет в прекрасный костюм, который на самом деле принадлежал его умершему брату. Когда Джейсон попытался снять его, то не смог: одежда вросла в его плоть. Прежде чем кончился сон, одежда-кожа стала разлагаться. Сюжет этого сновидения отражает факт отождествления с утраченным братом и в то же самое время свидетельствует о желании сновидца освободиться от нездоровой идентификации. Но он не может сделать это. Поглощенные горем, по определению, находятся в депрессии, что и отражается в их снах. Например, им может сниться, что у них изнурительная болезнь – такая, как рак. Одному мужчине приснилось, что у него гангрена ноги, но доктора не могут сделать операцию и спасти его.

Уильям Стайрон: победа над депрессией

В 1990 году писатель-романист Уильям Стайрон опубликовал книгу «Зримая тьма» – скрупулезное и красноречивое свидетельство того, как он скатывался в грозящую суицидом депрессию, когда ему было около шестидесяти лет[71]. Стайрон соотносил эту депрессию с незавершенной скорбью об умершей матери, которую он потерял, будучи маленьким мальчиком. Однако Стайрон пишет, что в течение многих лет не подозревал о том, что ее смерть оказала на него такое воздействие. Благодаря напряженной работе и пьянству он подавлял свои неразрешенные и бессознательные конфликты, связанные с ее утратой. Стайрон женился, создал семью и достиг большой известности как писатель. Но горе давало о себе знать. Его тело противилось алкоголю, лишая его таким образом одной из его принципиальных линий защиты. Он стал подавленным, боялся заболеть и в итоге утратил работоспособность. Меланхолия взяла над ним верх, и это была тьма, которую ничто не могло рассеять: ни успех, ни семейное счастье, ни медикаментозная терапия.

Однажды ночью после того, как он чуть не совершил попытку самоубийства, Стайрон согласился на госпитализацию, на чем настаивали близкие. В больнице он начал медленно докапываться до истока своего страдания. Причина, по которой он не смог успешно справиться с утратой матери, не была тайной. К моменту ее смерти ему исполнилось всего лишь одиннадцать лет, а это слишком юный возраст для того, чтобы расстаться с родителями: то есть Стайрон был неспособен полностью пережить утрату.

Художники часто используют искусство для прорабатывания бессознательных конфликтов. Произведения Стайрона, которые населены персонажами, погруженными депрессию, помышляющими о самоубийстве, наглядно демонстрируют, с какими демонами он сражался. Он не осознавал депрессии, но интуитивно знал, как ее изобразить:

«После выздоровления и появления способности размышлять о прошлом в свете моего сурового испытания, я начал ясно видеть, как цепко депрессия ухватилась за внешнюю грань моей жизни и не отпускала меня в течение многих лет. Суицид был неизменной темой в моих книгах – трое из моих главных героев покончили с собой. Впервые за многие годы перечитывая эпизоды из написанных мною романов, где мои героини шли навстречу верной гибели, я, ошеломленный, осознал, насколько точно я воссоздал панораму депрессии в душах этих молодых женщин»[72].

Я бы также указал на тему его романа «Выбор Софи», сводящуюся к главной дилемме поглощенных горем[73]. В романе описывается, как в нацистской Германии мать-еврейка вынуждена за доли секунды принять решение о том, кого из двух детей оставить при себе. Она мучается от принятого ею решения, потому что другой ребенок таким образом обречен на смерть. Здесь воссоздана динамика переживаний поглощенного горем: как убить часть себя даже для того, чтобы спасти другую часть?

Готовность Стайрона разоблачить свою депрессию была благородным намерением. Огромное значение имела также его готовность указать на неразрешенное горе как на источник своих проблем. Он подтверждает, что время не исцеляет все раны: даже спустя пятьдесят лет неразрешенная утрата по-прежнему сохраняет свое воздействие.

Глава VIII

Смерть в семье: Как скорбят родители и дети

Семьи должны, держаться вместе. Иначе все выходит из-под контроля. Я даже не могу вспомнить, каким был мой отец, я имею в виду, когда он был жив. С тех самых пор папа здесь и папа там, и еще – сны.

Мэрилин Робинсон

Семейный врач направил ко мне Салли потому, что несколько лет назад, после смерти от рака ее мужа Малколма, у нее возникли проблемы. Вдобавок к этому она беспокоилась из-за того, что ее дети чрезмерно поглощены отцом. Выслушав ее историю, я разобрался без труда в ее дилемме. Ее супруг придал новое значение выражению «крепко держаться за жизнь».

С того момента, как Малколм понял, что у него рак в последней стадии, он бунтовал против несправедливой скорой кончины. Салли живо вспоминала свои попытки облегчить его напряжение, не отпускавшее его вплоть до момента смерти. В свои последние месяцы Малколм достал долгосрочный календарь и педантично расписал возможную семейную жизнь в следующие десять лет. Он составил ряд писем, которые следовало прочесть в большие праздники, в дни рождения, по случаю окончания учебного заведения и в разные годовщины – в будущем. В этих посланиях он давал советы относительно учебы и карьеры сыновей, напоминал сыновьям о своем месте в их жизни и убеждал их никогда о нем не забывать. «Думайте обо мне сегодня, играя в футбол с мальчишками, пока мама готовит индейку», – гласило одно из посланий ко Дню Благодарения.

Желание Малколма дать своим детям возможность узнать, каким он был человеком, каких принципов он придерживался и что ему было дорого, нельзя не назвать возвышенным. Несомненно, что в первые месяцы после его смерти эти письма являлись утешением для семьи. Они же, к сожалению, поддерживали в семье состояние поглощенности горем. Эти письма делали утрату невосполнимой, потому что выражали бурные чувства: панику Малколма и гнев на смерть, потребность быть бессмертным и неспособность отказаться от контроля над своими сыновьями.

То, что послания были приурочены к праздникам, только усугубляло обстановку в семье. Праздники и другие семейные события стали важными вехами в процессе горевании: они удостоверяли смерть. Чем больше праздников было без папы, тем больше появлялось подтверждений его смерти, и каждый член семьи все больше привыкал думать об утрате. Письма Малколма возрождали горе.

Каждая семья особенна, поэтому любое обсуждение последствий утраты в семье должно быть общим. Факторы риска, о которых говорилось в четвертой главе, относятся как к отдельным индивидам, так и к семье в целом. Например, способность индивида к переживанию горя может быть перегружена из-за ряда утрат, то же касается и семьи. Как человек может утратить ощущение Я, когда умирает кто-то близкий, так может подвергнуться опасности и ощущение семейной идентичности и судьбы, когда уходит из жизни важный ее член.

Семейный сценарий возникает из совместной истории, мифов, традиций, предыдущих утрат и личных ожиданий. Эти мощные силы незримо управляют драмой, в которой назначены роли каждому члену семьи – включая тех, чьи роли тяготят их. Наше поведение в семье, из которой мы происходим, может очень сильно отличаться от того, как мы ведем себя с другими людьми в этом мире. Человек может быть компетентным в профессиональной сфере и при этом быть связанным проистекающей из детства ролью проблемного ребенка.

Процесс горевания требует приспособления к реальности всех тех ролей, которые мы играем в нашей жизни, в том числе ролей, отводившихся нам многие годы назад в наших родительских семьях. Позвольте мне объяснить. Взрослея, все мы приходим к пониманию себя как людей с различными аспектами идентичности. Я – муж, отец, психоаналитик, американец турецкого происхождения, большой любитель кино, но я также сын, брат и тот человек в моей родной семье, которому предназначалось занять место моего погибшего дяди.

В психоанализе это называется проективной идентификацией[74]. Она имеет место тогда, когда человек приписывает часть себя другому человеку. Иногда я замечаю, что пациент воспринимает меня как ребенка; более пристальный взгляд обнаруживает, что он спроецировал свое детское Я на меня. Многие психоаналитики описывали то, как такие проективные идентификации работают в рамках семьи[75]. Один член семьи становится своего рода вместилищем для различных аспектов Я другого. Например, я знал склонного рисковать мужчину, который жаловался, что его сын слишком застенчив. Однако при более внимательном взгляде на семейную систему обнаружилось, что у отца были причины желать, чтобы сын был именно таким. В детстве отец был довольно замкнутым мальчиком, но приобрел самоуверенность в качестве защиты. С рождением сына мужчина передал (или спроецировал) свое робкое Я ему, хотя и не осознавал этого. Таким образом этот мужчина не был заинтересован видеть сына более смелым. Когда мальчик проявлял признаки бесстрашия, отец тут же напоминал ему про многочисленные опасности, наполняющие мир.

В других случаях проективной идентификации член семьи неосознанно и невольно принимает на себя некую старую роль. Например, мать может решить, не осознавая этого, что ее дочь является копией ее ненавистной сестры. И мать неизбежно будет соперничать со своим ребенком и будет отказывать ему в любви – точно так же, как она это делала по отношению к сестре. Член семьи может наделяться позитивными характеристиками и рассматриваться как семейный спаситель. (Проективные идентификации не всегда содержат деструктивные элементы.)

Когда член семьи, принявший проективные идентификации, уходит, семейная динамика должна быть пересмотрена.

Понесший утрату должен переложить эту роль на другого ребенка либо на брата или сестру или же вернуть себе ту сторону своего Я, которую он некогда спроецировал на ныне утраченного члена семьи.

Тип смерти

То, как член семьи умирает, и то, как к этому относятся другие, отражается на способности группы к переживанию горя. Внезапная или насильственная смерть являются одними из самых тяжелых для оплакивания, что обсуждалось в четвертой главе. Самоубийство, оборачивающееся для живых чувством вины, стыдом и позором, которые добавляются к факторам внезапности и насилия, чревато для семьи осложненным горем. Не только потому, что перед суицидом семья наверняка переживала стресс, но и потому, что все члены семьи вынуждены бороться с чувством вины из-за того, что они не сделали, чтобы спасти жертву.

Дети, теряющие кого-то из родителей по причине самоубийства, часто верят в свою причастность к несчастью или, по крайней мере, считают себя виноватыми в том, что не смогли облегчить боль ушедшего. Такие родительские заявления, как «ты сводишь меня с ума», получают отклик и могут мучить ребенка на протяжении всей жизни. Утрата родителя по причине суицида также может породить суицидальные намерения у ребенка вследствие неосознанных идентификаций.

Более того – тот, кто предпочитает уйти, провоцирует гнев у тех, кого он оставляет. Этот гнев часто подавляется понесшими утрату, потому что им кажется неприемлемым гневаться на кого-то, кто погиб насильственной смертью или совершил суицид: жертва и так достаточно наказана.

Лучше всего оправляются от утраты те семьи, которые отличаются достаточно здоровой структурой (нет чрезмерного количества проективных идентификаций) и устойчивым чувством семейной идентичности. Говоря по существу, переживать горе помогают честные и уважительные отношения, поддерживаемые в семье; каждому члену семьи должно быть позволено изливать свои чувства и задавать вопросы. Идеально, если подробности о смерти узнает каждый член семьи – в соответствующей возрасту форме – и поощряется участие в ритуалах, предназначенных для скорбящих.

Когда родители теряют детей

После смерти своей дочери Софи Фрейд написал другу, что пережить ребенка – это чудовищная вещь[76]. Это наиболее тяжелая утрата, которую оплакивают люди. С зачатием ребенка родители бессознательно привыкают к ощущению будущего как к чему-то, что включает этого ребенка. Со смертью ребенка родители утрачивают не только дорогую связь, но и спланированное в их представлении будущее. Таким образом, смерть может оказаться слишком тяжелой, чтобы справиться с ней. Кроме того, смерть детей часто осложняется чувством вины. Являясь родителями, мы убеждены, что должны как-то защитить наших детей, даже когда они вышли из-под нашей опеки.

Смерть ребенка, жившего с родителями, нарушает равновесие в семье. Если такая утрата не объединяет семью, она может привести к необратимому разрыву, так как члены семьи пытаются осознать смысл утраты, дают выход своему гневу и чувству вины. Я знал супружескую пару, которая потеряла двоих детей в авиакатастрофе. В течение нескольких недель муж отражал обвинения жены, утверждавшей, что детям, не достигшим подросткового возраста, рано одним летать на самолете. Катастрофа была вызвана неполадками в двигателе, но жена обвиняла мужа в том, что он позволил им лететь; в результате связь между супругами оборвалась.

Возможно ли когда-нибудь оправиться от утраты ребенка? Я не уверен в этом. Фрейд писал своему другу в день, когда его дочери должно было бы исполниться тридцать шесть лет: «Хотя мы знаем, что после такой утраты острота горя уменьшится, мы также знаем, что останемся безутешными и никогда не найдем замены. Не имеет значения, чем может заполниться образовавшаяся пустота, но даже если она будет полностью заполнена, все же это будет что-то иное»[77]. И действительно, именно так должно быть. Это единственный способ навсегда сохранить ту любовь, от которой мы не хотим отказаться.

Некоторые родители, пытаясь приспособиться к утрате и движимые горем, создают организации, деятельность которых направлена на предотвращение таких смертей. Например, организацию сторонников ограничения продажи личного оружия и принятия соответствующего законодательства (Handgun Control, Inc.) учредили родители, чей сын был убит случайным выстрелом. «Матери против вождения в состоянии опьянения» – организация, принимающая в свои ряды родителей, чьи дети предпринимающая меры по искоренению вождения в состоянии опьянения и призывающая в свои ряды родителей, чьи дети погибли в автокатастрофах, вызванных употреблением водителями алкоголя. Анн Блейк, чья дочь Долорес умерла от СПИДа, решила бороться с завесой молчании, которая окружает смерти от СПИДа. Она говорит о своей утрате в группах и работает консультантом по тяжелым утратам в больнице Св. Винсента в Нью-Йорке. Это конструктивные способы справиться со страданием.

Оплакивание выкидыша

Каждая пятая беременность заканчивается выкидышем. Тем не менее наша культура необыкновенно бесцеремонна по отношению к таким утратам. Мы часто не отдаем себе отчета в том, что родители установили глубокую связь с нерожденным ребенком и нуждаются в оплакивании этой разорванной связи. Принятые у нас, исполненный благих намерений слова сочувствия умаляют значение этой связи. Мы говорим родителям, что очень сожалеем, а затем добавляем, что у них будут дети. Порой мы говорим, что выкидыш случился, несомненно, к добру, потому что у плода могли быть врожденные дефекты. Выкидыш часто вызывает ощущение краха и несостоятельности у обоих родителей, но особенно у матери, и если ей не позволено горевать, у нее могут возникнуть длительные осложнения, связанные с утратой.

Утрата сестры или брата

Когда я был подростком, моя семья поехала в деревню, где отец провел свое отрочество: мы хотели навестить родственников во время деревенского праздника. Наши родственники готовились к представлению, знаменующему начало торжества; костюмы и реквизит были разбросаны по всему дому. В какой-то момент, когда мы с сестрой шумно резвились, я поднял то, что считал бутафорским ружьем, и прицелился ей в голову. Хозяин дома пронзительно закричал, что ружье заряжено. В ужасе я бросил его.

За прошедшие годы память об этом эпизоде стерлась. В 1980-х годах моя сестра приезжала ко мне в Вирджинию. Тогда у нее нашли опухоль мозга и направили в больницу Университета Вирджинии. Незадолго до ее операции врачи рекомендовали мне массаж. Массажистка сказала, что мое правое предплечье и кисть находятся в напряжении, и начала интенсивно растирать их. Вспыхнуло воспоминание о моей правой руке, направляющей ружье в голову сестры; я представил разлетающиеся мозги, после чего меня пронзило чувство вины. Я уверен, что это чувство было вызвано тем, что мозг моей сестры снова оказался в опасности.

Сестра не умерла, тем не менее даже угроза ее утраты привела к тому, что я погрузился в переживание горя, и мои отношения с ее психическим двойником активизировались. Она несколько дней оставалась в коме, и в это время я очень много думал о ней. Я рассказываю эту историю, чтобы показать, как оживает детский опыт, когда, уже взрослыми, мы теряем брата или сестру либо находимся под угрозой их потери. Бессознательно мы воскрешаем в уме все этапы нашего детства.

Психоаналитики всегда подчеркивают противоречивость взаимоотношений между братьями и сестрами, так называемое соперничество между детьми в одной семье. Но клинические исследования также показывают, что отношения между братьями и сестрами бывают положительными и полезными. Например, наличие брата или сестры учит нас умению делиться, общаться, договариваться с равным себе и быть ответственным. Эти положительные аспекты отношений подвергаются пересмотру после смерти брата или сестры. При этом оживают и конфликты. Пересмотр неизбежно вызывает тоску по брату или сестре, чувство вины или же возмущение ими, и эти эмоции могут быть приглушенными, терпимыми или выводящими нас из равновесия.

В конечном счете утрата брата или сестры знаменует конец детской иллюзии, что все мы состаримся вместе. Больше того, смерть является предвестником грядущего. «Когда умирает брат или сестра, – заметила писательница Барбара Ашер после смерти от СПИДа своего брата, – смерть берет нас за шкирку. И уже не ослабит свою крепкую хватку. „Ты тоже уйдешь, – говорит она. – Да, даже ты“»[78]. Оплакивая смерть брата или сестры, мы горюем и о себе.

Реакции детей на утрату

Наблюдается единодушие по поводу двух моментов, связанных с утратами в детстве. Из изучения о бессознательном мы знаем, что даже маленький ребенок переживает разлуку как утрату. Мы также знаем, что чем больше у ребенка было совместных переживаний с утраченным человеком и чем лучше ребенок способен хранить в себе психического двойника, тем больше скорбь ребенка будет похожа на скорбь взрослого.

Однако, чтобы понять, как будет реагировать на смерть конкретный ребенок, необходимо учесть множество обстоятельств: возраст ребенка и его врожденную жизнеспособность, надежность домашнего окружения, характер смерти, умение взрослых обеспечить замену и утешение[79].

Но вначале мы должны рассмотреть, как с возрастом меняется способность ребенка воспринимать само понятие смерти.

До двух или трех лет дети, потерявшие важного для них человека, просто чувствуют, что им недостает чего-то. Это состояние сродни чувству голода. Горе взрослого предполагает освобождение от психического двойника умершего. Но у ребенка в этом возрасте еще не сформировано постоянство объекта (способность создавать и поддерживать психического двойника другого человека), и поэтому горе ребенка не похоже на горе взрослого. Ребенок узнает базовый опыт развития, взрослея в неполной семье или же в неполной семье с родителем, который подавлен горем. Он создаст фантазийный образ утраченного родителя и будет пытаться сохранить его.

В возрасте двух или трех лет ребенок, вероятно, способен с помощью взрослого кое-что понять о смерти – просто потому, что он наверняка видел что-то мертвое: жука, цветок или домашнее животное. Один мальчик четырех лет абсолютно спокойно принял известие о том, что его отец ушел на небо. Три месяца спустя он был опечален, когда отец не пришел на праздник в его детском саду. А все потому, что мальчик решил, будто нет никакой разницы между небесами и любым другим местом на земле. Неспособность детей понять смерть может выражаться такими высказываниями: «Ты сказал мне, что мама не вернется, но я хочу позвонить ей по телефону».

Детям от пяти до десяти лет смерть видится обратимой и временной, что ведет к своего рода желаемой реальности, от которой неотделимы тайная вера ребенка в то, что важный для него человек не умер. Между пятью и девятью годами ребенок знает, что смерть есть, но не думает, что это может произойти с ним. После десяти лет у детей появляется более реалистичное представление о смерти и ее необратимости.

Реакция детей предподросткового возраста на утрату часто кажется странной, совсем не такой, какой можно ожидать от сраженного горем человека. Ребенок может более явственно проявлять печаль о смерти домашнего животного, чем о смерти члена семьи. С горем, вызванным смертью домашнего любимца, ребенок в силах совладать, поэтому ребенок выражает его. Столкновение со смертью значимого взрослого может оказаться для ребенка слишком пугающим, поэтому бессознательно ребенок отрицает ее и не проявляет признаков печали. Писатель-романист Брюс Даффи вспоминает, что его семья думала, будто он ничего не чувствовал, когда потерял мать в возрасте одиннадцати лет, будто у него только «дикая, отвратительная наклонность хохотать в неподходящее для этого время»[80]. Похоже, что на уровне бессознательного он не мог выдержать печальных чувств, поэтому, не отдавая себе в этом отчета, заменял их на смех. Происходила полная замена аффекта.

Подростковый возраст

Как говорилось ранее, подростковый возраст является психобиологической репетицией горевания. Подростки, не осознавая этого, ослабляют свои связи с родителями, переносят свою привязанность на ровесников. Взрослая модель переживания горя устанавливается после успешного завершения подросткового возраста.

Последствия утраты в детстве

Пока ребенок растет, он учится преодолевать различные страхи: страх разлуки, страх телесного повреждения, страх не быть любимым и страх не соответствовать чьим-то ожиданиям. Когда происходит тяжелая утрата, она преломляется в детской психике, становясь драмой развития. Так или иначе ребенок чувствует себя виноватым и может или вытеснить это чувство вины, или увязнуть в нем.

Давайте рассмотрим гипотетический случай Эйба и обсудим возможные реакции на утрату в разном возрасте. Эти сценарии предназначены для того, чтобы показать длительное воздействие утраты в ее наиболее тяжелой форме, а вовсе не для того, чтобы внушить вам, что утрата в детстве обязательно приводит к проблемам в дальнейшей жизни.

Если бы мать Эйба умерла до того, как ему исполнилось два года и он бы научился сохранять ее психического двойника[81], то позже он создал бы ее фантазийный образ. Не имея замещающего заботливого воспитателя, он, вероятно, стал бы взрослым мужчиной, который постоянно ищет женщин, но не может оставаться верным ни одной из них. Или Эйб впал бы в иную крайность, стал бы чрезмерно зависимым и крепко держался бы за одну женщину, возможно, старшего его возраста. Если бы мать Эйба умерла, когда ему было два-три года, он мог бы вырасти с чувством, что в нем есть что-то недостойное любви. В качестве защитного механизма он мог бы усвоить мысль, что имеет право на любовь и внимание каждого. Если бы отец Эйба умер, когда сыну было от трех до пяти лет, то есть на этапе эдипова соперничества с отцом, у Эйба могла бы развиться склонность к конкуренции. Малейший инцидент, как, например, невежливое замечание начальника, Эйб воспринимал бы как вызов. Или Эйб избрал бы иной путь и постоянно искал бы фигуру отца-покровителя, с которым он мог бы идентифицироваться. В условиях конкуренции Эйб стал бы либо крайне агрессивным, либо избегал бы соперничества, потому что неизжитая эдипова вина заставляет человека воспринимать собственный успех как угрозу другому лицу, как поражение другого, даже как убийство другого.

Когда ребенок подрастает, у него формируется фантазийный образ отсутствующего родителя, который может весьма отличаться от образа родителя, созданного ребенком из полной семьи, вносящего коррективы в ходе реального взаимодействия. Например, ребенок шести лет может идеализировать свою мать, рисуя ее себе исключительно любящей и могущественной. Когда ребенок становится старше, его представление о матери как о сказочной принцессе изменяется, поскольку он начинает видеть ее недостатки и перекраивает, подгоняет по меркам ее психического двойника. Если мать умирает до того, как у ребенка сформировался ее реалистичный образ, ребенку будет трудно найти кого-то, кто мог бы сравниться с ней.

Очень велика вероятность того, что дети, которые потеряли одного из родителей, еще не преодолев подростковый возраст – и не обрели хороших заместителей родителей, не получили помощи в оплакивании утраты, – станут вечноскорбящими. В такой ситуации родитель превращается в «утраченную нетленность – фигуру, вечно преследующую ребенка и вечно недосягаемую для него. Ребенок-рассказчик в „Домоводстве“ Мэрилин Робинсон объяснял: „Моя мать оставила меня, заставив ее ждать, и тем самым привила мне привычку ожидания и предвкушения того, чего настоящий момент в себе не заключает“»[82]. Именно это и произошло с Барбарой, потерявшей отца в четырехлетнем возрасте.

Барбара

Барбаре было четыре года, когда ее отец погиб в авиакатастрофе. Его работа в ФБР требовала частых разъездов, поэтому вначале его смерть не оказала заметного влияния на дочь. Когда мать сказала ей, что отец никогда не вернется, Барбара была еще слишком мала, чтобы постичь необратимость смерти. Вместо этого по ночам она начала мечтать, что он вновь будет дома. В этом возрасте ребенок верит, что желание магическим образом может исполниться. Барбара так хотела, чтобы отец вернулся, что постепенно в ней выросла уверенность, что ее желание исполнится. «Правда» была в том, что отец был жив.

Когда Барбара подросла, разумом она поняла, что отец погиб. Но ее прежнее вожделенная реальность осталась при ней – в ее бессознательном. В этом тайном уголке души девочка хранила мысль, что работа ее отца была засекречена. Барбара видела в отце современного Элиота Несса – человека, пожертвовавшего личным благополучием в семейной жизни для того, чтобы избавить нацию от бандитов.

Мать повторно вышла замуж, когда Барбара училась в предпоследнем классе средней школы. На взгляд Барбары, отчим был вполне симпатичным, но не шел ни в какое сравнение с ее героем-отцом. Когда мать по секрету сказала ей, что не сможет больше иметь детей, Барбара сразу же расценила это как свидетельство того, что мать тоже знает: отец жив. Но уже в следующий момент Барбара отбросила этот вывод как лишенный оснований.

Будучи подростком, Барбара мало проявляла свойственный возрасту интерес к спортсменам-рекордсменам, рок-и кинозвездам. Вместо этого она с жадностью проглатывала детективы и не пропускала ни один полицейский сериал по телевидению. Она никогда не связывала это свое горячее увлечение с отсутствующим отцом, чье имя редко упоминалось в семье. И в средней школе, и в колледже Барбара отлично успевала. После колледжа она стала обращать внимание на женатых мужчин старше себя – следователей, прокуроров, адвокатов – тех, чьими стараниями преступники попадали руки правосудия.

В начале этих любовных историй Барбара пребывала в полном восторге, представляя, как она будет рассказывать друзьям, что ей посчастливилось завести настоящий роман. Через четыре-шесть месяцев роман шел на спад, и Барбара мрачнела. Она упорно искала поводов для ссор, и через некоторое время мужчина покидал ее. Снова оставаясь в одиночестве, Барбара впадала в депрессию и терзала себя самоупреками. Через несколько месяцев появлялся другой «совершенный мужчина», и Барбара вновь оживала. Цикл повторялся пять раз в течение приблизительно четырех лет. Потом Барбара встретила Джастина. В соответствии со сложившимся стереотипом Джастин был старше ее и был женат. Он хранил свою работу в секрете и неожиданно уехал из города «в командировку», что навело Барбару на мысль, что он тайный агент. За несколько месяцев Барбара сделалась раздражительной и перестала спать. Но если ей и удавалось вздремнуть, то она видела тревожные сны. Однажды ей приснилась взрослая женщина, гуляющая с маленькой девочкой. Одной рукой женщина держала ребенка, а другой вела на поводке послушного щенка. Когда ребенок попытался приблизиться к щенку, тот превратился в ужасную змею.

Джастин пришел в ярость, когда Барбара попыталась порвать с ним. Он начал преследовать ее. Однажды ночью он выломал дверь квартиры Барбары, избил и серьезно поранил ее, когда она пыталась защититься. Она долго плакала после того, как врачи наложили ей швы и отправили в психиатрическое отделение.

Выявив циклы подъемов и спадов, врачи диагностировали у Барбары биполярное расстройство, известное неспециалистам как маниакальная депрессия. Один из докторов Барбары был уверен, что причиной расстройства являлась ранняя смерть отца, и позвал меня для консультации. Я согласился с этим, и Барбара начала амбулаторное лечение у моего молодого коллеги, которого я супервизировал.

В ходе психотерапии стало ясно, что романы Барбары с женатыми мужчинами были своего рода поисками отца, также как и ее подростковое пристрастие к детективной литературе и фильмам. Барбара никогда не скорбела о своем отце и отчасти потому, что четырехлетний ребенок не способен отпустить от себя такую значимую фигуру без адекватной замены. И поскольку ее отец был «жив», она не могла позволить какому-либо мужчине занять его место. Привлекая мужчину, она проецировала на него образ отца и воодушевлялась от того, что «нашла» папу. Отношения с неизбежностью были предопределены, потому что она разочаровывалась, когда этот совершенный мужчина оказывался просто человеком. В то же время (потому что бессознательному чужда логика) роман вызывал в ней чувство вины из-за своего инцестуозного подтекста. Как-никак она «спала с папой», который по существу принадлежал маме. Она была маленькой девочкой из своего сна, превращавшей щенка мамы в отвратительную змею. Когда чувство вины переполняла ее, она провоцировала окончательную ссору и избавлялась от любовника. Цикл завершался: она любила его, он любил ее, но они не могли быть вместе. Таким образом она воссоздавала сценарий своего детства – сценарий любви и покинутости: поиск папы, его обретение и утрату.

В ходе психоаналитической терапии многие из этих чувств Барбары проявились в переносе на ее терапевта. Бессознательно она испытывала к нему те же эмоции, которые когда-то проецировала на любовников и умершего отца. Через некоторое время она смогла вспомнить свое детство, понять и переработать его в своей психотерапии. Так Барбара потихоньку начала горевать, отпуская от себя своего терапевта/отца. Со временем она перестала искать отца в каждом встреченном ею мужчине. Она больше не была обречена на повторение цикла, потому что разрешила отношения со своим отцом.

Важность хороших замещающих фигур

Кажется само собой разумеющимся, что ребенок из благополучной семьи с внутренним ощущением любви и безопасности лучше сможет преодолеть кризис, включая и боль утраты. Это подтверждают и наблюдения Анны Фрейд и Дороти Берлингем за лондонскими детьми во время воздушных налетов на город в годы Второй мировой войны. Они обнаружили, что маленькие дети со спокойными, умеющими ободрить матерями или замещающими матерей фигурами смогли избежать нарушений со стороны психики: матери обеспечили безопасное окружение, в котором дети чувствовали себя защищенными, несмотря на то, что мир снаружи сотрясали взрывы. И, наоборот, если мать впадала в панику от бомбежек, ребенок тоже становился беспокойным[83].

Как показывает ниже приводящаяся история, умение оставшегося родителя адекватно реагировать на утрату сказывается на том, как ребенок справляется с потерей. Под адекватной реакцией имеется в виду способность переживать горе, утешать ребенка и обеспечивать ему подходящую замену умершего.

Джанет

Джанет была еще младенцем, когда ее отец-солдат погиб за пределами родины в годы Второй мировой войны. Джанет не помнила его, у нее была только фотография, где он держит ее на руках, когда он приехал на побывку домой. Мать Джанет стала вечноскорбящей. Она переехала к родственникам и в течение первых пяти лет жизни дочери была одержима желанием привезти тело мужа домой. Ее старания увенчались успехом. Гроб с телом мужа был предан земле на местном кладбище. Мать Джанет повторно вышла замуж и родила еще одного ребенка. После замужества матери и появления на свет сестры Джанет крайне недоставало материнского внимания, она утратила и родственников, с которыми они жили раньше. Все эти реальные потери соединились с утратой отца.

Мать Джанет была закрыта для своей новой жизни. В этом уголке души пребывало ее неизжитое горе, и Джанет стала его знаменосцем. Девочке была доверена замкнутая на замок шкатулка с письмами отца, на стене в спальне Джанет висел его увеличенный портрет. Отчим хотел удочерить Джанет, чтобы у нее была такая же фамилия, что и у остальных членов семьи, но мать воспротивилась этому.

Празднование Дня поминовения[84] в маленьком родном городке оставляло у Джанет двоякое чувство: она ощущала себя особенной и одновременно покинутой. Как дочери единственного в городке погибшего во время войны солдата Джанет было предоставлено право поднимать флаг над небольшим монументом с выбитым на нем именем отца.

Мать внушала Джанет, что мир полон утрат и бед. Когда Джанет полетела в Вашингтон, а в Калифорнии в это время разбился самолет, мать увидела в том дурной знак. Она нервно расхаживала, пока не дождалась звонка Джанет, и тут же обрушила на дочь исповедь: они так встревожились, так встревожились из-за этой катастрофы. Подобную материнскую заботу и ее воздействие на ребенка нельзя и сравнивать с тем, как вели себя во время военных действий лондонские матери – их уверенность в незыблемости мира передавалась детям и успокаивала детей.

Когда разразилась война во Вьетнаме, Джанет было около тридцати. Телерепортажи об освобожденных военнопленных вызвали в ней скорбь об отце, которому не суждено было вернуться домой. Любые свидетельства войны – фильмы, посвященный вьетнамской войне, мемориал, дни поминовения – сильно расстраивали ее: Джанет казалось, что никто не понимал, как одиноко ей было расти без отца.

Став взрослой, Джанет вышла замуж за мужчину много старше ее. Отчасти она отдавала себе отчет в том, что этот выбор был обусловлен желанием отца. Само по себе это не знак отклонения. В любви и браке наш выбор всегда определяется нашими прошлыми взаимоотношениями. Однако Джанет не удалось отделить неразрешенные детские утраты от отношений с ее мужем. Ей требовалась определенная дистанция в браке для того, чтобы избежать разочарования и не оказаться покинутой. Когда она больше всего нуждалась в близости с мужем, Джанет отталкивала его. Она не могла признать свою зависимость из-за бессознательного страха вновь быть брошенной.

Джанет великодушно предложила мне использовать ее историю в этой книге, чтобы проиллюстрировать то, как неразрешенное горе влияет на способность устанавливать взаимоотношения. Впрочем, Джанет потрудилась над свой историей, и у нее счастливый конец. В декабре 1991 года вместе с шестью сотнями других людей, потерявших родителей во время Второй мировой войны, она участвовала в поминальной службе на Арлингтонском кладбище. Это была сильно запоздавшая поминальная церемония по ее отцу, и Джанет дала выход долго сдерживаемому горю. Джанет встретилась с другими людьми, которые никогда не знали своих отцов, и рассказала им свою историю. Они ответили ей тем же, и ощущение изоляции у Джанет несколько ослабело. Тот день завершился для нее чувством покоя.

Идентификация после смерти родителя

В идеальном варианте у ребенка двое родителей, с которыми он может отождествляться, и такая идентификация помогает ему расти и преодолевать различные ступени развития. Если родитель недоступен, ребенок бессознательно создает воображаемый родительский образ для того, чтобы решить задачи роста. Например, мальчику без отца необходимо создать соперника в борьбе за мать для того, чтобы справиться с эдиповой драмой, в которой сын обычно постепенно отказывается от матери и идентифицируется с отцом. Недостаток таких фантазийных образов в том, что они не выдерживают проверки реальностью, как настоящие мать или отец. Созданные в воображении родители в итоге часто далеки от реальности: они либо идеализированы, либо ужасают.

Анна Фрейд писала о «хронических неудачниках», чей симптом заключается в неспособности хранить свое имущество. Они постоянно теряют деньги, забывают тетради в школе, а одежду – у друзей, когда приходят к ним в гости. Она отметила два слоя идентификации, имеющих место в таких случаях. Хронические неудачники пассивно отождествляют себя с утраченными предметами (и таким образом подпитывают свое ощущение потерянности) и активно отождествляют себя со своими умершими родителями, которые оставили своих детей. Хронические неудачники обращаются со своим имуществом так же, как их родители обошлись с ними[85].

Предложенной Анной Фрейд описание хронических неудачников напомнило мне заметку о детях израильских солдат, пропавших без вести. Эти дети постоянно теряли свои вещи и, громко плача, перечисляли потери. Когда пропажи находились, дети носили их с собой, выставляя напоказ, и приставали ко взрослым в семье, чтобы те порадовались находке[86].

Иногда идентификации детей, оставшихся без кого-то из родителей, могут проявляться в их необычном поведении или какой-то их характерной черте. Отец французской писательницы XIX века Жорж Санд погиб в результате несчастного случая во время верховой езды, когда Санд было четыре года. Психоаналитик Хелен Дойч высказала мнение, что использование Санд мужского имени, а также то, что она носила брюки и переняла другие привычки, считающиеся мужскими, отражало ее идентификацию с отцом. Множество любовных романов Санд, заключает Дойч, было ничем иным, как поиском «сильного, могущественного, подобного Богу отца, который бы мог возродить ее женственность», и сама Санд, похоже, согласилась бы с этими словами. «Я всегда чувствовала, что моя неверность была предопределена судьбой… была предопределена поиском идеала, который побуждал меня избегать несовершенства в пользу того, что казалось более близким к совершенству»[87].

Однако сложно делать выводы о реакции человека на травму или давать прогнозы в отношении природной жизнестойкости человека. Мы, конечно же, ожидали нарушений у Фуата, восемнадцатилетнего палестинского юноши, которого я встретил в феврале 1990 года, то есть в период, когда работал над этой книгой. Тем не менее, он оказался способным на идентификации, которые привели к исцелению. По существу, он свидетельствовал о несокрушимости человеческого духа.

Я встретил Фуата в Тунисе в интернате для детей, оставшихся сиротами во время войны. Ему было пять лет, когда на его глазах солдаты вражеской армии жестоко убили его родителей и сестер. Он рос в сиротских приютах разных стран. Спустя годы у него не было уже и следа его корней. Ни семейных вещей, ни фотографий – только смутные воспоминания. Когда я расспрашивал его, он не мог вспомнить, как выглядели его родители. Но припомнил один случай, который произошел, когда ему было около трех лет, и Фуат был уверен, что его родители присутствовали при этом. Он сломя голову мчался к бабушке, готовившей сладости на открытом огне. Брызнуло кипящее масло и обожгло его правую ногу. Ему нравилось рисовать в воображении реакцию родителей. Он был уверен, хотя и не помнил этого, что отец подхватил его и смазал ожог мазью, чтобы облегчить боль. В результате этого случая у него на ноге остался длинный красный рубец – знак связи с семьей, символизировавший родителей, которые оказывают поддержку и делают сильным. «Я храню своих родителей под кожей», – сказал он мне, дотрагиваясь до ноги в ритуальном жесте, который совершал каждый вечер перед тем, как укладывался спать. Мальчик стал капитаном футбольной команды сиротского приюта и прославился своим сильным ударом правой ногой, посылающей мяч в ворота.

Третья часть

Способы разрешения

Окончание нашего исследования будет состоять в том, чтобы прийти в то место, с которого мы начали наш путь, и узнать его с первого раза.

Т. С. Элиот

Глава IX

Адаптация и психотерапия

Большинство скорбящих не нуждается в профессиональной помощи, чтобы совладать с горем, и фактически не прибегает к ней. В основном люди просто нуждаются в поддержке окружающих и в такой социальной среде, где бы они чувствовали себя свободно, выражая любые эмоции. Как правило, человеку приносит облегчение знание того, что чувства вины и гнева, а также быстро сменяющиеся реакции отрицания, расщепления и уговоров являются типичными в данной ситуации. Успокаивает и понимание, что переживание горя – это период сильного душевного волнения, фрустрации, что обычное горе порой бывает весьма причудливо. Через несколько месяцев после смерти отца молодому юристу приснилось, что тело отца почернело и плоть отвалилась от костей. Сновидение ужасало его до тех пор, пока он не сходил к специалисту, консультирующему по тяжелым утратам, и не узнал, что такой сон типичен для людей в фазе завершения кризиса горя.

Общество может помочь переживающим горе, сняв табу с разговоров о смерти. Мы можем поощрять их откровенные разговоры с родственниками и друзьями об этом опыте и сопровождающих его чувствах. Большая часть духовенства знает, как протекает неосложненное горе. Их миссия общения с семьями смертельно больных и опыт участия в похоронных ритуалах дают им понимание потребности скорбящих выражать противоречивые чувства, боль и гнев. Нерелигиозные люди обычно сами создают ритуалы, чтобы отметить это трагическое событие в своей жизни. Например, они выбирают символическое место для того, чтобы развеять прах любимого человека, или иным творческим способом стараются увековечить его память. Такие программы, как «Вдова вдове» или «Соболезнующие друзья», весьма полезны тем, что дают возможность переживающим горе встретиться с другими людьми, которые страдают от схожих утрат. Подобные группы поддержки обеспечивают безопасные условия, в которых скорбящий может избавиться от вины и гнева.

Первые главы этой книги могут послужить источником по выработке терапевтической установки тем, кто профессионально помогает переживающим утрату. Например, потерявший жену в результате сердечного приступа вдовец, которые жалуется на боли в груди, но однако не обнаруживает физических симптомов для таких жалоб, возможно, находится в начальной фазе нездоровой идентификации. Хорошо, если он будет это понимать.

Работа с людьми, потерявшими родителей в подростковом возрасте, показала нам, что подростков, переживающих горе, не следует «щадить», но следует побуждать их выражать свое горе и участвовать в похоронной церемонии. Те, кто достиг подросткового возраста, способны горевать, как взрослые. Реакция детей на смерть зависит от возраста, как об этом говорилось в предыдущей главе. Однако даже маленькому ребенку нужно знать, что горе – это переживание, у которого есть начало и конец. Важно, чтобы ребенок видел, что взрослые погружаются в горе и оставляют его позади.

Для относительно небольшого числа людей, требующих психотерапевтической помощи в разрешении конфликтов, вызванных утратой, лечение варьируется от краткосрочной психотерапии до психоанализа. Чтобы быть эффективной, такая терапия должна занять какое-то время, чтобы исследовать значение утраты для человека, и и причины, приведшие к осложненному горю. К сожалению, сегодня в психиатрии модно выписывать лекарства, поэтому таблетки заменяют действительное лечение. Подобный расчет на лекарства обусловлен экономическим давлением и тем фактом, что страховые агентства не склонны покрывать расходы на что-то большее, чем быстро достигнутый результат. Для человека, страдающего от осложненного горя, применение лекарств является ошибочным. Короткие истории, изложенные в этой книге, подчеркивают важность вскрытия эмоций для разрешения горя. Лекарства заглушают эмоции и затормаживают этот процесс.

Краткосрочная психотерапия

Всегда с удовольствием вспоминаю об опыте краткосрочной психотерапии, которую я провел с одной пациенткой. Это была хрупкая женщина среднего возраста. Буду называть ее Луизой. Ее семейный доктор был уверен, что она параноидная и психотическая личность. Узнав о том, что симптомы появились у нее после смерти сына, он направил ее ко мне. Когда я впервые встретил Луизу и ее мужа в моей приемной, их страдание было очевидным. Они крепко держались за руки. Я пригласил Луизу к себе в кабинет, и она сразу же разразилась потоком признаний, вскрывавших суть «грязной игры».

После того, как Луиза успокоилась, она рассказала мне следующую историю. У нее было два женатых сына; младший недавно погиб, когда летел на собственном самолете. Его жена была с ним в самолете, однако не получила никаких травм. Моя пациентка выдвинула версию о том, что несчастный случай устроила невестка, хотя авиационные службы установили, что происшествие стало результатом неосторожности ее сына. Это было не единственное преступление, в котором Луиза обвиняла свою невестку. Луиза подозревала, что молодая вдова пыталась отравить своего мужа за несколько недель до происшествия.

До того, как я увиделся с Луизой, она целый год пыталась самостоятельно добраться до сути произошедшего. Она наняла детектива, чтобы получить сведения о невестке, проверить результаты вскрытия и отчеты о несчастном случае. Она сообщила, что не спала ночей, пытаясь разгадать тайну. От бессонницы ее подозрения только множились. Муж Луизы пытался убедить ее, что невестка вряд ли разрабатывала план убийства сына, так как брак был счастливым. Более того, если невестка хотела, чтобы самолет потерпел крушение, она бы не полетела на нем.

Во время нашего первичного интервью Луиза свободно обсуждала свою версию «грязной игры». Пока она говорила, я начал понимать, что смерть сына воскресила какие-то прошлые конфликты, связанные с утратой, и что Луиза сама когда-то оказалась жертвой подобной игры.

У Луизы были старшие и младшие браться, и она была единственной девочкой в большой семье. В детстве ее окружали, в основном, мальчики, но благодаря привязанности родителей она стерпелась с этим. Когда ей было тринадцать лет, один из братьев умер от разрыва аппендикса. Мать Луизы, поглощенная смертью сына, была безутешна. Как единственная девочка в семье Луиза взяла на себя хлопоты по дому и заботу о братьях. Никто ее не замечал в семье; когда она окончила школу, близкие даже не появились на церемонии вручения аттестата.

Таким образом, Луиза считала себя жертвой несправедливости – жертвой грязной игры: даже подобная спортивная лексика отражает тот факт, что в детстве ее подавляли мальчики. Она могла приспособиться к своему положению, сделавшись благодетельницей человечества. После окончания школы она в свои двадцать лет пошла работать и откладывала большую часть своей зарплаты, чтобы помочь заплатить за операцию, необходимую другому брату. Она вышла замуж за нетребовательного мужчину, окружившего ее материнской заботой, которой Луиза была обделена в детстве. У них было два сына. Она не изменяла своему жизненному стилю альтруистки «сначала – другим, а потом – себе». Она отгораживалась этой ширмой от своего возмущения тем, что ее родная мать пренебрегала ею.

Однажды мать Луизы решила, что скоро умрет. Она собрала своих уже ставших взрослыми детей и сообщила им, что многие годы хранила некоторые «тайные предметы», принадлежавшие умершему сыну. Ее «предсмертная» просьба состояла в том, чтобы ее дети и дети ее детей берегли эти предметы (связующие объекты). Луиза была в ярости, хотя ничего не сказала. Пока ее мать медленно умирала, Луиза поняла, как много она потеряла в подростковом возрасте и как мать потворствовала своему горю за счет счастья Луизы.

Пока Луиза перечисляла свои подозрения и жалобы на невестку, она постоянно ссылалась на то, какой «неучастливой» казалась невестка на похоронах своего мужа. Мне стало ясно, что для Луизы две женщины связывались воедино по причине их холодности перед лицом печали и страдания. Я попросил Луизу подумать о связи, которую она проводила между «неучастливостью» невестки и «неучастливостью» матери. Я высказал предположения, что, возможно, невестку сделали нечувствительной успокоительные лекарства, прописанные ей. Луиза ушла от меня, изумленная тем, что она могла несправедливо осуждать молодую женщину. После этой первой встречи по пути домой она заглянула к невестке. Две женщины не спали всю ночь – разговаривали и вместе оплакивали свою общую утрату. Луиза начала видеть в молодой женщине вдову, глубоко потрясенную потерей. И больше не отождествляла невестку с собственной матерью, а значит, смогла разделить два переживания. Это открытие обратило ее скорбь в нормальное русло.

В течение полугода я видел Луизу восемь раз. На одной из первых встреч она спонтанно сообщила о детском воспоминании, связанном с темой «грязной игры». Когда Луизе было около тринадцати лет, ее брат (тот, который умер через несколько месяцев) дразнил ее. Отвечая на нападки брата, она сбросила его игрушечный самолет, которым он очень дорожил, с лестницы, и он разбился вдребезги. Это воспоминание и сопутствующую вину она подавляла многие годы.

Лечение Луизы во время оставшихся сессий фокусировалось на утрате брата в детстве и на чувстве бессознательной вины, вызванном его смертью. Способность Луизы горевать о брате была заторможена, потому что смерть брата принесла еще одну утрату – потерю любви и внимания матери.

Смерть сына оживила у Луизы чувство вины, возникшее в детстве. Однако эта вина во всех ее смыслах была слишком велика, чтобы Луиза могла осознать ее. Базовый сценарий остался нетронутым: женщина была ответственна за крушение самолета, которое повлекло за собой смерть ее мужа, и через проективную идентификацию Луиза назначила на роль «убийцы» свою невестку.

Так как Луиза пришла ко мне только на краткосрочную терапию, мы не исследовали другие аспекты ее истории и не делали попыток изменить структуру ее характера. Поднять на уровень сознания чувство вины, связанное со смертью брата, и чувство гнева на мать – этого было достаточно, чтобы помочь Луизу в переживании скорби. Начался нормальный процесс горевания. После второй годовщины смерти сына она прислала мне письмо. В эту годовщину вся ее семья, включая вдову сына, устроила церемонию в память погибшего. Это поминовение обозначило завершение переживания горя, и Луиза больше не нуждалась в моей помощи. В течение нескольких последующих лет я получал рождественские открытки от Луизы. Похоже, у нее все было хорошо.

Терапия повторного переживания горя

Когда я, молодой психиатр, в 1963 году приехал в Медицинский центр Университета Вирджинии, в качестве кабинета мне выделили комнату без окон размером с чулан. Поскольку я был приятно взволнован тем, что становлюсь сотрудников известного факультета, и с оптимизмом воспринимал свое пребывание внизу тотемного столба на кафедре, то я охотно согласился на помещение. Этот чулан находился рядом с многооконным угловым кабинетом, который занимал доктор Джозеф Вольпе, одна из тогдашних звезд, ученый, привлекавший к себе большое внимание благодаря своим работам по поведенческой терапии. Бихевиористы верили, что в основе всех психологических проблем лежат не бессознательные конфликты, а обретенные в результате научения и обусловливания реакции.

Между тем я поступил в Вашингтонский психоаналитический институт, чтобы, по предложению своего наставника – психоаналитика доктора Дэвида Эйбса, – начать тренинг-анализ. Когда меня приняли, я несколько раз в неделю совершал поездки в Вашингтон, хотя дорога в оба конца занимала около шести часов. Приверженность психоанализу сделала мое положение на кафедре несколько некомфортным. На еженедельных собраниях факультета наш председатель не упускал случая заметить, что психоанализ как профессия умрет через двадцать лет. Кроме того, большим успехом пользовался доктор Вольпе, чей длинный список пациентов, надеявшихся быть «отученными», невозможно было игнорировать. Вольпе часто указывал на неэффективность психоанализа, в то время как он мог быстро «излечить» человека. Оглядываясь назад, я думаю, что завидовал ему и восторгался его убежденностью в своей правоте даже несмотря на то, что он не верил в бессознательное – краеугольный камень психоанализа. Проще говоря, Вольпе верил, что если мужчина у мужчины фобия собак, то она происходит от пугающего опыта с собаками в прошлом, хотя мои познания привели меня к уверенности в том, что если человек и был напуган собаками, то полезно было бы еще узнать, не воплощало ли собой животное какие-то бессознательные и подавленные страхи.

Я подозреваю, что коллеги-психоаналитики могли бы сказать, что мое желание найти быстрый способ влияния на пациентов, как это делал Вольпе, возникло от «идентификации с агрессором» или, как в данном случае, от возрастающего соперничества с ним. Впрочем, я не стремился, как Вольпе, отучать людей от внешних страхов, таких как боязнь собак или пауков, но хотел отучить их от внутренних страхов. Я решил, что люди, у которых были проблемы с гореванием, могли бы стать идеальными кандидатами для такой фокусной терапии. Почему бы, думал я, не разработать метод освобождения скорбящего от конфликта, вызванного утратой?

Таким образом я разработал метод лечения, названный мною «терапией повторного переживания горя», метод, по большей части не принимавший в расчет сложный внутренний мир человека и сосредоточенный на реакциях на конкретную утрату[88]. Я начал подбирать пациентов, понимавших, что они «застряли» в горе. Я концентрировался исключительно на утраченных взаимоотношениях пациентов, на их воспоминаниях об умершем, на их реакциях на отдельные моменты смерти, на похороны и так далее. Вспоминая об этом, я поражаюсь, насколько механически действовал я тогда, постоянно вмешиваясь, стараясь устранить искажения в мышлении пациентов и неуместную вину.

Вдохновленный своей работой с Алисой, использовавшей вырезки и фотографии для обзора своих отношений с дедушкой, я начал просить скорбящих приносить фотографии умерших людей. Я думал, что рассматривание фотографий и воспоминания о кончине помогут понесшим утрату откровенно говорить о том, кем были умершие и что они значили для них. Все это было попыткой ослабить влияние умершего человека с тем, чтобы скорбящий не проводил годы в разыгрывании старых сражений.

Произошла забавная вещь. Наряду с фотографиями некоторые пациенты стали приносить и другие предметы, которые, как они чувствовали, передавали некую психическую правду об утерянных взаимоотношениях. Иногда это были предметы, к которым они выказывали безразличие. В другое время прикосновение к этим предметам или даже взгляд на них пробуждали чувство вины, страха, боли или даже гнева. Вначале я был сбит с толку этими реакциями и желал знать, что я «спустил с привязи». Однако вскоре внутренние реакции пациентов на эти разбитые часы, сломанные фотоаппараты и треснутые очки воскресили у меня в памяти спрятанный бабушкой рюкзак с вещами, принадлежавшими ее умершему сыну, и подтолкнули меня к открытию роли связующих объектов.

По мере своего профессионального роста я освобождался от мысли о возможности магического излечения. Тем не менее, я оставил в своем арсенале термин «терапия повторного переживания горя». Он стал включать в себя определение точки фиксации горя, способ ослабления фиксации, а также создания таких условий для скорбящего, чтобы он мог «повторно пережить» утрату с этого момента. Спустя годы терапия стала менее ригидной, гораздо больше времени я стал уделять выяснению различных страхов, которые порождала у скорбящего утрата. В фокусе лечения оставались связующие объекты.

Терапия повторного переживания горя, как правило, занимает от двух до четырех месяцев, во время которых встречи с пациентом происходят три-четыре раза в неделю. Интенсивность такого лечения зависит от характера материала, с которым имеешь дело. Кандидатов на терапию повторного переживания горя нужно отбирать с осторожностью. Они должны обладать достаточной психологической силой, чтобы выдержать тревогу, вызванную этим процессом. Наиболее подходящие для повторного переживания горя пациенты – те вечноскорбящие, что живут с активной надеждой снова увидеть утраченных людей, но все же страшатся повторного воссоединения, потому что оно подразумевает, что оплакивание никогда не закончится. Динамика поглощенных гореванием и вечноскорбящих может частично совпадать в некоторых случаях; если депрессия не закрепилась, такие кандидаты могут успешно повторно переживать горе. Если первое лечение не дает успеха, показана длительная психотерапия, нацеленная на более значительные психологические изменения.

Повторное переживание горя: обзор

Прежде всего, терапевт проводит диагностическое интервью, чтобы выявить причины, по которым пациент не способен горевать и при этом принимать в расчет как утраты, понесенные пациентом в детстве, так и те, которые привели его к терапевту. Я также стараюсь понять, есть ли у пациента интроект или какая-то болезненная идентификация и определенный связующий объект, однако не открываю пациенту моих намерений.

Так как пациент поглощен утраченным человеком, одной из первоначальных целей терапии повторного переживания горя является оказание ему помощи в проведении различия между ним и ушедшим из жизни. Например, пациент говорит о резком письме, которое он получил от отца незадолго до его смерти. Позже на сессии пациент начинает критиковать себя, бессознательно вторя словам отца. Я указываю на сходство критических высказываний и прошу пациента отделить его чувства от отцовских. Такой подход помогает распутывать узы, связывающие скорбящего с утраченным человеком. Парадоксально, но при этом одновременно усугубляются чувство вины, гнева и печали, так как факт смерти становится более реальным.

Далее я побуждаю пациента говорить об утрате, возвращаться к обстоятельствам последней болезни или несчастного случая, обсуждать его реакцию на увиденное им бездыханное тело и на ритуал похорон. Делая это, я руководствуюсь своим представлением о том, чем осложняется горе. Я стараюсь не задавать прямых вопросов пациенту, вместо этого я пытаюсь, прибегая к интерпретациям и пояснениям, подвести пациента к осознанию неких фактов.

Постепенно пациент начинает осознавать собственную амбивалентность и понимать, что его тоска по восстановлению утраченных отношений уравновешивается стремлением к освобождению от них. Вместо прямого убеждения пациента в том, что такая двойственность является нормальной, терапевт сообщает это пациенту скорее посредством своей нейтральной позиции и эмпатии. Эмпатические замечания подталкивают пациента к необходимости разобраться в том, почему он попеременно хочет то «воскресить» утраченного человека, то «освободиться» от него. На этом этапе пациент начинает испытывать гнев, а также иными способами проживает прошлый опыт, связанный с утратой и утраченным человеком. Пациент начинает повторно переживать горе.

После того, как значительная часть эмоций выражена, я прошу пациента принести на встречу связующий объект. Пациент приносит его, но вначале как бы игнорирует наличие объекта. Далее я прошу пациента дотронуться до объекта и рассказать, какие мысли у него возникают. Как правило, пациент уподобляет связующий объект магической шкатулке, заключающей в себе конфликтные взаимоотношения. На меня всегда производит сильное впечатление интенсивность эмоций, пробуждаемых связующим объектом, и я хотел бы предупредить об этом других психотерапевтов. Связующий объект может вызвать настоящие эмоциональные бури, продолжающиеся неделями. Вначале чувства смешаны, затем они дифференцируются, и терапевт с пациентом могут выделить чувства гнева, вины, раскаяния, печали и т. п. После выражения чувств связующий объект начинает терять свою силу вне зависимости от того, решал пациент избавиться от него или нет.

Как только связующий объект теряет свое могущество, пациент мрачнеет и уже готов завершить оплакивание утраты. Пациенты делают финальные шаги для того, чтобы освободиться от отношений, например, посещают могилу (если они никогда этого не делали) или придумывают другой способ почтить память утраченного человека.

На протяжении всего процесса сны пациента являются той нитью, которая указывает на этапы повторного переживания. Моему пациенту Келли в начале терапии приснилось зеленое поле. В последующих снах по полю проходит узкий ров, затем умерший отец появляется живым, но в инвалидном кресле. В одном из последних снов Келли кладет отца вместе с инвалидным креслом в ров. Примерно через неделю пациент сказал мне, что ему снова приснилось чистое зеленое поле. «Но теперь, – сказал он, – я знаю, что мой отец под зеленой травой, мертвый и похороненный». Это свидетельствовало о том, что он завершил работу горя.

Джулия: случай повторного горевания

Джулия, одинокая женщина тридцати с небольшим лет, работала секретарем. Она пришла в наше психиатрическое отделение из-за того, что у нее появились проблемы со сном, а, кроме того, возникло ощущение безнадежности и полностью пропал интерес в работе. Ее мать умерла семь месяцев назад, и с тех пор Джулию мучило ощущение, что мать, возможно, не умерла на самом деле, что видит каждое ее движение и может вернуться обратно. Ночью Джулии снились тревожные сны, в которых мать делала различные попытки возвращения к жизни. В одном особенно пугающем сне мать Джулии яростно стучалась в стенку гроба, пытаясь выйти, в то время как Джулия умоляла организатора похорон применить большую дозу транквилизатора. Эти сны вселяли в нее такой ужас, что мы приняли решение о ее госпитализации.

Джулия мне сразу же очень понравилась. Когда она не пребывала в панике по поводу неотвратимого возвращения матери, то была привлекательной и умной. Она очень связно поведала мне свою личную историю. Чем больше мы говорили, тем больше я убеждался в том, что она была бы хорошим кандидатом для терапии повторного переживания горя. Я принял меры для того, чтобы во время госпитализации видеться с ней четыре раза в неделю. Медицинские сестры, присматривавшие за ней, тоже имели некоторый навык работы с горюющими повторно и внимательно относились к происходящему. Джулия не принимала никаких лекарственных препаратов.

Джулия уже продемонстрировала, что относилась к матери двойственно, хотя и уклонялась от выводов. На диагностическом интервью Джулия описывала свою мать попеременно то как «монстра», то как «очень милого человека».

Джулия жила вместе с родителями всю жизнь. Когда умер отец, пятеро старших братьев и сестер покинули дом, и в течение десяти лет Джулия самоотверженно заботилась о матери-инвалиде, страдавшей диабетом и передвигавшейся в коляске из-за ампутации ног.

Я полагал, что неспособность Джулии завершить отношения с умершей матерью была связана не только с рабской преданностью матери в последние десять лет, но и с ее ранней историей. Когда ей было всего шесть месяцев, мать в результате пожара получила очень сильные ожоги и около года была неспособна заботиться о Джулии. Я начал с предположения, что этот ранний разрыв связи мать-ребенок внушил Джулии страх разлуки и заставил жаждать одобрения. Я считал, что эта потребность сохранять связь сильно повлияла на их последующие взаимоотношения и привела к неспособности Джулии отпустить от себя мать.

На первых встречах я просил Джулию рассказать мне о ее отношениях с матерью. Мать требовала от дочери рабской зависимости, она подрывала уверенность Джулии в себе и высмеивала ее. Джулия принимала такое оскорбительное отношение, потому что выросла с мыслью, что у нее с матерью «особые узы».

Когда я пришел к ней в палату в первую неделю терапии, то обнаружил Джулию лежавшей на кровати в неестественно скованной позе. «Посмотрите на меня, я как труп», – сказала она. Джулия была расстроена из-за того, что в палате стояли цветы и делали комнату похожей на «похоронное бюро». Иногда она жаловалась на слабость в ногах и на то, что ей трудно ходить. Это были попытки деструктивной идентификации с умершей матерью, которая при жизни не могла ходить. Я объяснил Джулии, что эти симптомы принадлежат матери. Я предположил, что эти сбивающие с толку идентификации могли быть связаны с ее чувством вины из-за желания освободиться от тирании матери.

Джулия начала говорить более открыто, чем раньше, о деспотических требованиях матери и о тех жертвах, на которые она вынуждена была пойти ради матери. Джулия отказалась от возможности поступить в колледж и порвала со своим другом, когда тот попросил ее уехать с ним в другой город. Она призналась, что иногда хотела, чтобы мать умерла. Эти мятежные мысли заставляли Джулию чувствовать себя такой виноватой, что она с удвоенной силой обслуживала старую женщину. Джулия начала звонить матери с работы по нескольку раз в день и спать у ее кровати, «чтобы быть уверенной, что она дышит».

Однако за год до смерти матери дочь поступила вопреки ее воле, что было нетипично для Джулии. Она позвонила своему прежнему другу и договорилась провести вместе с ним неделю. Во время поездки она купила красную ночную сорочку. После ее возвращения мать увидела сорочку и попросила Джулию отдать ее ей. В течение следующего года мать носила сорочку почти постоянно и умерла в ней. В одной из «галлюцинаций» Джулии мать появлялась в ее палате, одетая в красную ночную сорочку.

После того, как Джулия рассказала мне эту историю, я попросил ее учесть то, что у нее есть причины испытывать противоречивые чувства по отношению к матери. И выразил надежду, что наша терапия поможет выявить некоторые из них.

Я знал, что семья Джулии всегда считала, что у нее с матерью была особая связь. Они «оградили» ее от того, чтобы она видела тело матери, быстро приехали в дом и убрали все, напоминавшее о ее смерти. Джулия тайно отыскала красную ночную сорочку, положила ее в пакет для мусора, который крепко перевязала бечевкой и бросила в чулан. Узнав об этих деталях, я понял, что красная ночная сорочка стала связующим объектом.

На похоронах священник особо отметил Джулию, превознося ее преданность матери и восхваляя ее жертвы. Эти слова заставили Джулию почувствовать себя обманщицей и лицемеркой. «Если бы они только знали, как много раз я желала ее смерти!» – призналась мне Джулия. В конце службы она подошла к открытому гробу посмотреть на мертвое тело матери, но упала в обморок прежде, чем что-либо увидела. Таким образом страхи, что ее мать может вернуться, были спровоцированы тем фактом, что Джулия никогда не видела ее трупа.

Спустя несколько недель после начала нашей работы темой сновидений Джулии стали бегство и попытка скрыться от могущественной, мстительной матери. Сестры в отделении заметили, что состояние Джулии изменилось и она стала мрачной. В это время я попросил ее родственника отыскать в чулане пакет с красной ночной рубашкой и принести его в больницу.

Когда я пришел к Джулии в палату провести двенадцатую сессию, она жестом указала мне на пакет для мусора. Увидев, как крепко был скручен и завязан пакет, я догадался, что несчастной женщине, должно быть, не раз хотелось подобным образом свернуть шею своей матери. В тот день Джулия не трогала пакет, но присутствие ее матери, тем не менее, было ощутимым. Я сказал ей, что мы должны добиться того, чтобы она смогла открыть пакет, вытащить ночную рубашку и рассказать мне, что эта вещь для нее значит. Но ей не следует делать этого до тех пор, пока она не почувствует себя готовой.

В конце концов Джулия почувствовала себя готовой открыть пакет во время очередной встречи. Но когда она вытащила рубашку, то запаниковала, бросила ее и выбежала из палаты, пронзительно крича: «Выпустите меня отсюда! Я не могу вынести этого!» Со временем Джулия смогла оставаться в палате с ночной рубашкой и использовать ее как связующее звено, когда вспоминала о своих взаимоотношениях с матерью. Таким образом, она начала пересматривать эти отношения, что было необходимо для работы горя. Я находился при ней для того, чтобы уберечь ее от чрезмерного чувства вины, гнева или печали.

«Галлюцинации» Джулии исчезли, и ее сны о матери снова изменились. Теперь мать появлялась в них сморщенной, маленькой и без былого могущества; в одном из сновидений она плыла в крошечном гробу. Медсестры, ухаживавшие за Джулией, заметили, что в это время ей стало «хуже», что она казалась более встревоженной. Однако мой опыт подсказывал, что это был хороший знак. Она отказалась от привычных защит и чувствовала уместную тревогу по поводу утраты.

К концу месяца лечения сны Джулии начали отражать ее готовность отпустить мать. Джулии снилось, что она присутствовала на похоронах матери, но на кладбище не было могилы, что вызывало немалое разочарование как у скорбящих, так и у самой матери, стоявшей среди них. Следующей ночью ей приснилось, что она везла коляску с матерью и оказалась у крутого обрыва. Внезапно она оттолкнула от себя коляску. Мать полетела вниз без протеста, и Джулия почувствовала, что правильно поступила. В состоянии бодрствования она уже не обнаруживала прежней встревоженности.

Незадолго до выписки из больницы она начала выказывать признаки возрождающейся энергии и интереса к жизни, что характерно для человека, заканчивающего процесс горевания. Она говорила о том, что, возможно, возобновит отношения со своим давним поклонником. Один из ее родственников принес фотографию могилы матери, и Джулия начала просматривать каталоги в поисках надгробного памятника.

Спустя два сеанса я с удивлением услышал от нее отчет о церемонии, которую она организовала накануне. Она собрала нескольких пациентов, с которыми сблизилась, и осуществила ритуал сожжения красной ночной рубашки. Я никогда не требовал от нее, чтобы она избавилась от рубашки, а тем более сожгла ее. Однако я подумал, что ее решение предать рубашку огню соотносилось с ее детской травмой, ведь ее мать не могла какое-то время заботиться о ней, пострадав во время пожара. Их сложные отношения и последующие трудности Джулии с сепарацией стали следствием отсутствия матери в доме после того пожара. Сжиганием ночной рубашки Джулия символически освобождала себя от нежелательных сторон своих отношений с матерью. На том же сеансе я узнал, что она заказала надгробный памятник для могилы матери. Последнее, что сделала Джулия прежде, чем выписаться, было посещение кладбища.

После завершения терапии повторного переживания горя я еще три года переписывался с Джулией. В одном письме она сообщила: «Я просто превосходно себя чувствую. Я больше не боюсь темноты, не боюсь оставаться одна и выражать свои настоящие чувства». Вспоминая о сожжении рубашки, сыгравшем такую роль в ее жизни, она добавляла: «Я чувствуя себя полной энергии, и у меня жгучее (она подчеркнула это слово) желание посещать разные места и заниматься разными делами».

Глава Х

Творческое разрешение: Когда горе вдохновляет

Страдание может быть продуктивным. Мы знаем, что болезненный опыт порой ведет к сублимации или даже пробуждает новые способности у некоторых людей, которые могут взяться за рисование, написание книг или проявить себя еще в каком-то творческом занятии – вследствие пережитых разочарований и невзгод. Другие становятся более продуктивными в ином смысле – теперь они более способны ценить людей и вещи, более терпимы по отношению ко всем остальным: они становятся мудрее.

Мелани Кляйн

Несколько лет назад художественная галерея в Вашингтоне спонсировала выставку под названием «Memento Mori»[89], которая была посвящена смерти как теме, вдохновляющей художников.

Одним из экспонатов являлась монументальная картина под названием «Спящая красота», изображавшая погибшего в море в 1842 году молодого моряка, чье тело было эксгумировано в конце 1980-х годов на острове у берегов Канады. Похороненный в вечной мерзлоте, труп полностью сохранился – даже глаза не были повреждены. Работа действительно потрясала, но в равной степени меня поразила услышанная мною история о том, как Джуди Яшински пришла к решению изобразить этого молодого моряка. Ее история – это путь творческого приспособления художника к горю.

Яшински потеряла отца в автомобильной аварии, когда ей было двенадцать лет. Он был обаятельным, но неугомонным мужчиной, который никак не мог остепениться. Он перевозил семью с места на место каждые семь-восемь месяцев, поэтому дети были плохо устроены. Как самый старший ребенок и единственная девочка в семье Джуди была его любимицей. Она вспоминает, какое возбуждение испытывала во время путешествий в выходные дни, когда, сидя в кабине грузовика рядом со своим красавцем-отцом, стремительно мчалась по шоссе. Однажды ночью он отправился в поездку и обещал вернуться через несколько дней, чтобы отвезти семью на отдых в Милуоки. Сумки уже были упакованы и стояли в коридоре, когда семья узнала, что отец погиб. Повреждения были такими тяжелыми, что отца хоронили в закрытом гробу, и Яшински не видела его мертвого тела. Он не оставил ни страховки, ни сбережений, ни денег, чтобы внести очередную помесячную плату за машину. В течение последующих двадцати лет Яшински грезилось, что он по-прежнему жив. «Он просто уехал, просто так сложилась ситуация. Я представляла себе, что однажды, когда мы собираемся утром в школу, мать позовет нас вниз и он будет там, или я увижу его где-то, и он попытается спрятаться, чтобы не встречаться со мной», – вспоминала она.

Он стал героем в доме. Портрет его стоял на телевизоре, «который был в доме чуть ли не святыней», – говорит Джуди. Его имя упоминалось редко. «Когда это происходило, тон всегда был благочестивым», – вспоминает она. Не допускался даже намек на то, что его образ жизни не вполне соединялся с чувством ответственности. Его канонизация в семье распространялась и на годовщину его смерти, к которой все относились «как к Страстной пятнице».

Яшински пришла к пониманию того, что в его отсутствии были маленькие преимущества. Семья перестала менять местожительство. Более того, Джуди, пристрастившуюся к рисованию в средней школе, приняли в колледж, выделив ей стипендию на полное обучение. К тому времени, когда Джуди стала взрослой, она, по ее мнению, освободилась от следов утраты. Джуди вышла замуж за однокурсника по колледжу и начала свою художественную карьеру.

В тридцать семь лет Джуди решила пройти психотерапию якобы потому, что чувствовала застой в своей работе и мало экспериментировала. «До этого момента я рисовала очень формальные картины-натюрморты, с некоторой навязчивостью заполняя все пространство полотна. Если я и рисовала человеческую фигуру, то она была либо неполностью прорисована, либо изображена на заднем плане. Я избегала со всей ответственностью прорисовывать реалистичную фигуру», – говорила она.

Проблемы Яшински в работе отражали дилемму ее неразрешенного горя. Она могла рисовать только туманные, нереалистичные фигуры или же формальные натюрморты. Это ощущение застылости характерно для тех, кто вечно скорбит и поглощен ушедшими из жизни. Конечно, в то время она не осознавала мотивации своего выбора сюжетов. В этом смысле искусство похоже на сны, прорабатывающие нашу бессознательную борьбу чувств.

Терапевт Джуди сосредоточилась на утрате отца и попросила пациентку принять во внимание ее гнев на него за то, что он оставил семью в шатком положении, ее бессознательное отрицание того, что он мертв, и окрашенное чувством вины понимание, что его смерть предоставила ей возможность поступить в колледж. После нескольких месяцев лечения терапевт предложила Джуди написать своему отцу письмо, чтобы выразить все ее чувства к нему. Яшински пошла в Вашингтонскую Национальную художественную галерею, уединилась в своем любимом уголке и сочинила письмо. В нем Джуди рассказала отцу о том, как сложилась ее жизнь, описала свою работу и созналась в вызывавшем чувство вины убеждении, что его смерть открыла перед ней такие возможности, которых он никогда не мог бы дать ей при жизни. «Поэтому я обязана сделать все, что могу, в жизни и в карьере». Джуди также выразила свой гнев на двух страницах, упрекая его в безответственном образе жизни. Джуди почувствовала облегчение и подумала, что покончила с противоречивыми чувствами, обусловленными смертью отца.

На следующее утро Яшински включила телепрограмму «Сегодня» и, увидев труп молодого английского моряка Джона Торрингтона, была поражена тем, как прекрасно он сохранился. «Я никогда не видела тела своего покойного отца и неожиданно, в самом разгаре распутывания наших с ним отношений, увидела это мертвое тело», – сказала она. Джуди раздобыла фотографию трупа моряка и начала изучать историю экспедиции, в которой участвовал Торрингтон, а заодно и факты, связанные с эксгумацией тела антропологами. Совершенно неожиданно она осознала, что собирается рисовать этого молодого моряка.

Тогда она еще не могла осмыслить значения произошедшего, хотя помнит, что преподнесла это своему терапевту как шутку: «Боже, после всего вот теперь я собираюсь вернуться назад и рисовать труп».

Я могу только восхищаться тем, как творчески Яшински развила предложение терапевта написать письмо своему отцу. Она использовала письмо, чтобы положить начало пересмотру отношений с ним, и затем ухватилась за историю Торрингтона, давно умершего молодого мужчины, чье тело выглядело так, будто он умер вчера. Торрингтон был для нее отличным средством для разрешения горевания по отцу, потеря которого сковала льдом ее душу, как бывает, когда утрата еще свежа. Рассказ Яшински о появлении картины «Спящая красота» – это прямо-таки хрестоматийный пример того, как разворачивается процесс переживания горя.

В творческом порыве всего за месяц Яшински нарисовала фигуру Торрингтона в натуральную величину. В последующие пять месяцев она добавляла детали. Ее не оставляло ощущение, что работа не завершена. В конце концов Джуди решила добавить боковые панно к картине и сделать ее более монументальной. Она дописала листья, воду, дым, огонь. Это заняло еще год. Яшински назвала картину «Спящая красота» и отметила, что ей больше не снятся навязчивые сны об отце. Она покончила не только с проблемами, связанными с его смертью, но и со своей неспособностью рисовать человеческие фигуры, изображать реальную жизнь. «Интуитивно я знаю, что это была лучшая картина, которую я когда-либо написала».

Связь между скорбью и творчеством

Создавая произведение, художники приближаются к своему бессознательному, поэтому неудивительно, что утрата часто подталкивает к творчеству. Связь между скорбью и творчеством всегда завораживала психоаналитиков, особенно Джоржа Поллока и Уильяма Нидерленда, а также художественных и литературных критиков[90]. Для критиков работа художника интересна с точки зрения ее эстетической ценности. Для изучающего процесс горевания интересно то, что творческая работа отражает многие стороны переживания горя: не затихающую в душе художника борьбу чувств, связанных с утратой, творческий связующий объект, старание залечить рану или победу над горем.

Я думаю о поэтессе Сильвии Платт, которая покончила с собой и поэзия которой часто была пропитана ее тоской по рано умершему отцу: «В двадцать я пыталась умереть / И вернуться назад, назад, назад к тебе», – написала она в поэме, названной «Папа»[91]. В данном случае определяющим фактором является дарование; творчество Плат остается удачей, пусть даже горе никогда не находит разрешения. Литературный критик удовлетворен, психоаналитик – нет.

Мой друг психиатр Деметриос А. Джулиус пристально изучал задержанную скорбь Джона Леннона и частые ссылки уже не существующей группы «Биттлз» на мотивы печали в его музыке[92]. Его родители, Альфред и Джулия, встретились и поженились, будучи еще подростками. После рождения Джона Альфред стал периодически исчезать из дому. Джулия оставляла маленького Джона то у своих родителей, то у сестер. Когда Джону было пять лет, Альфред снова появился, и мальчика попросили выбрать, с кем из родителей он будет жить. Он выбрал отца, но когда мать повернулась и пошла прочь, Джон пронзительно закричал. (Он вновь увидел своего отца не раньше, чем приобрел мировую известность как один из битлов.) Даже после такого проявления преданности мать снова оставила Джона со своей сестрой. Мальчик привязался к своему дяде (мужу сестры матери), который служил ему отцовской фигурой, но тот умер, когда Джону было тринадцать. Джулия снова появилась в его жизни, когда Джон стал подростком, и он начал доверять только ей, исключая всех остальных, в том числе и ровесников. Джону было около восемнадцати лет, когда мать попала под машину на улице перед его домом. Джулиус обнаруживает в музыке Леннона связь с переживанием утраты матери, а также с более ранними потерями музыканта. Названия (особенно «Джулия») и слова многих его песен прямо указывают на его острую тоску и поиск матери. Музыка Леннона служила как вынесенное за пределы его души место встреч с ушедшей матерью, так же как гамак Сары и камень Филлис связывали их с утраченным.

Вы, наверное, помните, что в связующих объектах вечноскорбящих можно увидеть симптом их неспособности разрешить горе. Форма художественного произведения, служащая связующим объектом, имеет в своей основе ту же психодинамику. Однако, когда речь идет о художнике, творчество переносит динамику отношений (поиск и страх воссоединения с умершим) на более высокий – общечеловеческий – уровень экспрессии, красоты и правды. К тому же, если камень Филлис не имел ни для кого значения, кроме нее самой, то художественная форма оказывает воздействие на других.

Творческим актом можно возместить утрату, вызванную не только смертью. Как выяснил психоаналитик Уильям Нидерленд, утрата или угроза утраты части тела зачастую побуждает людей оттачивать другие дарования, развивать компенсаторное мастерство или исправлять нанесенный ущерб. У французских художников Дега и Моне было плохое зрение. Сэр Вальтер Скотт, искалеченный полиомиелитом в возрасте двух лет, создал образ Айвенго – самого непобедимого рыцаря в литературе. Йетс написал свои прекраснейшие стихи, выражая растерянность перед наступившей старостью, печалясь об утрате юности. Нидерленд отмечал, что хромой художник Тулуз-Лотрек интуитивно постиг компенсаторную функцию рисования в своей жизни: «Если бы мои ноги были немного длиннее, я никогда бы не стал художником»[93].

Давайте вернемся к Джуди Яшински, чья «Спящая красота» представляет собой победу над задержанной скорбью по отцу. Яшински, которая в течение многих лет не могла рисовать законченные человеческие фигуры, изобразила мертвого моряка, чтобы разрешить свое горе, а затем решила создать монументальный образ самого известного в мире моряка-исследователя Христофора Колумба и энергичный экипаж его судна. Я надеюсь, что Яшински откроются новые горизонты в искусстве.

Окончание горевания иммигранта

В 1969 году мне позвонили из Брукингского института представители одной политической группы, изучавшей сохранявшееся напряжение между турками и греками на моем родном острове Кипр. Политики недоумевали, почему эти два народа не могли жить в мире как единая нация киприотов, и они попросили меня подготовить выступление о моих отроческих годах на острове. Когда я пытался объяснить им, как остро оба народа ощущают свою самобытность и как верны своим культурным традициям, я услышал длинный перечень своих неразрешенных утрат.

Этот опыт сразу же погрузил меня в быстро развивавшуюся область политической психологии. Моя работа представляла мне множество возможностей встречаться с людьми, находящимися по разные стороны этнических или национальных барьеров. В разрывающих сердце рассказах северо-ирландских католиков и протестантов, тамилов и сингалов из Шри-Ланки, израильтян и палестинцев, азербайджанцев и армян я слышал боль утраты и скорби. Это были истории о несчастьях, переходившие из поколения в поколение[94]. Я все чаще ловил себя на том, что перевожу эти политические истории на язык утрат и приобретений, поэтому начал искать специалистов, чтобы разобраться, как переживают горе различные этнические и национальные группы. Тем не мене, я всерьез не приступал к работе около десяти лет. Хотя я и не понимал этого тогда, существовала давняя проблема, к которой мне нужно было обратиться: существовала утрата, все еще остававшаяся неоплаканной. Речь идет о самосознании американца турецкого происхождения и моей адаптации к условиям жизни в Соединенных Штатах.

У меня ушло четыре года на то, чтобы найти способ такого горевания. Им стала психобиография Ататюрка, отца современной Турции, за которую я с моим хорошим другом Норманом Ицковицем – историком из Принстона – взялся в 1973 году[95]. Для турецкого мальчика Ататюрк является исходной харизматической отцовской фигурой, которую можно в грубом приближении уподобить сложившемуся в общественном сознании мощному коллективному портрету американских президентов Джорджа Вашингтона, Авраама Линкольна и Джона Ф. Кеннеди. С самого начала я сознавал, что выбранная тема отзовется во мне на нескольких уровнях: это моя эмиграция в Соединенные Штаты, разлука с моей кипрско-турецкой культурой, недавняя смерть отца и политические волнения, ежедневно подвергающие опасности жизнь моей семьи и друзей. Однако нам представлялось, что проект будет осуществлен примерно за полтора года. Мы завершили его через пять лет. То, что написание книги заняло у нас так много времени, не было случайным. Понимание и истолкование личности Ататюрка обернулось для меня повторным оплакиванием череды моих утрат и проработкой проблем, связанных с эмиграцией. Ночью того дня, когда была вечеринка, приуроченная к изданию книги, мне приснилось, что я окружен газетами на многих иностранных языках. Однако заголовки были понятны мне, потому что все они сообщали одно: «Ататюрк мертв», – и я разрыдался. Ататюрк олицетворял моего отца, мою турецкую идентичность, мои традиции и корни. С завершением упомянутой книги и этого сна я смог проработать старые проблемы, которые сохранились даже после пройденного мною психоанализа. Я стал чувствовать себя более комфортно как американец турецкого происхождения.

С того времени я в большей степени сконцентрирован на политической психологии. Я изучаю вопрос, как скорбят нации и этнические группы и что случается, если группа не может горевать, если опустошающая война или другая глубокая утрата делают ее неспособной оправиться от горя. В результате неразрешенные утраты и неспособность горевать становятся частью социального и политического процесса. Надеюсь, что такого рода исследование расширит понимание международных отношений и сыграет свою роль в содействии мирному урегулированию политических конфликтов. Я знаю, что мой интерес к такой работе частично объясняется тем, что я вырос на раздираемом конфликте острове Кипр и что он представляет собой попытку залечить раны этого острова. Это так же несомненно, как и то, что проведенное ранее исследование осложненного горевания решило для меня загадку смерти моего дяди.

Литература

Baker Russell (1989). The Good Times. New York: William Morrow.

Birtchnell J. (1972). Early parent death and psychiatric diagnosis. Social Psychiatry, 7:202–210.

Bios Peter (1968). Character formation in adolescence // The Adolescence Passage, p. 171–191. New York: International Universities Press, 1979.

Bowlby John (1961). Process of mourning. International Journal of Psycho-Analysis, 42:317–340.

Bowlby John (1980). Attachment and Loss. Vol. 3: Loss: Sadness and Depression. New York: Basic Books.

Brandon Heather (1984). Casualties: Death in Vietnam; Anguish and Survival in America. New York: St Martin's Press.

Caine Lynn (1974). Widow. New York: William Morrow & Company, Inc.

Deutsch Helene (1937). Absence of grief. Psychoanalytic Quarterly, 6:12–23.

Dickinson Emily (1935). The Poems of Emily Dickinson. Boston: Little, Brown & Co.

Dietrich David R. (1989). Early childhood parent death, psychic trauma and organization, and object death // The Problem of Loss and Mourning: Psychoanalytic Perspectives, ed. D. R. Dietrich and P. C. Shabad, p. 277–335. Madison, Ct.: International Universities Press.

Duffy Bruce (1990). When a father dies. Harper's Magazine. June, p. 70–71.

Du Maurier Daphne (1981). The Rebecca Notebook and Other Memories. London: Victor Gollancz.

Edel Leon (1982). Stuff of Sleep and Dreams. New York: Harper & Row.

Eliot T. S. (1971). The Complete Poems and Plays. New York: Harcourt Brace & World.

Feingold Michael (1990). Introduction // The Way We Live Now: American Plays and the AIDS Crisis, ed. M. Elizabeth Osborn. New York: Theatre Communications.

Freud Anna (1958). Adolescence. The Psychoanalytic Study of the Child, 13:255–278.

Freud Anna (1967). About losing and being lost. The Psychoanalytic Study of the Child, 22:9-19.

Freud Anna, Burlingham Dorothy (1942). War and Children. New York: International Universities Press.

Freud Ernst L., ed. (1960). Letters of Sigmund Freud, tr. Tania Stern and James Stern. New York: Basic Books.

Freud Sigmund (1900). The interpretation of dreams. Standard Edition, vols. 4–5.

Freud Sigmund (1905). Three essays on the theory of sexuality. Standard Edition, 7:130–243.

Freud Sigmund (1917). Mourning and melancholia. Standard Edition, 14:237–258.

Furman Edna A. (1974). A Child's Parent Dies: Studies in Childhood Bereavement. New Haven, Ct.: Yale University Press.

Furman Robert (1973). A child's capacity for mourning // The Child in His Family: The Impact of Disease and Death, Vol. 2, ed. E. J. Anthony and C. Koupernik, p. 225–231. New York: John Wiley.

Click Ira O., Weiss R. S., Parkes Colin M. (1974). The First Year of Bereavement. New York: John Wiley-Interscience.

Greenacre Phyllis (1970). The transitional object and the fetish: with special reference to the role of illusion. International Journal of Psychoanalysis, 51:447–456.

Hawkins David R. (1985). Sleep and depression // Depressive States and Their Treatment, ed. V. Volkan, p. 359–379. Northvale, N. J.: Jason Aronson.

Jordan Ruth (1976). George Sand. London: Constable.

Julius Demetrios A. (1986). Mourning and melancholia in the creativity of John Lennon. Paper presented at the Virginia Psychoanalytic Society Annual Meeting, Charlottesville, Virginia, October.

Klein Melanie (1940). Mourning and its relation to manic-depressive states. International Journal of Psycho-Analysis, 21:125–153.

Klein Melanie (1946). Notes on some schizoid mechanisms. International journal of Psycho-Analysis, 27:99-110.

Kushner Harold S. (1981). When Bad Things Happen to Good People. New York: Schocken Books.

Leitner Isabella (1985). Saving the Fragments. New York: New American Library.

Lewis C. S. (1963). A Grief Observed. London: Faber and Faber; New York: Bantam Books, 1976.

Lewis M., Feiring C, Weinraub M. (1981). The father as a member of the child's social network // The Role of the Father in Child Development, ed. M. E. Lamb, p. 259–264. New York: Wiley.

Lifton Robert Jay (1975). Preface. In The Inability to Mourn, A. Mitscherlich and M. Mitscherhch, pp. VII–XIII. New York: Grove.

Lindbergh Anne Morrow (1973). Hour of Gold, Hour of Lead. New York: Harcourt, Brace & Jovanovich.

Lindemann Erich (1944). Symptomatology and management of acute grief. American Journal of Psychiatry, 101:141–148.

Mahler Margaret S. (1968). On Human Symbiosis and the Vicissitudes of Individuation. New York: International Universities Press.

McGuire Edna (1968). The Maoris of New Zealand. New York: Macmillan.

Miller Arthur (1987). Timebends. A Life. New York: Grove Press.

Monette Paul (1988). Borrowed Time: An AIDS Memoir. New York: Harcourt, Brace &Jovanovich.

Nagera H. (1970). Children's reactions to the death of important objects A developmental approach. Psychoanalytic Study of the Child, 25:360–400.

Nagy M. (1948) The child's theories concerning death. Journal of Genetic Psychology, 73:3-12.

Nicholi Armand M., Jr. (1988). The New Harvard Guide to Psychiatry. Cambridge, Mass. and London: The Belknap Press of Harvard University.

Niederland William G. (1961). The problem of the survivor. The Journal of Hillside Hospital, 10:233–247.

Niederland William G. (1965). An analytic inquiry into the life and work of Heinrich Schliemann // Drives, Affects, Behavior, Vol. 2, ed. M. Schur, p. 369–396. New York: International Universities Press.

Niederland William G. (1968). Clinical observations on the survivor syndrome. The International Journal of Psychoanalysis, 49:313–315.

Niederland William G. (1989). Trauma, loss, restoration and creativity. In The Problem of Loss and Mourning: Psychoanalytic Perspectives, ed. D. R. Dietrich and P. C. Shabad, p. 61–82. Madison, Ct.: International Universities Press.

Osterweiss M., Solomon E., Green M., eds. (1984). Bereavement: Reactions, Consequences and Care. Washington, D. C: National Academy Press.

Parkes Colin M. (1972). Bereavement: Studies of Grief in Adult Life. New York: International Universities Press.

Parkes Colin M., Weiss Robert S. (1983). Recovery from Bereavement. New York: Basic Books.

Philipe Anne (1963). No Longer than a Sigh. Paris: Rene Juilliard.

Piaget Jean (1951). The Child's Conception of the World. London: Routledge and Kegan Paul.

Plath Sylvia (1960). The Collected Poems, ed. Ted Hughes. New York: Harper & Row, 1981.

Pollock George H. (1961). Mourning and Adaptation. International Journal of Psycho-Analysis, 42:341–361.

Pollock George H. (1989). The Mourning-Liberation Process, vols. 1–2. Madison, Ct.: International Universities Press.

Raphael Beverly (1982). The Anatomy of Bereavement. New York: Basic Books.

Robinson Marilynne (1980). Housekeeping. New York: Farrar Straus Giroux.

Rochlin Gregory (1965). Griefs and Discontents: The Forces of Change. Boston: Little, Brown & Co.

Rogers Rita R. (1979). Intergenerational exchange: Transference of attitudes down generations // Modern Perspectives in the Psychiatry of Infancy, ed. J. Howells, p. 339–349. New York: Brunner/Mazel.

Rosenblatt P. C. (1975). Uses of ethnography in understanding grief and mourning. In Bereavement: Its psychosocial Aspects, ed. B. Schoenberg, I. Gerber, A. Wiener, A. H. Kutscher, D. Peretz, A. C. Carr, p. 41–49. New York: Columbia University Press.

Shakespeare William (1981). The Complete Works, ed. G. B. Rison. New York: Harcourt, Brace & World.

Shanfield Stephen В., Swain B. J., Benjamin G. A. H. (1986-87). Parents' responses to the death of adult children from accidents and cancer: A comparison. Omega, 17:289–297.

Shapiro E. R., Zinner J., Shapiro R. L., Berkowitz D. A. (1975). The influence of family experience on borderline personality development. International Review of Psycho-Analysis, 2:399–441.

Strachey Lytton (1921). Queen Victoria. New York: Harcourt, Brace & Co.

Styron William (1979). Sophie's Choice. New York: Random House.

Styron William (1990). Darkness Visible: A Memoir of Madness. New York: Random House.

TahkaVeikko (1984). Dealing with object loss. Scandinavian Psychoanalytic Review, 7:13–33.

Talbot Toby (1980). A Book About My Mother. New York: Farrar, Strauss & Giroux.

Tyler Anne (1985). The Accidental Tourist. New York: Alfred A. Knopf.

Viorst Judith (1986). Necessary Losses. New York: Simon & Schuster.

Volkan Vamik D. (1966). Normal and pathological grief reactions. Virginia Medical Monthly, 93:651–656.

Volkan Vamik D. (1970). Typical findings in pathological grief. The Psychiatric Quarterly, 44:231–250.

Volkan Vamik D. (1971). A study of a patient's «re-grief work» through dreams, psychological tests and psychoanalysis. Psychiatric Quarterly, 45:255–273.

Volkan Vamik D. (1972). The «linking objects» of pathological mourners. Archives of General Psychiatry, 27:215–222.

Volkan Vamik D. (1974). Death, divorce and the physician // Marital and Sexual Counseling in Medical Practice, eds. D. W. Abse, C. M. Nash, and L. M. R. Louden, p. 446–462. New York: Harper & Row.

Volkan Vamik D. (1976). Primitive Internalized Object Relations: A Clinical Study of Schizophrenic, Borderline and Narcissistic Patients. New York: International Universities Press.

Volkan Vamik D. (1979). Cyprus: War and Adaptation: A Psychoanalytic History of Two Ethnic Groups in Conflict. Charlottesville, Va.: University Press of Virginia.

Volkan Vamik D. (1981). Linking Objects and Linking Phenomena: A Study of the Forms, Symptoms, Metapsychology and Therapy of Complicated Mourning. New York: International Universities Press.

Volkan Vamik D. (1982). Identification and related psychic events: Their appearance in therapy and their curative value // Curative Factors in Dynamic Psychotherapy, ed. S. Slipp, p. 153–176. New York: McGraw-Hill.

Volkan Vamik D. (1984). What Do You Get When You Cross a Dandelion with a Rose?: The True Story of a Psychoanalysis. New York: Jason Aronson.

Volkan Vamik D., ed. (1985). Psychotherapy of complicated mourning // Depressive States and Their Treatment, p. 271–295. Northvale, N. J.: Jason Aronson.

Volkan Vamik D. (1988). The Need to Have Enemies and Allies: From Clinical Practice to International Relationships. Northvale, N. J.: Jason Aronson.

Volkan Vamik D., Cilluffo A. E., Sarvay T. L. (1975). Re-grief therapy and the function of the linking object as a key to stimulate emotionality // Emotional Flooding, ed. P. Olsen, p. 179–224. New York. Behavioral Publications.

Volkan Vamik D., Itzkowitz N. (1984). The Immortal Ataturk. Chicago: University of Chicago Press.

Volkan Vamik D., Josephthal D. (1980). The treatment of established pathological mourners // Specialized Techniques in Individual Psychotherapy, ed. Т. В. Karasu and L. Bellak, p. 118–142. New York: Brunner/Mazel.

Volkan Vamik D., Showalter R. C. (1968). Known object loss, disturbance in reality testing and «re-grief work» as a method of psychotherapy. Psychiatric Quarterly, 42:358–374.

Wakerman Elyce (1987). Father Loss: Daughters Discuss the Man That Got Away. New York: Henry Holt & Co.

Weintraub Stanley (1987). Queen Victoria: An Intimate Biography. New York: E. P. Dutton.

Williams Juamta H. (1977). Psychology of Women: Behavior in a Bisocial Context. New York: Norton.

Winnicott Donald W. (1953). Transitional objects and transitional phenomena. International Journal of Psycho-Analysis, 3:89–97.

Wolfenstein Martha (1966). How mourning is possible. Psychoanalytic Study of the Child, 21:93-123.

Wolfenstein Martha (1969). Loss, rage and repetition. Psychoanalytic Study of the Child, 24:432–460.

Zisook S. (1987). Biological Aspects of Bereavement. Washington, D. C: American Psychiatric Press.

Примечания

1

Подробнее об Элис см. Volkan, 1981.

2

Volkan, 1966, 1970, 1972, 1974, 1981, 1985; Volkan, Cillufо and Sarvay, 1975; Volkan and Showalter, 1968; Volkan and Josephthal, 1980.

3

Все исследователи отмечают одни и те же клинические явления. Классификации различаются в зависимости от теоретической ориентации исследователя. Например, Джон Боулби (Bowlby, 1961), создатель теории привязанности, выделил три фазы процесса горевания, но позже и он, и Колин Паркес (Parkes, 1972) стали выделять уже четыре фазы. Боулби и Паркес описали первую фазу как «оцепенение». Эта фаза длится от нескольких часов до недели. За оцепенением следует фаза тоски по утраченному человеку и стремление вернуть потерю, которая может длиться несколько месяцев или лет. Третьей фазой является дезорганизация, за которой следует четвертая фаза, реорганизация.

Джордж Поллок (Pollock, 1961) проводит различие между острой и хронической стадиями горевания. Затем он разделяет острую стадию на три подфазы: реакция шока, аффективные реакции и реакция на расставание. Хроническая стадия, по Поллоку сходна с фазой классической работы горя, описанной Зигмундом Фрейдом (Freud, 1917). Волкан (Volkan, 1981) следует модели Поллока, но не использует термины «острая» и «хроническая» стадии. Чтобы избежать семантических трудностей, он разделяет весь процесс скорби на начальную стадию и работу горя. Он также выделяет процесс адаптации, следующий за процессом горевания, подобно Поллоку (Pollock, 1961) и Грегори Рохлину (Rochlin, 1965).

4

Бывают такие моменты, например при отсутствии реакции горя, когда человек не испытывает страдания, что обсуждается в главе V.

5

Lindemann, 1944.

6

«The Cruelest Kind of Grief» // Newsweek. January 2, 1989. P. 21.

7

Эрих Линдеманн (Lindemann, 1944) ввел термин «предваряющее горе», чтобы описать способ, которым человек проходит через горе до того, как утрата действительно произойдет. Предваряющее горе можно наблюдать в семьях, где есть раковый больной в терминальной стадии, и у детей пожилых родителей.

8

Lewis, 1963, р. 1.

9

Wall Street Journal. July 7, 1989, p. 1.

10

Brandon, 1984, р. 318–319.

11

Этнографические исследования горя показывают, что существует разительное сходство в реакциях на утрату в разных обществах. Розенблатт (Rosenblatt, 1975) применил аналитические по своей сути методы исследования к этнографическим описаниям семидесяти восьми обществ, от эскимосов до китайских крестьян, и от басков Испании до племени дживаро в джунглях Амазонки. Несмотря на то, что выражение эмоций различается в разных культурных группах, реакции горевания возникают у всех людей.

12

McGuire, 1968, р. 91. См. также Parkes and Weiss, 1983, p. 244.

13

Caine, 1974, р. 99.

14

Видеозапись «Люди, не показывающие свою печаль», любезно предоставленная больницей Святого Винсента (Нью-Йорк).

15

Miller, 1987, р. 531.

16

Lewis, 1963, р. 67.

17

Современные исследования показывают, что нормальный сон состоит из двух фаз. Первая – фаза отсутствия быстрых движений глаз (NREM). После приблизительно девяноста минут NREM-сна взрослый человек обычно входит во вторую фазу – фазу быстрых движений глаз (REM), во время которой активность центральной нервной системы повышается, временами достигая обычных уровней активности в бодрствующем состоянии или даже превосходя их. В лабораторных экспериментах люди, разбуженные во время REM-сна, вспоминали яркие сновидения, что контрастировало с редкими сообщениями о сновидениях во время NREM-периода. REM-фаза циклически повторяется каждые девяносто минут от четырех до шести раз в течение обычного ночного сна. Поэтому сейчас мы знаем, что сны снятся каждую ночь, однако мы можем не помнить их после пробуждения.

Некоторые исследователи считают устаревшим подход, основанный на интерпретации сновидений, так как видение снов является естественной нейропсихологической функцией. И, конечно, некоторые из взглядов на сны Зигмунда Фрейда (Freud S., 1900) следует пересмотреть в свете современных исследований процесса сна. Но считать, что сны бессмысленны, – значит выплескивать вместе с водой и ребенка. Для того, чтобы понять глубинный смысл любого сна, его нужно проанализировать. Однако приводящийся здесь сюжет сна (его содержание) может послужить иллюстрацией того, как сновидение отражает вовлеченность человека в процесс горевания.

18

New York Magazine, Sept. 25 (1989), p. 94.

19

Об этом сне д-ру Волкану сообщил психоаналитик д-р Рекс Бакстон из Вашингтона, округ Колумбия.

20

Freud, S., 1917.

21

Tahka, 1984.

22

Freud, S., 1917.

23

Использованный нами термин «психический двойник» обусловлен целями этой книги. В психоанализе это понятие известно как ментальная репрезентация.

24

Lewis, 1963, pp. 55–56.

25

Talbot, 1980, р. 154.

26

Philipe, 1963, р. 7.

27

Shakespeare, William. King John. Act III, Scene 4.

28

См. в качестве примера: Osterweis, Solomon and Green, 1984; Zisook, 1987; Glick, Weiss and Parkes, 1974.

29

Очевидно, что и утраты, и реакции горевания различаются как по степени, так и по своей интенсивности. При разводе работа горя принимает немного другое направление, нежели после смерти, потому что бывший супруг все еще может взаимодействовать с вами, и ведение переговоров, связанных с юридическим урегулированием развода, становится частью работы горя. Главное различие между смертью и разводом состоит в возможности реалистичного взгляда на бывшего супруга; это ограничивает фантазию и идеализацию, сохраняя реалистичные причины для центральной стадии расщепления. Та же динамика имеет место в переживании горя эмигрантами. Добровольный отъезд с родины сравним с разводом; можно вернуться на родную землю, чтобы увидеть ее снова. Такие посещения держат фантазию и идеализацию под контролем. Принудительная высылка больше ощущается как смерть.

30

Caine, 1974, р. 95.

31

См. Caine, 1974, р. 98.

32

Brandon, 1984, р. 233.

33

Freud, А., 1967.

34

Pollock, 1961, р. 352.

35

William Faulkner процитирован в: Edel, 1982.

36

Реакции годовщин, относящиеся к переживанию горя, – захватывающая тема. Анализ их психологического значения см. в: Pollock, 1989.

37

Talbot, 1980, pp. 178–179.

38

Kushner, 1981, р. 133.

39

du Maurier, 1981, pp. 123–124.

40

Freud, S., 1905. Идентификация начинается с попытки избежать сепарации. Ребенок становится похожим на своих родителей в бессознательной попытке быть к ним ближе. Сила идентификаций была выявлена исследователями, наблюдавшими за группой годовалых и двухлетних детей и их матерями в лабораторном игровом пространстве: когда матери уходили из комнаты, четвертая часть детей залезала на стулья, на которых сидели их матери. Lewis, Feiring and Weinraub, 1981.

41

Talbot, Toby (1980), p. 178.

42

Volkan, 1979. Я написал об этом периоде в книге про Кипр.

43

Впервые на чувство вины оставшихся в живых обратили внимание после Второй мировой войны, когда выжившие в нацистских концентрационных лагерях дали психоаналитикам возможность изучить внутренний мир тех, кто пережил стихийные бедствия либо спровоцированные людьми катастрофы. Изучалась как осознанная, так и неосознанная вина выживших, а также их трудности в переживании горя и при утрате привязанности, обусловленные чувством вины. См. Niederland, 1961, 1968.

44

По иронии судьбы даже смерть, следующая за продолжительной болезнью, может переживаться как внезапная, если она происходит тогда, когда понесший утрату не ожидал ее, например когда он был в непродолжительном отпуске. Volkan, 1970.

45

Click, Weiss and Parkes, 1974.

46

Shanfield, Swain and Benjamin, 1986–1987.

47

Feingold, 1990, p. xii.

48

Все высказывания членов мужской группы поддержки при больнице Св. Винсента цитируются по видеозаписи «Люди, не показывающие свою печаль», любезно предоставленной больницей Св. Винсента, Нью-Йорк.

49

Monette, 1988, р. 2.

50

Struggling to Cope with the Losses as AIDS Rips Relationships Apart// The New York Times. Dec. 6, 1992, pp. Al, A32.

51

Там же.

52

Wolfenstein, 1966, 1969.

53

Питер Блос (Blos, 1968) описал несколько состояний, встречающихся в подростковом возрасте. Одно из них, известное как вторичная индивидуация, характеризуется смятением в тот момент, когда подросток ослабляет эмоциональные связи с инфантильными психическими двойниками (образами) своих родителей и других значимых людей. См. также Freud, A., 1958.

54

Интересен существующий у евреев обряд, который направлен на удовлетворение психологических потребностей понесших утрату. Еврейский обряд не предусматривает ритуального визуального прощания с телом; однако, стоя у края могилы, скорбящие помогают засыпать гроб землей, что заставляет их признать смерть. Другие традиционные еврейские обычаи, связанные с тяжелыми утратами, можно истолковать как внешнее выражение того факта, что утрата сужает мир скорбящего.

Западные обряды оплакивания предписывают семье, понесшей тяжелую утрату, носить темную одежду в течение двух лет, что приблизительно соотносится с временем, которое необходимо для привыкания к смерти. Смена одежды на все более светлую указывает на то, что горе скорбящего разрешается и что вскоре он сможет снова стать нормально функционирующим членом общества.

55

Mahler, 1968.

56

Deutsch, 1937.

57

Bowlby, 1980, pp. 153–156.

58

Tyler, Anne (1985), p. 142.

59

О Королеве Виктории см. в: Strachey, Lytton (1921), pp. 296, 306; Weintraub, Stanley (1987), p. 319.

60

Miller, Artur (1987), pp. 34–35.

61

Duffy, Bruce (1990), pp. 70–71.

62

Baker, Russell (1989), р. 7.

63

Между установлением интроекта и созданием связующего объекта существует взаимосвязь. Интроект переживается в пределах тела, таким же образом переживается психический двойник и его влияние. Однажды коллега рассказал мне о пациентке, чей интроект переместился на ее правое плечо – вне ее тела, но все еще был прикрепленным. Связующий объект является местом для встречи экстернализованного интроекта и соответствующего представления о себе.

64

См. Winnicott, D. W. (1953); Greenacre, Phyllis (1950); Volkan, Vamik D. (1976).

65

Parkes, Colin M. (1972).

66

Нездоровые идентификации также проявляются в ходе процесса, известного как Стокгольмский синдром, который имеет место тогда, когда жертвы начинают приобретать сходство с теми, кто их угнетает. Жертва, получившая травму, которая повреждает или нарушает ее психическую организацию, может утратить способность использовать ранние идентификации, определяющие ее личность. Сломленная и регрессировавшая, она ищет авторитетную фигуру, чтобы идентифицироваться, и принимает взгляды охранников или захватчиков.

67

Симптомы Стива можно было бы диагностировать как эквивалентные депрессии, а это значит, что он демонстрировал психодинамику клинической депрессии, но не выглядел депрессивным.

68

Анализ этого интересного мужчины является основой моей книги «Что ты получишь, когда скрестишь одуванчик с розой?» (1984).

69

В моих целях достаточно будет повторить утверждение Дэвида Хокинса (David, Hawkins, 1985), психоаналитика, который провел оригинальное исследование взаимосвязи депрессии и сна. Согласно Хокинсу, депрессию нельзя связать с какими-то одной-двумя отдельными причинами, скорее это завершающий поток, в котором сливаются несколько базовых отклонений. Хокинс сравнивает депрессию с diabetes mellitus, который вызывается рядом различных нарушений, ведущих к неэффективному функционированию системы обмена углеводов и влияющих на наличие инсулина в организме. Хокинс замечает, что психосоциальные проблемы также играют роль в появлении депрессии. Я бы добавил, что и внутрипсихическая организация человека (психика) так же играет роль, и что это внутрипсихическое давление обычно связано с опытом утраты. Очевидно, что кроме смерти депрессию вызывают многие другие психосоциальные и внутрипсихические события. Если преобладают биохимические и физиологические факторы, то говорят, что депрессия вызвана непсихологическими факторами. Однако когда такие пациенты проходят анализ, психоаналитики всегда обнаруживают, что психологические факторы переплетаются с физиологическими.

70

Shakespeare, William. Hamlet.

71

Styron, William (1990).

72

Styron, William (1990).

73

Styron, William (1979).

74

Этот термин ввела Мелани Кляйн (Klein, 1946).

75

Shapiro, Edward R. and et al. (1975).

76

Sigmund Freud's (1929) Letter to Ludwig Binswanger. См. Freud, Ernst L. (1960), p. 386.

77

Freud, Sigmund (1929).

78

Ascher, Barbara. New York Times. Nov. 19, 1989, p. 30.

79

Подробное обсуждение этой темы см. в: Bowlby, John (1980); Raphael, Beverly (1982). См. также Nagy, M. (1948); Piaget, Jean (1951); Furman, Robert (1973); Furman, Edna A. (1974).

80

Duffy, Bruce (1990), p. 71.

81

Dietrich, David R. (1989), p. 287.

82

Robinson, Marilynne (1980), p. 214.

83

Freud, Anna, and Burlingham, Dorothy (1942).

84

День памяти погибших в войнах.(30 мая) – Примеч. пер.

85

Freud, Anna (1987).

86

Сообщение М. Розенбаума. См.: Nicholi, Armand M., Jr. (1988), p. 748.

87

Это точка зрения приводится в: Wakerman, Elyce (1987). p. 268. Автор цитирует источники: Jordan, Ruth (1976), p. 56; Williams, Juanita H. (1977), p. 45.

88

Volkan, Vamik D. (1971, 1981, 1985); Volkan, Vamik D., and Showalter, Robert (1965).

89

Помни о смерти (лат.).

90

Всестороннее исследование этой темы можно найти в: Pollock, George (1989). Также см. Niederland, William (1965, 1989).

91

Plath, Sylvia (1960), p. 224.

92

Julius, Demetrios, A. (1986).

93

Niederland, William G. (1989).

94

Rogers, Rita R. (1979). См. также Volkan, Vamik D. (1988).

95

Volkan, Vamik D., and Itzkowitz, Norman (1984).

Content

Вамик Д. Волкан, Элизабет Зинтл
Жизнь после утраты: Психология горевания

О неизбежном в человеческой судьбе

Введение

Первая часть Неосложненное горе

Глава I Кризис горя: Главный час

Индивидуальные особенности горевания

Что такое «нормальное» горе?

Кризис горя: от отрицания до принятия

Отрицание

Расщепление

Уговоры

Тревога

Гнев

Сновидения во время кризиса горя

Глава II Работа горя: Оценка взаимоотношений и освобождение

Психические двойники

Обзор и оценка утраченных отношений

Необходимые условия для работы горя

Внешнее отыгрывание

Сновидения во время работы горя

Завершение стадии горевания

Глава III Жестокие дары: Через утрату к личностному росту

Идентификации

Вторая часть Осложненное горе

Глава IV Факторы риска: Осложняющие обстоятельства

Внешние обстоятельства, нарушающие способность горевать

Оплакивание смерти от СПИДа

Незавершенные дела между понесшим утрату и умершим

Непреодоленные утраты и значимость подросткового возраста

Глава V Увязание в отрицании: Когда кризис горя искажается

Карл: кризис горя во всем его меняющемся своеобразии

Отсутствие горя

Уилл: сын шахтера

Глава VI Вечноскорбящие: Когда утрата не имеет разрешения

Противоречивость

Сновидения вечноскорбящих

Когда умерший продолжает жить

Филлис

Связующие объекты: камень Филлис

Глава VII Поглощенные горем: Когда горе оборачивается депрессией

Нездоровые идентификации

Когда горе оборачивается депрессией

Сновидения

Уильям Стайрон: победа над депрессией

Глава VIII Смерть в семье: Как скорбят родители и дети

Тип смерти

Когда родители теряют детей

Оплакивание выкидыша

Утрата сестры или брата

Реакции детей на утрату

Подростковый возраст

Последствия утраты в детстве

Барбара

Важность хороших замещающих фигур

Джанет

Идентификация после смерти родителя

Третья часть Способы разрешения

Глава IX Адаптация и психотерапия

Краткосрочная психотерапия

Терапия повторного переживания горя

Повторное переживание горя: обзор

Джулия: случай повторного горевания

Глава Х Творческое разрешение: Когда горе вдохновляет

Связь между скорбью и творчеством

Окончание горевания иммигранта

Литература

Примечания