Жанна Андриевская

Сказы о жизни и быте русского народа

Книги не говорят, а правду сказывают.

Русская народная пословица

© Ж. В. Андриевская, 2019

© Оформление: ООО «Феникс», 2019

© В оформлении обложки использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

От автора

Идея данной книги родилась благодаря моему блогу @dollinachudes, посвященному очеркам о русской культуре, истории и этнографии, который читают не только в России, но и во многих странах мира (Германии, Франции, Израиле, Болгарии, Англии, США и др.). Живое общение с читателями, их активные комментарии и дополнения укрепили меня в мысли, что интерес к традициям русской культуры начинает возрождаться. Я искренне уверена, что сохранение наследия наших предков – это одна из важнейших задач современности.

За консультационную помощь при написании книги, стилистическую обработку текста хочу выразить свою благодарность талантливому филологу, моему единомышленнику в любви к русскому языку, русской культуре – Казаковцевой Любови Владимировне.

С уважением, Жанна Андриевская

О книге

В книге этой описано очень далекое время. Тогда в избах возле теплой печи матери в люльках детей своих качали, песни им колыбельные пели ласковые, а рядом веретено вертелось, выпуская нить льняную. В то время на пирах под ковш круговой прославляли доблести богатырей былинных, что в своих руках меч-кладенец держали да змеев поганых прогоняли, родную землю разорять не давали. И красные девицы тогда в кокошниках горделиво ходили да воду на коромыслах расписных носили.

Как справляли свадьбу и выбирали имя для появившегося на свет малыша; как охотились и рыбу ловили; как провожали в последний путь и какой смысл вкладывали в самые, на первый взгляд, простые бытовые предметы – ложку, самовар, качели, коромысло; какие одежды носили и как украшали себя; во что свято верили и чему поклонялись, а против чего обереги делали – обо всем этом и многом другом вы прочитаете в книге, которую держите сейчас перед собой.

Кому-то, вероятно, покажется, что это темы, далекие от современности. Нет! Это не так! За многие сотни лет сформировались уникальные традиции народной жизни, отраженные в пословицах и поговорках, сказках и песнях, сказах и былинах. Сложилась целая система обрядов и ритуалов, во многих деталях актуальная и сейчас. Вчитайтесь, вдумайтесь – и вы поймете, что бесценный опыт почитания природы, ее законов, который передавался из поколения в поколение на Руси, – это то, чем мы живем и сейчас.

Книга «Сказы о жизни и быте русского народа» – это сборник сказов, в которых собраны многие интересные и уникальные детали о русском быте и духовной жизни русского народа с стародревних времен и вплоть до XX века.

Автор книги не ставит перед собой цель документального описания, всестороннего и полного освещения всех древнерусских реалий. Им были выбраны ключевые темы, проблемы, детали, которые показаны в определенной взаимосвязи, некой системе. За основу взята мысль об обрядовости жизни русичей, символичности их мышления.

Сказы предназначены для широкого круга читателей: как для детей, так и для взрослых. Предполагается, что книга может быть интересна и полезна и иностранным читателям, интересующимся культурным наследием России.

Облегчает восприятие историко-публицистического материала, вложенного в книгу, легкий сказовый стиль и красочные иллюстрации – репродукции картин выдающихся русских художников. А в качестве введения и заключения написаны фантастические сказания, которые поддерживают мысль о бесконечности тайн, связанных с культурными традициями русского народа.

Вступление

Всегда русские люди знать хотели, откуда начало земли родной пошло, как Русь Великая, Россия милая в веках зарождалась и жила. И из века в век, из столетия в столетие накапливалась и передавалась мудрость народная в сказках волшебных, песнях добрых, былинах героических, пословицах и поговорках мудрых. Старик за обедом начнет сказывать – сын подхватит. Мать своих детей тихим вечером на сон с ними уложит. Странник другу в дальней дороге перескажет.

Охотники обсудят при свете костра. Все подмечал русский человек, все в закрома мудрости складывал впрок, знал: пригодится, не ему, так тем, кто позже жить начнет.

Боян упоминается семь раз в самом ярком памятнике древнерусской культуры «Слово о полку Игореве» (полное название «Слово о полку Игореве, Игоря сына Святославля, внука Ольгова»), дошедшем до нас из XII века. Пальцы Бояна сравниваются с 10 соколами, струны, на которых он играет, – с 10 лебедями. Сам Боян сравнивается с соловьем.

А во времена теперь уже совсем далекие народ наш любил слушать напевы Бояна вещего, старика седого, с окладистой белой бородой, зоркими глазами и добродушным лицом. Восседал он на широкой дубовой лавке, возложив на колени гусли расписные. А как петь начинал, то голос его летел над всей Русью-матушкой. Из-под перстов, иссохших от времени прожитого, словно чистый родник, вырывался на волю бурным потоком певучий напев. Мелкая паутина морщин разглаживалась на лице, а глаза загорались огнем молодецким… И поднималась могучая песня о доблести русичей до самых кучевых облаков, медленно плывущих в ситцевом лазурном небе. Живой причудливый голос воскрешал забытые образы из стародавних веков. И только две слезинки, застывшие на ресницах, выдавали боль за судьбу русского народа.

Н. Рерих «Заморские гости», 1901.

Алатырь-камень – начало земли русской

Очень-очень давно, никто уже не знает, когда это точно было, жила

V на краю утеса серого Мировая уточка. И вот однажды со дна Мирового океана подняла она камень горючий. Был он совсем маленький, и хотела уточка укрыть его в своем клювике.

Но увидел это с высоты облаков белых и синих хлябей небесных владыка Вселенной Сварог – небесный кузнец. Велел он уточке выплюнуть камень на землю, чтобы согреть ее. Ведь тогда земля еще холодной была и серой.

Не посмела уточка ослушаться, поплыла к земле. А Сварог в это время слово свое сильное сказал. И когда уточка выплюнула камень, по небесному велению огромной белой горой упал он на землю.

Побежали из-под белого горючего камня реки бурные, но чистые. На берегах рек от чистоты той зацвели цветы дивные, звенящие. От звона того в глубине земли корни деревьев проснулись и потянулись вверх, к солнечному теплу. Выросли деревья те зелеными и пышными. Стали их ветки верхние от тепла кольцами сворачиваться, гнездами складываться. И прилетели в эти гнезда птицы, поющие о любви, счастье и радости. Под песни те родились звери, мудрые и добрые. Проложили они среди деревьев тропинки извилистые. И скоро по тем тропинкам люди первые пошли: высокие, стройные, с глазами красивыми, волосами русыми.

Окруженные добром и светом, стали люди на полянах между деревьями свои дома строить, семьями жить-поживать да добро наживать, а землю, сильно так полюбившуюся, называли матушкой, матушкой-кормилицей.

Каждое утро русые люди у реки водой умывались, что от бел-горюч камня текла. Каждый вечер, надев белые одежды, шли к камню, поклонялись ему за то, что жизнь создал на земле. Камень же, когда русичи подходили к нему, загорался и маленькие искорки свои на землю ронял. Люди радовались, каждую искорку-камень поднимали и в узелке на грудь вешали – знали, что это дар божественный. Алатырь-камень – так называли они его промеж себя. Землю, от Алатырь-камня ожившую, стали Русью называть, а сами себя – русичами, русскими.

С тех пор заведено было: нужно у богов защиты-милости просить – шли к Алатырь-камню. Богатырь русский какой в дальний путь собирается – у Алатырь-камня совета спрашивает, какую дорогу выбрать. Если хвори случались – к Алатырь-камню за живой водой шли…

Но прошло много времени – и не сосчитать уже. И те русские люди, которые первыми по тропкам прошли, уже давно земной свой век, небесами отмеренный, прожили и теперь в другом мире живут. А почти все русские люди, которые ныне живут, забыли дорогу к священному камню. Где он – теперь, наверное, никто не знает.

Может, это даже и к лучшему. Силу божью в себе камень сохраняет. И настанет время, когда людям снова его сила понадобится, – вот тогда и засверкает он по-новому, новые тропы мудрости откроются.

Мудрый дом – и счастье в нём

Мудрость и честь в избе русской есть

«Красны боярские палаты, а у мужиков избы на боку», — говаривали наши деды.

И то правда – славяне избы строили прежде всего для жития-бытия, а потом уже и для красоты. Поэтому и место для избы выбирали строго и аккуратно: для семьи строили, для детей и внуков, на года долгие, а то и веки вечные.

Что такое изба?

Изба – это русский деревянный дом, предназначенный для жилья. Слово «изба» в древнерусском языке звучало как «истьба» – теплое помещение для жилья. В этом смысле оно родственно слову «топить» («истопить»).

Прежде чем избу складывать, присматривали берег высокий у озера глубокого или реки чистой: и красота, и улов в окна избы плещется. Рядом и баньку легко можно сложить, и лодочку смастерить – конек-то водный завсегда в хозяйстве нужен. Смотрели, чтобы холм по северной стороне был – дому от холодных буйных ветров защита. А южную сторону к солнцу ясному обращали, чтобы тепло и свет текли в дом с раннего утра и до самого заката.

Никогда не выбирали место над могилами, на дорогах, крестом накрест проложенных, и там, где баня раньше человеку служила. Знали наши предки, что в этих местах души неупокоенные блуждают, оттого и счастья в доме никогда не будет. Даже обереги вряд ли помогут.

А. Саврасов «Пейзаж с избушкой», 1866.

У семьи, которая дом новый строила, всегда помощники были. Лучшее место для избы – там, где коровушка лежа землю нагрела или где собака косточку грызть начала. Верили наши предки и птицам – скворцам, синицам, горихвосткам, которые гнезда на лучших деревьях вили. Кстати, когда строили люди избу, всегда старались сохранить эти деревья. С уважением относились к домам братьев своих пернатых. А те в ответ помогали им урожай сохранить и о госте нежданном свистом да гвалтом вещали. Выбранное для избы место помечали красной тряпицей или столб ставили высокий заостренный. Так и повелось: место застолбили – здесь и строительство избы начнется.

Какие бывают избы?

♦ Простая четырехстенная изба.

♦ Пятистенная изба: внутри четырехстенного сруба есть дополнительная перегородка – пятая стена: получаются сени и горница.

♦ Шестистенная изба: четырехстенный сруб внутри разделен еще двумя перегородками – получаются две комнаты да сени

«Всякий дом хозяином держится», – еще и так говорили.

Хороший хозяин знал, что начинать выкладывать избу надо весной и при полной луне – это и к достатку, и к прочности. Знал хозяин и то, что самый хороший сруб для избы – из ели или сосны, да так чтоб ровные деревья были да в меру зрелые. В таких домах и дышалось легче, и недугов меньше было. Бревна обрабатывал хозяин только топором острым – ведь рассказывали ему, что так его душа соединяется с душой будущего дома.

У наших предков принято было приносить в жертву животное или птицу: овцу, курицу, утку. Жертву приносили не только при строительстве дома, но и при закладке колодца, печи, ограды, бани. Когда строили дом, жертву клали в том месте, где намечали сделать красный угол. Могли положить и вторую жертву – под будущим порогом. Закалывали жертву на первом камне и кровью убитого животного окропляли все камни фундамента. Кроме жертвы на месте строительства могли положить предметы, символизирующие плодородие, богатство, здоровье, молодость, удачу, счастье: хлеб, мед, сноп колосьев.

Умный хозяин внутреннее убранство избы на половины делил – так порядка больше. Женская половина – возле печи, там еду готовили, и по боковой стене дома, там кованые сундуки с одеждой стояли и висели люльки детские. Отводили специальный угол под рукоделия, где хозяюшки красоту сотворяли: и шили, и вышивали, и пряли, и ткали. На мужской половине широкую лавку устанавливали. Там хозяин инструменты свои складывал, ремеслом занимался да и мог отдохнуть после трудов своих.

Строго все в избе было. В строгости той и красота содержалась. Женщины не сидели на мужской лавке, и мужчины знали, что негоже им на женской половине время проводить. Печь на северной стороне избы обустраивали, чтобы всегда от холода охраняла, а красный угол, где все красивое, лучшее выставляли, – в восточной или южной части избы, ближе к солнцу, свету. Середину комнат свободной оставляли. На чердаке складывали все ненужные предметы, а в подполе, сухом и прохладном, съестные припасы хранили. Для хлеба расписные берестяные короба делали. Крыльцо, столбами резными размеченное, высоким и открытым было. В сенях обувь оставляли. Дом в чистоте и светлости держали. Полотенцами с обережными вышивками стены украшали, ситцевыми или льняными занавесками с кружевной окраиной окна прикрывали.

Хозяин-мастер всегда избу свою и внешне красивой, приятной и своему глазу, и глазу гостя делал. Да не просто красоту пользовал, а со смыслом, от отцов и дедов пришедшим. Крыша каждой русской избы была увенчана коньком – символическим, вырезанным из корневища большой лиственницы, изображением головы коня. Лиственницу брали потому, что считали – именно это северное дерево может противостоять самым суровым природным испытаниям и много лет будет избу венчать. У свежевыструганного (причем только топором!) конька был виден очень красивый древесный узор, он казался кружевным, праздничным. Но позже, когда конек от внешних воздействий темнел, становился черным, – тогда он выглядел уже суровым и строгим. На фоне ночного черного неба он грозил любому непрошеному гостю, который к дому приближался.

Наши предки с уважением относились к дыму. Они считали, что дым – это одна из частей неба, которая на время затвердела и опустилась ниже к земле. А потому дым связывал небо и землю. Считали, что душа умершего уходит на небо вместе с дымом, поэтому, когда в избе кто-то умирал, открывали печную заслонку. Дым после этого шёл столбиком к небу – это значило, что душа спокойно оставила тело. А если дым начинал стелиться по низу или начинал выходить в избу – то душу что-то держит, и не хочет она уйти на небо. Остатки поминальной пищи во многих областях тоже выливали на дрова, чтобы вместе с дымом они дошли до ушедшей души.

Русичи считали, что дым усиливает звук, уносит его очень далеко. Когда кто-то заблудился в лесу, разводили костёр, подбрасывали мокрых веток, чтобы дыму было больше, и в дым кричали, звали. По дыму очень часто гадали, внимательно за ним наблюдали. Густой дым – достаток, слабенькая струйка – бедность. Дым вверх без перерывов – долгая жизнь, а если на любовь гадание – то быть свадьбе скоро. Если дым облачками, прерывается – к испытаниям, к болезни. Дым валит вниз – к смерти. Если из печи вдруг дым начинал внутрь дома идти – то это к раздорам. Существует версия, что раньше даже был не дОмовой, а дЫмовой – ведь он за печкой живёт, к дымку поближе.

Иногда коньков делали с обеих сторон верхнего бревна крыши. Один смотрел на улицу, в село, навстречу людям – и всю избу охранял, и всех, кто в ней жил, от сглаза людского. А второй смотрел в лес, оберегая от нечисти лесной, пришлой. Сам дом представлялся телом коня о четырех ногах – четырех углах. Часто вместо деревянной фигурки прикрепляли на крышу череп умершего любимого коня. А к задней части конька еще и гриву с хвостом из мочала ладили. И не зря на верхней части избы солярные (солнечные) обережные символы рисовали. Так показывали связь жизни человека с небом, отдавали дань солнцу, богам, к которым их приближал, нес с развевающейся по ветру гривой конек, что на крыше дома жил.

Слово «окно» происходит от слова «око» (устар. «глаз»). Избу наши предки всегда соотносили с человеком, в ней живущим. Отсюда и такие «человеческие» названия многих частей избы: наличники – лицо, причелье – чело.

Хозяин-мастер все продумывал. Вот взять, к примеру, окошки. Они ведь разные были. Самое давнее – волоковое окно (потому что задвижка, окно закрывающая, волочилась). Оно было небольшое, да и свет от него тусклый был. Такие окна потом стали делать только возле печи, чтобы дым выволакивался, или в хозяйственных постройках – в подклете, чулане, хлеву. Другое окно колодчатым называли, потому что оно было составлено из четырех брусьев, прочно связанных между собой. А еще косящатое окно – проем в стене, укрепленный двумя боковыми брусьями. Эти окна еще называют «красными», потому что они центральные и возле красного угла располагались в доме.

Окна старались делать высоко, чтобы видеть красоту природную, любоваться ею. Еще высокое окно открывало неба красоту. И человек чувствовал себя выше, ближе к небу. Снаружи каждое окно украшали наличниками.

Наличников кружево избе каждой нужно

Мастерство у русичей всегда в почете было и есть. «Дерево от плодов, а человек у дел познается», «Мастерства за плечами не носят, а с ним добро», «Люби дело – мастером будешь», – так говорят в народе.

Про мастеровитость русичей иноземцы наверняка узнавали, на рукотворные чудеса глядя. Но диву дивиться и широко раскрывать глаза не уставали они на дома, резным деревом украшенные. Домой возвращались, повторить пытались – не получалось. Особые секреты были у наших предков, главный из которых – дерево любить, чувствовать его.

Какие были окна в старой русской избе?

Красные окна – большие, в передней части избы, видной с улицы; такие окна можно было отворять полностью.

Волоковые окна – небольшие, на два бревна в высоту, окна; располагались на внутренних дворовых стенах, изнутри закрывались задвижкой.

Паюсные окна – маленькие, затянутые паюсным рыбным мешком.

Слюдяные окончины – маленькие, или затянутые бычьим пузырем, или заложенные слюдяной пластиной.

Когда мастера для работы дерево выбирали – будь то дуб, или вишня, или яблоня, или липа с осиной, – они до каждой прожилочки видели, как оно вокруг окна ляжет, как светиться от солнца яркого будет, как вместе с дождем слезы прольет, как при морозе потрескивать будет. Дерево брали уже немолодое, но еще нестарое – ведь нужно было семье всей, чтобы наличники долго и крепко служили.

Многими разными способами русские мастера наличники делали.

От сквозной резьбы наличники воздушными получаются, сквозь них солнце видно, и словно ветер живой подгоняет коней быстрых и птиц легких, что мастер искусный внутри дерева сотворил.

Накладная резьба наличники разными красками высвечивает: по голубому небу журавушки плывут среди белых причудливых облаков и крылами капли росы смахивают с дерев кружевных. Обрамленное объемной резьбой оживает окно так, будто и не окно это вовсе, а сказочные светлые дали – смотреть не насмотреться!

С окнами были связаны многие нормы древнерусской жизни:

♦ через окно получали важные вести, послания,

♦ только через окно подавались угощения во время Коляды, Рождества и других праздников, где принято было угощать,

♦ через окно подавали милостыню юродивым, странникам,

♦ через окно выносили умерших детей, которых еще не успели покрестить.

Контурной резьбой мастер-резчик создает тончайшие узоры обережные, как будто записывает мудрость природы всей вокруг окна.

Без окошек дом русский – не дом. Но окна, как думали русичи, как благо несли, так и опасность делали близкой. Окна свету небесному и теплому, величественному духу богов позволяли внутрь избы проходить, помогать и в беде и в радости. Но в отличие от стен из бревен толстых и дверей, в несколько листов дерева укрепленных, окна были тонкими и прозрачными, поэтому именно через них можно беду увидеть, а еще хуже – внутрь избы впустить. Как же защитить тогда свой дом? Мудрые русичи знали свой способ – резным кружевным деревом, красотой само-сделанной против тьмы выступали. Наличники не просто окна закрывают и дом украшают, главное – они дом оберегают от навьей нечисти.

В верхней части наличника небесная сущность отражается. Боковые части наличника – «полотенца» – изображают мир людской, явь. А нижняя часть наличника с твердью земной соотносится. Четыре времени года – зима, весна, лето, осень (это все четыре части наличника) – вкруг окна. Четыре стороны света – север, восток, юг, запад – это тоже все четыре части наличников и тоже вкруг окна.

Обязательным на наличниках изображение солнца считается – это сильный мужской знак обережный, который избу хранит, приумножает достаток в доме, отводит тьму от стен. Обычно это круг с исходящими лучами, колесо со спицами – знак Рода. Часто это не одно, а целых пять солнц, где есть само большое солнце, оно в центре, и весь ход его по годовому времени считается, и солнце поменьше на каждой из четырех частей наличников по кругу. С несущимся конем солнце по небосклону на самый верх поднимается, а уточки или птицы, свободно раскинувшие крылья, уносят солнце вниз – и так полный солнечный день проходит. Выходит, что солнце круглый год оберегает тех, кто в избе живет.

Рядом с солнцем на наличниках часто драконы соседствуют – они мир водно-подземный держат, а потому и от них плодородие зависит. На западном наличнике дракон солнце проглатывает, а на восточном отпускает – вот и получается резной заход-восход солнца, и ночью дракон в себе солнце бережет.

Еще русичи драконов на наличниках в знак поклонения их могуществу вырезают. Дракон может и опустошить сети, и рыбой наполнить, и сберечь лодку, и утопить запросто – поэтому особенно важно поклонение дракону в избе, где хозяин рыбак.

Наличники – деревянные планки вокруг внешней стороны окон или дверей избы. На русских наличниках традиционно вырезаются множественные геометрические и растительные орнаменты вокруг изображений животных (лягушки, конька, петушка).

Волнистые линии на наличниках символизируют воду. С большим уважением относятся к ней русичи, к ее чистоте, постоянному движению и обновлению. Как с солнцем, так и с водой связывают они пожелания о плодородии, о здоровье, о достатке. Волнистые линии на верхней части наличников означают воды небесные, а в нижней части – воды подземные. На средних наличниках – слева и справа – текут ручейки и реки земные. Кстати, часто вдоль волнистых линий есть кружки – обычно это символы дождевых капель или росы —воды небесной, на землю приходящей.

Всегда на наличниках есть изображение земли-матушки – это ромбики и полосы перекрещенные. Если внутри каждого ромба точка находится, то это знак засеянного поля, точкой обозначали лунку, откуда должен появиться росток – начало не только нового урожая, но и жизни новой, счастья нового. Земля в представлениях наших предков была связана с постоянным обновлением, возрождением – вот и появился такой символ.

Стены и наличники всегда окрашивали в разный цвет. Даже когда дом был некрашеный и оставался в цвет дерева, наличники всегда высветляли. Каждую весну красили заново.

Всесильную Берегиню с древности почитали русичи. Она, с матушкой-природой сливаясь, охраняла род человеческий, даровала людям счастье, любовь и покой. На наличниках ее изображение обычно вплетается в затейливые цветочные узоры, изображения деревьев, виноградные лозы. Руки свои она вверх тянет – к небу, а ноги широко раскидывает, опираясь на землю. Прочно соединяет она все миры, все части света, все времена года, земное и небесное, и все это для того, чтобы людей оберечь, людям помочь.

В наличниках деревянных резных всю правду о том, как мир живет и устроен, отражал русич. Правда та из поколения в поколение передавалась. Сейчас, конечно, немного забыли об этом. Но ничего! Все впереди еще, говорят ведь «Правда светлее солнца», особенно если она простым русским топором срублена.

Топор острее, так и дело спорее

Почему так говорили наши предки? Да потому что в лес – с топором, в поле – с топором, избу строить – с топором, в избе хозяйничать – и тут топор помогает, а против врага – так и вовсе без топора не справиться.

Топоры у русичей только для мужчин были. Женщина за топор бралась, если только бобылицей (одинокой) была или вдовой – что ж тогда делать: приходилось и дрова колоть самой, и в лес ходить, и по хозяйству хотя бы немного топором работать. Но все-таки мужские руки топор ловчее держали, били им без промаху.

Когда-то давно топор просто делали: камень заостряли и к палке деревянной плотно притягивали веревкой пеньковой или полосками кожи. Такой топор и тяжел был, и неудобен, и опасен. Но когда научился человек с металлом работать, вот тогда и появились те топоры, которые до сих пор по форме своей такие же.

Топорище – рукоять – как в старину глубокую делали, так и сейчас делают из твердого, но легкого дерева – березы, клена, вяза. Лезвие топора все легче и легче кузнецы учились выковывать. Топор хозяин если делал, то под себя – под руку свою, под силу свою. Взаймы топор даже по большой дружбе не брали и не давали. Знали: с чужим топором можно ломоту в суставах получить да ладони, до мозолей стертые.

С топором много обычаев и поверий русичи всегда связывали, потому как важен он был для каждой семьи, для дома каждого.

Когда весной первый раз животных на пастбище выводили, то всю скотину через узкие ворота по топору выпускали – так и сглаз снимали, и от сглаза на будущее защищали, и от хищников остерегали. Со своим домашним топором пастух стадо обходил, как будто обрубал все нечистое, которое могло стадо истребить.

Охотник или лесоруб, если ему приходилось ночевать в лесу, втыкал топор в дерево возле лежанки своей, чтобы от волков себя защитить.

Во многих областях топор на ночь под порог дома укладывали, считалось, что упырь или вампир не могут через топор острый переступить, боятся. Топор и многие другие железные предметы под колыбельку детскую клали – так тоже защищали от порчи и нечисти.

С топором в руках обходили покойника после того, как на лавку его клали, – чтобы смерть к другим живым в доме не пристала.

В северных областях верили, что топором можно водяного отогнать или тучу с градом «рассечь»: выходили с топорами против тучи, завидев ее издалека. Топор накануне пахоты в землю на краю поля втыкали: так удача и урожай ждали земледельца.

Топоры наготове держали и во время свадьбы. Прежде чем новобрачных в дом вводили – крест-накрест топором ставили метки на дверной притолоке, чтобы всякой порче не дать ходу. Когда молодых отправляли на первую брачную ночь, то топор под постель подкладывали у изголовья со стороны стены – считали, что так вскоре мальчик должен в семье появиться, наследник.

Чтобы легче роды прошли, роженице давали пить воду, в которой острый топор обмыт был. Когда женщина рожала мальчика, то пуповину перерезали, подложив под нее топор. А потом малышу делали оберег на шею в виде маленького топорика – деревянного, а еще лучше серебряного – он и от нечисти охранял, и силу передавал подрастающему малышу. Всю жизнь потом мужчины такие обереги носили и с собой в могилу брали.

Для хозяйства домашнего топоры потяжелее были. А вот топорики, что для богатырей русских делались, были легкими и удобными. Лезвие военного топора изгибали книзу, по бокам у обуха были прочные «щековицы», металлическая часть к деревянному топорищу крепилась надежными мысиками. Не подводил воинов такой топор. Они с его помощью и тропинки себе пробивали, когда приходилось сквозь чащу к врагу пробираться, и навесы делали, когда ночевать в лесу приходилось, и мосты через реки для конницы строили, и врага в рукопашном бою побеждали. У каждого воина-русича специальный кожаный мешок был на поясе, куда топор укладывали. Конники эти мешки к седлу привязывали.

Среди военных топориков выделяли особо секиру, именно ее русичи сделали своим грозным оружием. Лезвие у нее было длинным, полумесяцем закругленным и заточенным по выпуклой части, древко для такого лезвия тоже длинным делали. Секирой можно было и щит врага разрубить, и кольчугу в клочья порвать.

Русичи искренне верили, что топор-секира им от бога Перуна достался. Но возвращались после ратного похода домой и в руки простой хозяйский топор брали да города большие строили.

Деревянные города – каменная сила

Деревянной иноземцы Русь называли. И то правда. Чего только не делали на Руси из дерева – ложки да крынки, боевые щиты для удалых молодцов да детские колыбельки для розовощеких младенцев. Лесу много было на Руси – ступай да гляди: и сосна хороша, и ель пригодна, и из старого дуба можно мебель соорудить, а из податливой липы – ажурные наличники – любо-дорого для глаза родного.

Русские мастера зодчие высоких успехов достигли, стали строить и дворцы царские, и храмы Божьи, и боярские хоромы, и сторожевые башни – да так, что от красоты ажурной глаз не оторвать. И уже не просто избы рубили, а целые города – крепости за оградой то есть. И росли высокие стены и башни, грозные цитадели с мощными приземистыми башенками, обнесенные несколькими ярусами стен с бойницами, дозорными вышками для смотрителей и земляными валами.

Когда-то говорили в народе так: «жить на деревне». Это означало, что жили на поле, где деревья были выдернуты. То есть слово «деревня» ближе к слову «драть». Другое дело, что «драть» и «дерево» – этимологические родственники. Дерево продирает землю, когда тянется к свету…

А крепости (крепкие, мощными стенами-оградами окруженные) нужны были, потому что врагов много было, нападали часто. Потому выбирали место для крепости так, чтобы врага со всех сторон видно было или врагу трудно подойти было.

На высоком холме старались города строить, да чтобы река рядом была (вышгородом такой звали). Так появились высокие Смоленск, Полоцк, Чернигов, Владимир.

А. Васнецов «Основание Кремля. Постройка новых стен Кремля Юрием Долгоруким в 1156 году», 1917.

А лучше еще было, чтобы две реки сливались, город окружая. Не получалось так – значит на острове среди болот строили, или на широкой равнине возводили крепость. Сначала частоколом крепким окружали. Потом срубы деревянные (городницы) стали по окраине города выкладывать, которые опять же деревянный забор прикрывал – забороло (забрало). В заборолах устраивали скважни узкие – из них стреляли в гостей непрошеных, завоевывать город пришедших. На забороле жены русские своих мужей, на битву с врагом ушедших, ждали. Сказывают, княгиня Ярославна там помощи у природы просила, чтобы Игорь-князь из плена вернулся, в родной дом живым пришел.

Слово «город» произошло от гордъ – «городить, огораживать». Слова «изгородь», «огород» из этого же смыслового ряда. Сохранилось устаревшее неполногласное слово «град». В русском языке оно считается книжным, устаревшим словом. Также употребляется в качестве второго корня в названиях многих городов: Калининград, Волгоград.

Не жалели князья средств на укрепление города. Городник (кто мастерством постройки крепости городской владел) в почете был и у князя, и у горожан.

Под заборолом, с внешней стороны, ров широкий (греблю) прокладывали и водой его заполняли. Несколько деревянных мостов через ров строили. И только один из них – широкий. Ворота к нему золотыми называли. Не потому что из золота были, а потому что ценились сильно. И говорили тогда: «Негоже отворити ворота» – это значило то, что нельзя сдать врагу крепость. Ворота обязательно обережным орнаментом украшали, через который защиты у богов добрых и справедливых просили.

В Древней Руси кремлем называли внутреннюю, укрепленную часть города, защищенную оборонительными сооружениями, со множеством бойниц, сторожевых вышек и т. п. Городов с кремлями было тогда много – от самого севера и до юга Руси.

На самом высоком месте, в центре города, который детинцем, или кремлем, называли, строили палаты княжеские да царские, дворы бояр. Любил наш народ высокие дома хоромами называть. Строил князь или боярин хоромы свои и пытался удивить остальных резьбой да украшением. Вот было где гостям заморским удивиться, когда они на хоромы резные смотрели – один дом краше другого! Окна, что на людей смотрели, были широкими и красивыми, оттого красными звались, крыльцо в каждой палате широкое, резными столбами убранное.

После крещения Руси к стенам кремлевским церкви стали пристраивать и монастыри – сначала тоже только деревянные, но потом и каменные, из белого камня, выкладывать научились. В народе рассказывают, что опытные зодчие для прочности к известковому раствору, которым щели промазывали да стены белили, добавляли смесь из яичных желтков, пчелиного воска, меда да куриного помета. На церквях и монастырях стены выбеливали, купола и кресты золотили. Издалека город видно было. Словно в небе плывет – так иноземцы про города русские говорили. Это оборотистые купцы и зажиточные ремесленники вскладчину договаривались с мастерами умелыми. А уж они храмы божьи на века строили, во многих из тех, что в старину строили, до сих пор в молитвах успокоение находят души заблудших.

Город был окружен посадом, где ремесленники, торговцы обустраивались, хозяйство приумножали. Поближе к воде те дома и мастерские строили, которым для ремесла воды много надо было: гончары, кожевники и др.

Посад на концы делился. Так, в Новогороде Великом пять концов было: Гончарский (Людин), Славенский, Плотницкий, Загородский, Неревский.

Строительство белокаменного Московского Кремля началось с 1367 года, в годы правления Дмитрия Донского. Это было строение, где каменные стены и башни соседствовали с деревянными. На протяжении многих веков Московский Кремль достраивался, видоизменялся. В настоящее время это официальная резиденция президента России. Московский Кремль входит в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.

В концах улицы проходы между домами выделяли. В давние времена в улицах порядку особого не было, потому и петляли узкие улочки замысловато. Это позже русичи поняли, как лучше улицы делать, чтобы хотя бы телеги разъезжались. А улицы в честь мастеров прославленных или людей знаменитых называть стали и карты городов рисовать научились.

Еще слободы определяли, а людей, там живших, слободскими называли. Гончары в слободе жили, значит Гончарная слобода, пушки делали – Пушкарская слобода, кузнецы молотом били по наковальне – Кузнецкая слобода. В Москве-городе дворцовые и владычные, черные и иноземческие, Певчая и Стрелецкая слободы были.

Больше всего народу собиралось на торговище, которое возле реки делали обычно, чтобы купцы разные товары могли свои свободно привозить и торговать ими здесь же. А русские ремесленники приезжим купцам свое мастерство показывали, свои товары продавали. Так в городе и новые люди появлялись, и дома новые строились, и город разрастался. Стали стены и деревянными, и каменными делать. Крепли города так. Ведь на крепкий город и враги не особо зарились. Знали, что неистово русичи города свои защищают.

Но воевать, если честно, русичи не любили. Больше тепло от печи в родном доме уважали.

Добра та речь, что в избе печь

Когда человек понял, что значит огонь – согревает, освещает, защищает, кормит, вдохновляет, – то стал его оберегать. Сначала просто камнями обкладывал. Но русский человек научился глиняный свод делать над огнем, назвал все это печью, или, по-простому, печкой.

Избу строить начинали – сначала для печи место выбирали («Догадлив крестьянин – на печи избу поставил»), а потом уж и другие стены метили.

Печь располагали так, чтобы весь дом грела. Вокруг печи – на опечье – всю утварь кухонную хранили: горшки, ухваты, кочерги. Чугунный котелок вешали на крюк, вделанный в свод топки. Хозяюшке очень удобно было у печи хлопотать – все рядом, все при ней. В подпечье, где тепло даже в самую лютую стужу было, курочек или поросят запускали, а в голбец, который к печи пристраивали, теленочка новорожденного определяли. Печь держали в чистоте обязательной. Выбеливали ее, цветами и знаками обережными обрисовывали.

Примерно до XVII века печи в избах топились по-черному. Тогда еще не было вытяжных труб и весь дым шел в избу. Но при этом наши предки умели топить печь так, чтобы утварь и вещи в избе не покрывались сажей. Все оставалось чистым и светлым.

Вся жизнь избяная вокруг печи была! Гости в дом заходили, прежде всего руки к печи протягивали, грели не грели, но с печью, как с живой, здоровались, себя ей показывали, и все сразу видели: человек с миром, с добром пришел и тепла ищет. А хозяева, в дом вошедши, руки к печи протягивали, чтобы очиститься от злого, что за порогом пристать могло.

Печку ласково называли «матушкой», «матенкой» и сравнивали с женщиной беременной: «Женщина без живота, что печь без огня». Или если женщина уже в годах вдруг ребеночка рожала, шутили: «И в старой печи огонь хорошо горит». А про счастливых и удачливых некоторые славяне часто говорили, что он «в печурце родился».

Из печи хозяйка все самое вкусное доставала: щи запашистые, пироги воздушные на любой вкус, блины румяные, кашу густую, маслицем заправленную, репу и тыкву печеные. Над печью яблоки, грибы, ягоды сушили, тут же травы лесные, лук, чеснок висели. Вся изба ароматами печными полнилась. Хозяюшка пирог в печь отправляла и приговаривала: «Будьмоя стряпня свята, крылата».

Кстати, когда в печке еду готовили, особенно когда хлеб пекли, громко в доме не говорили, дверями не хлопали, не садились на печной приступок, не мели избы. И уж совсем возле печи (как при женщине, детях малых или у икон) слова бранные не говорили, считали, что от этого печка перестанет хозяев греть.

У печи в люлечке детишек малых качали. Возле огня печного мастерицы прялочку ставили, красоту своими руками да с печкиной помощью делали. Тут же, на лавках, женщины все дела да новости сельские вечерами долгими обсуждали, песни пели. А на печи старые да малые их слушали да посмеивались.

Зимой за печкой мытье устраивали: и воду, и дрова, и тепло зря не тратили. Тут же в печке пирог печется, а за печкой бадьюшки с водой приготовлены. Пришел хозяин усталый – смыл водой, печкой согретой, все, что за день накопилось. И лялечку на ночь помыть, и больного обмыть – удобно очень.

Всем тепла и уюта печкиного хватало! А люди ее в ответ никогда пустой не оставляли, даже на ночь дрова подкладывали и воду в чугунах ставили. А на приступочке корочку всегда свеженькую для домового оставляли, который тоже печь за тепло ее любил.

У печки гадали. К печке за советом обращались. Печка всегда помогала, все правильно делала. Если хозяин дома уходил надолго (в поход военный, на охоту дальнюю или на ярмарку) и пропадал где-то, то хозяйка, как только петухи петь начинали, растапливала печку-кормилицу и приговаривала: «Дым-дымовой, верни хозяина домой!» Верила она, что печка и матушка-природа дым тот до милого донесут, помогут в беде, напомнят о доме. Когда хлеб в печке пекли, то внимательно смотрели: корочка верхняя хлебная в печь наклоняется – к прибыли, если из печи – к убытку. Очень расстраивались, если хлеб неудачный получался —ломаный, низкий, считали, что это к болезни или гибели кого-то из домашних.

Золу из печки никогда не выкидывали и просто так не портили. Она в огороде урожаю помогала, белье с ее помощью кипятили и выбеливали, ушибы, ссадины лечили, во все мази и отвары добавляли, волосы мыли, конюшню и хлев припудривали.

С печью было связано много обычаев

Нельзя было на печи сидеть, пока хлеб пекся. Считали, что так тесто человек держит сверху и хлеб не будет пышным, ароматным, пропеченным.

Для облегчения родов открывали заслонку на печи и держали ее открытой до тех пор, пока малыш не появится на свет.

Закрывали заслонку, когда кто-то (особенно мужчина) отправлялся в дальний путь. Считалось, что так человек будет чувствовать охраняющее его тепло родного дома.

Сваха перед началом предсвадебных переговоров подходила к печи и грела возле нее руки. Все остальные молча ждали или тоже грели. Это считалось хорошим знаком – новая семья будет жить в тепле и довольствии долго.

Возвращаясь домой после похорон, жители дома, переступив порог, сразу прикасались ладонями к печи, чтобы не было в ближайшем будущем другого горя – еще одного покойника. Печь «кормили»: первую ложку каши из общего горшка, первый кусок от каждого каравая, блины, куски сала, масло, вино и даже монеты – все принимала в себя печка и от этого «становилась добрее», лучше готовила еду, грела всех в доме. Возможно, так появился образ печи в русских сказках: добрая, теплая, но очень строгая к невоспитанным, грубым людям.

Зола печная могла и о судьбе рассказать. Выходили девушки в ночь перед Крещением на улицу, рассыпали золу по нетоптанному снегу, а утром смотрели, какой след первым отпечатался. Смотрел носком в дом – скоро гость будет; от дома – умрет кто-то из домашних. Мужской след к дому – скоро девице мужчина любый встретится; женский след – завистница вред сделает. А если следа не было, значит, ничего и не изменится.

Печь – неизменная героиня русского фольклора.

На печи ездит Емеля «по щучьему веленью, по своему хотенью».

На печи тридцать лет и три года лежит Илья Муромец, дожидаясь своего героического часа.

Печка помогает девочке и ее братцу спастись от Бабы-яги.

За печью живет домовой.

А как лечила русская печка! Не зря в народе говорят: «Печь – что мать родная». Простыл немного – тогда вот тебе чай из листьев черной смородины да ягод сухой малины и на печь, чтобы семь потов сошло. К утру все хвори проходят.

А малых детей так и вовсе в печи «допекали». Не доносила мать дитя в чреве или слабым он родился – печка поможет. Славяне считали: печь соединяет миры небесный, земной и загробный. Тройную силу получал ребенок, которого клали на лопату, заворачивали в замешенное на воде из трех колодцев тесто, оставляя дырочки только для рта и носа и в печь три раза (каждый раз ненадолго) ставили. Огня в печи не было, только угли тлели. Пропаривался ребеночек хорошенько в тесте, вся хворь из него выходила, и рос он себе, здоровый и счастливый, на радость отцу и матери печкиными заботами.

Печка весь дом прогревала: и людей, и утварь, и все углы.

Сведем домок в красный уголок

В избе у славян всегда красный угол был. Его называли еще верхним, большим углом, красным кутом. И какое название ни возьми – а все почетное. И все потому, что это не только самое красивое в избе место было, но и самое важное.

Когда дом начинали строить, сразу определяли, где печь будет и где красный угол. Обычно его определяли напротив печи, на юго-восточной стороне дома, да так, чтобы тот, кто входил в комнату, приложив руки к теплой печи – поздоровавшись значит, – сразу на красный угол посмотрел, богам поклонился (позже креститься стали), а только потом с хозяевами разговор заводил: «Без бога – не до порога». Но к самому красному углу гость подходил только по особому приглашению.

Современное устойчивое выражение «иметь свой угол» с древности соотносится со значением выражения «красный угол». Иметь свой красный угол – значит иметь пристанище, жилище, дом. Ни одна изба без красного угла не строилась. Не было красного угла – не было и дома, пристанища.

В красном углу обычно полки делали в два уровня и стол туда ставили. На верхнем уровне было все, что к небу обращено: идолов, а позже, когда Русь покрестили, иконы, рушником (полотенцем вышитым) покрытые. Их в самый угол ставили, чтобы соединяли они дух дворовой стены и уличной воедино – то есть хозяев дома со всем родом человеческим, с матерью-природой. Божки и иконы прикрывали самое сокровенное – мешочки с волосами младенческими, первый раз состриженными; с пуповиной высушенной, узелком завязанной; мешочек с родной землей, который уходившему из дома надолго вешали на шею как оберег самый сильный. Твердо верили русичи, что пока это все на верхнем уровне лежит, ничего худого с домочадцами не случится – защита очень мощная.

По бокам полок свечи ставили, зажигали которые или в праздничные дни, или когда покойник в доме лежал, или когда баба рожала. Свечи могли зажечь, если просили у высших сил здоровья хворым или если хотели, чтобы вернулись домой живыми и невредимыми те, кто давно ушел. Свечи зажигали, когда поминали усопших и когда хотели нечисть всякую, дом вдруг одолевающую, отпугнуть. Многие до сих пор лампады там ставят, которые всегда горят понемногу.

На нижний уровень – полку нижнюю и стол, тоже рушниками с обережной вышивкой устеленными, – клали в основном обереги домовые. Ставили, например, связку из первых пышных колосьев, украшали ее лентой красной и цветами засушенными полевыми. Целый год, до следующего первого урожая, оберегала она достаток дома, плодородие сохраняла. Да и красоту она дарила хозяевам дома и гостям их, глаз радовала. На стол у красного угла выставляли горшок глиняный с бабьей кашей – кутьей, которую часто варили к праздникам. Когда урожай заканчивали собирать, в красный угол горстку зерна насыпали с пожеланиями благополучия. Еще ставили туда тарелочку с лучшими угощениями – лепешками, хлебом, пирогами – все должно быть целое, круглое, неразрезанное, свежее. Так и домового – духа дома – задабривали, и достаток оберегали, и гостям подносили.

Перед свадьбой здесь жениха невеста ждала, пока жених выкуп платил, из красного угла он ее венчаться вез, а когда заводили невесту в дом жениха, то перво-наперво в красный угол вели. Во время свадебного пира сюда сажали молодых – как раз под иконки и обереги. Здесь они подарки принимали, здесь сила слов напутственных, от гостей сказанных, усиливалась. Во время крестин в красный угол усаживали крестных родителей. Возле красного угла всегда места много было, чтобы можно встать одному или всей семьей – поклониться, покреститься.

Н. Пимоненко «Сваты», 1882.

Во время семейной трапезы к красному углу ближе всех хозяин дома сидел. Покойника на лавке или позже, в гробу головой в красный угол клали, а ногами к дверям.

Иконы в красном углу никогда не вешали, их обязательно ставили на полку. Это связано с представлениями о том, что висит всегда только мертвое, а само стоит – живое, имеющее душу.

Но, кстати, плохой приметой считалось в красный угол садиться неженатому человеку – верили, что не женится после этого он вовек. И еще не спали никогда рядом с красным углом, на святом месте.

Красный угол всегда был да и есть сейчас в центре всего, что в доме происходит, что за дверью семейной от мира большого укрыто.

Крепкая дверь – и дом без потерь

Дверь тепло домашнего очага стережет с какой стороны ни возьми. Защищает от гостей непрошеных, что завистливым взглядом или словом недобрым могут навредить, разрушить. Мороз, ветер, дождь в дом не пускает – все ненастья у порога останавливает. А что лучшее в доме есть – тепло от печи домашней, счастье, покой и уют, – тоже за дверь не выходит.

Вот так думали русичи, когда избу строили и двери ставили. Сначала вместо двери навесы из шкур животных были. А стали дома из дерева и камня строить – двери деревянные научились делать. Самые прочные получались из дуба, бука, сосны, ольхи. Потом и вовсе железом чеканным обшивали.

Дверь была особой частью древнерусской избы. Об этом говорит, например, множество обрядов, традиций, участником которых являлась дверь.

Дверь когда-то делали маленькую, чтобы пускала только тех, кто шапку снимет, дому и хозяевам поклонится, чтобы на пороге пришедший остановился, не торопился и лишнего в дом с собой не нес – перед порогом оставил. А выходя, чтобы не унес нечаянно из дома чего хорошего.

Русичи с древности верили, что дверь – междумирия граница, поэтому есть у нее магическая сила, которую и беречь надо и пользоваться с чистыми помыслами.

Матушка-природа всегда помогала русичам верное средство найти, оберегающее дверь – вход в дом. По каждую боковую сторону двери тыквы клали или косы из чеснока вешали – от злых сил защищали и добро из дома не выпускали. Пучками укропа или желтоглазой ромашки над дверью болезни отгоняли. Шалфей или пижма в тряпице, узлом завязанной, на уголок двери повешенной, отпугивали дух нечистый. Глиняный колокольчик на двери – удачу дому призванивал и о каждом вошедшем госте предупреждал хозяев. Подкову от коня (не новую, а уже виды повидавшую) вверх рогами на дверь вешали, если хотели дом наполнить счастьем, удачей, достатком, а вниз рогами – все недоброе в дом не пускали – как ни повесь, все правильно.

А вот если у двери вдруг появлялись какие-то чужие растения или соль, кем-то насыпанная, то значит, колдует кто-то на ваш дом, на семью, по-черному, извести хочет. Предки советовали тогда собрать подклад до крошки весь, унести подальше от дома, развеять по воздуху. А под дверью свою соль насыпать обережную или мелом круг на двери нарисовать.

Какую подкову вешать на дверь?

Новая подкова, считали наши предки, никакой силы особенной не имеет. Лучше брать случайно найденную на дороге уже видавшую виды подкову, отлетевшую с задней ноги лошади. И чем чернее подкова, тем лучше. Но обязательно она должна быть чистой.

Дверь оружием настоящим считали славяне. Только нечисть какая в округе объявится, начнет в окошки постукивать, в трубу печную подвывать или пол снизу щекотить – поскрипывать, так дверь мужчина-хозяин открывал настежь, как будто невидимого гостя в дом приглашая, и тут же хлопал ею несколько раз: вся нечисть в ловушке оказывалась – и в дом не попасть, и шалить больше нельзя. И приходилось злым духам назад в свой мир убираться.

Как вешать на дверь подкову?

Перед тем как подкова окажется на двери, ее должен подержать каждый живущий в доме за этой дверью. Тогда, как считали наши предки, ее обережная сила увеличится в несколько раз.

Подкову можно вешать только вниз или вверх концами. Если подкова внутри дома – концами вверх, чтобы сохранить и накопить полную чашу счастья. А если снаружи дома – то концами вниз, чтобы уберечь дом от нечистой силы. Двойная подкова – и с внутренней, и с внешней стороны – двойная защита дома.

И ведь дверь на то и дверь, чтобы закрывать или открывать ее. У русичей это строго было. Забыть закрыть дверь за собой – значит в скорости и дом потерять, и семью. Не открыть дверь, когда путник постучался, – значит добро в дом перестанет приходить. Когда хлеб пекли – дверь закрывали, чтобы чужой в это время не зашел и не притянул бедность в дом. Дверь закрытой в доме держали и когда уборку затевали, верили, что сор, вынесенный из избы, семью разрушит. Подметали всегда поэтому же от двери к печи. Если кто-то уезжал из дома надолго, вслед ему обязательно крепко дверь закрывали – тогда вернется домой обязательно. Ждали появления ребеночка – дверь широко открывали, чтобы душа новая спокойно в дом залетела, без боязни всякой. Так же делали и при покойнике. Только при этом душу уже отпускали, чтобы не тревожила больше дом, а нашла новое пристанище. Если же дверь вдруг сама скрипеть начинала, а то и распахивалась – значит, нужно ждать беды, а может быть, и до смерти недалеко. Если хозяева кому-то говорили: «Вот бог, а вот тебе порог» и на дверь при этом указывали, это значило, что гостя неугодного выпроваживали, желательно навсегда. А если для своих это говорили, значит, требовали либо принять порядки в доме, либо идти за дверь, покинуть семью.

Р. Фелицын «На крыльце избы», 1855.

Дверь у русичей всегда красивой была. Древо мира посреди двери, а на нем веточки – вся семья. Новая веточка – ребенок родился. Солнце, стрелы громовые, колосья наполненные – плодородной делали жизнь всех, кто за этой дверью живет. Знаки эти не только дверь русской избы, но и весь дом навсегда крепким делали.

«Дверные обряды»

Когда строили избу и вставляли дверь, то сначала трижды закрещивали ее топором от злого духа и воров. В поминальные дни дверь оставляли открытой настежь (в холодные дни – незапертой), чтобы души умерших родственников могли свободно пройти через крещеный порог на семейный ужин. К столу ставили дополнительные стулья, лавки, веря, что там будут сидеть родственники.

Во многих областях первое, что делала молодая жена, когда входила после венчания в дом мужа, – целовала дверной косяк (в области замка) и гладила дверь. Так совершалось знакомство молодухи с новым домом. Все обряды, связанные со вхождением в семью, были на второй очереди.

Знахарки часто лечили тяжело больных именно в дверном проеме: обметали пучками трав, омывали целебной водой, перешагивали через него, перешептывали и выбрасывали символически слова за дверь.

При гаданиях ставили свечу у открытой двери и смотрели, куда тянется пламя или дымок: тянется за дверь – значит девушка скоро выйдет замуж, уйдет в другой дом, пламя ровное – значит замужества пока не ждать.

Наличники вокруг двери широкие клали, чтобы можно было опереться на них, когда порог перешагиваешь. Возвращается хозяин-охотник с добычей или хозяюшка с бадьей белья свежевыстиранного, у порога остановятся, рукой оперевшись на наличник, и усталость как рукой снимает – такая сила в наличниках дверных была. Рядом с внутренней стороной двери зеркало вешали, посмотревшись в которое и улыбнувшись богине Зеркалице, хранительнице домашнего уюта, можно было смело из дома выходить. А вот, кстати, напротив двери славяне никогда зеркало не вешали, чтобы не видела Зеркалица мир другой и не отражала в дом задверные мысли худые, болезни и несчастья, ведь тогда хозяева дома болеть сразу начинали, сохнуть, из дома достаток и удача уходили, через двери, в зеркале отражающиеся, утекали.

Зеркала виденье – жизни отраженье

Люди с древности умели находить свое отражение, в воде например. Но на воде всегда волна бывает и вода быстро течет, унося с собой судьбы людские. Еще в камень гладкий смотрели. Но камень всегда холодный, без души. Металл научились ковать, его начищали до блеска. Но тяжелым был металл. Прошло много времени, и вот однажды сделали люди стекло – гладкое, прозрачное, легкое. А потом случайно догадались одну сторону стекла прикрывать оловом. И вот тогда получилось зеркало. Стекла резать стали. И пошли к людям зеркала: маленькие, в руку; большие, в полный рост; круглые и квадратные, в рамах тяжелых и в тоненьких, витых.

А. Новоскольцев «Светлана», 1889.

Вот так появились зеркала во всем мире, а на Руси особенно. Сначала только в богатых домах, а потом и другие смогли себе позволить. Зеркальные заводы появились при царе Петре I. Стали рамы для зеркал делать с резьбой, каменьями, чеканкой. Зеркала с тех пор дома украшали. Опять иноземцы удивляться стали и восхищались мастерством русских ремесленников. Зеркала русские для себя во множестве покупали.

Правда, русичи сразу поняли, что в зеркалах особая сила есть – через них мир другой, не явь, открывается. Зеркало из человека силу вытягивает. Поэтому стали пользоваться ими очень осторожно.

Верили, что спать перед зеркалом нельзя, ведь во время сна человек слаб, и духи могут забрать себе его душу. От этого же совсем маленьких ребятишек зеркалу не показывали. Еще перед зеркалом пить и есть нельзя было, чтобы судьбу свою не проесть и удачу не пропить, а самое главное, чтобы не заболеть бессилием.

К зеркалу не подходили хворые и плачущие, потому как верили, что зеркало впитывает в себя все плохое, а потом стократно возвращает, когда не ждешь. Две подруги возле зеркала рядом не вставали: одна из них обязательно тогда потом разлучницей становилась.

Но верили русичи, что зеркало в горнице – возле красного угла – успех и достаток в дом притягивает.

Зеркала из стекла на Руси приживались трудно. Так, церковный собор 1666 года, пытаясь бороться со множеством суеверий простых русских людей, запретил духовным лицам держать в своих домах зеркала. Но запрет этот продержался недолго. Уже во времена Петра I стали строить зеркальные заводы и стеклянные зеркала прочно вошли в обиход, в том числе и духовников.

Самое страшное время возле зеркала – ночь. Темнота помогает нечисти. Рассказывают многие, что что после полуночи можно бесов в зеркале увидеть, будут смотреть прямо тебе в душу, а то и останутся там. Но ночные гадания самыми точными считали. Садится девушка, еще незамужняя, перед двумя зеркалами, чтобы коридоры зеркальные выстроились, зажигает две свечи – слева и справа, начинает волосы гребнем расчесывать и негромко приговаривать: «Суженый мой, ряженый, приди ко мне наряженный». И ждет: из глубины коридора должен кто-то появиться. Но смотреть надо внимательно, мог и бес прийти вместо суженого – тогда беды не миновать. В этот момент нужно одно из зеркал сразу перевернуть, и все плохое исчезнет. Но прерывать гадание нельзя – тогда девушка, на зеркалах гадавшая, с ума могла сойти от того, что бесы ее наяву преследовать начинали. Но хоть и верили во все эти опасности девушки – все равно темными ночами гадали, в зеркале заветном судьбу увидеть хотели.

А вот знахари многие научились болезнь от человека отрывать и отдавать ее зеркальному отражению. Зеркало то «больное» закапывали в лесу, и человек выздоравливал.

Зеркала не принято было дарить и принимать в дар: можно было так в зеркале отраженное зло в дар получить. Поэтому же знающие люди не покупали старые зеркала на ярмарках.

Плохой приметой до сих пор считается в разбитое зеркало смотреть – к несчастью это: жизнь так же треснет и осколками развалится. Треснувшие или разбитые зеркала хоронили в дальнем лесу, а иногда даже на кладбище, в самом дальнем и давнем уголке его. Но перед тем нельзя было в зеркало смотреть, иначе утянет оно с собой под землю. Еще в доме поэтому зеркало или осколки от него (очень тщательно собирали даже самые мелкие) заворачивали в черную материю.

И когда покойник в доме появлялся, зеркала завешивали все, чтобы не вернулся он в дом призраком и не утянул кого-нибудь за собой. Еще считали, что открытое при покойнике зеркало может поймать его душу, как в ловушку. Такое зеркало после этого всегда неправдивым считали, оно могло даже покойника постоянно показывать. И такое зеркало тоже хоронили, чтобы жизнь светлая продолжалась, чтобы в избе порядок был и чтобы сундуки всегда полны богатства были.

Полные сундуки – изба богата

Где все тайны дома русского хранились много-много лет, а потом еще и по наследству передавались? Правильно. В сундуке. Это ящик такой с откидной крышкой.

Много сотен лет в каждом доме русском сундуки стояли, наверное, и сейчас такие дома еще найдутся. До этого, говорят, к нам сундуки из восточных земель привезли… Даже если и так оно, то уж очень по нраву пришелся сундук русичам, и стали они его своим, «коренным» считать.

Ларь – очень похожий на сундук ящик, но сделанный без особых украшений. В нем хранили разные продукты: зерно, муку и т. п.

Сначала эти ящики-короба из войлока или кожи делали. Особенно это удобно было, когда кочевать-переезжать с места на место часто приходилось. Но если избой семья обзаводилась, то и сундуки из дерева стали делать. Какой с плоской крышкой, а какой – с красивой выгнутой. Какой простой, из бересты, а какой дубовый, тяжелый, да еще и углы витыми железными скобами или полосками узорчатыми схвачены. Какой тканью обтянутый, а какой кожей. Какой с замками тяжелыми и хитрыми, а какой простой совсем – все могли открыть и достать нужную вещь.

Сундуки по размеру тоже отличались: маленькие (подголовки) совсем как шкатулочка, что на стол можно было в красном углу поставить, для денег, для украшений. Среднего размера с двумя ручками по бокам заводили для девицы на выданье – приданое в нем копили: «Невеста в колыбельку – приданое в коробейку». В больших, тяжелых сундуках, которые с места трудно сдвинуть было, хранили всю зимнюю одежду и обрядовую, праздничную, складывали постельное белье, одеяла, подушки, головные уборы, обувь. В красном углу на полку ставили совсем маленькие сундучки, где хранили мешочки льняные или хлопковые с первыми волосиками детишек, с пуповинкой высушенной, амулеты обережные. Рядом с печкой сосновые лари-сундуки с мукой или крупой стояли. Сундуки брали с собой в дорогу, так как в них хранили документы, бумаги важные.

Деревянные сундуки с плоской крышкой для большой семьи были удобнее в доме: на них ведь и сидеть, и спать можно было. Для этого умельцы даже приспособились ручки специальные делать под локти (подлокотники), а хозяюшки подушечки мягкие, красивые самотканые мастерили, застилали одеялами стегаными или шкурами пушистыми звериными – как наши кресла-диваны получались: и удобно, и красиво, и уютно. Да и добро, что в сундуке под спящим или сидящим спрятано было, целее оставалось.

Но про красоту сундука все-таки особо сказать нужно. Это целое искусство было. Для сундука брали такое дерево – ясень, бук, дуб, чтобы по нему легко можно было роспись причудливую цветную сделать. И цвели на сундуках цветы диковинные. Сказки оживали, через века прошедшие. Былинные герои с врагами да с чудами-юдами сражались, родную землю защищая. Мировое дерево из Ирия-сада ветками своими, словно живыми, приветствовало всех, кто смотрел на него. Роспись делали как снаружи, по всем внешним стенкам сундука, так и на внутренней стороне крышки. Обережные знаки на каждом уголке сундука были нарисованы. Часто, чтобы интереснее было, делали двойную крышку, и разглядывать ее часами можно было.

Такой расписной сундук очень дорого стоил на ярмарках. Ведь делали его обычно не меньше трех мастеров: по дереву, по металлу и художник. Но даже дорогие сундуки долго в ярмарочных рядах не задерживались, быстро своего хозяина находили. Ведь у каждого члена семьи обычно свой сундук был: сколько живет человек в доме – столько и сундуков по углам да вдоль стен. Количеством сундуков богатство семьи измерялось в старину.

С давних времен слово «сундук» употребляли и в переносном смысле. Так называли рослого, грубого человека простого происхождения.

Были обычаи сундучные, которые до сих пор помнятся. Например, в Масленицу сундук с украшениями и деньгами не открывали – не хотели выпустить богатство, хотели удачу сохранить. При сговоре свадебном обязательно разглядывали все вместе невестин сундук с приданым: выставляли его на середину комнаты и показывали всем, какая будущая жена умелица, поочередно доставая из сундука вещи, которые она сшила, вышила, связала, соткала. После этого сундук, чтобы снять сглаз, очищали с помощью свечи, а на дно сундука сыпали немного соли, чтобы она впитала в себя все недоброе, не хранила его в вещах. При выкупе свадебном всегда жениху «покупать» сундук с приданым приходилось. В выкупленный сундук добавляли хлеб, посуду, деньги, чтобы он всегда полон был. Вещи маленького ребятеночка, что еще в люльке лежал, не складывали в сундук, чтобы молоко в груди не исчезло, не спряталось. Вещи покойника никогда не хранили в сундуке рядом с вещами еще живого: либо специальный сундук на чердаке дома заводили, либо вещи все раздавали нищим.

И в беде, и в радости – всегда рядом с человеком сундук был.

Русское коромысло – ожившая радуга

А во времена стародавние девушки красные воду носили коромыслом. Непростое это было дело – ладное коромысло (коромысел) смастерить.

По осени мастера заготовляли двухметровые деревянные заготовки из липы медовой, березки резной, клена молодецкого, осины трепетной или ивы плакучей: слушают эти деревья человека, живут всегда рядом с ним, отдают ему все лучшее – красоту, упругость и легкость. Мастер сам ходил в лес, разговаривал с деревьями и знал, какому дереву пора к крестьянскому двору пойти, а какому еще подрасти, окрепнуть толику.

К. Маковский «Девушка с коромыслом», 1874.

Заготовки за зиму несколько раз вымачивали, распаривали и сушили над белым дымом костра, постепенно выгибая дугой. К весне коромысло было почти готово. Оставалось только прокалить его в углях, чтобы прочным было, украсить резьбой витиеватой или росписью красочной, маслами пропитать да на каждом конце по зарубке сделать или крючки, специально кузнецом выкованные, приладить.

Мастерам таким почет был особый. Ведь хорошее коромысло могло пятьдесят лет и поить, и кормить, и по хозяйству помогать простому русскому человеку. Иногда на несколько деревень всего один мастер был, который секреты все знал и передавал своим сыновьям: как дерево выбрать, каким дымом сушить, когда распаривать начинать, как масло правильно замешать, какие узоры наложить. Не зря в народе говорят: «С мастерством люди не родятся, но добытым мастерством гордятся».

В народе известно выражение «дым коромыслом». Так говорят, когда описывают драку, шумную ссору, суету, сборы, связанные, например, с переездом.

Хорошее коромысло и сидело на плечах девушки удобно, подчеркивало девичью стать, что и радовало душу. Идет лебедушкой девушка с коромыслом от реки ко двору, статная, горделивая, румянец на щеках, косы русые али платок цветастый голову венчают – любуются парни, все норовят вперед забежать, из ведра чистой водицы испить. Ох, видать, и вкусная водица-то! Но не каждому то позволялось. Бывало, строго взглянет – и отстает шутник со своими играми. Некогда ей забавиться, когда в хозяйстве дела много.

Не зря взрослой русичи считали ту женщину, что искусством коромысельным овладела. Кто-то плашечки деревянные поверх воды клал, чтобы они ее сторожили, кто-то крышечки на ведра делал. Но настоящая искусница быстро цепляла наполненные ведра на крючки по краям коромысла – сначала на тот крючок, что сзади, затем на передний – выпрямлялась и легко, свободно несколько сотен метров проходила от реки или от колодца до дома, ни капельки не проронив. И легко могла так несколько раз в день сходить.

Добавить тут надо обязательно, что русичи к воде всегда относились с уважением, не проливали ее просто так, не мутили. И за водой хозяюшка с коромыслом ходила, когда вода действительно была нужна.

А ту женщину, которая уже не могла поднять коромысло, старой или больной считали. И тогда она выполняла более легкую работу по дому.

Когда белье нужно было на реченьке студеной чистой прополоскать – шли с коромыслом. Бадеюшки деревянные приспосабливали по концам и несли вдвоем, песни разудалые напевая. Или урожай на огороде поспел к осени – снова за коромысло можно браться, чтобы все перенести в амбар да в подпол. Вот тогда и мужчины брались за коромысло.

Много обычаев и поверий было связано с коромыслом.

Долгое время русские бани были без дымовой трубы. Дым выходил через маленькое окно или дверь. Русичи внимательно наблюдали за дымом. Дым столбом вверх уходит – к хорошей погоде, стелется по низу – к дождливой погоде. А вот если дугой – коромыслом, – то это к большому ненастью, буре, сильному дождю или метели.

Встречая девушку с пустыми ведрами, все сторонились, ждали, когда пройдет. Никогда не шли рядом или прямо навстречу – это предвещало тревогу, неудачу, пустоту в делах и денежных и любовных. Те, кто не хотел ничего дурного, крестился на ведра пустые, или три раза плевал через левое плечо, или скрещивал пальцы в кармане. А самые боязливые возвращались и заново на дорогу ступали. Сами девушки старались никогда с пустыми ведрами не выходить навстречу охотникам или воинам – очень им хотелось, чтобы удача у сильных мужчин была, которые защищали и еду добывали.

Значение «буря» закрепилось в выражении «дым коромыслом», только употреблять его стали по отношению к поведению людей.

Полные же ведра сулили удачу, стол богатый, исполнение желаний сокровенных. Часто загадывали с утра желание и выходили на улицу: пройдет мимо девушка с пустыми ведрами на коромысле – и желание пустое, не сбудется; с полными ведрами пройдет – значит, все будет хорошо, желание верное.

Перед свадьбой невестушку обязательно испытывали, умеет ли она пользоваться коромыслом. А в день свадьбы отправляли к колодцу с пустыми ведрами и коромыслом, украшенным цветами и лентами яркими. Внимательно наблюдали: донесет молодая хозяюшка ведра, наполненные водой, искусно, не проронит ни капельки – и жизнь семейная в достатке будет, в прибыли, в радости. Конечно же, обычно это испытание все проходили с честью.

Коромысло всегда приносило человеку русскому радость. Наверное, поэтому и родилась известная загадка о радуге: «Цветное коромысло в небе повисло».

Стирать – это вам не играть, а бучить

На Руси одежду ценили особо, потому что делали ее вручную. И каждая рубаха, или портки, или понёва, или полотенце, или простынь – это долгие зимние вечера у прялки, у ткацкого станка, с иголкой в руках при свете лучины. Одежду носили бережливо. А секреты по ухаживанию за бельем каждая хозяюшка с ранней молодости знала. Первое и важное дело – стирка белья. Ведь даже в небольшой семье стирки всегда было много – хлопотное и трудное это дело.

Х. Платонов «Прачка», 1889.

Сначала белье закладывали в кадушки или корыта деревянные, для стирки заведенные. Сильно загрязненные вещи замачивали хотя бы на ночь, а потом пропаривали. Чтобы пятна и грязь отстирались хорошо, добавляли раствор щелочной. Его делали, например, вот так: золу от сожженных стеблей подсолнухов или соломы гречневой смешивали с холодной водой, добавляли корень мыльный, который от гвоздик луговых отделяли, и оставляли на несколько дней отстояться. Потом все несколько раз процеживали, чтобы не было от черной золы комочков. При использовании щелок иногда разводили водой, чтобы не сжечь им белье. Щелок называли «буча, бук», а сам процесс стирки – «бучить». Чтобы пропарить белье, добавляли в постирочное корыто «бучные камни» – чистые, раскаленные в печи или на костре.

А еще, чтобы белье белоснежным сделать, замачивали на несколько суток в молоке подкисшем. Так стирали праздничную, обрядовую одежду, которую берегли и передавали из поколения в поколение – считалось, что это способ стирки очень дорогой. Для стирки зимней одежды хорош был отвар из фасоли. Знали хозяюшки и про соль: что хорошо ею лен да хлопок стирать. Но соль дорогой была, много платить за нее надо было, вот и старались поэтому беречь ее.

Когда картофель привезли из-за северных морей в Русь, то и его научились использовать для стирки.

Удивительно, но отбеливали еще и свиным навозом.

У хозяюшек ведь русских всегда зоркий глаз – не упустят своего – изобретательны, умны, ловки, сильны. А как без ловкости и силы? Попробуй-ка кадушки с водой и бельем поворочать.

Стирали обычно рядом с баней (но не в самой бане, чтобы баннику (духу бани) своей возней не мешать). Если речка совсем близко текла, то и стирали там же. Но полоскали белье точно на реке. Считалось, что проточная вода уносит все плохое, что пристало к одежде или белью. Но главное, что прохладная речная вода нити ткани сжимала, делала их прочнее. Такое белье намного дольше служило семье. Особенно полезным было полоскание зимой, в проруби. Кстати, хозяюшка хорошо знала, как белье держать так, чтобы руки не замерзали в студеной воде. Часто использовали специальные шесты с крюками для полоскания если одежда грубой была. Если тонкое белье было, крюк мог ткань легко порвать – тут уж только руками.

Если белья было мало, то прачка быстро, без особой помощи делала это сама. Так обычно было, когда срочно стирать приходилось. Возвращался хозяин с поля, где землю пахал, а штаны потом пропитаны и грязью вымазаны. И бежала хозяюшка на речку, чтобы быстро все отстирать, прополоскать, а потом у печки высушить.

Но все-таки обычно постирочным был один из первых дней недели, чтобы белье к выходным – банным дням – успеть и вымочить, и выстирать, и высушить, и отгладить.

Грешным делом считалось стирать белье в новолуние или в праздники. Если хозяйка затевала большую стирку в конце недели, то смеялись над ней, называли неряхой, нерадивой. Не меньше доставалось и тем, кто с водой не справлялся и расплескивал ее много. Русичи уверены были, что у такой жены муж обязательно пьяницей станет или речка его унесет к другой жене.

Хорошая хозяйка всегда стирала аккуратно, быстро, а воду от стирки в специальное место за домом выливала. Вода, вылитая перед домом, была признаком колдовства какого-то – боялись соседи таких хозяек, ведьмами за глаза называли.

Выход к реке на полоскание белья был целым обрядовым шествием. Собирались соседушки, о дне стирки договаривались. В этот день назначенный накладывали в ведра или бадейки стиранное мокрое белье и, по парам разобравшись, шли к реке. По дороге песни пели, шутили.

Со стороны, наверное, казалось тогда, что веселиться идут, игры играть. Но нет, много опасностей ждало полоскальщиц. В больших селах для них на реке особые подмостки делали, края которых были немного приподняты, чтобы в речку случайно не упасть. А еще тяжелая вещь да быстрая вода могли за собой утянуть. Поэтому женщины друг дружке помогали и в воду опускать белье, и доставать его, и отжимать.

Кстати, всегда полоскали белье, вывернув его перед этим наизнанку, чтобы защитить хозяина вещи от колдовства. Потом в несколько рук вальком отстукивали. Валек – небольшая, но прочная лопатка из дерева крепкого, напоминавшая по форме женскую фигурку. И ведь настолько валек удобным и верным помощником хозяйки был, что использовали его с глубокой древности и почти до наших дней. Мужчина-хозяин дарил любимой жене валек, перед этим украсив его резьбой с обережным рисунком, именем заветным. Иногда такие красивые были резные вальки, что жалко было девицам ими работать – носили их к реке только чтобы похвастаться, а то и вовсе праздничный такой валек возле печи на стену вешали, любовались им да о любви говорили.

В богатых семьях – у купцов каких или даже князей, а то и царей самих – для стирки отдельных женщин-прачек держали. Белье дорогое никому не показывали, носили его на речку в сундуках закрытых и никогда не полоскали его рядом с простолюдинами, чтобы те не сглазили, порчу не наслали.

По тому, как в доме стирали, судили о самой семье. Если женщина всегда одна ходила к реке полоскать белье, то о ней могли сказать плохое, например о ее связи с нечистой силой. Но чаще всего это были вдовы в черных платках. А вот если муж сопровождал жену, то так он открыто признавался в любви. Такую семью считали счастливой и знали, что если счастье в доме, то и дом сам ладный: изба не косит, и во дворе аккуратно прибрано, и закрома полные, и колодец не зарастает.

Колодезная вода – чистая судьба

Хоть и жили славяне всегда на берегах рек, озер, морей, все равно строили колодцы. А если деревня в лесу была, или в горах, или в степных краях, то тем более без колодца было нельзя, потому что в колодце, как всегда считали русичи, вода особенной была.

Колодец вырыть непросто было. Мастера-колодезники были не в каждой деревне. Приходилось зачастую деревенскому люду самому осваивать это искусство нелегкое.

Выражение «лезть в бутылку», как это ни удивительно, связано именно с колодцами. Дело в том, что с древности колодец имел форму бутылки. Нижняя внутренняя часть была расширенной, чтобы вода быстрее обновлялась. А вот верхняя внешняя часть была – для удобства пользования – узкой. Поэтому тем, кто случайно попадал в колодец (случайно падал туда, например), выбраться было очень трудно. Сейчас это выражение обозначает «сердиться по пустякам, без достаточных оснований».

Прежде всего нужно было место найти подходящее для колодца, откуда вода могла свободно вверх пойти, к людям. Брали лозу (ее сейчас еще ивой зовут или вербой), которая всегда к воде тянется: где она ближе всего к земле наклонялась, там и следовало центр колодца делать.

Еще внимательно за утренней росой наблюдали. Клали небольшие чурочки плоские в разных местах на ночь. Если росы на чурочке много было – то и есть место колодца. Или кувшины глиняные расставляли в нескольких местах на целые сутки: где влаги больше всего скапливалось – там и колодцу быть. А если сухо оставалось – там репу сажать или горох сеять. Где грозы частыми были, то искали место, куда молния бьет: считалось, что именно в таких местах самые идеальные колодцы будут – чистые и многоводные.

Потом делали сруб для колодца, чаще всего из дуба – очень крепкого и долговечного дерева. В северных районах сосну или ель брали. Верхние бревна очень тесно друг к дружке подгоняли, чтобы земля не загрязняла воду, а в нижних, наоборот, щели оставляли. Иногда нижнюю часть сруба каменной кладкой заменяли.

По срубу определяли точный размер колодца и после этого рыть начинали слоями – давали земле отдохнуть от работы такой и самой подсказать, готова она уже воду в колодец выводить или нет. Глубина колодцев разная получалась: где 3 метра, где 15 метров, где и еще больше. В вырытую яму сруб готовый опускали, закрепляли, обравнивали все хорошенько и верхние венцы возводили. Часто над венцами резную крышу делали, а сам колодец ажурными ставнями закрывали, чтобы все чисто было. Такой красивый домик колодезный получался.

Воду из колодца доставали по-разному. Если не очень глубоко было, то просто веревкой бадейку вытягивали.

Для колодцев средней глубины журавель (журав, журавец, жеравь, потяг) устанавливали. Это рычаг такой, один конец которого, более тонкий, на глубину бадью опускал, а на другой конец, утолщенный, груз привязывали. И так получалось, что полная бадья сама к верху сруба поднималась. Очень удобно и легко – русичи мастерами были на всякие такие штуки хитрые механические. До сих пор журавлями пользуются во многих деревнях, почти не изменились они.

Для очень глубоких колодцев еще одно устройство придумали – бараном его прозвали. Это поперечное бревно над срубом, на которое веревка или цепь металлическая наматывается с крюком на конце для бадьи. Такой баран ручкой боковой вращался, это требовало, конечно, немало усилий, особенно когда полная бадья поднималась. Если колодцем часто пользовались, то две цепи делали: одна опускалась, другая в это время поднималась. Это немного облегчало подъем воды.

В монастырях придумали еще ступальные (ступенчатые) колеса, с помощью которых можно было и десять, и двадцать бадей вытягивать из воды по очереди. Но вот что интересно: это колесо в движение приводил человек, который постоянно шагал внутри колеса. Это был тяжелый и изнурительный труд, и выполняли его обычно самые бедные.

Русичи всегда почитали колодцы. Это отражено в летописях, молениях: «Жертвы богомерзия богом своим приношаху и озерам, и кладязем, и рощениям», «К кладезем приходяще молять и в воду мечють велеару жертву приносяще», «Ов требу створи на студеньци, дождя искы от него».

Ухаживать за колодцем было очень хлопотным и физически трудным делом, поэтому в деревнях делали один колодец на несколько дворов. Колодец объединял людей. Много обычаев и обрядов разных поэтому появилось. Чтобы нечисть всякую запутать, обмануть, на краю деревни тоже колодец делали, немного попроще – вдруг та надумает из колодца выбраться и людей пугать, точно заблудится.

Русичи проводили во время засухи обряды возле колодца. Собирались вокруг него, колотили палками воду, поднятую со дна, разбрызгивали ее по земле с помощью веток березовых и к богам обращались с просьбами. Когда христианство на Русь пришло, то в этом обряде священники стали принимать участие – обязательно с иконой трижды колодец обходили, а потом вместе с людом простым к богу обращались.

В летописи Нестора «Повесть временных лет» в «Сказании о белгородском киселе» описывается реальный исторический факт, который произошел «в год 997». Находчивые жители осажденного печенегами города, чтобы убедить противника в том, что и земля-матушка им помогает, собрали много бочек киселя и медовухи, вылили в колодец, а во время переговоров напоили неприятеля. «И сказали им люди: «Зачем губите себя? Разве можете перестоять нас? Если будете стоять и 10 лет, то что сделаете нам? Ибо имеем мы пищу от земли. Если не верите, то посмотрите своими глазами». Вскоре осада с города была снята.

Много свадебных обрядов с колодцем было связано. Молодуху или до или после венчания к колодцу гоняли несколько раз, смотрели, как воду достает – хватает ли ей сил. Под ноги воды ей плескали, смотрели – сможет ли устоять. Водой обливали холодной колодезной. И при всем этом громко и грубо обсуждали. Считалось, что так готовили молодицу к новой жизни в чужой семье под приглядом свекрови строгой. А в некоторых областях окончательно пару мужем и женой считали только после того, как они троекратно колодец обойдут вдвоем, держась за руки. Когда молодые впервые в избу заходили после венчания, перед ними на крыльцо ведро воды колодезной выливали, чтобы жизнь семейная чистой да гладкой была.

Из нового колодца первыми обычно воду испивали те женщины, которые ребеночка уже долго хотели, но не получалось, или те, кто уже в себе носил дитя, или хворые. Потом к колодцу детей вели обмывать чистой водой, начинали с больных да малых. Потом уже мужчины этой водой обмывались. И про скотину домашнюю тоже не забывали: окропляли новой колодезной водой от болезней да от нечисти всякой.

Во время больших праздников именно колодезной водой окропляли избу, чтобы очистить, и пекли на колодезной воде обрядовый хлеб. Воины, если не хотели идти на войну или хотели побыстрее войну закончить, у колодца мечи складывали. Но если шли врага побеждать, то в воду колодезную родную меч опускали, чтобы силу взял он от дома своего, от земли родной.

У колодца утопленника поминали и, чтобы душу неупокоенную задобрить, кидали в колодец мак да соль. Кстати, всю нечисть, что могла, как верили наши предки, из колодца вылезти – водяного, русалку, жабу – тоже задабривали всегда подношениями. Могли ниточку, монетку в колодец опустить и у духов колодезных удачи, здоровья, достатка просить. На Пасху, Крещение, в новогодние дни, в семейные праздники обязательно кидали в колодец зерна, чтобы души предков покормить, угостить. На Троицу, Ивана Купалу и другие летние праздники колодец украшали зеленью, букетами, венками. Все это, как думали русичи, помогало чистоту колодезной воды сохранить.

Только чудодейственную колодезную воду использовали знахари при лечении хворей разных, ведь очищалась она самой матушкой-землей и никакие внешние грязи в себя не впитывала. Верили в приметы: если видит хворый свое отражение в колодезной чистой воде, то быть ему здоровым; если вода дрожит постоянно – еще долго болеть будет; а если отражение не видно, то умрет человек. Многие знахари с заговорами «собирали» болезнь с человека в мешочек и бросали символично тот мешочек в колодец, считали, что матушка-земля с любой болезнью расправится, не пристанет к ней ничего.

Очень часто возле колодца гадали. Девушки набирали в ведро воды и бросали туда колечко, женихом подаренное, потом считать начинали. И сколько насчитывали, пока вода дрожать перестанет, столько лет и семейной жизни счастливой будет. Старые колодцы мудрыми считали, поэтому у них часто в трудные минуты совета спрашивали. Так же в ведро смотрели: дрожит или не дрожит вода, мутная или чистая, насколько полное ведро получилось – все было важным, когда помощь нужна была. Считалось, что все эти подсказки-ответы дает дух предков – Чур. Поэтому же и воду из ведра не отливали никогда: «Чур смотрит». И поэтому же рядом с колодцем не бранились никогда и не мусорили, как и в банях.

Баня парит, баня правит

«Пошел ты в баню!» – это сейчас так смачно ругаются. А ведь в древние времена это было обычным, почти дружеским пожеланием человеку, которому нужно было грязь смыть, взбодриться. Любили русичи в баньке попариться – телу наслаждение, душе утешение. А потом в баню от нечистых мыслей очиститься посылать стали. И уже не совсем ласково, а настойчиво так. Потому как уверены были: «В бане мыться – заново родиться», «Баня все грехи смоет».

В древние времена в личных семейных банях мылись все вместе. А вот когда появились общественные бани, то там было все строго: мужчины отдельно, женщины отдельно. Детей мыли на женской половине.

А ведь и правда, с рождением и смертью связывали баню, где все силы матушки-природы воедино сходились: вода, огонь, воздух и земля. Верхний мир – Правь, средний мир – Явь и нижний мир – Навь в бане, по мнению русичей, встречались. Святым местом баню называли наши предки. Поэтому именно в бане самое чудесное совершалось.

Русская баня все видала: ведь здесь невестушку мыли перед самой свадьбой, и молодых очищали после первой брачной ночи, и девицы незамужние гадали о счастии будущем, а холостые парни в то же время вокруг бани хороводы водили. Баню топили в память об умерших – родителях и дедах – на Радуницу, перед Троицей.

В конце XVIII века в Москве насчитывалось около 100 общественных бань.

В бане (ее еще звали «влазней», «мыльней») в древности и простые, и знатные женщины детей рожали, потому что рождение ребенка было таинством, которое не все видеть могли. Перед родами баню выскабливали дочиста, пропаривали хорошенько, бабка-повитуха воду заговаривала, очищая ее от потусторонних сил. Рожающую женщину из дома вся семья провожала, прощалась с ней, плач устраивали обережный вслед. В бане с женщины снимали всю одежду, мыли начисто тело и надевали рубаху широкую белую. Косы распускали. Рожала женщина или опираясь на лавку, или стоя, держась руками за дверной проем. В некоторых селах приглашали мужа ребеночка принять в свои сильные руки (особенно первенца) и пуповину перерезать. Если роды затягивались, то муж стонами и криками брал на себя боль и мучения жены. После родов женщину еще на несколько дней оставляли в бане – верили, что в это время боги ребеночка берегут, все лучшее ему даруют. Да и чистая теплая вода, чтобы малыша и маму молодую мыть, всегда под рукой была. И из домашних никто не мешал женщине окрепнуть. А когда возвращалась она в дом, то ребеночка в люльку сразу клали, и все – можно хозяйничать дальше. В банях русская женщина матерью становилась.

Баня всегда считалась самым лучшим способом преодолеть хворь, избавиться от сглаза и от всего дурного. Со временем предложение попариться в бане стало признаком русского гостеприимства. Так, гостя сначала вели в баню и лишь затем кормили и укладывали спать.

Если ребенок рождался неудачно или с увечьями, то считали, что это банник (банный дух в облике старичка) или обдериха (банный дух в женском обличье) на людей рассердились за что-то. Поэтому старались задобрить духа не только во время родов, но и оставляли ему большой кусок ржаного хлеба, густо посыпанный солью, воду в кадушке, кусок мыла и присказки для него все время читали: «Банник-банник, про тебя знаю, тебе все оставляю. Не дай нам беды от банной воды». Всю воду грязную после мытья в специальные кадки сливали, потому что только такой водой и мылся банный дух. А уж совсем задобрить банника помогала жертва из курочки обезглавленной – накануне большого банного дня зарубали ее и к порогу или под порог клали.

Как лучше всего траву в бане запаривать?

Надо брать притомленную траву, т. е. уже немного подсушенную. Но если банное дело, например, зимой происходит, то и засушенная трава сгодится. Траву лучше не смешивать, а разложить на камнях печных пучками небольшими, на расстоянии около 10 см друг от друга. И затем, когда банное дело уже начнется, каждые минут пять поддавать на них кипяток.

Доброго хозяина банник не трогал, помогал баней наслаждаться, удовольствие получать, здоровье в бане поправлять. И то ведь правда. В бане русской воздух особенный: «Душистый пар не только тело, но и душу лечит». Мятой, круто запаренной, сердце лечили. Паром от липы и черной смородины настоянных простуду выгоняли. Силу телу ослабленному давал крепкий пар от настоя на листьях хреновых. Пивной пар (пиво на раскаленные камни подливали) очень хорош был для волос, для размягчения кожи. А пар от кваса успокаивал, от гнева освобождал, добро в сердце возвращал, «ладил и гладил». Хвойный аромат вообще волшебным считался – любой недуг, любая зараза от него уходили. Вот так баньку пропаривали, а она впитывала в себя все эти запахи, поэтому всегда было приятно в чистую и ароматную баньку зайти, отдохнуть. В общем: «В баню идти – пару не бояться».

В бане мылись наши предки чаще всего по субботам, во второй половине дня, после всех домашних хлопот и соблюдали строгую очередность: первыми шли самые старшие мужчины в семье, затем – женщины и в заключение – малые дети. Поэтому обычно баню и топили три раза, «в три истопа» – для мужчин, женщин и детей.

А вот иноземные гости нашей бани боялись. У них-то ведь кожи разнеженные были, только слегка теплую воду переносили. Чуть-чуть ладошками мокрыми себя погладят, тряпицей мягонькой протрут – и все. А русичи веники березовые или липовые распарят в кипятке до мягкости и ну друг друга хлестать со смехом: «Без веника баня не парит, а пар не жарит». И того мало. Напарившись, нахлестав друг друга вениками, выскакивали и бабы, и мужики, и ребятня – и в речку прохладную, а зимой в сугроб высокий пышный ныряли. Чужестранцы-то рты от удивления раскрывали и диковинкой это считали. Зато русичи после такого чистыми, здоровыми, удалыми, веселыми домой возвращались. Потому баня и сейчас для каждого русского – первое дело!

И снаружи красота, и внутри не пустота

Волосы – дар от Велеса

G волосами русичи никогда не шутили. К прямым волосам больше уважения было. Считалось, что чем волосы кудрявее, тем больше беспорядка в мыслях.

Незамужней девушке полагалось каждый вечер 40 раз проводить деревянным или костяным гребнем по волосам, расчесывая их. Считалось, что именно после сорокового раза волосы женщины полностью освобождаются от отрицательной энергии, накопившейся за день. Замужние женщины постоянно ходили в головных уборах, поэтому им необязательно было соблюдать этот ритуал.

Очень бережно относились русичи к волосам ребятишек. Стригли в год, когда темечко зарастало, первый пушок. Потом его складывали в мешочек льняной, узлом завязывали и хранили до конца жизни. Следующий раз стригли только в новолуние после 12 лет и не больше, чем на длину одного ногтя, чтобы не лишить всей той силы, что накоплена была от матушки-природы. Взрослые почти никогда не стригли волосы. Знахарь мог это сделать больному во время болезни, если она с головой была связана, да и то в крайнем случае. Если вдруг обрезали волосы, то не выкидывали, а сжигали в печи, чтобы мудрость, в волосах накопленную, сделать вечной, и говорили при этом: «Волос гори, голова не боли». Да и мудрость та в доме оставалась, теплом в отрастающие заново волосы возвращалась.

Ф. Будкин «Девушка перед зеркалом», 1848.

В некоторых областях женщины резали волосы, заплетенные в косу, и отдавали их – как самое дорогое, всю силу женскую – своему любимому, уходящему с врагом сражаться. Тогда коса становилась сильным оберегом и возвращала мужчину домой целым и невредимым. Короткие волосы женщина под головным убором прятала, и они быстро отрастали.

Мужчины тоже волосы не обрезали, растили их, только в новолуние подрезая кончики. Чтобы волосы не мешали землю пахать, или на охоте, или в бою кулачном, или в деле ратном, мужчины их узлом сзади стягивали.

На Руси пользовались накосниками, украшая косы с помощью кусочка бересты или кожи, обтянутых дорогой тканью. Накосники отделывали жемчугом, бусами, кистями и бисером.

Свекровь будущая к волосам невестки всегда присматривалась: жидкие, недлинные – значит, или больна чем, или ест плохо. И вероятно, что и дети будут больными, а то и вовсе родить не сможет. Часто таких девушек в жены не брали. И ходили они до самой старости в девках. Поэтому матери, обладающие смекалкой, перед смотринами прибегали к хитрости иногда, чтобы дочь удачно просватать: вплетали в косы волосы из конских хвостов. Вот и учили девочек с раннего детства ухаживать за своими волосами, любовь к ним прививали.

Голову мыли раз в неделю, когда банный день был. Если и мыли чаще, то по особой надобности. Для мытья головы делали настои разные, например, настой ржаной: кусок ржаного хлеба заливали дождевой водой и оставляли ненадолго, потом кашицей намазывали на волосы и выдерживали, пока тело отпаривали. Волосы становились густыми, быстро росли. Еще яйцами куриными промазывали или сывороткой. После основного мытья ополаскивали настоями растений: березовый делал волосы мягкими и пышными, васильковый волосам расти помогал, ромашковый кожу на голове подлечивал, и волосы, как шелк, становились.

Но хвастаться красивыми и густыми волосами женщина открыто не могла. Носить длинные волосы распущенными – космами – могли женщины иногда. Так ведьм узнавали. Они волосы узлами и косами не укладывали, считали, что таким образом знания и силу свои завяжут. Кстати, чтобы лишить их силы нечистой, насильно им волосы состригали.

Еще не заплетали волос женщины в праздники летние. На Ивана Купала, например, все косы свои расплетали и шли на берег реки. Там венки плели, на голову надевали и начинали хороводы водить, песни петь, гадать на венках, качаться на качелях.

Расчесывание волос для русичей было священным ритуалом. Очень часто расчесывая волосы деревянным гребешком, произносили различные заговоры: «Волосы чешу, себя защищу. Нечисть не пристает, небесная сила меня бережет».

Малым ребятишкам волосы всегда матушка расчесывала именным гребешком. После семи лет дети сами это делали. Замужняя женщина могла позволить своему мужу расплести ей косу и расчесать волосы. Так она делилась с любимым человеком своей энергией и приглашала его к супружеской близости. А для мужчины такое расчесывание значило, что он укрепляет свою семью. Такая пара супружеская долго и счастливо жила, не грозили им проблемы в отношениях.

Другим мужчинам видеть волосы замужней женщины не позволялось.

Волосы использовали при гадании. Чтобы приворожить любимого, брали несколько своих и его волосков, сжигали их вместе на тарелочке, пепел еще раз перемешивали и в воду речную бросали. А если хотели избавиться от навязчивого чувства, то постригали кончики волос.

В волосах, как считали русичи, вся мудрость рода хранится и передается из поколения в поколение, накапливаясь. Почему их волосами когда-то назвали? Некоторые думают, что в честь Велеса – бога мудрости. Может, и правда. Но все-таки, наверное, не только в волосах мудрость божеская спрятана, но и в том, чем волосы прикрывали?

Головной убор – мудрости узор

Русские уборы головные – особая наша гордость. Ведь столько правильного в них заложено! Они защищали русича от холода и от жары. Оберегом кольцевым были сильным от темных сил и взглядов косых. Сказывают, что когда славяне венки начали на голову надевать, то знания от матушки-природы это пришли к ним. И знали они с того времени, какой убор должна простая девушка носить, а какой – дочь княжеская. Какими шапками мужчинам будет голову удобнее защищать, а какими уборами женские головы украшать и о женской судьбе любопытным рассказывать. Ничего лишнего не придумывали русичи для головы своей – только то, что в самый раз.

Считали русичи, что головные уборы женщинам от неба даны, поэтому и названия у них небесные – «сорока», «кичка» (утка), «кокошник» от «кокош» – «курица», а рясны (подвески) символизировали небесный дождь.

Взглянет проезжий молодец на красивую девицу в кичке – и сразу знает, замужем она или нет, открывать ей сердце свое или мимо ехать, другую суженую искать. Кичку (кику, кыку) рогатой или в форме подковы делали – плодородие так возвеличивали. Как первого ребенка родит, так и «мужатой» сразу становилась, кичку носить начинала – кичилась – высоко и гордо поднимала голову. Так пели про это:

Рязанские рога не кину никогда.

Буду есть одну мякину, а рогов своих не кину!

Тесемочкой или повязочкой из простой материи или бересты, а по праздникам – из парчи или бархата матушки дочерям своим с самого раннего детства волосы подвязывали – лоб обхватывали, а сзади широким узлом стягивали, красивую толстую косу всем на радость показывая. А сами девочки уже расшивали тесемки, повязки в свое удовольствие и бисером, и жемчугом, и нитями цветными, золочеными – кто что умел и на что горазд был.

К. Маковский «Под венец», 1890.

Венцы (венчики) тоже незамужние девицы надевали. Узоры замысловатые посеребреные или позолоченные, зубчики по верху отличали венчики от простой тесемки. Оберегал венец чистоту и невинность девичью. В венце девушка могла ходить до самой свадьбы. В некоторых областях просватанной девице надевали на голову обруч из бересты, он был похож на бочку – его так и называли. Еще девушки любили носить повязки с разноцветными лентами на затылке, спускающимися до самых плеч, как раз для праздничных веселий.

Зимой студеной женщины голову убрусами (платками) шерстяными поверх венца или тесемки покрывали. А в богатых домах для девиц из меха соболя, зайца, белки или лисы шапки шили – столбунцы – высокие значит. Жемчугами и лентами украшали. Косу, красной лентой перетянутую, под столбунец не прятали, наверх выпускали. Женщины постарше носили и зимние треухи, верх тканью покрывали, а вокруг чела мехом опушали. Для красоты жемчуг и кружево к шапке брали.

Самые известные женские головные уборы на Руси

Банты – шелковая полоска или лента, которую вплетали в косы и завязывали в узел красивыми складками.

Венец (коруна, повязка, обруч, чильце, почелок, ряска) – полоска ткани или кожи, укрепленная или мягкая, надевалась вокруг головы, часть волос оставалась открытой.

Кика (кичка) – плотный высокий головной убор с рогами, полностью закрывавший волосы.

Кокошник – головной убор с высокой жесткой передней частью, полностью закрывавший волосы.

Зимние головные уборы, чтобы они не усыхали, не портились, очень бережно хранили: на чурочку-болванку натягивали, материей обворачивали и прятали в сундук специальный. Шапки женские очень дорогие были, поэтому из поколения в поколение передавались.

Много головных уборов в старину было, каждому место свое и время отводилось. Женщины носили махру – очельную повязку с бахромой разноцветной, дымку – свадебную фату, безумент – свадебный шелковый яркий платок-убрус, которым окручивали голову невесты после венчания, каптур – овчиную мягкую шапку, которой в зимнюю стужу можно было и щеки и подбородок от мороза укрыть. Мужчины покрывали свои головы барловой – головным убором из шкур домашних коз, волков или сохатых, ермолкой – круглой шапочкой, плотно прилегающей к голове, грешневиком – из коричневой валяной овечьей шерсти в форме высокого цилиндра, пыжиком – круглой шапочкой из оленьего меха, зырянкой из сукна, а позже еще появились фуражки с козырьками. В головных уборах русских не только вся мудрость и вековой ремесленный опыт русского народа собраны, но и красоту они сберегают русскую.

Кокошник русский – красоты оберег

Ах и красивы русские девушки! Белокожие, чернобровые, румянец,

V как спелое красное яблочко, на щеках играет. Очи ясные пушистыми ресницами прикрыты. Идет горделиво, грудь высоко несет и бедрами плавно покачивает. Царица, настоящая царица.

К. Маковский «Русская красавица в кокошнике», 1890.

Знали русские женщины о своей красоте, потому и короны носили. Кокошниками их называли. Кто-то сравнивал эти короны-кокошники с курочкиным (кокош) хохолком красненьким, еще в древности русскими женщинами подсмотренным. А кто-то утверждал, что с далеких стран ту моду привезли – то ли с Византии западной, то ли с Монголии восточной, то ли с Финляндии северной. Видать, по всему миру царевишны жили.

Но все-таки русские мастерицы-кокошницы всех заморских превзошли в умении своем.

Для летних праздников теплых парчу, атлас или бархат брали красный, красивый то есть. Добавляли желтого цвета, солнечного, и синего, небесного. Яркий получался кокошник: и на Купала радовал, и на Спас. Говорил он всем о силе молодицы, о радости в ее сердце. Зимой к праздникам вышивали по белому синим – а как же еще, когда вокруг чистота сияющая, непорочная?.. К свадьбе или к праздникам важным золотыми и серебряными нитями узоры по кокошнику клали и жемчугами да стоцветным бисером узоры выписывали ловко. По верхнему краю кокошника шишечки выкладывали, которые плодовитость рода обозначали, причем не только семьи самой, но и скотины, которая ей принадлежала.

В самую середку кокошника «садили» лягушку, что плодородие притягивала. По каждому краю кокошника лебеди летали, о верности рассказывали. А еще деревья диковинные по всему кокошнику цвели, и птицы на каждой вышитой веточке сидели и песни о счастье распевали. Для невесты обязательно на кокошнике яркие ягоды вышивали. По уголкам кокошника жемчуга на ниточках рясны вешали: оберегами для красы лица они были. И затылок весь либо платком, либо сеткой прикрывали, тоже оберегая волосы от сглаза, порчи, нечистых мыслей, вслед красавице сказанных.

Кокошник получался ладный, вокруг головы словно уточка лежал. Сзади лентами атласными или кружевными прочно держался, в бант завязанными.

Вот сделает мастерица кокошник один-другой – да на ярмарку. А там уже и ждут красоты такой. Большие деньги за каждый кокошник давали. Потом покупали и берегли, в сундуках обернутыми материей хранили, дочерям своим в наследство передавали да завещали беречь для своих дочерей. Знали, что узоры, искусной мастерицей вышитые, оберегом будут для всей семьи. Например, поверье было, что недобрые люди смотрели при встрече наперво не в глаза вовсе, а именно на кокошник девичий, поэтому чем больше уберечь хотели красоту девичью, тем выше головной убор делали и рисунок замысловатее.

Если готова была девушка замуж пойти, то брала в руки кокошник, от матери доставшийся, и просила: «Пресвятая Богородица, покрой мою буйную голову жемчужным кокошничком, золотым позатыльничком!»

А когда сваты между собой договаривались, тогда уже можно было самый простенький кокошник надеть, чтобы привыкнуть, научиться лебедушкой плыть.

В день свадьбы обряд обязательный был. После венчания расплетала молодая жена одну девичью косу, а две свахи с обеих сторон заплетали две косы – как и положено было замужней женщине. Так прощалась она с волей своей, когда могла с открытыми волосами солнцу красному да месяцу ясному показываться, на ветру стоять. Две косы, на затылке уложенные, покрывала невеста навсегда теперь кокошником праздничным свадебным, а потом платком. Свято верили русичи в силу женских длинных волос. Берегли их поэтому и от злых сил прятали, а кокошник-оберег помогал в том.

После свадьбы носила женщина кокошник три дня, а иногда и до появления первенца. Потом кокошник только в праздники надевала, а в простые дни платки больше носила.

Русский платок – сердцу милок

Русские женщины всегда голову покрывали, защищали так свои волосы, в которых, как считали, вся мудрость женщины, колдовская сила, веками накопленная, была собрана. Замужние женщины к тому же показывали, что признают мужа главой семьи. Головной убор снимали только перед сном, а утром снова надевали. Не дай бог показаться без головного убора на людях, оголить темя, опростоволоситься – опозориться навсегда это значило.

И. Куликов «Полевые цветы», 1915.

Когда-то давно женщины убрус на голове носили – льняное для крестьянки или шелковое для княжны полотнище, вышивкой жемчужной и бисерной украшенное и под подбородком сколотое. Сверху шапочку надевали меховую зимой. С кокошником или кичкой носили.

А столетия три назад и платок появился. Сказывают в книгах мудрых, что крестьянин Иван Лабзин в Павловом Посаде мануфактуру основал да платки, яркие и цветами украшенные, делать начал. Ох и удивил он красотой эдакой людей русских! А иноземных еще больше. Точно известно, что русский платок императрица Наполеонова носила.

Разновидности платков

Безумент – платок из яркого шелка, который носили, например, на праздники. Существовал обряд «окручивания» безументом невесты после венца.

Комок – сложенный углом платок.

Косынка – платок, вырезанный в форме треугольника.

Сразу приняли, полюбили русичи платки, своими признали. С тех пор и повелось: лучший подарок от мужчины зазнобушке – платок пуховый на зиму или яркий шелковый на лето. Солдатушка, или на побывку, или возвращаясь домой, матери платок кашемировый (кашамирочку) из тончайшей шерсти вез. Молодки яркие, светлые платки носили. Вдовы, старушки темные повязывали. На Троицу зеленые, а на Рождество синие и голубые платки принято было надевать.

Купчихи все в платках с тех пор ходили. И сверху рогатулькой завязывали, и узлом широким под подбородком, и сзади перекручивали, и лоб закрывали, и челочку кокетливую оставляли – много способов сразу придумали, и до сих пор еще и еще придумывают. Очень удобно женщинам платок стало на плечах носить. Такой платок на манер персидский шалью звать стали. Он и грудь широкую прикроет, и укутаться в него можно вечерочком или в ненастье, и костюм дополнит, расцветит. Делали платочки маленькие, ситцевые, чтобы в поле работать. Широкими льняными платками дитятко к груди прижимали. И даже мужские платки делать стали – не такие цветастые, конечно, но нужные в пути дальнем или в поле во время работы. Для царей кружевные шелковые делали – для форса.

И обряды появились для платков. Так, ребеночку в люльку платочек легкий вешали, узлами по концам завязанный – от сглаза. Платочком льняным, росой утренней цветочной смоченным, утирали девочкам маленьким лицо – красоту примывали, болезни отгоняли.

Покойнику в руки платок вкладывали, чтобы было чем утираться в другой жизни.

Теща зятю на свадьбу стопку блинов выносила, белым платочком накрытую. Жених платок покупал у тещи за денежки, трижды тещу целовал и ел понравившийся блин. Так он благодарил ее за дочь-красавицу, принимал обычаи и традиции семьи невесты, роднился. Если вдруг платок не открывал, тещу не целовал или блин не ел, значит чем-то недоволен был.

А вот так гадали на свадьбе: на тарелочку предметы разные укладывали, и жених с невестой по очереди вытаскивали наугад один из них, не поднимая платочка, которым все укрыто было: хлеб – семейная жизнь будет в достатке; соломка – жизнь простая сложится, но чистая; булавка – жизнь вроде и к месту будет пристегнута, но в любой момент опасность может уколоть; а ниточка красная – связаны будут молодые на всю оставшуюся жизнь. Плохих приметных вещиц под платочек свадебный не клали. Хитрили немного, но ведь только для счастья, для радости.

Платочком белым, отдельно отложенным, иконы в красном углу вытирали. В дождевой или родниковой воде его перед этим смачивали. Молитвы светлые при этом читали. Счастья просили, удачи и здоровья да разума для головы.

Была бы голова на плечах, а шапка найдется!

«Голова – всему начало», – так мудро рассуждали русичи и голову берегли – от дурного глаза, от морозов и ветров, от грязи разной.

Поэтому покрывали всегда. Женщинам замужним опростоволоситься – опозориться до конца жизни. У женатых мужчин носить шапку – дело чести.

Но правила особые были, когда мужчина обязан был шапку снять, иначе засмеют, осудят, невежей считать будут, нечестным.

Не ходил мужчина в шапке в доме у себя, у друзей или родственников. Снимал шапку на улице, когда приветствовал кого-то. Говорят, традиция пошла такая еще с тех времен, когда шлемы (шеломы) богатыри носили и снимали их при встрече с другом: мол, все хорошо, зла не желаю, я открыт, я добр и я с миром. Еще мужчина, воспитанный в послушании, снимал шапку в церкви и перед иконами: так он тоже показывал богу чистоту помыслов, силу веры своей. Снимал шапку и когда сеять на поле начинал – как же можно в шапке-то такое дело высокое начинать, в уважение снимал к матери-земле, жизнь и достаток дарующей. Провожали покойника тоже с непокрытой головой – в знак скорби и уважения к тому, кому предстоит дорога дальняя в мир иной.

Виды мужских шапок на Руси

Боровая – круглая зимняя шапка с отделкой из меха бобра, обычно надевалась в праздники.

Бурк (бурка) – плотно облегающая голову круглая шапка, чаще всего из меха лисицы.

Валенка, ермолка – шапка из валяной овечьей шерсти с плоским круглым верхом.

Долгуша, пыжик – круглая шапочка из меха оленя или тюленя, с длинными ушами.

Зырянка – четырехугольная шапка из сукна.

Шапка-ушанка – зимняя меховая шапка с откладывающимися ушами, которые в теплое время можно поднять вверх и связать тесьмой.

Были и интересные обычаи. На свадьбе шаловливые подружки невесты срывали неожиданно шапку с жениха и долго потом, озорницы, выкуп требовали. Вот смеху-то было! Самые смелые подружки могли шапку с жениха сорвать и на невесту нахлобучить. Так они хотели показать, что старшей в семье новой жена будет. А молодая жена, если мужа своего молодого уважала, снимала нахлобученную озорницами шапку и кланяясь мужу ее отдавала, могла даже руку поцеловать в знак должного повиновения. Гости в этот момент песни начинали петь веселые и «Горько!» кричать. Но поцелуем все не заканчивалось. Вступали в дело взрослые женатые мужчины. Теперь они срывали шапку с жениха. Но только жених даже и не думал ругаться: такой обряд подтверждал, что его приняли в круг зрелых мужей.

Сейчас выражение «ломать шапку» значит унижаться, заискивать. Связано это с обычаем снимать шапку перед знатными людьми. Снимали и держали ее в руках, не торопились надевать и невольно мяли («ломали») при этом. Поэтому мужские повседневные головные уборы не имели жесткой основы (в отличие от женских, например кокошников, кичек, венцов). И правильно, зачем же ее делать, если все равно скоро помнется-поломается?!

Однако это только на свадьбах с шапкой так лихо все было. В обычной жизни вертеть шапку, мять, перекладывать постоянно из руки в руку нельзя было никак. Замечено было, что и голова у хозяина болеть начинала, словно мятая и заверченная была. Особая магия у шапки ведь имелась, как вторая голова хозяина.

По шапке узнавали, кто таков хозяин, как живет: «По шапке встречают», «По Сеньке и шапка, по Фоме колпак», «Каков Пахом, такова и шапка на нем».

Вот если валяная из шерсти (валенка) или из сукна, мехом подбитая, то мужик простой, из крестьян. Студеной зимой мужичка согревали овчинные малахай (четыре вшитых опускающихся вниз уха) или треух (три уха). Тепло было – уши меховые поднимались, а в метель или мороз сильный опускали уши и не страшно было ни дрова рубить, ни кобылку прогулять, ни в соседнее село по надобности съездить на телеге. Коней выводили в морозную погоду без упряжи, по возможности в попоне.

Мурмолки из парчи или бархата носили бояре, купцы и дьяки. Для князей да бояр шапки жемчугами украшали и золотыми нитями. Самые щеголи и вовсе перья изысканные в шапку вставляли да высотой шапок мерились.

Шапка Мономаха сейчас хранится в Оружейной палате Московского Кремля. Ее вес – 993,66 г. Она украшена золотым верхним крестом, одиннадцатью драгоценными камнями (сапфирами, рубинами, изумрудами, шпинелями), тридцатью двумя жемчужинами. Точная дата создания этой самой знаменитой русской шапки до сих пор неизвестна. Ориентировочно – XVI век.

Бояре любили покрасоваться друг перед другом горлатной шапкой из меха чернобурой лисы или соболя в локоть высотой да с расширенным шикарным верхом. Кстати, под нее надевали тафью – маленькую круглую шапку, украшенную золотой вышивкой.

В Оружейной палате шапку Мономаха до наших времен сохранили и показывают всем. И есть, на что посмотреть: каменья драгоценные вокруг, опушка соболиная, а верх крестом обозначен. В этой шапке знатной да и в других украшениях – вся история России великой.

Украшения – природе уважение

Go стародавних времен русичи украшали себя – любили и воспевали они красоту. Те, кто у речек и озер жил, украшали себя перламутровыми раковинами да жемчугами. Избы ближе к рощам лесным – значит и украшения из бересты, корней высушенных, бусин деревянных. Скотоводы да кочевники украшения из кожи изготовляли. А горные жители подземные самоцветы добывали.

Что уважали наши предки? Да, золото и серебро. Не только потому, что они, как и сейчас, дорого стоят, а потому, что сила в них небесная, и сияют они подобно солнцу и месяцу. Еще янтарь был в почете, потому что видели в нем свет, богами данный и застывший навеки. Ценили кость от медведя бурого или тигра рыжего – хозяев леса, свободных и могучих. Брали для себя деревья благородные: дуб, сосну, березу, клен, силу и мудрость земли русской впитавших и через века пронесших. И украшения делали славяне в знак поклонения Матери-природе.

На Руси изумительный камешек, который рождался в раковинах речных моллюсков, в древности называли «перлом». Это слово и сейчас есть в русском языке, относится к устаревшим высоким, поэтическим словам: «…повисли перлы дождевые, и солнце нити золотит» – так Ф. И. Тютчев пишет о дожде. За таинственное перламутровое свечение жемчужиной сейчас называют нечто драгоценное, совершенство. В русских пословицах в один ряд с жемчугом ставят слово: «Доброе слово в жемчугах ходит».

Меткий глаз искусного русича каждую жилку на листике березовом, каждый изгиб травинки полевой, каждую росинку на цветке маковом утром подмечал, и чудные браслеты, кольца, бусы, серьги, венчики руки делали. Из-за моря купцы приезжали и удивлялись: как можно так делать, чтобы у каждого украшения свой узор был и не повторялся. Дивились – и славянским узорочьем называли. Русичи же у заморских купцов тоже учились мастерству, но все равно потом по-своему переделывали.

Гривну из серебра, бронзы или меди жгутом в виде кольца делали, и женщины его на шею вешали, чтобы душа и разум всегда связаны были. Научились и бусами из бисера мелкого, жемчуга речного, дерева, камней разноцветных шею украшать. Бусы-обереги на шею ребеночку вешали, когда он только рождался.

У висков к венчику, кокошнику или кичке кольца (усерязи, заушницы) подвешивали. Их носили или невесты на выданье, или замужние женщины. Бусами, перьями, кусочками меха украшали, спиральки ажурные из серебра вплетали, потому как оберег в этом видели сильный, не только для себя, но и для рода своего.

В. Маковский «Девушка, смотрящаяся в зеркало», 1916

Серьги бубенцами в мочках ушей звенели у знатных красавиц, самые диковинные из них в несколько рядов делали. Звоном своим бубенцы всю нечисть в округе разгоняли. На Руси говорили: «Хоть муж и в голях, да жена в бусовых серьгах» – это потому что серьги носили все женщины от девочек до знатных боярынь. Но все равно по серьгам отличить можно было знать от простолюдинок: крестьянки носили серьги из меди и дерева, посадский люд – из серебра, из княжеского рода предпочитали носить серьги из изумрудов и рубинов. Особенно любили серьги в виде капельки – слезы. Очень хорошо ложилась слезка такая на лицо любой молодушки.

Колты из серебряных пластинок черненых тоже виски украшали, и обычно чудная сладкоголосая птица Сирин на них сидела и древо жизни рядом расцветало.

Обручи (браслеты) разные – и мужские, и женские – на руки делали, драгоценными каменьями, янтарем, эмалью цветной их расписывали. Любили и обручи, кожей тисненой обтянутые, шнуром льняным перетянутые. Кузнецы научились тонко металл в обруч ковать, а простые люди или ребятишки браслеты из лыка и лент цветных плели. Браслеты надевали во время русалий – поэтому волны на них рисовали с цветами. В обручах наперстных – кольцах печатлели богов наших. А носили кольца только знатные люди – князья да бояре. Простому человеку кольца работать мешали.

Подвески (пясы) любимым на праздник дарили, а с ними – счастье, удачу, достаток желали. Ложечка маленькая серебряная – к домашнему уюту. Рыбка – к жизни плавной. Луна – незамужним и мечтательным. Для подвесок-лунниц брали белые металлы или камни, носили их в теплые дни, потому как Луна за урожаем следит.

Особо нужно про гребень рассказать. Гребни эти женскую мудрость берегли и от нечисти охраняли. Много поверий и обрядов, с гребнем связанных, было.

Когда точно на Руси жемчуг ценным считать стали – сейчас уже никто не узнает. Упоминания о жемчугах диковинных датируются еще X веком. К XVI веку относят расцвет жемчужного промысла. Примерно к этому же времени сформировалась устойчивая традиция украшать жемчугами культовые предметы, одежду, головные уборы. Известен факт, например, что в 1562 году по указанию Ивана Грозного был изготовлен крест, обрамленный жемчугом, и подарен Соловецкому монастырю. Жемчугом украшали все иконы, рясы священнослужителей.

Особенно востребован был жемчуг для свадебных нарядов – в народе это было не просто красивое украшение, а «слеза невесты». Работа с жемчугом была непростой. Жемчуг, вынутый из раковины, не сразу твердеет. Поэтому мастерицы старались вышивать свежим, только что выловленным жемчугом. Ловцами жемчуга были в основном мужчины.

Рождалась маленькая девочка, и ее пуповину уже на гребне отрезали, чтобы пряхой хорошей была, чтобы волосы росли густыми, чтобы доля счастливая досталась. В колыбельку девочке тоже маленький гребешок клали, чтобы лучше малютка спала. Подрастала красавица, и родители ей маленькие костяные гребешки дарили, вырезав перед этим на них обережные знаки, среди которых особо знаки солнца почитались. И ходила маленькая кралечка с гребешком-солнышком на голове.

Для девушек и женщин большие узорчатые гребни делали из дерева или из кости. Когда у девицы-красавицы новый гребень появлялся, она сначала им кошку или собаку прочесывала – вроде так зубья крепче становились. У гребня всегда одна только хозяйка была. Расчесала волосы – и спрятала подальше от сглаза. А в гадальные вечера клала гребень под подушку со словами: «Суженый, ряженый, приходи голову чесать» и ждала, что приснится ей молодец, который этим гребнем расчесывается.

Гребень по внешнему виду с лесом частым сравнивали. Не зря в сказках русских бросала девица премудрая гребешок, и лес дремучий мгновенно вырастал, сквозь который ни один враг-душегуб пробраться не мог. Мудрость народная гребень подарком Матери-земли считала.

Юбка длинная – судьба счастливая

Так уж повелось, что женщину оберегает Мать-земля родная, а мужчина к небу, к богам ближе. Поэтому одежда разная: юбка, сарафан у женщины, штаны, портки, ноговицы у мужчины. Женщина земле открыта подолом, а мужчина снизу небу открывается.

А. Корзухин «Девичник», 1889.

До замужества девушка запону подпоясанную поверх рубахи нательной носила. Если замуж не выходила девушка, то так в запоне и ходила до самой старости. А вот замужние в день свадьбы после венчания в понёву (поньку, паняву, паневу) запрыгивали – обряд такой веселый свадебный был. Вот так с лавки прямо и запрыгивали, показывали тем самым, как замуж хотят. Запрыгнет хорошо, не запутается – семейная жизнь счастливой будет, без путаницы. А если родители девушки дружно и прочно поневу завяжут, то помощи от них всегда можно будет ждать.

Замуж девушки выходили, и уж юбок-понёв нашито много было и праздничных, и для работы. В каждой избе станки ткацкие стояли, где полотно для юбок-понёв зимой ткали из льна или шерсти. Три полотна на пояс-гашник сажали. Оборачивали юбку вокруг бедер и крепко гашником завязывали. И самое надежное место для секретов женских было как раз там – за гашником (и сейчас такое выражение есть). Не смел даже муж туда руками лезть.

Любили для юбок синий или черный цвета брать. И не потому, что маралась меньше, а потому, что цвета эти значение вышивок подчеркивали. От бога солнца Ярилы каждой женщине позволено было до 11 ярг – крестовых знаков солнца – на понёве вышить. И когда 11 ярг вышито было – это самая праздничная юбка, для торжеств особых получалась. Старым женщинам, уже все пережившим, все 11 ярг на юбке носить разрешали – в знак уважения. Белыми и цветными нитями узоры вокруг ярг вышивали – судьбу свою орнаментами диковинными, мережками кружевными рассказывали, предсказывали. По орнаменту можно было и возраст, и количество детей узнать. А если белую прошву (дополнительное полотно) сбоку добавляли, то значит смерть кого-то близкого оплакивали.

Понёву берегли. Когда возле печи хлопотали, фартук широкий надевали. И если полы мыли в избе или по хозяйству работали, то подол кверху подбирали. Некоторые рукодельницы и на праздники специально так делали, чтобы богатой вышивкой рубашки нижней похвастаться. И мимо друг друга ходили – кто кого перещеголяет. Мужики рядом сидели. Тоже оценивали и подсвистывали да подхлопывали – удивлялись мастерству значит. Иногда понёвы праздничные с бубенцами делали: идет красавица по селу – а звон впереди нее бежит. На праздники все село по-женски звенело!

Кстати, никогда не обсуждали раньше, какой длины юбка должна быть, – только до пят. Ведь русичи считали женский подольный круг оберегом плодородия, материнства. Через подол юбки любовь, нежность и забота женщине прививалась. Сила особая передавалась от Матери-земли и красотою преумножалась.

Одет щеголем да и ходит гоголем

Так с давних пор говорили и говорят сейчас про тех, кто любит слишком хвастаться своим внешним видом. Как уточка-гоголь, гордо подняв свою голову, в красивом наряде идет-вышагивает щеголь по улице неспешно, чтобы все заметили, а то и позавидовали.

Когда научились ровно ткать, тонко вышивать, узорчато вязать, так и стали щеголять, как теперь говорится, модничать. И не только женщины, кстати сказать. Еще много веков назад в Руси Древней щеголи-мужчины в каждом селе и в каждом городе находились.

В ранней древности одежда славян была простой, изготовляли ее из грубой шерсти, кожи, кусков меха. Летнюю одежду шили из холщовой ткани.

Сельские мужики прежде всего своими рубахами хвастались. В праздничный летний день кто в белоснежной рубахе появляется, красными цветами да листами по набойкам (клиньям), рукавам, подолу и вороту расшитой. А кто и в красной косоворотке щеголяет, яргами (крестами) желтыми пышно вышитой. Это матушки старались, шили, вышивали, связывали для своих сыновей самое лучшее, это женушки вечерами зимними с иглой в руках или за ткацким станком вечера проводили.

К. Лебедев «Пляска», 1900.

Богатые сельчане из тонкого полотна носили рубахи, искусно по краям красной узорчатой тафтой окантованные. Воротники съемные делали из яркой ткани, золочеными или серебристыми нитями подбитой. И штаны – порты из шелка или сукна дорогого кроили. Портних и ткачих они нанимали и сами моды им надиктовывали, в городах подсмотренные или на ярмарках. Важно им было достаток свой всем показать-доказать.

Поверх рубах в холодные дни мужчины носили свиты, простые, свободные, но поясом к самой талии подхваченные. Верхний плащ такой те, кто побогаче, скрепляли пряжками в виде двух перекрещенных наплечных булавок с плоским навершием, связанных цепочкой узлом-бантиком, ворот нижней рубахи – бронзовыми или серебряными выпуклыми нагрудными запонками.

Зимой зипунами и, конечно же, шубами щеголяли все мужчины-русичи. Мехом внутрь поворачивали, сверху сукном покрывали или богатой тканью. В простых домах мужчины на заячьем или овчинном меху шубы шили да приговаривали: «Не ради красоты, а ради теплоты овчинную шубу носим и лучшей не просим». Мех соболя, песца и чернобурки знатным называли.

В древности сапоги изготовляли почти безо всяких премудростей: цельный кусок толстой кожи оборачивали вокруг ноги и завязывали сверху веревкой или кожаной полоской. Ученые считают, что кроить сапоги первыми стали охотники, которые пытались уподобить свой след звериному.

Князья да княжичи и зимой щеголяли в кафтанах бархатных или парчовых, золотыми поясами стянутых и по полам позументом (тесьмой) выложенных. Кафтан в обтяжечку шили. Но зато воротники высокие и стоячие делали – козырями их называли. Ох и любили щеголи воротниками козырными похвастаться! Про таких говорить даже стали: «Он ходит козырем», «Он смотрит козырем».

Слова «рубаха» и «рубль» – исторические родственники, ведь оба имеют в своей основе значение «рубить». Ножницы изобрели гораздо позже, чем начали резать шкуры, грубые ткани для одежды. Их скорее не резали, а рубили – маленьким острым топориком. А рубль поначалу был не привычной нам монетой, а определенного веса кусочком серебра, отрубленным от целого.

Верх кафтана оплечьем или ожерельем прикрывали, не столько грело, сколько красотой и богатством всех поражало: и жемчуга, и каменья драгоценные, и золотом простежка, и серебром. Кафтаны и становые были (по стану впритык сшитые), и домашние (в покоях носили), и терлики (с расклешеными полами и буфами на рукавах), и польские (со многими складками). Для военных дел щеголи шили кафтаны-чуги (с разрезами по бокам, чтоб на коня удобно садиться было). Поверх кафтана на время пути длинного надевали плащи-корзно, красные с золотой каймой, и застегивались они только сверху. Ферязь-кафтан шили из очень дорогой ткани, подкладку делали соболиную и очень длинные – в пол – рукава. Такие кафтаны шили те князья, которые не работали никогда да и на коня уже вряд ли когда-нибудь садились.

Именитые князья носили бугай, подбитый только соболем, и надплечники, усаженные жемчугом. В морозную стужу надевали чугу, подбитую тафтой, обшитую золотыми нитями и пуговицами из редкого жемчуга. Такие одежды дорогие своим потомкам завещали, как и золото, и дома пышные, и земли богатые.

Орнат, в котором сам царь на торжествах щеголял, из роскошного станового кафтана (исподнего) был и наплечной мантии – платна – с бармами, украшенными медальонами, иконками, мощевиком. Никто больше такой одежды носить не смел, только наместники божии. Одежда царская очень тяжелой была, потому как унизана яхонтами и жемчугами удивительной величины и поражала весь русский двор своей ослепительной красотой.

Кафтаны длинными шить совсем не полагалось – только до щиколотки. А на ногах красовались сапоги нарядные, из кожи цветной, сафьяна, бархата. Каменьями украшали, кожу тиснили. В сапогах каждый князь-щеголь себя показывал – воин он или праздный щеголь-гуляка.

Красивая одежда у мужчин на Руси была! Но все-таки не зря в народе мудро замечали: «Встречают по одежке, провожают по уму». Не щегольство главным достоинством считалось, потому и посмеивался над щеголями народ русский: «Всякого щеголя не перещеголяешь», «Щеголь Матрешка: полтора рубля застежка». Умного человека и в лаптях видно было.

Лапти плесть – не кашу есть

Иноземцы пытаются плохое про нас сказать, называя Россию лапотной. Но мы-то, люди русские, гордимся этим званием, потому как знаем: лапти наши лыковые службу служили нам многовековую, круглый год ноги каждого русича согревали, в пути помогали. Сапоги кожаные – дело, конечно, хорошее, но уж больно хлопотное и дорогое для народа простого русского.

Не зря в Устюге Великом русский лапоть в нашу уже пору возвеличили, памятник поставили. Сказывают, Дед Мороз, там в летние месяцы живущий, в лаптях до сих пор гостей встречает. И про Петра-царя говорят, что с молодости он лапти плести учился, а потом в хоромах своих только в плетеночках и ходил удобных.

Существует легенда о том, что Петр I, который владел многими ремеслами, искусством плетения лаптей овладеть не смог. Однажды пытался сплести лапоть, но потом выбросил недоделанный со словами, что нет ремесла мудренее, чем лапотное.

Хотя давно когда-то знахари плели лапти не просто так побаловаться, а чтобы ноги исцелить после трудной и тяжелой работы. Но потом поняли русичи, что с лаптями на ногах ходить легко, работать приятно, хороводы водить – над землей летать. И стали они все лапти носить.

Лапти – это в целом название, но в народе звали их по-разному: из бересты березовой – берестяники, из коры дубовой – дубовики, из ракиты – ракитники, из древесной коры – древес-ники, из тонких корней – коренники. В избе носили лапти легкие: из материи плетеной – плетешки, из крученой пеньковой веревочки – крутцы, из конского волоса – волосянники. Все верно подмечает русский народ, везде правдивые слова скажет.

К. Зеленцов «Мальчик-крестьянин, надевающий лапти», 1830.

А вот из мягкого липового лыка делали самые прочные лапти.

Весной, когда только первые листочки завиднеются, шли мастера (такие почти в каждой семье были) в лес и собирали кору липовую. Для этого заранее деревянные пырочки-скребочки заготавливали зимой. И вот ведь получалось у них так кору с дерева снять, что не хворало оно после этого. С почетом и мудростью к природе-матушке относились, секреты знали особые, как лыко добывать. Правда, слова меткие все равно появились: «ободрать как липку» – говорят, когда отнимают все, что есть.

Полоски коры длинные мастера домой приносили, вымачивали долго в теплой воде, присоленной немного, чтобы гибкой кора была и не порвалась раньше времени. Потом соскабливали лишнее, оставляли только самый нижний слой коры, это и был луб. И вот из него-то и плели лапти в пять, в шесть или в семь полос. В семь полос совсем теплые обутки получались для зимы морозной. Чем тоньше лыковые полоски брали, тем красивее лапти получались, узорнее.

Для плетения лаптей использовались деревянные колодки и специальный крючок – кочедык.

Раньше существовало выражение «лапотная миля», то есть расстояние, которое можно было пройти в одних лаптях.

Чтобы лучше лапти на ноге держались, веревочки пеньковые подзавязывали. А по низу лаптя кожаную подметочку пришивали простеганную. Славные лапти получались, долго носили их!

Работа хоть и несложная была, но сноровки особой требовала. С детства учились мальчики лыко плести. А если к зрелости так и не умел мужчина этого делать, то про него говорили презрительно, смеялись: «Лыка не вяжет». Зато хороший хозяин лыка наготовит и лаптей навяжет, и на целый год семье хватает. А то еще и на ярмарку снесет да прибылью семью поддержит.

Лапти уважали в народе, верили в их силу оберегающую. Вешали самые красивые на калитку или с порогом рядом. Берегли лапти такие дом, семью. Разлучников не пускали в дом, путников возвращали целыми и невредимыми – лапти помогали не сбиться с пути. Старые лапти, поношенные, по забору развешивали – и тогда двору никакой сглаз не страшен был. А лапти над зеркалом все дурное из дома выводили.

В лаптях своя особая тайна была. Потому и загадки народ сочинял про них мудреные.

В лесу родился, в руках крестился, на ногах умер.

Привяжешь – пойдут, отвяжешь – останутся.

Голова есть – мозгу нет, уши есть – слуха нет, спина есть – брюха нет.

А ведь и правда, в лаптях особая жизнь русского народа была.

Поговорку «Душа в пятки ушла» связывают именно с плетеным лаптем. В Древней Руси покойнику на ноги, независимо от возраста, пола, социального положения на ноги надевали лапти. Считалось, что душа усопшего именно в ногах, обутых в лапти, три дня после смерти держалась. Сейчас так говорят при сильном испуге, когда душа как бы обмирает.

Жизнь краше, когда полна чаша

Утварь к месту – в избе не тесно

Не зря слова «творить», «творец», «утварь» – одного корня слова. Мастерски и творчески обустраивали русские люди свое жилище. Все для дела, красиво, прочно.

Место, где кухонную утварь хранили, бабьим кутом называли, потому что хозяюшкой там именно женщина была: счет всей посуде знала, что подальше положить, что поближе, потому что часто пригождалось. Самые строгие даже занавесочку мастерили, чтобы лишний глаз не взглядывал, колдовать над едой не мешал. Даже мужчины семьи туда очень редко заходили, только если уж крайняя необходимость была.

Кухонную утварь русичи сначала из дерева делали. Липу, рябину, березу, орешник, ольху, иву, осину, дуб, кедр, можжевельник ценили, потому что знали: такая посуда не только кормит, но и лечит. Простая вода в кружке из рябины настоящим снадобьем была от простуды или кашля. Из кедровой миски еда зимой – это сила и выносливость, которые накапливаются к весне. В кружке из ивы кипяток весной – это красота и молодость, от природы данная. Дубовые кружки и в руках приятно держать, и еда из них мудростью вековой приправлена. В бочонках из можжевельника молоко не прокисало, кисель долго свежим оставался, а огурчики и капуста, взятые из такой посудины, до весны хрустели. В лубяных липовых солоницах соль никогда не мокрела. А бересту от деревьев этих же брали, чтобы туески плетеные для хранения муки, круп, соли, сушеных грибов, ягод, трав делать.

Самыми удобными на Руси ковши считались. Их делали в форме ладьи – плывущей птицы – и с одной ручкой. Ковшами воду носили. Ковшами крупы и муку считали. Резные ковши не зазорно было на праздничный стол поставить с медовухой, квасом или пивом. Ставили рядышком несколько ковшей – и гостю из всех испить надо было, чтобы уважение хозяину стола показать. Именно ковши считались обрядовой посудой. У славян принято было имя менять, так вот когда испивали меду из ковша, то имя и приставало (прилипало) к человеку. На новоселье из березовых ковшей родниковой водой все углы очищали, чтобы нечисть там не пряталась.

И. Куликов «Зимним вечером», 1907.

Еще ушаты, чаши, чашки, чарки, кубки, ставцы (тарелки), миски, ложки – очень много всего из дерева умели делать русичи. Резьбой, росписью красочной деревянную посуду украшали. Но использовали в основном для блюд и напитков холодных.

Позже, когда глину научились правильно собирать, замешивать и обжигать, именно из нее стали делать самую лучшую и красивую посуду для кухни.

Ухват есть до сих пор в каждой деревенской избе. С древности это очень понятное приспособление для хозяюшки, когда она у печи хлопочет. Любой чугунок, горшок с помощью ухвата отправлялся глубоко в печь или доставался оттуда. Казалось бы, все ясно: ухват – ухватывает, ухвачу, хватать. Но не все так просто. Есть и другие названия этого приспособления: рогач, телок. Они указывают на то, что наши предки соотносили этот предмет утвари с домашними животными.

Свойства ухвата с лихвой отразились в русских пословицах: «С ухватом баба – хоть на медведя», «Бывает, что и ухват стреляет».

Ухват в древности использовали в обрядах. Когда женщина рожала, она была очень слаба. И если для родов была приготовлена баня, то она туда шла, опираясь на ухват, как на посох. Перед этим еще ухват пеплом из печи посыпали, чтоб помогал родной дом женщине в родовых муках.

Горшков глиняных более всего на русской кухне было, их из печи почти не вынимали. Ненадолго достанут, чтобы выложить ароматную кашу из толокна или щей густых разлить по плошкам – и обратно в печь. Семьи у русичей большие были, поэтому и «трудились» горшки с утра до ночи. Русичи делали их очень простыми, почти ничем не украшали. Глина от обжига получалась коричневой. Немного резьбы, немного эмали добавляли. Верхнюю часть делали не такой широкой, как нижнюю – так и еда закипала быстро, но не слишком, и аромат еды весь в горшочке оставался. Высокие с горлышком узким горшки делали для молока, кваса или других напитков. Для каши разной в каждом доме горшочки-кашники имелись.

В самом большом глиняном горшке – корчаге – пиво или брагу варили. Чтобы удобнее разливать потом было – ручку делали и желобок.

Маленькие горшочки (канопки), с одной ручкой закругленной, ставили на столе, чтобы воду простую пить. Под них всегда рушничок, вышитый и строго чистый, подкладывали.

Для братского питья делали горшки-братины с ручками удобными, чтобы по кругу передавать легче было. Братины к важным праздникам делали, где важно было родство доказать – испить из одного сосуда.

В кондее – чаше глиняной невысокой с ручкой одной – масло или мед топили и подавали его на стол.

Томили мясо, овощи в кацее глиняной или даже из камня выточенной. Она тяжелая была, поэтому под нее всегда лопату специальную подкладывали и иногда даже вдвоем за нее брались.

И еще много разной глиняной посуды было: крынки для хранения молока, кувшин, крупники, кубышки с крышками, латки для жарки, полевик, умывальник, миска-черепушка – разве счесть все названия?

Постепенно научились русичи из металла такую же посуду делать: чугунные горшки да сковороды, ковши да чайники серебряные, кружки питьевые медные. Посуда такая в основном для богатых домов шла, и там ее по большей части доставали, когда перед гостями похвастаться роскошью своего дома хотели. Царь Борис Годунов, сказывают, однажды всех перещеголял: на стол, собранный для послов заморских, больше ста посудин из чистого золота поставил, а серебряных так и вовсе никто сосчитать не смог: и чаши, и кубки, и тарелки, и бочонки, и ковши. Вот озадачил-то он послов! Сказывают, что не сразу вспомнили, зачем приехали и что просить хотели.

Но как бы тогда ни было, ложками деревянными и до сих пор в деревне едят.

Ухват обязательно использовали в обряде сватовства, когда показывали, на что способна невеста: к замужеству девушка должна была ловко орудовать ухватом у печи. Если уронила хоть один горшок, то сваты могли повернуться и уйти, и тогда замужества не видать.

У невесты покрывало часто открывали нарядным, расписным ухватом. В первый день после брачной ночи был веселый обычай, когда гости ездили на ухвате, переодевшись в разные костюмы и вымазавшись сажей.

В похоронном обряде ухват тоже использовался: его укладывали на лавку, где лежал покойник, которого из дома уже вынесли. Так защищали дом от смерти.

Во время святок из ухвата и горшков мастерили голову быка, а потом на гулянии этого быка продавали. Когда из дома уходили, ухватом печную заслонку закрывали, чтобы домовой из дома не ушел.

Был бы обед, а ложка сыщется

Что накрошишь в плошку, то выловишь ложкой.

Руки не протянешь, так и ложки с полки не достанешь.

Человека узнаешь, когда с ним пуд соли ложкой расхлебаешь.

Наработался – за ложку берись, а лентяй – без ужина спать ложись.

Ложка дегтя испортит бочку меда.

И сколько мудрости народной накоплено веками вечными про ложку! Ложка человеку и подругой, и помощницей, и знахаркой, и утешительницей была.

На Руси столицей ложкарного ремесла стал городок Семенов Нижегородской области.

Постучится, бывало, странник в избу, а из личного у него лишь то, что на нем надето, да ложка за отворотом шапки, лихо набекрень заломленной. И всем понятно, что нет у бедолаги ни кола ни двора, ни семьи, ни детей. Кормили, поили путника, помощь по хозяйству посильную принимали и отпускали с миром на все четыре стороны. И шел он дальше, а ложка с ним странничала.

Зачем наши предки били баклуши?

Баклуша – деревянная чурка, из которой крестьяне делали мелкие изделия для хозяйственных нужд, например ложки, плошки. Заготовить баклуши, т. е. набить чурок из бревна, считалось несложной работой, не требующей умения и сноровки. Ее мог выполнить и подмастерье. Баклушами называли на Руси и специальные приспособления – колотушки, с помощью которых ночные сторожа, обходя улицы деревень и сел, громко стучали, отпугивая воров.

Да что про простого человека говорить, когда сам Петр-царь иноземцев удивлял своею ложкой, которую с собой носил всегда, когда по Европам ездил. Перешептывались немцы, пальцами тыкали, а Петр знай себе посмеивался и по-своему жил.

В избе русской у каждой ложки особый почет и уважение были. Появлялся новый едок – либо дитятко от мамкиной груди к столу сажали, либо невестка приходила – ложка наготове была. Маленькая под детский роток или для взрослого – большая, расписная, нарядная, приветливая. У каждого в семье своя ложка была. Про запас немного ложек тоже делали – вдруг расколется или пощербится. Но ложками не менялись и чужую не брали. Строгий порядок не нарушали. Не баловались ложками. Чтобы не путать, помечали личные ложки – вензелечком или зарубочкой особой, кому как интересно и понятно было.

Х. Платонов «Крестьянская девочка» («Молоко пролила»), 1876.

Вот собирается вся семья к столу вечернему, ложка у каждого своя рядышком лежит чистенькая, выемкой вверх – мол, готовы мы покушать. Ставит хозяюшка горшок на стол со щами ароматными. Первым пробу снимает глава семьи – дед или отец: неспешно, аккуратно ложкой зачерпывает дымящийся суп. Потом ложками по круговой очереди к горшку другие домочадцы тянутся, последним достает себе суп самый младший. А кто вдруг поперек батьки полез – мог и ложкой по лбу увесисто получить. Одного раза чаще всего было достаточно: быстро торопыги понимали, как надобно порядок соблюдать.

Под ложечку ладонь подставляли, чтобы не пролить, не просыпать на стол. Слишком большой кусок мяса, случайно ложкой зачерпнутый, делили стыдливо и лишнее снова в чугунок отправляли. Кстати, и вели за столом себя спокойно: нельзя было стучать ложками по столу, по посуде, кричать, смеяться, возиться, толкаться, много говорить. А то ведь шалунам или склочникам хозяин тоже метину на лбу ложкой оставлял. Закончился ужин– все облизывали ложку тщательно и клали выемкой вниз. Хозяюшка знает, что пора со стола убирать. Так ложка и воспитывала, и кормила за столом всех, кто в доме жил.

Однажды – когда точно, уж и не назовет никто – русский человек научился ложкой мелодии выстукивать. Один мог и на двух ложках, и на четырех, и даже на двенадцати играть! Вот чудеса-то творились по праздникам! В каждой деревне искусники в этом деле были. Особенно ребятишки любили это дело, собирались вечерами и трещали, и трещали, шалуны. Самые звонкие ложки из клена ясного получались.

Ложку русичи почитали, оберегом своим личным считали. Поэтому и обычаи накопились, деды внукам передавали их.

Ложечку расписную обязательно над люлечкой вешали как оберег от нечисти всякой. Слушало дитятко перезвон ложечный, и мир в радость казался – ни капризов, ни слезинок. А если вдруг ребеночек капризничать начинал или болеть некстати, то брали чистые ложки всей семьи, ополаскивали чистой родниковой водой и этой водой умывали ребеночка. Считалось, что так все лучшее от семьи, сила особая неразумному и неокрепшему передается.

Слово «баклуши» чаще всего использовалось в кустарном промысле Руси при заготовке кухонной утвари. Имелись целые профессиональные артели, которые мастерили на продажу ложки, тарелки, кружки. Мастера выбирали породы из мягкого дерева: липа и осина. Подойдя к нужному дереву исключительно с северной стороны, артельщик становился перед ним на колени, несколько раз кланялся и просил прощения как у дерева, так и у Матери Сырой Земли. После этого, выбрав определенную высоту на стволе или ветке, специальным ножом выбивал, то есть вырезал, для последующего изготовления нужных в хозяйстве предметов разных размеров чурочки – баклуши.

У баклушечников была профессиональная поговорка: «Два дня потели, три дня кряхтели, полдня ехали до базара, а цена – пятак за пару». Профессия баклушечников переходила из поколения в поколение, от отца к сыну. С появлением промышленного производства работа стала считаться простой, тогда и стали употреблять выражение «бить баклуши» – праздно проводить время.

Ложкой часто судьбу определяли. Ложка, упавшая ночью с праздничного стола, тяжелую болезнь или скорую смерть хозяина ложки предвещала. Ложка любимого человека, тайком прижженная, сулила любовь и верность до конца жизни. Две связанные ложки на свадьбу – к счастливой семейной жизни.

Ложка и сейчас в каждом доме в чести. Как мы без ложки даже с полной плошкой? Если только самовар расписной на стол поставить…

С самоваром не скучаем

5амогрей, самокипец, самогар – вот какие меткие имена народ наш дал диковинному предмету, что на Русь привез Петр-царь. Он, сказывают, в Голландии бывал – вот там-то и подсмотрел чудную чайную машину: она сама воду грела-кипятила. Голландцы, правда, сами откуда-то с восточных земель позаимствовали ее, ну да и бог с ними.

Чужестранные названия непонятные ни к чему нашему народу были, сами могли думать-выдумывать-придумывать. Вот и сошлись дружно все – самоваром звать стали.

В Ярославле, Курске, Москве их делать начали. Но особо Тула прославилась. «В Тулу со своим самоваром не ездят», – говорят до сих пор, считая, что именно тульские самовары самые искусные. Там фабрики целые строить начали, народ простой работал и богател на самоварах медных, мельхиоровых, а то и серебряных или золотых даже. Наводильщики, лудильщики, токари, слесари, сборщики и чистильщики – всем работа находилась. А еще и простых мастеровых в деревнях работой загружали. Делали самовары разные: на бочонки маленькие и круглые похожие, другие чеканкой и гравировкой искусной разукрашивали, самовары с краниками в виде рыбок, дельфинчиков мастерили – много фантазий было у самоварных дел мастеров.

А почему так много самоваров делали? Да потому что полюбился больно и простому, и знатному народу самовар. Сразу все поняли: и воду быстро сам сварит, и согреет, и уют создаст, и украсит самовар дом любой. К тому времени все на Руси чай пить стали. А тут и самовар:

Руки в боки, как начальник,

Раньше всех на стол встает,

Сам себе плита, и чайник -

Сам заварит, сам нальет.

Садится, бывало, вечерочком, после баньки, вся семья, чайку с малиной или липой заварит душистого в заварничке глиняном расписном, что верх самовара венчает, и сидят, дуют и радуются: «С легким паром, с горячим самоваром!» Щеки алеют, глаза блестят, улыбка шире лица. Уж настолько хорошо тепло от самовара получать было. Всякие болезни убегали из дома, где самовары стояли: «Самовар – что море соловецкое, пьем из него за здоровье молодецкое!» Три литра, пять, десять и даже пятнадцать горячей чистой водицы в самовар вмещалось. Вот где чудо-то!

К. Маковский «За чаем», 1914.

Хозяйки собирались и обсуждали, чей самовар краше. Друг к другу по праздникам да воскресеньям в гости ходили: «С самоваром-буяном чай важнее и беседа веселее». Зимой студеной в избе сидели. А летом во двор стол выносили, скатертью лучшей накрывали и посредине пузатый, расписной самовар ставили и себе на радость, и гостям, и соседям. Рядом бараночки маковые, блины кружевные, варенье вишневое да крыжовенное – только и успевала хозяюшка поворачиваться от избы к столу да обратно: «Самовар кипит, уходить не велит!»

Иван-чай – что за зелье?

Когда-то давно иван-чай называли боровым зельем. Настойка на листьях иван-чая снимала головную боль, простуду, воспаления. Еще хлебницей его называли, потому что размолотые в порошок коренья этого растения добавляли для профилактики болезней в хлеб. Петушковыми яблоками – за сладковатый вкус и добавляли в салаты. Скрипником его звали сборщики – за характерный скрип, который слышен при выдергивании из земли. Волоконка – потому что стебли использовали при плетении веревок. Медунец – потому что знатный мед из этой травы получался. А пушник – потому что богатый пух, который образовывался после цветения, собирали и использовали в хозяйстве (наподобие современной ваты). Копорским чаем называли эту траву по имени деревни Копорье. Там с древних времен (предположительно с XIII века) знали секреты, как иван-чай сушить в русских печах, чтобы он не терял свою целебность и аромат.

Самовары из поколения в поколение передавали, невестам в приданое готовили. Если семьей долго ехали куда-то, то самовар с собой брали: шишки еловые, сосновые или лучины липовые разжигали, сапогом воздух в трубе подкачивали – и готов чаек, любую усталость в пути снимал, все волнения успокаивал, голодным да холодным не оставлял.

Самовары на самом видном месте стояли в каждом трактире. Входит путник и видит начищенный до блеска самовар, пыхтящий, сопящий и тоненькой дымной струечкой попискивающий, и понимает: здесь его обогреют, накормят, напоят, как дома.

«С самоваром да чаем тоски не замечаем!» – конечно, если водички коромыслом принесем.

Почему иван-чай так зовется?

Есть легенда, что давным-давно был знахарь Иван, который ходил все время в алой рубашке, и чуть ли не первым открыл целебные свойства этой травы. Но есть и такое мнение, что иван-чаем назвали его иностранцы, которые считали Русь страной Иванов.

Порядок в еде – достаток в избе

К трапезе – еде – у русичей особое отношение было. Когда страда, пахота и хлопотные хозяйственные дни, тогда не до разносолов было – с радостью садились за простой стол, где только ложка у каждого, хлеба ломоть да горшок большой, например, с ароматной гороховой кашей были. А вот если праздник какой, то столы ломились от угощений мясных и рыбных, сладостей, напитков – все в утробу шло и себе, и гостю любому.

В полевые или огородные дни было не до семейных обедов. С собой собирали в котомочку самую простую еду и в поле во время отдыха недолго перекусывали. Не скупость это была, а прок: точно знали русичи, что на слишком сытый желудок работать тяжело, руки не так споро двигаются, голова не так соображает.

Пословицы о еде

Когда я ем, то глух и нем.

Что испек, то и кушай.

Ешь хлеб, коли пирога нет.

Есть калачи – не сидеть на печи.

Не поешь толком – будешь волком.

Кто как жует, тот так и живет.

Беда – бедой, а еда – едой.

Мельница сильна водой, а человек едой.

Что в рот полезло, то и полезно.

Поработаешь до поту, так и поешь в oxoтy.

Трудно сейчас сказать, сколько раз в день ели наши предки. Но завтракали, скорее всего, не всегда, ведь ни свет ни заря вставали. Летом в поле шли еще до рассвета, чтобы с первым солнцем до полуденного зноя уже отработать хорошо. Зимой тоже вставали еще потемну, чтобы со скотиной успеть управиться и других хлопот по дому полно было. Хозяйка выкладывала на стол, что с ужина осталось, и каждый ел в свое время – кто как проснулся, кто как уже поработал. Если обедали вместе – не раньше полудня. А ужинали уже когда темнеть начинало, почти перед сном.

К столу, за которым пищу ели, русичи всегда относились, как и к печи, с большим почетом и в чистоте прежде всего держали. Стоял он обычно в красном углу. Если новоселье справляли, в новую избу заезжали – стол первым заносили. Про него так говорили: «В доме стол – божий престол», «Стол – ладонь бога». «Что бог послал – то и едим», – так скромно и с почитанием говорили, когда описывали свою трапезу. Всякий шум, споры, возню за столом считали неуважительными. А уж тем более не годилось садиться к трапезе в грязной одежде, с грязными руками, неумытым, не сняв шапку. Даже в поле, когда скромно ели, первым делом водицей обмывались.

За стол садились тоже в порядке строго заведенном. Первым шел хозяин – старший мужчина в доме – и садился во главу стола, откуда всех членов семьи было видно. Обычно старшими считали тех, кто еще работать мог или дом весь держал. Если старики совсем немощными становились, то им еду либо к лавкам-печкам подносили, где они лежали, либо с краю стола их садили.

И. Куликов «В крестьянской избе», 1902.

Все остальные из семьи садились строго каждый на место свое – чем младше, тем дальше от хозяина дома. Порядок могли ненадолго изменить только если в доме почетный гость был. Но если странник приходил, то его тоже с краю пристраивали. Садились на лавки у стены обычно мужчины, а женщины на той лавке, которая к столу приставлялась. Детей сажали за стол в последнюю очередь, а то и вовсе отдельный стол для них делали – небольшой, и ставили его поближе к теплой печи. Хозяйка редко со всеми за столом сидела – постоянно что-то приносить, убирать, подавать, вытирать нужно было. Чаще всего ела она уже после всех – да и то совсем немного времени было.

Перед едой молились или говорили так, например:

– Будь сия страва

Чиста и здрава,

От Богов да Земли даждена.

Хлеб да соль!

– Жива хлеба ести!

Обычно говорил хозяин, а семья ему вторила. Произнеся благословенные речи, вся семья одновременно начинала есть. Первым ложку всегда поднимал хозяин. Только потом каждый из семьи за свою ложку брался. Ели неспеша. Кто торопиться начинал – так того вмиг хозяйская ложка по лбу успокаивала.

Сначала съедали все жидкое. Когда очередь до мяса доходила, то хозяин стола делил его по собственному разумению. Первый кусок полагался самому хозяину, но он мог и отказаться: или гостю почетному предложить, или сыну-наследнику, или матери с отцом разделить, или жене свою долю отдать – если у нее работы было слишком много. Самые маленькие куски шли тем, кто плохо работал или провинился, а то и вовсе ничего им не доставалось. Если что-то оставалось на тарелках, то никто никого не уговаривал доедать. Объедки отдавали скотине, собакам, кошкам.

Заведено было и заканчивать еду примерно одинаково. Хозяин из-за стола вставал, и остальные тут же ложки откладывали.

На столе грязную посуду никогда не оставляли – сразу мыли, складывали по местам. Стол хорошенько обтирали, мыли и, если это было в семье заведено, застилали скатертью или рушниками. Но всегда на столе хлеб-соль оставляли.

Хлеб-соль кушай и добрых людей слушай

Так уж повелось, что в старину на Руси гостю любому положено было кусок хлеба, посыпанный солью, дать прежде, чем посадить за стол и что-то другое предложить: «Все, что в печи, на стол мечи». Иноземцев очень уж удивлял этот обычай русских людей радоваться зашедшему в гости человеку (даже незнакомому) и угощать самым ценным. И стали они нас, русичей, хлебосольными называть.

А мы и не против, знаем ведь, что такое наш хлебушек, что он значит для нас и какой ценой дается.

Будет хлеб – будет и обед.

Без хлеба куска – и стол доска.

Где хлебно и тепло, там и жить добро.

Хлеб да соль – и обед пошел.

Блюди хлеб на обед, а слово на ответ.

В мудрости этой народной вся правда изложена. И вот она какая.

Велеса, бога плодородия, древние славяне называли хозяином полей и хлебов и служили ему верой и правдой. С его именем землю пахали, злаки сеяли и жали. А урожай собрав, для Велеса красивый сноп ставили в углу красном и первой муки насыпали, а потом и хлеб первый клали.

А. Попов «Демьянова уха», 1856.

В южной Руси Велес повелел пшеницу выращивать, на севере – ячмень и рожь. Поэтому и хлеба разные пекли: ржаной, пшеничный, ячменный. Для бояр в хлеб масло добавляли, молоко сквашенное, пряности, орехи, изюм. Из просеянной муки пекли ситный дорогой хлеб, а из непросеянной – простую мякину. Подовым хлебом толстые лепешки называли, но пекли и формовой хлеб. Муки мало было (враги часто поля зерновые топтали), тогда в хлеб добавляли морковочку, свеклу, желуди, крапиву, лебеду.

Когда в доме русском хлеб пекли – дверь на замок закрывали, чтобы никто не помешал таинству. Прежде чем сажать в печь хлеб, благословляли его тройным крестом, обращались ласково к печке, просили помощи и покровительства: «Печка-матушка, прикрой моего хлебца, испеки по-хорошему». Для хлебушка, только что выпеченного, всегда отдельные полотенца были – очень чистые, белые, обережной вышивкой по краям обшитые. Славяне считали, что хлебушек от любой беды-печали дом защитит. Поэтому хозяюшки с хлебом ароматным свежим на полотенце дом обходили вкруг, дому подарок делали.

Строго-настрого наказывали хлеб на грязный или непокрытый стол не ставить. Хлеб всегда ставили в центр стола, ведь всему он голова. Когда хлеб на столе уже стоял, то у стола не смеялись, руками не теребили зря, пальцами не показывали.

Почему друга часто ситным называют?

В старину пекли так называемый ситный хлеб. Чтобы улучшить качество белого хлеба, пшеничную муку просеивали через сито. Хлеб становился воздушным, необычайно вкусным, долго хранился. Такой хлеб ценился больше всего, считался символом достатка. И настоящих, дорогих друзей стали тоже называть ситными.

Кусок хлеба, хозяюшкой заботливо отрезанный, нельзя было в голый карман или мешок заплечный класть – только в тряпицу чистую завернутый. И обязательно трижды перекрестить – путь легкий будет, не иначе. Если хлеб начинали есть, то всегда кусок доедали. Не доешь – часть времени своего, жизни своей выбросишь. Чужие куски тоже нельзя есть было – значит силу у кого-то отбирать. Никогда не выбрасывали ни хлеб, ни крошки от него. Упавшую крошку хлеба подбирали, целовали и съедали. Если и оставалось что – птицам, скотине отдавали.

Очень плохим делом считалось выпеченный хлеб на ночь в печке оставлять. Из веков далеких славяне сохранили знание, что огонь сразу темный и светлый миры согревает, освещает. И если хлеб в печи оставить – дать ему напитаться темным, недобрым.

С хлебом праздничным – караваем – и солью свадебный поезд встречали родители жениха. Молодые солью присыпали уголочек и кусали каждый свое. Кто больше откусит – тот и хозяин в доме. А молодая жена кусала, чтобы еще и новую семью уважить, показать смирение и готовность принять любую «соль».

На похороны хлеб ломали у могилы. Во время обычного же домашнего ужина аккуратно и неторопливо резали. Хлебушек маленький в люлечку ребенка клали – впитывал он в себя все ненужное, защищал. Хлебами красивыми друг друга князья, бояре да цари угощали. Хлеб всегда с собой в дорогу брали.

Все это добрые люди о русском хлебосольстве рассказывают, не забывая при этом русский блинок скушать.

Как ни кинь, а везде блин

Какие блины мы сейчас любим? Кто-то тоненькие, ажурные, медком промазанные для румянцу, а кто-то плотненькие, но обязательно с горочкой икорки – красной, черной или попроще – селедочной. Кто-то каждый блинчик смакует, в сметанку густую по краешку макает. А кто-то блинки горкой складывает и кремом масляным промазывает. Кто-то в блины начинку творожную или мясную заворачивает. А другим по нраву просто блин с ароматным сладким чаем. Наука блинная каждой хозяюшке сегодня родная и знакомая, с раннего детства понятна: «Где блины – тут и мы».

А вот для наших предков блины ритуальным блюдом были.

Делали их из гречишной муки, они получались пышными и румяными. Сковороду кусочком сала или масла смазывали. И пекли их в печи (поэтому и до сих пор говорят «печь», а не «жарить» блины). В блины клали только лучшие продукты, потому как у них было высокое назначение.

Почему блины не жарят, а пекут?

В старину тесто для блинов тонким слоем наливали на сковородочку, смазанную обычно кусочком свиного сала, и ставили на некоторое время в печь. Переворачивать блин не надо было. В печке красиво зарумянивались обе стороны. Жарить блин переворачивая стали сравнительно не так давно, уже в XX веке. К этому времени глагол «печь» уже основательно прикрепился к слову «блины».

На блинах гадали. И гадание то самым верным было, ведь своей рукой тесто наливали. Блины всегда пекли к большим праздникам: Масленице, Троице, Радунице… Тогда и гадали на блинах. По первому блину определяли, какая жизнь ожидает: ровным краем ложился – и в жизни ровно все будет; края подгорали – жди неприятностей; рвался – к большому несчастью; толстый – много работать нужно будет; румяный – все хорошо и все здоровы будут. Девица на выданье блины, своими руками выпеченные, старшей в семье женщине тайком в изголовье на ночь подкладывала, а утром та свои сны рассказывала, мужчин приснившихся описывала.

Когда узнать хотели про что-то, разливая блин на сковороду, спрашивали у него, например: «Когда я встречу своего суженого?», и опять смотрели внимательно на узоры – обязательно подсказку блинчик давал. Если подсказка девице нравилась, то она съедала блин. Если что-то не подходило, то блин домочадцам отдавали. Беременные женщины пекли блинчик и выходили на улицу, угощенье всем предлагали: угостится женщина – девочка родится, а мужчина съест – то мальчик будет.

Блины верным приворотным и заговорным средством считали. Любовные блины пекли на Масленицу с орехами. Пекли и приговаривали: «Кого люблю, того накормлю. Отведает, сердце потеряет, мне отдаст, не воротит». А потом блинами теми милого угощали. Съест все угощение – любить до конца жизни своей будет.

Многие русичи блины с Луной сравнивали. В народных преданиях считали, что если на прибывающую Луну поставить в ночь тесто на блины, да так, чтобы из окошка падал серебряный лунный свет, то поутру испекутся блины, дающие красоту и молодость женщинам.

Почему первый блин комам?

Комоедица – это медвежий праздник, дословно «праздник поедания комов», особый вид блинов, предназначенных для мишки. Медведь считался родоначальником леса, и часто его имя не произносили вслух, а говорили «ведающий медом». По поверьям, медведь – хозяин леса и воплощение самого Велеса – просыпается в своей берлоге после зимней спячки. Славяне в эти дни устраивали медвежьи пляски, а так как медведей в старину называли комами, то первый блин отдавали комам.

Комы пеклись строго старшими женщинами в семье на Комоедицу. Их готовили из определенного мучного замеса: овес, горох и ячмень. Часть комов выносили в лес и клали на пень, призывая на трапезу лесного хозяина – медведя. Эта еда была жертвенной пищей, чтобы медведь не нападал на скот и не озорничал на пасеке. Этнографы считают, что «ком» похож на шерстяной комок из-за кажущейся неуклюжести.

Поэтому традиционно есть пословица: первым блин – комам (медведям), второй – знакомым, третий – дальней родне и только четвертый —мне.

Традиционный герой масленичных хороводов – медведь. Участники ходили вокруг ряженого, который изображал спящего медведя. Хороводоводящие плясали вокруг него, красна девица садилась ему на спину, а другие кричали и кидали в него прутья. Затем девушка отрывала клок шерсти, и тогда ряженый пробуждался. «Медведь» пел: «Одна баба не спит, на моей коже сидит. Мою шерстку прядет, мое мясо варит». Затем ловил девку, сжимал ее в своих объятиях. Символичным было то, что девушка (весна) и медведь радуются пробуждению природы.

Нравилось русичам на блинах гадать: все просто да и вкусно было. Но прежде потому, что блин уважали, считали его родовым блюдом, которое связывало мир Яви и мир Нави.

Блинами всегда поминали усопших родственников. К тризне (поминкам) много блинов пекли. Стопкой на середину стола горячие ставили, старший мужчина верхний блин разламывал и клал на окно – блинным паром покормить душу покойника. Потом каждый должен был обязательно съесть блин с медом или маслом. Блины несли на погост и в день похорон, и на второй день, и в другие дни, оставляли там, как бы передавая их на тот свет.

Рассказывают, что в древности был один обычай интересный. Первый блин всегда умершим родителям «отдавали». На крышу избы его выкладывали и приговаривали: «Честные родители наши, вот для вашей душки блинок». Когда покойники вдруг начинали сниться, то первым делом блины пекли и снова на крышу или на окно клали. Еще блины всем нищим, странникам, колядникам раздавали, и они тоже усопших поминали.

В Масленицу – главный блинный праздник – блин в руку чучелу вкладывали, а потом сжигали чучело вместе с блином. Блины поминальные пекли, когда заканчивалось что-то плохое: «Горести поминаю, ножом разрезаю и в прошлое отправляю», – чтобы несчастья не вернулись. Все плохое и темное отступало, когда в доме блины были. Хотя про каши тоже не забывали.

Щи да каша – пища наша

Русичи с глубокой древности научились поле пахать, сеять рожь, ячмень, овес, просо, молоть зерно, делать муку, печь хлеб, оладьи, блины, потом и пироги разные с капустой, горохом, яблочками, ягодами.

Из зерна разного каши варили, которые и в обрядах разных использовали и ели за милую душу. Не зря с давних лет приговаривают, если видят слабого: «Каши мало ел!» Зерно для каши сначала промывали хорошо, удаляли сор всякий и замачивали на некоторое время в воде. Потом ставили в печку, добавив еще немного воды (каждая хозяйка знала, сколько надо) на несильный огонь, прикрывали плотно крышкой и томили до готовности, иногда поглядывая да помешивая. Готовую кашу когда доставали из печи да крышечку снимали – аромат со всего дома собирал едоков за стол!

Кашу ели по-разному: крутую или жидкую просто с маслицем, грибы добавляли, овощи пропаренные или немного жареные, рыбу или мясо – много всяких способов было удивить семью, сделать обед или ужин знатным. Крутую кашу резали кусочками, чтобы есть было удобно. Когда хотелось, сладкие каши готовили – на меду, с ягодами и орехами и ребятишкам праздник, и взрослым в удовольствие. Но обязательно такую сладкую кашу варили на поминки (тризну) и большие праздники, и каждому хоть ложечку, но скушать надобно было.

По-разному готовили и овощи. Капусту, репу, огурцы просто крошевом (салатом) стругали или ели прямо с грядки, в крайнем случае солью присыпав. Но еще и варили, и солили, и парили, и пекли, и сушили, и вялили. Печка помогала каждой хозяюшке вкус приготовленного овоща сделать неповторимым. А если еще укропчику накрошить, чесночку подавить или лучка, до золотистого цвета обжаренного, добавить, а можно и хрену и с перчиком намять – тогда точно «вкусная еда – животу беда».

Уважали очень русичи и горох: терли его, просто жарили, делали муку из него и пекли гороховые лепешки, варили гороховые кисели.

Одним из любимых кушаний русских всегда были грибы. Они знали прежде всего, какие из лесу в дом забрать, какие там оставить: «Всякий гриб в руки берут, да не всякий гриб в кузов кладут». Брали грибы очень вежливо, грибницы не разоряли, и потом еще на тех же местах щедро Матушка-природа их грибами снабжала. Грибы сушили – до весны хватало. Некоторые грибочки в кадушках солить научились, пряности разные добавляя. Круглый год русичи грибы – лесное мясо – ели: «Коли грибовно, так и хлебно».

К. Маковский «Крестьянский обед в поле», 1871.

Не менее искусно похлебки разные варили, щи из овощей, но из капусты больше всего, затирухи из гречневой или овсяной муки на молоке или воде.

Очень полезными для здоровья считали русичи кислое молоко, творог и сметану. Молоко из-под коровки сразу пили редко, сквашивали его или томили сначала.

Каши, похлебки, овощи, грибы, ягоды, молочное разное на столе у любого русича были. Ни князь, ни крестьянин не гнушались лакомиться такой едой.

Когда в доме был охотник опытный или рыбак удачливый, тогда в доме всегда мясо и рыба были. Их варили, жарили, томили и даже коптили– научились у заморских гостей. На княжеские столы часто готовили мясо на открытом огне. Тогда обычно целую тушку зверя, рыбы или

Наши предки кашу использовали как ритуальное блюдо. Например, при заключении мира только тогда враги становились бывшими, когда съедена была полностью каша из большой миски. Отцу при рождении его первого ребенка варили кашу соленую, горькую, с горчицей, с хреном, и он должен был все съесть, чтобы хотя бы примерно почувствовать, что испытывала его жена при родах.

птицы брали – рябчика, кабана, осетра – и над костром, присаливая постепенно, на железном вертеле жарили. Целых поросят, ягнят, уток, кур, цыплят, сазанов, щук зажаривали в печи, приправляя их хреном и другими душистыми крепкими травами. Мясо и рыбу подсаливали, вялили и сушили, а потом ели всю зиму.

У хороших неленивых хозяев всегда яств было в достатке.

Яства старинные русские

На русской кухне хозяйкой всегда была старшая в доме женщина. Она младшим свой опыт передавала, счет продуктам вела, за порядком в утвари присматривала.

Приготовление блюд на Руси во многом зависело от печи, которая каждый дом согревала: и княжеский, и простого человека. В печи готовили каши разные, щи, солянки, запаривали овощи, томили кисели, напитки, блины, караваи, пироги пекли. И вкус блюд особый был. Не кипятили, а распаривали, не жарили, а томили. К тому же для приготовления пищи использовали горшки и чугунки, которые умели тепло и аромат сохранять долго.

Со времен Владимира Мономаха кушали джур – блюдо из овсяной муки (овсяный кисель). Кджуру (журу) добавлялись сушеные яблоки, вишня, калина, мед. Кушали с молоком.

А как именно готовили, можно узнать, познакомившись с самыми лучшими старинные рецептами блюд и напитков.

Вишневый морс

Насыпать полный горшок спелых вишен, обвязать ветошью, обмазать тестом, поставить в теплую печь на сутки.

Откинуть протомленные ягоды на сито, дать соку стечь. Ягоды протереть, убрать косточки. На две части протертых ягод добавить одну часть сахара и размешать до растворения сахара. Поставить в холод. По мере надобности доставать пюре и разбавлять холодной водой по вкусу.

По этому же рецепту можно делать морс из любой ягоды.

Логаза

Растереть горсть вареного гороха или чечевицы, развести куриным или говяжим бульоном и варить на слабом огне, постоянно помешивая, примерно 20 минут. Есть кашу или постной, заправленной растительным маслом, или сладкой с медом, ягодами.

Кулага

В кипящую воду добавить просеянную ржаную муку и проварить до кисельного состояния. Добавить кусочек чистого льда, плотно закрыть крышкой и поставить в теплую печь на сутки. По вкусу можно добавить мед или любое варенье.

Полевка

Это похлебка из ржаного хлеба, ржаной муки, лука и грибов. Часто готовили в бедных крестьянских семьях.

Заранее заквасить ржаной хлеб – положить несколько кусочков в чистую воду и дождаться, когда закиснет. Такая закваска называется расчиной.

Вскипятить в глиняном горшке воду, добавить соль, лавровый лист, репчатый лук (по вкусу – либо мелко нарезанный, либо полуголовками), все хорошенько перемешать, чтобы расчина без кусочков была. Можно добавить кусочки сушеных грибов или вяленой рыбы.

Селянка (солянка)

Обжарить кусочки любого мяса. Добавить в зажарку мелко нарезанные овощи по вкусу – огурцы, капусту, лук, морковку. Переложить все в горшок глиняный и залить горячим мясным бульоном (можно взять смесь бульонов или только один бульон). Горшок поставить в печь на медленный огонь и томить около часа, изредка помешивая. Когда все овощи проварятся по вашему вкусу, добавить соль, зелень и чеснок, мелко нарубленные. Потомить еще несколько минут.

Смоква ягодная

Сварить сироп из одной части воды и одной части сахара. В горячий сироп обмакнуть любую по вкусу ягоду или некрупные яблочки, затем обвалять их в сахарной пудре и обсушить в легком жаре печи. Хранить в сухой закрытой банке.

Солодуха

Заранее заготовить ржаное зерно: прорастить, просушить и тщательно перемолоть в порошок – его называют солодом.

В глиняном горшке вскипятить и охладить чистую воду. В воду, мешая мутовкой, засыпать солод (обязательно проследить, чтобы не было комков). Затем поставить в тепло, иногда добавлять кусочки льда, чтобы солодуха сильно не перегревалась, и подсыпать еще солоду, чтобы солодуха жидкой не получилась. Постоянно пробовать. Когда будет сладкой в достаточной степени, поставить горшок в печь и довести до кипения. Вынуть из печи, прикрыть корочкой ржаного хлеба, а сверху полотенцем чистым. Снова поставить в теплое место. Когда снова закиснет, процедить и пить.

Толокно

Овес высушить за одну ночь в теплой печи, перемолоть, получится толокно.

Насыпать немного толокна в миску, добавить охлажденной кипяченой воды. Тщательно размешать, чтобы не было комков. Если сильно густо получается, разбавить водой. По вкусу добавить соль или сахар, кусочки яблок, ревеня, груш, ягоды. Сахар можно заменить медом.

Тюря

Холодную воду или квас налить в миску, накрошить туда хлеб. Добавить по вкусу мелко нарезанных овощей и трав: подорожника и лебеды. Чуть-чуть присолить и добавить столовую ложку растительного масла.

Хлебный квас

Высушить ржаной хлеб. Насыпать одну четверть бутыли сухарей (можно их перемолоть немного), долить доверху кипяток и плотно закрыть. Оставить примерно на 5 часов. Потом процедить, добавить немного дрожжей и сахара. Снова поставить бутыль в теплое место. После появления пены опять процедить, разлить в маленькие удобные бутылки, в каждую добавить несколько изюминок, плотно закупорить и выдержать в холоде 3 дня.

Но не только квас да солодуху пили русичи. Хмельные напитки тоже на столы выставляли.

Хмель, как и вода, нужен всегда

Наши предки крепких напитков не употребляли, всегда на своих ногах ходили. Но вот во время пиров свадебных, или по праздникам, или в честь побед славных наших воинов пили хмельные напитки, которые с ног не валили, но веселили. Просто так хмельные напитки не пили, потому как работы много было.

К. Маковский «Из повседневной жизни русского боярина в конце XVII века», 1868.

Всем известна наша медовуха, и сегодня которую пьют. Уже меньше, конечно, потому что вина заморские появились. Но русичи когда-то медовуху больше всего уважали, потому что мед в каждом доме был. Медовуха, как считалось, мужскую силу сохраняла, бабий век продлевала – сила пчел и трудолюбие передавались через этот хмельной напиток людям. Пили медовуху всегда перед едой.

Настоящую медовуху долго делали. Заводили бочки специальные деревянные (обычно дубовые) только для медовухи. Меду наливали свежего, добавляли ягодного соку, бочку смолой заливали-запечатывали крепко, а потом ставили подальше. Иногда специальные погреба выкапывали и оставляли… лет так на десять – пятнадцать. Чем дольше стояла медовуха, тем крепче была. И по наследству те бочонки передавали. И ценилась такая настоявшаяся медовуха на ярмарках очень и очень дорого. Но покупали.

Если нужно было быстрее вино медовое получить, то варили мед с соком ягодным, добавляли ржаной закваски и оставляли на несколько дней в теплом месте, возле печи например.

Сейчас, конечно, медовуху делают быстрее – дрожжи добавляют, и в землю бочонки никто не закапывает.

Медовуха – оригинальный национальный напиток. Традиции медоварения сохранились до сих пор в Суздале и Нижнем Новгороде.

Хмелинку добывали русичи еще и из березы. Сок собирали по весне, наливали в бочки, закрывали и ставили в солнечное место, чтобы бродить он начал. Через несколько дней получался легкий хмельной напиток. Очень просто было сделать такой и не затратно. Поэтому в каждом доме водилась березовина.

И еще один хмельной напиток делали с древних времен – пиво. Рассказывают, что богатырь русский должен был выпить его очень много, чтобы стать могучим. Правда, сначала пивом называли все, что пьется. Потом только так хмельной напиток стали звать и различать пиво легкое и крепкое.

Пиво варили по-разному, например, так: брали воду родниковую, чистую, добавляли шишек от хмеля и меду. Потом томили в печи несколько часов, процеживали и оставляли бродить на 5 дней. После этого снова процеживали и убирали в холодное место, где пиво могло долго не портиться.

Обычно пиво и медовуху варили четыре раза в год – перед большими праздниками. Разрешалось сварить еще перед свадьбой или крестинами. На похороны хмельные напитки чаще всего не употребляли или немного совсем. Пивом и медовухой часто расплачивались тогда и на ярмарке, и оброк бочонками отплачивали. На многих русских праздниках существовал обычай такой – наполнять медовухой ковши и пить из них по кругу. Так братались и роднились между собой. Медовуха, березовина да пиво делу мира и дружбы служили. Всегда в запасе этот продукт нужный имели русичи поэтому.

Жить да быть -ума копить

Свадьба и счастье на одной телеге в дом едут

Не зря русичи когда-то давно справляли не свадьбу, а Любомир: два смысла сакральных – любовь и мир – переплетаются навсегда, когда семья новая образуется. Потому мудрость предсвадебных обрядов и сейчас бережем, стараемся не нарушать.

На Руси женили рано, чтобы «не баловали», а семью крепкую строили.

Начиналось все со сватовства и смотрин. Здесь главное дело было за свахой. Пронырливая, говорливая, услужливая, договориться может – значит свадьбе быть. Сваты, выбрав день хороший (не сватались, например, в Великий пост, в среду, в пятницу), в дом невесты приходили и договаривались с родителями о свадьбе предстоящей. Если жених и невеста уже знали и любили друг дружку, и родители не против были, то сватовство, скорее, игрой было. Хотя было и такое, что свадьбой расчет руководил, когда родители между собой договаривались, а молодые послушно соглашались.

Сваты приезжали на разукрашенной лентами и бубенцами телеге, гармонист песни озорные «с перчинкой» о любви пел, смех звучал, прибаутки. Вся деревня сходилась смотреть на праздник. Стоя у порога, сваты сначала запытывали родителей: «У вас товар, у нас купец – зовет Машу под венец!» или «Вот, говорят, у вас овечка есть. А у нас – купец», « У вас тут телушечка заблудилась!». И родители соглашались пустить их в дом или отказывали.

Если сваты отказ получали, то домой возвращались с целым пирогом, заботливо матерью жениха испеченным, да еще и с тыквой подаренной.

К. Лебедев «Боярская свадьба», 1883.

А если ж все полюбовно договаривались, то тут и за праздничный стол усаживались, где уже выставлены были лучшие блюда: студень, огурчики малосольные, хрустящие, сало, хлеб с румяной корочкой, окрошка, сбитень, медовуха. Туда же и пирог от сватов ставили. Еще и песни дружно пели, и танцы устраивали. Подарки обязательно друг другу дарили. Чем больше уважения, тем дороже подарки. Родные невесты приданое ее показывали, рассказывали о ее достоинствах.

Про приданое нужно особо сказать. Ведь готовили его, начиная с самого рождения девочки. Зачастую именно приданое играло большую роль в сговоре родственников о свадьбе. Бесприданниц не очень-то и жаловали. А если брали такую в семью зажиточную, то попрекали бедностью всю жизнь. Зато с хорошим приданым молодица себя могла вести в мужнином дому как хозяйка.

Дымка– часть головного убора невесты, фата.

Сватовство – предсвадебный обряд, когда жених засылает сватов к невесте с предложением о женитьбе.

Смотрины – предсвадебный обряд, показ невесты, ее приданого.

Рукобитье (обручение, помолвка, сговор, просватанье) – концевой предсвадебный обряд, договор о свадьбе, который отменить уже нельзя.

Свадебный поезд – поездка жениха за невестой, затем на венчание, а после к свадебному столу.

В приданое готовили постель – ткали, шили, вышивали; одежду для всех случаев – и простую, и праздничную, и обрядовую; украшения всякие разные – чем больше, тем лучше – даже самые простые амулеты были важны; головные уборы и летние, и зимние; утварь кухонную и домашнюю разную. Богатым девушкам в приданое скот готовили, наделы земельные дарили.

Приданое собирали в кованые сундуки. А когда показывали сватам – хвастались, напоказ выкладывали все, что девушка сделала своими руками. Если красавица, да полные сундуки приданого, да еще и рукодельница-мастерица – тут уж точно отбоя от женихов не было!

После показа приданого все договаривались, как свадьбу будут проводить. И когда все оговорено было, выходили на крыльцо, всем любопытным, всему свету белому о свадьбе объявляли. Весь обряд завершался рукобитьем. Ударили все взрослые мужчины по рукам, жених невесте кольцо при всех подарил – это сильней печатей всяких. После этого невеста уже не могла отказаться от свадьбы. Страшным позором такое считалось.

Накануне свадьбы принято было проводить девичник. Мужчины тоже собирались, но это было строго, без игр и обрядов. Только в баню, хорошо истопленную, жених с друзьями ходили, все нечистое с себя смывали.

А вот на девичнике шумно было. Девица прощалась с молодостью, с отчим домом. Поэтому плакала иногда несколько дней подряд до свадьбы. Плакала и причитала, просила маменьку-папеньку родных, чтобы не отдавали в дом чужой, не лишали заботы, любви и ласки родительских. Вместе с ней плакали и подруженьки, пели песни ритуальные. Часто вытницу приглашали, которая все песни печальные знала, выла. Плохой приметой на будущее было, если невеста не плакала – жизнь несчастливая семейная ждала тогда. И получается, что счастье невеста себе наплакивала.

В свадебном фольклоре очень часто жених уподоблялся зверю / птице – хищнику, а невеста зверю / птице – жертве.

И звучали на девичниках предсвадебных песни вот такие:

Куковала кукуша во садочку,

Приломивши головку к листочку.

Да и пташки спрашивали:

– Чего ты, кукуша, кукуешь?

– Как мне теперь да не куковать?

Свила я себе гнездышко, да уютное,

Снесла я себе яичко, да мое.

Да откуль-то прилетел-то орлище.

Он мое гнездечко-то разорил,

А меня, кукушу, с собою навсегда взял.

Накануне дня свадьбы тоже шли в баню, невесту многими руками мыли в семи водах, чтобы в новую семью с чистой душой и помыслами шла, жизнь чистую начинала. После бани невестушка всех подружек в дом приглашала, к столу, где опять все вместе плакали. А потом, с позволения родителей, запрягали сани или телегу и ехали в поле или на опушку лесную. И там хороводы вокруг костра водили, на качелях катались, венки на воду пускали и песни громко веселые пели. Наутро, в день свадьбы, девичник продолжался: песни пели у дома, хороводы небольшие водили, с парнями заигрывали. Очень важным считался обряд одевания. Лучшие подружки невесты да крестные мамки, сватьюшки с плачем расплетали косу девичью, ленту красивую убирали из волос невесты. Эту ленту отдавали младшей сестре, а если ее не было, то незамужней подружке передавали. Девушки и здесь пели свадебные обережные песни.

А в это время родные и друзья жениха уже в праздничных одеждах поезд свадебный собирали. Лошадей самых упитанных и красивых брали. Несколько телег украшали лентами, бубенцами, цветами. Все с песнями, улыбками. Когда к дому невесты ехали, то жениху от родственников невесты, которые дорогу к невесте «продавали», откупаться приходилось медовухой, пивом, сладкими пирогами, блинами, денежками. А еще и петь, танцевать заставляли веселые родственнички, ум и смекалку проявлять. Непросто было жениху невесту-то в церковь забрать.

Интересный обряд предсвадебный проводили в некоторых областях. Невесту жених как бы с того света выручал. Приезжал он к дому невесты с дружкой (свадьбой руководил) и тысяцким (крестным дядькой), а на крыльце подружки-«охранницы» заявляли, что в доме «мертвец» лежит и «оживить» его можно, лишь заплатив хороший выкуп за это или выполнив трудное задание. Например, показывали трех одинаково одетых девушек, лица которых были закрыты, как в загробном мире – без лица. И жених должен был угадать – душу почувствовать. Угадывать всего три раза можно было. Это нужно было обязательно сделать, ведь иначе семейная жизнь точно неудачной будет. Угаданную невесту «возвращали» из мира мертвых на живую землю. Вот теперь можно было и на венчание ехать.

Родители невесты благословляли в путь семейный молодых, и все вместе в свадебный поезд садились. Невесте тогда в руки веник давали, чтобы от нечистой силы по пути берег. Жених и невеста к церкви в разных телегах ехали. Иногда по пути на кладбище заезжали, чтобы дух рода тоже благословение свое дал. После венчания ехали к дому жениха, где обычно застолье свадебное и делали. У дома свадебный поезд тоже весело встречали песнями под гармошку, прибаутками, а молодых и сватов овсом, пшеном обсыпали, деньги под ноги бросали – так желали молодым жизни семейной в достатке. После этого выходили родители жениха с иконой фамильной и благословляли сына своего и дочь новую.

К. Маковский «Боярский свадебный пир в XVII веке», 1883.

Вот теперь и пировать время пришло. Как говорили в народе: «Быть свадьбе да не быть пьяну – грешно!»

А на Руси до сих пор говорят не справлять или проводить свадьбу, а играть. Потому что свадебные застолья были очень веселые – так много интересных игр и шуток традиционных было. Свадебное застолье поэтому длилось не меньше двух дней, а то и целых три дня играли.

На свадебном пиру (именно так его часто называли) жених и невеста в большом почете были. Жених – князь, а невеста – княгиня. За свадебным столом обычно мужчины сидели по одну сторону стола – женихову, а по другую все женщины садились. Боярами называли всех гостей. Выбирали дружку, который мог своими шутками-прибаутками от свадебного стола порчу отвести, и тысяцкого – крестного или дядьку жениха. И у того, и у другого вокруг руки были платки белые, вышитые свадебными обережными знаками. Вдвоем или еще с какими-нибудь помощниками они свадьбой правили. Во многих областях за стол садили ряженого – «медведя», которого русичи чистым от нечисти, дружественным животным считали. Поэтому и садился он с краю такой здоровый всю свадьбу охранять, но не забывал веселиться со всеми.

Женщину из родни невесты постельницей просили стать – она берегла постель для первой брачной ночи, а самые затейницы-шутейницы в ночь продавали постель молодым. Как им было такое богатство не купить!

На столе свадебном места не было свободного – все лучшее выставляли родственники жениха: пироги, кисели, узвары (компоты), кашу, окорок, в пряностях сваренный, два курника – из дома жениха и из дома невесты. Начинали застолье в древности с жареного лебедя, красиво на блюде уложенного. Потом лебедей перестали бить, заменили утками или гусями жареными. Но лебедушек все равно на каравае из теста лепили. Каравай, косицами, фигурками животных, птиц, звездочками, солнцем, месяцем из теста того же украшенный, на рушнике, специально для свадьбы вышитом, ставили к жениху и невесте поближе. Они сами чинно от него по кусочку отламывали и обязательно родителей угощали: сначала матушкам, потом батюшкам. И всем гостям, конечно же, доставалось по кусочку. Поэтому каравай всегда большим, насколько можно это было, пекли. Рядом с караваем часто головку сыра клали, и молодые отрезали от него по кусочку весь вечер, подносили угощение гостям – чаще всего после подарка или после поздравлений. И конечно же, пиво, брагу, березовину, кисели, медовуху наливали кто сколько хотел, но все равно потом говорили часто: «По усам текло, а в рот не попало».

В старину на свадьбу молодым было принято дарить полотенца жене – обязательно по белому фону красная вышивка, но держать их должен был муж, чтобы не забывал, что уют и достаток дома во многом зависит от мужчины. И кожаную плетку мужу, но держать ее должна была жена, чтобы не забывала, кто в доме хозяин.

А какими шумными были столы свадебные! Тут и песни пели, и слова напутственные с пожеланиями разными все гости-бояре по очереди говорили, и байки разные про семейную жизнь шутили, и игры затевали. Гусли приносили да песни плавные с переливами заводили, позже там балалайка свое место нашла, а потом и гармошка своею стала.

И танцевали тоже: хороводы традиционные, проходочки, под каблучок, вприсядочку – еще и кто кого перетанцует. Никто в стороне не оставался. Не принято это было, а то подумают, что зло затаил. Да и устоять невозможно было, душа в пляс сама просилась.

На второй день продолжали пить-есть, танцевать да песни петь, но еще испытывали и жениха, и невесту, и родителей – как готовы к новой семейной жизни.

Больше всего невестушке доставалось. Молодицу отправляли к колодцу с коромыслом. Приходила она с полными ведрами – и если что-то не нравилось, то могли бояре-гости воду вылить и снова отправить по воду. Так могло повторяться, пока бедняжка не догадывалась откупиться: в ход шли украшения разные (обычно недорогие), сладости, пироги.

Еще одно испытание, чтобы терпение и сноровку проверить, проводили: солому по полу рассыпали и орехи, монеты примешивали. Невестушка молодая должна была быстро и хорошо справиться с таким сложным заданием.

Особо красивый обряд – показ приданого, особенно того, что сама молодая жена вышила, соткала, смастерила. Если много было да все красивое, аккуратное, то гости почет высказывали и уважение. Песни пели хвалебные про счастье: «Не та счастлива, которая у отца, а та счастлива, которая у мужа». И еще много раз детишек желали.

Повитуха походит – всему делу пособит

«Деток родить – не веток сломить», – так говорят женщины русские, которые рожали детей. Знают они, как трудно рожать.

Знают они, что роды – это тайна из тайн. Знают они, почему об этом громко не говорят.

К родам русичи всегда относились как к тайне тайн. Они считали, что душа новая детская переходила в это время из темного мира, о котором человек знал мало, в мир светлый, где люди жили. Старшие женщины о родах знали много, но все же самой знающей была только знахарка-повитуха. Ребеночка, только что родившегося, она пеленала – повивала: «Бог с милостью придет, а бабка с руками».

У повитухи были и другие прозвища: пуповая бабка, повивальная бабка, пупорезка, приемница, пуповязница.

К повитухе строги были русичи: это была рожавшая, но уже в возрасте женщина (поэтому и называли ее часто просто бабкой), чаще всего вдова. Свои дети у нее уже должны были жить своими семьями. После того как ее повитухой выбирали, она уже не могла рожать детей. А если рожала все-таки, то это считали грехом большим, ее позорили, а ребеночка называли оскорбительно «бабич». Если повитуха замужем была, то верность мужу была обязательным условием, иначе детки, принятые ею, болеть будут и умрут быстро. Еще повитухе запрещалось обмывать покойников – со смертью ей нельзя было соприкасаться, ведь она по другую сторону света была.

Но повитуху хорошую, правильную всегда почитали, хорошо благодарили за «работу» ее, и дом ее богатым был. Хорошие бабки-повитухи всегда в чести были, всегда им работа находилась, не зря говорили: « Таскают, что повивальную бабку»». При удачных родах повитуху в семью принимали, усаживали на лучшее место в праздники, дарили подарки. В начале января и сейчас чествуют повитух, праздник этот называют Бабьи каши (Бабий день). В этот день принято к своим повитухам в гости с пирогами ходить, сидеть с ними чай пить да о женских делать разговаривать. Бывало, что все женщины деревни у повитухи в этот день собирались. А повитуха каши много-много варила и всем своим гостьям накладывала. Кашу эту чудодейственной считали – она лечила хворых детишек, низкорослым помогала вырасти, маленьким заговорить быстрее или встать на ножки и пойти. Кашу положено было есть прямо на улице.

Повитуху для будущей мамы выбирали заранее – ее еще на свадьбу приглашали, и это было хорошим свадебным знаком. Часто именно повитуха готовила молодым постель для первой брачной ночи и давала наставления молодой жене, как правильно вести себя с мужем.

Когда приближались роды, повитуху бежали звать тайными тропами и звали как-нибудь мудрено, загадочно: пожар потушить, корову посмотреть, овец пересчитать: «Бабка придет, всякому подсобит». И повитуха, собрав все необходимое, сразу шла в дом к роженице, но тоже тропами тайными, чтобы всякая нечисть не прознала о родах. Кстати, шла она и в окна по пути заглядывала – гадание такое было. Увидит первой девицу – девочка родится, мужчину – мальчик. Препятствий на пути не встретит – легкие роды будут. Ночью в темноте идет – трудные роды будут, возможно даже, что мать или ребенок умрут. Вот и старалась повитуха заранее знать, в каком доме и когда роды начинаются, чтобы приготовить баню (обычно там рожали) или комнату для родов.

Заходила повитуха в дом со словами: «Помогай бог трудиться!», а потом с шепотками заветными, к богам обращенными, повитуха с помощницами открывала все двери в доме, по возможности и окна, чтобы матушка-природа свободно вошла вместе со свежим, чистым воздухом. Потом шла в баню – хорошенько протапливала, зажигала свечи и пропаривала травами, которые хвори всякие убирали. На лавку для родов стелила солому мелкую, а сверху чистые простыни льняные клала. Готовила травы разные, настои – чем роженицу и ребеночка омывать будет.

Потом приводили из дома роженицу, и повитуха распускала ей косы, расчесывала волосы, снимала с нее все украшения и помогала надеть свободную рубаху. Тело ведь если свободным было, то и роды легко проходили.

Когда начинались схватки, а потом и потуги, повитухе покоя совсем уже не было. Ей нужно было успокоить роженицу, особенно ту, которая

В первую воду, которой обмывали родившегося малыша, повитуха клала немного соли (от сглаза), яйцо куриное (для чистоты и крепости) и серебряную монетку (для богатой и удачной судьбы). На самом деле получался очень действенный обеззараживающий раствор, полезный для слабого детского тельца.

первый раз рожала; уложить ее удобно на лавку, окропить водой с отварами специальными, которые боль облегчают и родить помогают; заварить напитки, напоить страдалицу. Но самое главное, повитуха зорко должна была следить, как сами роды проходят, как ребенок движется к свету. Если все шло хорошо и роженица крепкая и здоровая баба была, уже не первый раз рожавшая, то роды без осложнений проходили. За повитухой оставалось только вовремя ребеночка подхватить, пуповину правильно перерезать и перевязать. Пока мать отдыхала от потуг, повитуха ребеночка умывала хорошенько – всю нечисть смывала – и укладывала возле окна маленького, уже плотно закрытого, на мягкие пеленочки, а чаще брали отцовскую ношенную – значит мягкую – рубаху или материн старенький сарафан, чтобы ребеночек только что родившийся, дух отца-матери впитал в себя. Воду, которой малыш обмыт был, повитуха выплескивала в угол – чем выше, тем лучше.

Ребенок к свету привыкал, вбирал его в себя, чтобы закричать первый раз, а повитуха уже матери помогала послед выкинуть. Знала она, где живот размять, где ноги потереть. Послед выходил, а в это время уже и ребеночек звать начинал. Тут повитуха сразу его пеленала, обязательно с улыбкой, с ласковыми негромкими песнями. Потом ребеночка в руки мамочке давала, помогала первый раз покормить грудным молоком.

Когда роды заканчивались, мать с ребенком обычно еще несколько дней в бане или в особой комнате жили. А повитуха всегда рядом с ними – и пеленать помогала, и мыть, и кормить ребенка. Матери живот перевязывала льняными полотенцами, чтобы не провисал сильно после родов. И уходила только тогда, когда точно уже все хорошо было. Кстати, все что она увидела или услышала во время родов, все тайны семейные, она даже под страхом смерти не могла никогда никому рассказывать.

Бывало, что роды неудачными были. Но не всегда повитуха в том виновата была. Обычно русичи ее не винили ни в чем, потому что доверяли ей изначально. Знали: плохого она сделать не может. Кстати, повитуха часто первое имя ребеночку, родившемуся в ее руки, давала.

Именем гордись, к имени родись

Л чень дорожили предки наши своими именами, потому как считали, V что имя определяет судьбу, долю человека. Имя свое считали богатством и оберегом – ведь оно было частью природы-матушки.

Как выбирали имя? Имя добрым должно быть, разумным и людям понятным: Тихомир, Доброгнева, Добрыня, Любава, Пересвет.

Именем облик и характер обозначали: Рыжун, Светл, Беляна, Забава. Имена часто давали с ласковым значением: Лебедушка, Ладушка.

Именем уважение к роду показывали: оно от деда к внуку, от бабушки к внучке переходило. Считалось, что имя, через поколение переданное, опыт, мудрость, знания сакральные, дедами накопленные, тоже с собой перенесет. Доля счастливая, путь праведный может повториться. Чаще передавали имена по мужской линии.

Распространенные сейчас имена, например Анастасия, Екатерина, Дмитрий, Александр, Андрей, Григорий, Алексей, Евгений, Анфиса, Анатолий и др. – греческого происхождения. На Русь они пришли после принятия христианства. Но были и исконно русские имена, которые имели схожее с греческим звучание, например: Любава – Любовь. Но при этом Любава – та, которой любуются, а Любовь – та, которая олицетворяет любовь как чувство, или та, которую любят.

Но именем отца старались не называть никогда. Тогда уж точно одному из мужчин оставаться живых – либо старшему, либо младшему.

Не принято было имя ребенка умершего в этой семье другому после него рожденному давать – судьбу печальную мог повторить. Если вот только в тот же день родился – тогда хорошим знаком от богов было: судьба хорошая, великая, и ее обязательно прожить надо.

В поговорках забавных: «Без имени ребенок – чертенок», «Умилого дитяти много имен» – правда тайная и страшная сокрыта народом русским. Нельзя было ребеночку без имени, иначе будет его во сне или в темных углах нечисть караулить, за своего принимать. Но имя дать – путь к душе невинной открыть, всяким колдунам да ворожеям позволить заговоры творить да порчу наводить.

Разве могло малое дитя противостоять такой силе? Поэтому имя, данное ему при рождении, тщательно скрывали. Иногда, чтобы запутать, несколько имен давали: пусть, мол, злодеи все отстанут, не зная точного имени.

Рассказывают, что принято на Руси было поэтому имена менять. Рождался третьим в семье – в тот же день получал имя Третьяк. Быстро на ножки становился – имя Быстр стало. Волосики подрастали, и светлые пряди уже локонами сбивались – тут он и Свет. Внимательно наблюдали родители за тем, какие у них сын или дочка растут.

А. Корзухин «Петрушка идет!», 1888.

Если ребенок вдруг хворать начинал, то имя ему меняли, надеясь на то, что новое имя спасет его от болезней.

Когда малышу год исполнялся, обязательно проводили обряд первого пострижения волос – Пострижены – по благословению Коляды-Божича. Собирались все мамки-няньки, отцы-деды в полдень в светлой горнице, выводили ребенка. Мальчика сажали на овчинку (шубу овчиную вывернутую), а девочку – на подушечку. Желали всего хорошего, ласково разговаривали, песни пели веселые с пожеланиями доли хорошей, судьбы счастливой. Волосики, за первый год наросшие, прядь за прядью крест-накрест срезали и в мешочек складывали, хранили который до конца жизни как оберег особой силы – чистой, невинной. Тут же гадали на судьбу. Выберет малыш денежку – богатым будет, выберет конфетку – жизнь сладкая ждет. Радостью встречали любой выбор ребенка, потому что в чистых помыслах он сделан. После этого обряда имя меняли или добавляли к прежнему. Был Свет, становился Мил. А матушка на ушко потом Милосветом звала. Подрастал Милосвет, становился рыбаком удачливым – и тогда новое имя добавлялось, Щука например.

Бывало и такое, что в имени родители судьбу своего чада закладывали, вот и получалось: Мстислав — будет мстить всегда своим врагам, Богумил – будет богам милый, Любомир — будет любим миром и мир любить. Такие имена могли быть и женскими: Богумила, Любомира, Мстислава… Верили славяне в силу слова сказанного.

Взрослый человек мог сам свое имя менять: когда семью заводил, или когда в земли ехал незнакомые, далекие, или когда заболевал, или, наоборот, когда выздоравливал.

Настоящее имя человека могли знать только близкие, родные. А вот если имя Неждан, Неваш, Немец было, то тогда в далеких краях ни лихорадка какая, ни нечисть навья не могли узнать, кому именно они навредить хотят. Только тому, в чистоте помыслов которого был уверен русич, он мог свое настоящее имя назвать. Причем, наши предки говорили не так: «Я Добронрав!», а так: «Меня зовут Добронравом», отсылая всех недругов не к себе самому, а к людям другим.

В особом почете имена были те, что от богов пришли: Сварожич – сын Сварога, бога неба; Тарас — потомок бога Тарха (сын бога Перуна); Влесослав – славящий Велеса, бога мудрости и достатка; Ладослав – славящий богиню Ладу; Яромир, Яромудр, Ярослав – от бога Солнца – Ярилы в мир пришедшие. Но такие имена не всем годились, а лишь храбрым, честным, не для себя живущим князьям да героям настоящим. Имя находило человека, а не человек – имя. Зря ничего не происходило.

Дальше про люлечку сказ, откуда ребеночек жить начинал.

Русская люлька – колыбель счастья

О нал русский народ, где счастье растет. Потому с любовью люлечки для малышей, только что на белый свет появившихся, делал. Ведь в ней мир и уют, покой и продолжение рода человеческого выкачивали.

Дерево для люлечки брали не любое: березу сочную, ель мудрую или сосну могучую. Здоровья хотели ребеночку, вот и знали, с каким деревом разговаривать-договариваться, какое дерево в семью приводить. Никогда не брали осинку, считали, что дрожит она слишком, боится всего, для нечисти темной открыта.

Шел на рассвете глава семьи и внимательно смотрел, какое дерево ему ветками помашет, макушкой кивнет, росинкой брызнет. Знали русичи тайны особые, природой-матушкой дарованные. Все сучки и задоринки в лесу счищали, домой несли чистую чурочку. Люльку саму всегда с добром в сердце делали, с улыбкой на устах. Глава семьи люльку мастерил, а женщины песни радостные пели рядом, праздничный стол собирая.

А. Корзухин «Возвращение из города», 1870.

В изголовье люльки солнышко острым ножом или топором вырезали, напротив – месяц и звездочки. А между ними цветы росли диковинные и птицы пели красивые. По правую сторону сухой бычий пузырик или куриный желудочек с зернышками внутри лентами привязывали, чтобы можно было звуком малыша плачущего привлечь, а с левой – ложечки маленькие расписные кленовые и тряпочки яркие косичкой. Дно люльки мягкой соломкой устилали или из лебяжьего пуха перинку делали. Сверху люльку пологом покрывали, вышивками обережными украшенным и кружевами нежными по краям обшитым. Полог от сглаза людского малыша защищал. А если маменька люльку летом на березку вешала, то от ветра лихого, солнца яркого слишком или мушек-букашек защищал. В красоте рос малыш, берегли его.

В избе люльку повыше поднимали, между полом и потолком качали. Там и тепла от печки больше было, и спокойнее маменьке было: не достанет никакая сила темная, что под полом водится. И опять же к потолку, к небу, к богам поближе, помощи божьей ждать можно. К люльке ремешок специальный привязывали, качать он люльку ладно помогал ногой, пока маменька или нянюшка вышивала руками или ткала. В нянюшки – пестуньи – девочку старшенькую брали – или сестрицу, или из соседей кого.

К люлечке очень бережно относились. Пустую не качали – не спать малышу после этого в ней больше. Не ломали, не жгли, не переделывали – верили, что от этого поломается, сожжется или плохо изменится жизнь ребенка. Хорошая люлька не одно поколение детей выкачивала, два века служила, такую люльку счастливой называли.

До двух лет ребеночек у груди материнской да в люльке жил, а потом на полати перекладывали или на печь, а в люлечке следующий малыш уже качался. Или на чердак ее относили, материей укрывали, чтобы часу своего дожидалась.

С люлечкой много поверий связывал русский народ. Если ребеночек капризничал перед сном часто, клали в ноги полешко березовое и приговаривали: «Спи так же крепко, как эта деревяшка». Выносили и заносили люльку из дома только головой вперед, через порог ее не передавали. Люльку умершего ребенка уносили в лес к кедру могучему или к горе высокой, и тогда душа невинная, неприкаянная могла в ней жить. Ветхую счастливую люльку вешали на древо жизни – лесную березу, делились с природой счастьем своим семейным, в люльке накопленным.

Ну а в дом приносили новую счастливую люльку и уже возле нее пели колыбельные песни.

У колыбели судьбу детям пели

Люшеньки-люли,

Спи, дитя, усни

До утренней зари,

До свежей росы.

– пела мамочка, бабушка или нянечка, качая дитятко любимое в колыбельке, оберегая каждый его вздох и каждое движение во время сна. Богиня весны Леля стояла рядом и подсказывала сокровенные слова, но слышать их дано было только любящей женщине, для которой семья, дети – основа основ, корень всего сущего.

Сели гули на кровать,

Стали гули ворковать,

Стали гули ворковать,

Стал наш Ваня засыпать.

Каждая мамочка, начиная песню колыбельную, знала: именно гуленьки (голуби сизые) прилетают каждую ночь по повелению Лели к растущему малышу, чтобы заботиться о нем. А утром гули улетали, забирая с собой все плохое. Вот так поспит Ванюшка ночь, а утром просыпается и здоровый, и веселый, и румяный. Волшебные были те колыбельные, чистые, искренние, мудростью расцвеченные!

Наши предки большое значение придавали как самому слову: «Слово ведуном ходит», так и органу человеческого организма, с помощью которого слова получались – языку. Отсюда и интересные обряды, особенно те, которые детей маленьких касались. Славяне считали, что только что родившийся ребенок очень слаб, потому что «связаны» его руки и ноги. Ребенок не сразу видит и слышит, потому что «закрыты» его глаза и уши, и не сразу говорит, потому что его язык «запутан». Чтобы освободить дитятко, сделать его сильным, видящим, слышащим и говорящим, в течение первых нескольких лет его «развязывали», «распутывали», «открывали». На ножки ребенка, который уже мог вставать, напутывали нитки и одним взмахом ножа перерезали. Ребеночек обязательно после этого первые шаги делал. Так же и с языком делали, только без ниток. Три раза ножом щелкали у рта ребеночка, как бы освобождая его язык.

А еще помогали матушкам возле колыбелек котик мягонький и волчок серенький.

«Придет серенький волчок и укусит за бочок!» – мягко предупреждала мамочка, ласково поглаживая бочок и ручки ребеночка, и продолжала: «К нам, волчок, не ходи, мою детку не буди». Ванюшка, засыпая, уже знал, что его во сне защитят, что ничего плохого с ним не случится и утром он проснется в своей же кроватке. И волчок-то ведь совсем нестрашный, он тоже маленький и только учится жить.

Давно уж отмечено, что очень любили мамочки котиков вспоминать в колыбельных.

Приди котик ночевать,

Мою детоньку качать,

Качать, прибаюкивать.

Уж как я тебе, коту,

За работу заплачу:

Дам кусок пирога

И кувшин молока.

А котик сидел рядом и слушал песенку внимательно. Уж больно обидчивые были коты в крестьянских домах. И внимание им нужно было особое, и сметанка свежая чтобы на усики попадала, и подстилочка всегда чистенькая. Но мамочка и сама все лучшее отдавала, свято веря, что так задобрит она нижний мир, из которого котик пришел.

М. Игнатьев «Нянька», 1913.

Довольный кот всегда добрым и заботливым становился: и хворь на себя возьмет, свернувшись колечком возле недужного места, и ребеночка покачает, успокоит, язычком шершавым ручку полизав.

Баю-баюшки, баю.

Сидит котик на краю,

Лижет мордочку свою

Да тешит деточку мою.

…

Баю-баиньки-баю,

Спать укладываю,

Коту наказываю:

Киса, каши свари,

Киса, Ваню накорми,

Киса, кашки поешь,

Киса, Ванечку утешь!

А некоторые нянечки и вовсе сказывали, что коток и ребеночек говорят между собой на языке особливом, взрослым людям непонятном. Правда то или нет – никто и знает точно, ведь как только грудничок научится слова взрослые понимать, то и язык тот особливый сразу же забывает. Вот так-то.

Часто соотносили язык и волосы, говорили, что волосы до года стричь нельзя, потому что так и язык отрезать можно. Стригли только тогда, когда ребеночек уже несколько слов мог сказать. Если ребенок долго не начинал говорить, то и тут свои обряды были. Нельзя было взрослому своим языком касаться детского языка и даже в губы целовать. Считалось, что так взрослый (даже если это мать) молодость у ребенка забирает и его способность говорить. Чтобы ребенок быстрее заговорил, многие знахарки использовали заговоренную воду родниковую, прогретую в печи. Наматывали на палец мягкую тряпицу и трижды обмывали ею язык ребенка. Часто добавляли в эту воду отвары лесных трав.

Никогда русичи не путали колыбельные песни с другими, ведь у колыбельных особая мелодия была. Как время – быстротечная, как травка зеленая – всегда снова и снова вырастающая, как солнышко яркое – теплая и ласковая, как ветер – легкая и нежная, как вода – сердцу маленькому, растущему необходимая. Знали и тогда и сейчас русские люди: в колыбельной вся сила природы-матушки заключена и помогает она больше всего тому, кто зла еще не разумел никогда, только-только глаза открывает, и надобно ему в начале всего видеть цельное и непорочное, основу бытия самого. Матушка пела перед сном малышу:

…Ветра спрашивает мать:

– Где изволил пропадать?

Али волны ты гонял,

Али звезды воевал?

– Не гонял я волн морских,

Звезд не трогал золотых –

Я дитя уберегал,

Колыбелочку качал.

(по А.Н. Майкову)

Или так иногда пели на ночь:

Бай-бай да люли!

Хоть сегодня умри.

Завтра мороз, снесут на погост.

Мы поплачем-повоем, в могилу зароем…

И все правильно было. Ибо верили русичи, что во сне ребенок, недавно свет белый увидевший, возвращается в тот темный мир, откуда появился. Если лялечка перед сном капризничала, значит темные силы верх брали, хотели к себе снова несмышленыша вернуть. Но не нужно было с ними во вражду вступать – навредить это значило бы тельцу еще некрепкому. Притворялась маменька, желая хотя бы на время обмануть злых духов. Ждала, пока сыночек или доченька сами мощи наберутся и увидят сны белые.

Ты обманешь-проведешь –

В сыру землю спать уйдешь,

Баю-баю-баюшки

Да под сини камешки.

Вот и значит: пели раньше и поют до сих пор наши мамочки не колыбельные, а песни обережные, светлые.

Баю-баюшки-баю!

Во лазоревом краю

Солнце село,

Скрылось прочь,

День угас, настала ночь.

Тишина в лугах, в лесах,

Звезды ходят в небесах,

И дудит им во рожок

Тихий месяц-пастушок.

Он дудит, дудит, играет,

Складно песню напевает,

Да негромкая она,

Только звездам и слышна.

Только звездам, только ночке

В синей сини над селом…

А для нашего сыночка

Сами песню мы споем.

Мы сыночка покачаем

Под припевочку свою:

В ней начало: «Баю-баю!»

А конец: ««Баю-баю!»

(Русская народная колыбельная песня)

Обережное слово всякий раз ново

Русичи были славными воинами – много в истории русской богатырских имен записано. Но изначально больше верили они не в силу меча и щита, а в мудрость богов, природы-матушки и земли родной. И берегли они строго тайны, сакральные знания, из поколения в поколение передаваемые. В оберегах те знания использовали.

С раннего утра и до следующего утра, с теплых дней и до холодных, с зимних до летних, в доме и вокруг дома, на берегу реки и в чистом поле, в темном лесу и в стольном городе – везде и всегда славяне оберегами пользовались. Обережное слово, обережные знаки каждый русич знал, потому что верил, что в этот мир мы слишком чистыми приходим, и поэтому всякие нечистые силы из нижнего мира – Нави – пытаются душу погубить, увести в свой мир. Обережными знаками наши предки отмечали все, что было, по их мнению, слабым, или то, что больше всего нечисти навьей могло нравиться – окна, двери, колыбельки, красный угол, вся одежда, особенно воротник и края. Чтобы голову защитить, головные уборы делали с обережным значением. Украшения, амулеты тоже безделушками не были.

В оберегах славян с древности все четыре стихии природных представлены были: вода, земля, воздух, огонь. Землю ромбом, деленным на четыре части, отмечали, плодородие – яргами (прямыми крестами), огонь тоже крестами, но косыми, для воды – волнистые линии, а для воздуха – стрелы двусторонние, перекрещенные. Стихиям в оберегах славян помогали боги мудрые и все звери, птицы, рыбы, растения. Уточка оберегала род, счастье семейное. Конь, на скаку изображенный, защищал добро и счастье. Лавровый лист оберегом был хорошим всегда для успеха, уважения. А стручок гороха «отвечал» за здоровье детишек. Особо уважаемые – символы, с солнцем связанные.

Вышивками причудливыми, «говорящими», резьбой, росписью, чеканкой, люди в старину обереги делали…

Прежде всего русичи свой дом, свое жилище, свою землю оберегали. Знали: «Своя земля и в горсти мила». Поэтому, отправляясь в дорогу, они брали немного земли от родного порога в мешочке, узлом завязанном, – это очень сильный оберег был, от беды и даже смерти спасал, домой возвращал.

О защите своего дома славяне много знаний веками накопили, много интересного и необычного для нас, сейчас живущих.

Горшки, крынки разные перевернутые, чтобы не копилось в них ничего плохого, на самые высокие рейки забора вешали. Следили, чтобы не трескалось ничего. Если треснуло – значит кто-то пытался порчу навести. Снимали тряпицей такой горшок и выбрасывали его подальше в лесу, а на свободное место новенький горшочек вешали. Рядом стоптанные лапти, валенки или башмаки вешали – они от дома нечисть отпугивали. А если еще и рыболовная сеть рядом висела, то ни один нечистый дух в дом пробраться не мог, запутывался.

Веники делали очень заботливо. Один веник-оберег был для горницы и околопечья. Другой веник был для двора – его выставляли у порога, несколько раз в день дорожку от крыльца к калитке прометали, чтобы не пустить в дом нежелательных гостей. Такой веник делал самый старший мужчина в доме.

Часто на зиму делали веники с украшениями (как сухие букеты), вешали на них, например, все, что на солнце похоже: монетки желтые и круглые, цветочки или тряпицы такие же. Ставили такой в красный угол до первых весенних цветов. А летом в красном углу, на окнах раскладывали свежие венки из трав и цветов, венки из зеленой березки или шиповника колючего.

Сильным оберегом мешок считали. В мешочек все самое ценное (украшения женские, например, из золота, серебра или жемчуга) складывали, узлом обережным верх завязывали и в укромное место прятали или в сундуке на замок закрывали. В мешках хранили урожай. Чтобы никто урожай не утащил, семь узлов завязывали. В мешочках травы обережные по дому и двору развешивали. Именно мешочки и узел сверху силу самих этих трав берегли.

Ничего не выкидывали в старину – все службу свою служило, все узелками завязывалось.

Жизнь узелками складываем сами

Это сейчас мы к узлам слишком легко относимся – завязали поясок на узелок и пошли себе дальше, ни о чем плохом не думая. В древности же русичи хорошо знали, что каждый раз, когда узел завязываем – судьбу свою творим. Любое слово, любое желание, даже самое нечаянное, можно в узелок завязать, спрятать. Поэтому всегда люди старались быть честными и добрыми в своих желаниях. Говорили часто: «Одной рукой узла не завяжешь», – потому как знали, что если правая рука узел начнет завязывать, то левая ей обязательно помогает, хочет этого человек или нет. И добро если творится, то так же и зло в сторонке не отдыхает. Может в любой узелок пролезть, затаиться.

Узелки самым верным помощником в лечении хворей разных считали славяне. Отвар целительный, слово-шепот, к богам обращенное, и узелочек на избавление завязанный – все болезни отступали перед знахарями (наузниками), которым тайны были доступны светлые, животворящие. Только от знахаря можно было узелок принимать – ни от кого чужого больше, чтобы сглазу или порчу на себя не принять. Ни за что нельзя было что-то чужое, узлом завязанное, себе брать. Особенно черные нитки с узлами навязанными – подклад нечистый от ведьмы какой-нибудь.

Самые правильные и добрые узлы – на удачу, любовь, достаток – человек сам себе завязывал. Себе-то плохого не пожелаешь, не наговоришь.

Ф. Сычков «Собираются в гости», 1940.

Брали для этого ремешок кожаный, а еще лучше нитку шерстяную красную и узелки по счету навязывали – науз делали. Каждый новый узел сильнее оберег делал. Но лишние узлы никогда не завязывали – это очень плохая примета была. Если от хвори ножной избавиться или верности от мужа хотели – девять узелков один за другим клали. На поясок невесты сорок узелков вязали с пожеланиями счастья долгого. А если невеста не хотела детей сразу рожать, то на потайном месте свадебного наряда столько узелков делала, сколько лет повременить хотела. Семью узлами мешки или что другое от черта завязывали. А еще семь узлов ближе к ногам завязывали, когда в лес шли, ведь так и леший не привяжется, и тропинка, что к дому ведет, не забудется, не закружит. Тремя узлами, втайне на исподнем завязанными, завистники мужчину силы его лишали. Нитку с четырьмя узлами (столько сторон на свете) привязывали к порогу, когда кто-то надолго из дома уходил, и убирали, когда возвращался. Столько же узлов ему на пояс завязывали, чтобы жив и невредим остался в дороге дальней. Если приходилось спор решать, то завязывали посередине веревки узелок и тянуть начинали. Веревка рвалась, и в чьей руке узел оставался – в пользу того и спор решался.

Перед тем как плести науз, веревочки или полоски ткани выкладывали на несколько часов на освещенное солнцем место. Считалось, что так науз будет обладать в будущем силой солнца.

Вот ребятишкам узлы не разрешали делать самостоятельно. Ни к чему были маленьким заговоры всякие. Только матушка могла обережный науз для своего дитя сделать или знахарю иногда доверяли. Старикам хворым все узлы лишние развязывали, оставляли лишь по краям рубахи нательной свободной узлы от болезней да болей. Так же и молодым женкам, что ребеночка под сердцем носили, облегчали от узлов одежду. Во время родов рубаху просторную надевали чистую белую, и только один, самый главный человеческий узел, на пуповине красной нитью завязывали, чтобы здоров и красив был малыш родившийся.

Воины русские доспехи узловые носили: или кольчугу, или пластинки железные, ремешками кожаными узловатыми стянутые. На ножнах мечей добрый ремешок узлом привязывали, который мешал меч выхватывать неразумно, без боя.

Чтобы избавиться от долгой болезни, делали черный науз: брали толстую черную нить, навязывали нечетное количество узелков (в соответствии со временем болезни в месяцах или годах), на каждый узелок шептали название болезни и потом уходили далеко в лес, там эту нитку сжигали в ямке, ямку присыпали камнями или землей.

Особую силу наузы имели, в которых янтарь солнечный, или кору дуба крепкую, или желудь-грибочек узлом запечатывали. В них силу неизбывную, свет нескончаемый, мудрость вечную носили. Ладанки (мешочки с узелком по верху) с солью или землей от двора родного впитывали в себя все нечистое, что кружилось вокруг, защищали в минуты трудные. И вязали наузы такие на растущую луну, чтобы сила не убывала, а росла и крепла.

Когда желание исполнялось, поясок или нитку вместе с узлами сжечь полагалось. На одежде узлы с обращением к богам развязывали, благодарили или прощения просили – как связывалось и наматывалось.

Мотанку мотать – дом сберегать

У славян не куклы были, а мотанки. Лен научились выращивать © и материю льняную ткать, а потом сразу мотанок начали делать русичи: и ребятишки маленькие, и отроки, и женщины, и мужчины.

К. Лемох «Варька», 1893.

Но самые сильные мотанки все-таки у женщины, старшей в семье, получались. Садилась она к вечеру у теплой печи, брала лен ношенный, от рубахи или юбки (понёвы), потому что он уже жизнь в себя впитал, душу человека. Еще красные нити, соломы пучок или ветку березовую брала и начинала, тихонько напевая, делать куклу-мотанку.

Ткань для них не резали, все руками делали. Рвали на ровные полоски, скручивали каждую в жгут плотный, а потом девицу из жгутов изображали, наматывая нитки и кусочки ткани в некоторых местах, чтобы руки получились, грудь, голова. Иглы тоже не использовали – ведь через дырочку от иглы может сила уйти. Все узелками обережными закрепляли.

Мотанки Берегинями звали, так дань отдавали богине Ладе, которая берегла русских людей, мудростью своей наделяла.

У каждой мотанки свое было дело в доме, в семье.

Десятиручки действительно с десятью руками делали. Они помогали хозяюшкам с делами справиться: всех накормить, полотна наткать, горницу помыть, скотину напоить, люльку покачать, по воду сходить, белье постирать, прополоскать, хлеб испечь, золу из печи выгрести, двор подмести.

На мешочек гречихи наматывали полоски и получалась Крупеничка (или Горошинка, Зерновушка, Зернушка). Она урожай зерна охраняла, весь год жизнь сытной делала. Потому и сидела она в красном углу избы, где все самое ценное хранили русичи.

Весеннюю Сонницу, у которой просили спокойного и крепкого сна, мотали из белых льняных лент и крест-накрест перевязывали желтыми или оранжевыми нитками, символизирующими солнце.

Мотанку Желанницу делали тайком, беленькую – невинно чистенькую или желтенькую, как солнышко. Поверху наматывали самую красивую тесьму или привязывали красивые бусины. Потом загадывали желание и прятали. Когда желание сбывалось, куклу доставали и отдавали детишкам играть как счастливую и приносящую удачу. Если желание не сбывалось, то куклу сжигали вместе с неудачей и верили, что уж следующая Желанница точно поможет.

На свадьбу молодым дарили Неразлучников – это две намотанные куклы, которыми жениха и невесту изображали. Их делали яркими, красивыми. В свадебном поезде и во время застолья они всегда рядом с молодыми были, оберегали любовь да счастье. Потом Неразлучников в красном углу выставляли. А когда у молодых рождалась лялечка, делали еще одну мотанку Петельку и сажали на Неразлучников так, чтобы плечи соединяла.

Кувадки – мотанки для женщины, которая собиралась рожать скоро, обычно знахарка-повитуха делала. Делали их не меньше трех и развешивали вокруг лавки, где намечались роды (чаще в бане, реже в избе). Они должны были оберегать святое место и женщину слабую от нечистых сил. Считалось, что нечистые все в этих кувадках собираюся. Поэтому, когда роды заканчивались, повитуха выносила кувадок из бани и сжигала их.

Из яркого сарафана или ношенной женской рубахи накручивали маленькую мотанку Пеленашку. Делали ее очень нежно, не трясли, старались не ронять, не кричать при ней. Улыбались, пели нежные песни о солнце, природе, материнской любви. Пеленашка впитывала в себя все это и потом отдавала малышу в люлечке. Когда приходили гости, им показывали вместо ребенка Пеленашку, чтобы не сглазил никто. Когда ребенок вырастал из люльки, его Пеленашку хранили с завязанной пуповиной и первыми волосиками. У каждого ребенка своя Пеленашка была.

Травниц в каждом доме делали. Сначала мешочек, узелками заговоренными завязанный, а сверху голова, грудь, руки намотаны. Их вешали почти в каждом углу. Мешочек набивали ароматными и полезными травами: мятой, ромашкой, чабрецом. Шиповник, липовый цвет, рябиновые сушеные листья – много чего прятали в Травницах. Не реже, чем раз в два месяца, травы меняли.

Много всяких мотанок у русичей было. И что примечательно – никогда у мотанок глаза, рот, нос не вышивали, оставляли лицо белым, чтобы никто в них не вселялся и ничего дурного не копилось.

Но кроме мотанок-куколок из снега баб обережных лепили зимой.

Снежная баба – вам не забава

Оиму русичи всегда ждали. Ведь зима урожай, а значит, и достаток будущего года определяла.

Зима без снега – лето без хлеба.

Больше снега на полях – больше хлеба в закромах.

Снег земле-кормилице – теплый кожух.

Задержишь снег на полях зимой – будешь с хлебом осенью.

Снег идет хлопьями – к урожаю.

Снег глубок – хлеб хорош, зима без снегу – не быть хлебу.

На полях снег волнистый – к урожаю.

Всегда у богов русичи просили хорошей зимы и много снега поэтому. А еще зимой делали оберег очень сильный для дома – снежную бабу.

Из трех круглых снежных комьев ее складывали, когда снег только начинался, еще мокрый и липкий был. Баба дородная всегда получалась, именно так славяне красивых женщин представляли. Нижний ком был самым большим – Навь, мир предков, символизировал. Все корни, традиции, всю силу рода, веками накопленную, в себе вмещал. Второй ком, средний, мир реального – Явь.

В. Суриков «Взятие снежного городка», 1891.

А наверху, в самом малом коме, голове, обитель богов – Правь – представлял русич.

Начиная с середины XX века в русском фольклоре снеговик считается добрым и очень ответственным помощником Деда Мороза. Он исполняет роль почтальона, доставляя подарки тем детям и взрослым, которые его слепили.

Лепили снежную бабу одну и во дворе только своем ставили. Когда лепили, для каждого кома желание сокровенное загадывали, к богам обращаясь. Чтобы снежная баба слишком суровой не была, ее веселили шутками, прибаутками, играми.

Мороз, мороз, через тын перерос,

Бабу снежную принес.

Баба снежная, нос крючком,

Получай снега ком!

Если снежная баба до весны самой стояла целая, то знали – желания сбудутся, боги услышат просьбы, помогут. Потому и берегли снежных баб зимой. Весной снежная баба таяла, потом облачком пара вверх, в мир Прави, к самим богам, поднималась. Вот тогда желания сбываться начинали.

Из морковочки сладенькой делали нос бабы или ожерелье – богов задабривали подношением вкусным. Метлой в «руках» из березовых ветвей снежная баба нечисть всякую от дома и двора отгоняла. Перевернутое ведро на голове у бабы весь небесный божественный достаток в дом обращало. Глазки из угольков черных делали и обязательно рот в улыбке, чтобы доброй всю зиму была.

Не лепили снежных баб в полнолуние, чтобы не оживала по ночам, страхи ночные и неудачи в дом не приносила. Не смотрели на снежных баб из окна избы – если вдруг взглядом встретишься, то и душу твою может заморозить или вообще в тебя переселиться. Никогда и никто не запрещал много желаний загадывать.

А еще в народе рассказывают об оживающей каждую зиму снежной бабе и даже не бабе, а девочке. Снегурочкой ее зовут. Уж и красавица она: в белой шубке, на голове кокошник серебряными нитями и жемчугами озерными вышитый, голосок нежный переливчатый. И характером тоже вышла: нежная, кроткая, ласковая. Лепят ее с первым снегом дед и бабка бездетные, а весной, когда Ярилу почитают, тает она, как обычная снеговая вода в землю возвращается. Судьба у Снегурочки незавидная: с одной стороны, она мертвая девочка, из холодного снега сделанная, с другой стороны, очень хочет она подружиться с людьми, любовь познать. В междумирии живет Снегурочка, по представлению русичей, между темным миром и светлым, где нет и не может быть ни любви, ни дружбы.

И сегодня снежных баб лепят, но к богам уже не обращаются. Остались только в деревнях далеких знахари-шептуны.

Шептуны – не колдуны, а знахари

Онахари русские слова заветные, исцеляющие никогда не говорили и сейчас не говорят громко, а шепчут. Потому издревле зовут их шептунами.

Шепчут они заговоры. Шепчут чисто, по-доброму, по-белому. Сначала, конечно, слушают внимательно, расспрашивают не только хворого, но и родственников его. Потому как знают, что слово, сказанное вслух, не воротишь, что если шептать заговор, то наверняка – иначе силы в слове не будет совсем.

Шептуны обычно живут на краю села, чтобы к лесу быть ближе, где сама мать-природа помогает людей исцелять. Все шептуны хорошо знают, в какое время года какую траву собирать. Не прячется она от них в лесу, доверяет шептунам свою силу. Березовые почки, которые организм человека очищают, весной собирают, как только снега в землю уходят и сок березовый начинают разгонять. Тогда же корни девясила, что для желудка хороши, аккуратно из земли выбирают. Все лето можно сушить листья крапивы, сердце молодящей. Спокойную мяту полевую, мать-и-мачеху, простуду любую выгоняющие, в середине лета сушат. Шиповника плоды, яркие и ароматные, в начале осени в руки шептунам-знахарям просятся.

М. Нестеров «За приворотным зельем», 1888.

Можжевельник мудрый поздней осенью силы набирается. Вся мудрость земли с шептунами-знахарями передается.

А они и не скрывают эту мудрость, открыты людям. Никогда не отказывают больным и слабым, уставшим и потерянным, забывшим и отчаявшимся.

Начинают заговор всегда с молитвы самой сокровенной, кресты накладывают, кулаки сжимая, чтобы чистоту слов сберечь молитвенных: «Встанет раб Божий, благословясь и перекрестясь, умоется свежей водой, утрется чистым полотном, выйдет из избы к дверям, из ворот к воротам, выступит под восточную сторону, где стоит храм Введения Пресвятой Богородицы, подойдет поближе, поклонится пониже, попросит смотреть лестно, и повсеместно, и повсечасно». Если заговор для хорошего был – говорят на вдохе (умели так), а если плохое вынимают – то на выдохе.

Шептуны часто дарили тем, кто к ним обращался, валенки или другую обувь. Носить ее было нельзя, но в нее можно было наговаривать свои желания и верить, что они сбудутся.

Ни Луна, ни звезды для знахаря ничего не значат – далеки они. А вот слово – близко. Слово – оно внутри, верят в это шептуны. Потому не говорят заговоры при всех. Только при больном, но и то прикрывают рот, шепчут в угол или в пол.

Шептать во благо других не каждому дано. Тайны только тем открываются, у кого свет особый есть в душе. Но наши предки всегда верили, что себе каждый может нашептать: дом защитить, здоровье сберечь, в деле хорошем себя поднять, но не корысти и алчности ради. Попросите у богов небесных крепкого семейного счастья негромкими словами искренними: «Матушка-природа, дай мне сил пережить все невзгоды да трудности семейные. С бедами помоги не знаться, а со счастьем здороваться. Аминь». Попросите шепотом, чтобы ребеночек у вас родился: «Господи Иисусе, без Тебя ничего на свете не делaется, солнце не светит, дождь не льет, колос не родит, человек не рождaется. Даешь Ты солнце на небе, даешь Ты дождь земле, так дай и дитя мне! Аминь». Защитите заговорами чуть слышными себя от жадности и неверности: «Пусть как Мать Сыра Земля всякую живую тварь одаривает, ничего не жалеет, как солнышко ясное всех вокруг согревает, так и меня огради Царь небесный от жадности и неверности. Ничего и никогда, везде и всегда. Так слова мои сбудутся и свершатся. Аминь». Верьте – и все получится.

Кстати сказать, колдуны и ведьмаки, которых часто с шептунами путают, крестов боятся и чистое слово им незнакомо. Колдуны свои тайны всегда в темноте прячут. А шептуны-знахари открыты и в свете жили и живут, никогда на двери замки не вешают. Колдуны за черное слово плату требуют жертвенную, а знахари не просят никогда и ничего, только искренний дар принимают: «Дело богом данное – за что тут брать?» Не на колдуна люди честные надеются, а на знахаря.

Но у знахаря про судьбу не спрашивали никогда. Сами гадали.

Гадать – счастье искать

Природа-мать всегда помогала русскому человеку. Подсказывала, как дальше быть, что делать. Нужно было только уметь говорить с природой-матушкой, язык ее мудрый понимать. К ненастью свинка визжала, ворона каркала, черная корова вперед стада забегала, пенилось молоко сильно. К хорошему урожаю – хороший цвет рябины, ранний гром в марте, роса сильная летом. Несчастье предрекал каркающий ворон или гомон кур ночной, черный паук на постели или белая птица неожиданная, чужая кошка в доме или мертвые птицы во дворе. Много примет таких было.

Но русский человек всегда был любопытен, знать хотел больше, чем природа давала ему. Вот и просил он у умерших, у темных сил рассказать о будущем, направить на путь предназначенный. И называл это все гаданием. И ведь знал, что опасно это, потому защиты просил у богов своих, у Велеса, бога мудрости, у Макоши, богини судьбы. Помогали они тем только, кто в просьбах своих не лукавил, чист и светел был, кто уважал мир, ими созданный.

Гадали русичи круглый год (кологод), а лучшим время накануне больших праздников.

Знания о том, как гадания проводить, передавали из поколения в поколение, из уст в уста. Долго не записывали нигде. Грешным делом это считалось. Через те записи темные силы могли выйти в реальный мир, равновесие нарушить. Но позже и записывать начали… видимо, мудрость предков побоялись растерять. Сейчас есть целые книги о гаданиях.

Гадали обычно по вечерам, в тишине. Малые да старые уж спали, и все дела по дому улажены были. Тщательно готовились к гаданию. Выбирали место: в овине, бане, на чердаке, в сенях или в воротах – там, где духу жилого меньше было, где связь с темным миром сильнее была. В других местах в гаданиях правды меньше. Самые смелые на кладбища шли или на перекрестки дорожные, но не всегда и не все оттуда возвращались – рассказывают, что пропадали души в междумирии. Когда к месту гадания шли – молчали, разговорами не тревожились и не крестились, если правды от гадания хотели. Никогда в одиночку не гадали. Во время гаданий за руки держались – силу объединяли.

Часто для гаданий использовали домашних птиц или недавно родившихся животных. Например, приносили в горницу курицу или поросенка и внимательно следили за их поведением. Побежит к выходу – скоро дальняя дорога. К сундуку – скоро прибыль. К красному углу – скоро свадьба. Будет стоять на месте и громко издавать звуки – к покойнику.

Чаще гадали женщины, чем мужчины. Волосы длинные распускали, все пояса, узлы развязывали, обувь снимали, чтобы свободными быть. И на гадание только в чистой одежде и с чистым телом ходили или не ходили вовсе.

Гадали о судьбе. Незамужние девушки и неженатые парни хотели все про суженых знать, когда замуж выйдут, когда женятся, будут ли любовь и счастье в будущей семье. Замужние и женатые про достаток в семье гадали, спрашивали про жизнь. Но никогда не спрашивали про смерть. Если так получалось, что смерть выпадала по гаданию, то вслух это старались не говорить, просто знали и все.

Русичи жребий бросать любили. Использовали для этого, например, дощечку – одна сторона белая, другая черная. Выпавшее белое сулило удачу. А если черной стороной дощечка поворачивалась – жди беды. Рассказывают, что с помощью жребия даже многие государственные дела загадывали и решали. Хотя самые мудрые советовали просто не торопиться, когда всего два пути перед тобой, немного подождать – и сама судьба тебя на верное решение выведет безо всяких гаданий и жребиев.

Много разных предметов использовали русичи для гадания. Девушки венок любили. Собирались все вместе и к реке или к озеру шли. Сплетали венок из трав и цветов лесных – не меньше четырех брали. Немного носили на голове, потом в воду бросали. Потонет – замуж не выйдет или к болезни скорой; к другому берегу прибьется – уйдет скоро из дома родного; на берегу останется – не изменится жизнь. Плывет веночек целый и в воде крутится – милый любит и долго любить еще будет; распадаться начинает и тонет – скоро разлюбит милый. За чужим венком не принято было смотреть. Зачем? Свою судьбу рассмотреть успей, в чужую не лезь. И не спрашивай потом даже. Кто захочет, сам расскажет.

А еще судьбу свою ловить, доставать, находить любили. Собирались на святки девицы и валенок кидали через крышу или через забор. Куда валенок упадет – там и твоя судьба: милый твой или живет в той стороне, или пройдет скоро там. На тропинку открытую валенок упадет – судьба скоро определится; в сугроб глубокий упадет – совсем непонятно еще, что дальше будет; в валенок снега много набьется – успех в делах будет; пустой валенок – и дом пустой будет. Валенок собака утащит далеко от дома – жди беды, в дом принесет – все вернется, ничего не потеряется. На валенок птичка сядет любая – жди вестей.

Много гаданий было – всех не перечесть. Хотя прекрасно все понимали, что счастье не гаданием добывается, а честным трудом и старанием.

Была бы уда, а рыба будет

«Всю рыбу не выловишь», – говорили наши предки когда-то. В те времена водилось ее видимо-невидимо во всех ручьях, озерах, реках бесчисленных на Руси, можно было, совсем не натужась, зайти в воду и «голыми» руками поймать сколько надо. Поэтому и относились тогда к рыбалке как к шуточному, легкому делу. Ведь это не охота на зверя лесного, где без премудрости можно из лесу и без добычи уйти.

И. Прянишников «Дети на рыбалке», 1882.

Позже, когда поняли, что рыба помогает от хвори всякой, что из рыбьей кожи тоже можно одежду шить, рыбьими пузырями можно окна затягивать, от муки из рыбьих костей репа да горох растут не по дням, а по часам, когда рыбу научились солить да вялить, когда рыбой в дальних походах – военных или торговых – спастись от голода можно было, стали и рыбалку уважать. Еще и важно было, что ловить рыбу в речке, которая обычно рядом с домом была, могли даже малые дети. Отец на войне или в поле, мать по дому управляется или тоже в поле снопы вяжет, сестры и братья старшие родителям помогают, а куда малому – на речку, конечно же, – там и искупаться, и силы в плавании набрать можно, и рыбы наловить для ухи прямо тут же на берегу или домой принести, чтобы матушка в печке запекла или душистый супец сварила.

К этому времени рыбу, конечно, не руками уже ловили. Ветку прочную, гибкую от молодого дерева зачищали, накручивали на нее высушенную жилу животного, цепляли крючок деревянный или из рыбьей или звериной кости – и получалась уда (потом ласковее звать стали – удочка). А рыбу тогда не ловили, а удили, и не рыбалка была, а ужение. До сих пор инструментом таким рыбаки пользуются и радуются удаче своей рыбацкой. Даже, говорят, спорт такой появился – кто больше рыбы поймает, да чья рыбина, на удочку пойманная, самой большой будет.

Но чтобы рыбы больше ловить (на удочку ведь точно много не поймаешь!), придумали острогу делать – три или больше остро заточенных зубца на удобной ручке, длинной или короткой – каждый сам для себя подбирал. Зубцы сначала деревянные выстругивали, а потом и металлические научились ковать. Рыба ведь скользкая, ловко в воде двигается, а если покрупнее, то ее и вовсе трудно удержать, вот если на острогу ее подсадить – никуда она не денется от рыболова. Когда глубоко было, то сначала удочкой с червячком на крючке хитрые рыбаки приманивали рыбку крупную, а у берега уже острогой били.

На глубоких реках езы строили – деревянные частоколы от берега до берега. На такую сложную работу все деревенские мужчины собирались ранней весной, после первого ледохода, и работали несколько дней. Ез стоял поперек реки целое лето. Мелкие рыбешки сквозь частокол спокойно дальше по течению плыли, а вот крупная рыба в ловушку попадала. И тут уже рыбаки на лодках с бреднями или острогами, а то и с неводами поспевали. Хороши езы были, когда большая деревня рядом, или монастыри, или ярмарка – тогда рыба сразу вся уходила по столам. В маленьких деревнях езы обычно не делали.

Очень давно русичи научились сети плести – маленькие и большие, круглые и прямоугольные, с крупными ячейками и помельче. Говорят, подсмотрели, как в лесу, например, паук сеть свою плетет да добычу ловит. Нелегким, конечно, делом это было. Разный материал для рыболовной сети использовали, но старались брать такой, чтобы сеть легкой получалась. Кто полоски тонкие кожаные заготавливал, кто тонкие ветки молодых деревьев в соляном растворе для упругости обрабатывал, кто пеньковую веревку особым образом скатывал и узлами вязал. Бывало, что не одну зиму сидел хозяин, сплетая сначала маленькие кусочки сети, потом соединяя их в одну большую. Были мастера и такие, кто сети плел да на ярмарке продавал. Хорошая сеть оценивалась тогда сродни богатырскому мечу. И настоящие рыбаки не торговались, знали, что окупится такая сеть быстро. Ведь чем еще сеть удобна была: натягиваешь ее поперек реки или в заветном месте на озере – рыба сама в нее заплывает, жабрами запутывается. А в это время рыбак своими делами занимается или на поле, или в лесу. Потом придет снова к речке, вытащит сеть с уловом и домой – семью кормить. Кстати сказать, ловить рыбу сетями крепкими наши предки и на морях глубоких научились. Трудно и опасно это было, конечно, приходилось в целые артели объединяться, но зато прибыльно. Морская рыба на ярмарках всегда требовалась.

Какая рыба особо ценилась – про то нам летописи о житии-бытии княжеском рассказали. Как застолье – так осетр-царь, или в печи запеченный, или на вертеле изжаренный, стол венчает. Здесь же стерлядь, семга, язь, лещ. Если уха – так из щуки или карпа хороша. Карася или судака жареным подавали. Сомов, лососей солили и вялили на зиму. Но, конечно, рецептов для рыбки вкусной множество было, на кухне каждой – свои секреты. В монастырях русских рыбу особо ценили как постную, нежирную пищу, поэтому всем советовали ее употреблять. Князья часто у себя во владениях пруды для разведения рыбы строили и держали челядь (слуг-холопов) для того, чтобы те за рыбой в этих прудах присматривали и вылавливали ее прямо к столу княжескому или царскому. А простой люд и снеток любил – маленькую рыбку, чуть больше ладони человеческой, сейчас ее больше корюшкой зовут. Тысячами пудов ее ловили и сушили. Запасали впрок, а потом пироги пекли рыбные, в кашу добавляли, супы варили и мать-природу благословляли за щедрость и помощь.

Простые рыбаки, кстати, и сегодня не скупятся на благодарности. Понимают, что мудрость рыбачья, из глубины веков пришедшая, всегда полезна. И тем, кто ее соблюдает, обязательно удача будет. Например, нельзя из дома с собой рыбу на рыбалку брать – новая не придет тогда под удочку. Нельзя слушать перед рыбалкой пожелания о хорошем клеве – точно клева не будет. Нельзя перед пустыми ведрами проходить – тоже пустой с рыбалки вернешься. Если через удочку переступим, то в этот раз не поймается на нее рыба. А если наступим на удочку, то не поймается никогда. Хороший рыбак прежде чем рыбачить начнет, обязательно угостит, задобрит водяного: водочки из стаканчика плеснет, хлебушка краюшку по волнам пустит и даже табачку насыпет, а потом уважительно у Дедушки (так водяного меж собой давно рыбаки зовут) позволения рыбачить и помощи попросит. Дед-водяной обязательно поможет после такого щедрого и ласкового обращения, но первую пойманную рыбку ему обратно вернуть надо. Вот только тогда клев настоящий и начнется!

У всякой охоты свои заботы

«Живи с природой в ладу, не попадешь в беду», – говорили с древности на Руси. А охотник русский с давних времен и до сих пор знает: «Не тот охотник хороший, который убивает, а тот, который бережет и охраняет».

Когда-то давно, еще когда все на земле начиналось, охотой жил человек, добывал с ее помощью все нужное: одежду, пищу, жилище: «Лесная сторона не одного волка, а и мужика досыта накормит». Охота помогала пережить морозы, засуху, неурожай. Уже тогда русич знал, что брать у природы лишнего не надо, относился к ней с уважением. Никогда чужой добычи не брал, всегда помогал животному, попавшему в беду, не убивал самку, кормящую детенышей, не убивал спящее животное или птицу: «Любишь охотиться, люби и о дичи заботиться». Кстати, охотника тогда чаще «полесником» называли, а охоту «полесней». И у каждого охотника-полесника свои тропки заветные были, свои «путики», которые по наследству передавали. На чужие путики только нечестные да завистливые вступали.

А. Литовченко «Итальянский посланник Кальвуччи зарисовывает любимых соколов царя Алексея Михайловича», 1889.

Охота для русичей честным и справедливым делом, лесной правдой была. Убивая зверя или птицу, они верили, что души убитых на охоте улетают в Ирий-сад, где их встречает старший в роду и расспрашивает, как охотник вел себя во время охоты: был ли справедлив, поступал ли по чести-совести, не мучил ли. И если все было хорошо, то возвращался зверь на землю – рождался вновь в своем же обличье – и продолжал род свой. Чтобы для невинной убитой души возвращение в мир яви легким и скорым было, охотник часть шкурки, или коготок, или перышко возле приметного высокого дерева клал, а рядом – краюшку хлеба с извинениями.

Соколиная охота была популярна на Руси на протяжении многих веков. Соколиный двор содержал киевский князь Олег в XI веке. Охота с ловчими птицами нравилась Алексею Михайловичу. Он оставил потомкам знаменитый «Урядник Сокольничьего пути», большую часть которого занимает описание торжественного обряда посвящения в начальные сокольники (тот, кто управлял соколиной охотой).

Войдя в лес, охотник обязательно кланялся во все стороны, говорил лесу и всему живому в нем приветственные слова. Шуметь, кричать в лесу не полагалось: «Охотник слышит, как лес дышит». Охотники, по лесной правде живущие, животных и птиц никогда напрямую не называли: медведь – Хозяин, лиса – Кумушка, заяц – Косой. В лес не полагалось ходить в грязной или рваной одежде. Пусть это не новая была одежда, но чистая и заштопанная заботливой женской рукой. А то и вообще для охоты специальную одежду шили, чтобы не сильно яркой, в цвет леса, и чтобы обязательно удобной была – если далеко идти или ночевать в лесу придется. Хмельными в лес не ходили. Костры зря не жгли – только чтобы согреться или кашу сварить. Если ночевать приходилось – деревья не ломали, не гнули, навесы или шалаши делали из нижних веток или валежника. Худо было тому нерадивому охотнику, который не чтил лесную правду. Ведь за всем следили Леший, Кикимора, Водяной и всякая навья нечисть. Хороший охотник знал, как их задобрить, чтобы в лесу не заплутать и не пропасть.

Для управления птицами сокольники привязывали к лапке или к хвосту колокольчики. Так птицу легко находили, когда она улетала в поисках добычи.

Много примет разных было для охотника. Помыться в бане накануне охоты, найти подкову – к удачной охоте. Встретить по дороге в лес молодицу с пустыми ведрами, оступиться (особенно на левую ногу) – то не будет охотничьей удачи. Зайдя в лес, охотник внимательно слушал, с какой стороны услышит птичий крик: справа – к удаче, слева – добычи не будет. А если ворона со спины каркала – то и вовсе не охота, а беда получится. Убив зверя, охотники нож, или стрелы, или рогатины, или трезубец в кровь опускали, чтобы удачу навсегда присушить к орудию охоты. А вот если случалось на нож или стрелу самому наступить – то это к пустой охоте в будущем. Охотничьи орудия никогда в избе на виду не висели, чтобы не приманить чужую зависть. Нельзя было свое оружие кому-то на время отдать – считалось, что так удачу свою охотничью отдаешь. С тех давних времен, когда охотники свято верили в приметы и знали, что охота – это дело нелегкое, заветы мудрые сохранились и до нас дошли: «Нельзя делить шкуру неубитого медведя», «Не наливай воду в котел, пока зайца не нашел», «Не убив зверя, шкуру не снимай», «На ловца и зверь бежит», «Уопытного охотника глаз остер, ум хитер, отличный слух, тончайший нюх», «Плохо поищешь – зверя не сыщешь», «Какна охоте потопаешь, так и дичи полопаешь», «С медведем дружись, а за топор держись».

Много всяких премудростей охотничьих веками накапливал русский народ. На небольших зверушек до сих пор силки ставят, а ведь когда научились их делать – никто точно и не скажет: может, две тысячи лет назад, а может, три тысячи или больше. Для силков брали конский волос или пеньковую веревку и укладывали петлей, концы которой закрепляли на ближнем дереве или пеньке. Попадал лапами зверь в такую петлю, и затягивалась она крепко, держала зверя, пока охотник не приходил силки проверить.

Все пенечки высокие на своих путиках охотники помечали, ведь из них было легко сделать ловушку хитрую. Расщеплял охотник остатки ствола, делал их трезубцем острым, а на самый острый зубец приманку вешал. Прыгала лисица, чтобы полакомиться, да и застревала смертельно на трезубце. Такие трезубцы звали охотники «рожнами». До сих пор про тех, кто рискует слишком, так и говорят – «лезут на рожон».

Если стрелы использовали, то концы их притупляли, чтобы шкуру зверя не испортить. Для этого же использовали тенёту – сеть охотничью, куда полесники, собравшись вместе, зверей с ценным мехом загоняли. Зверьков потом из сети вынимали и продавали или князьям, или на ярмарке. Очень ценился мех куницы, соболя, черной лисицы, песца. Заячий, беличий и бобровый меха тоже в дело шли. Русь с давних времен славилась своей пушниной – заморские гости приезжали к нам свои товары именно на меха выменивать. Поэтому у охотника, который мог зверя так добыть, чтобы шкуру и мех не испортить, всегда в доме достаток был.

Правда, позже наступили такие времена, когда охотиться в лесу простому деревенскому мужику только с разрешения князя можно было, которому этот лес принадлежать стал. Поделили князья все земли русские и стали свои правила охоты – «лова» – устанавливать. Целые охотничьи рати собирали они для лова зверей и соревновались между собой, кто сильнее, ловчее да больше зверя изловит своими собственными руками. Псов держали для охоты или птиц – соколов, ястребов. Высматривали соколы зверя, потом псы начинали его в сети загонять. А там и вся дружина поспевала во главе с князем и княжичами. Если крупный зверь был, то вперед выпускали ловчих (они охоту для князя устраивали) с рогатинами. А если потешиться князь желал, то самого сильного ловчего оставляли один на один, например, с медведем побороться. Не всегда человек в этой потешной схватке побеждал, но и медведю тоже уйти не удавалось на свободу..

Развлекались охотой русские князья, а потом и цари. Гридницы в своих княжеских хоромах или царских дворцах шкурами медведей, зубров, туров, лисиц украшали. И когда гости приезжали, особенно заморские, то прежде чем о деле говорить, хвастались своей ловчей добычей, чтобы силу свою показать и могущество. На долгие годы забыли люди о лесной правде да справедливости. Сейчас только вспоминать начали и сказы об этом сказывать.

А на ярмарке что есть, вам всего не перечесть

Собирайся-ка, народ,

У нас ярмарка идет.

…

Ярмарка, ярмарка!

Огневая, яркая, плясовая, жаркая.

Глянешь налево – лавки с товаром

Глянешь направо – веселье даром!

Солнышко осеннее встает,

Спешит на ярмарку народ!

Так кричали на Руси зазывалы перед ярмарочными воротами, которые устанавливали или на погостах (тогда это площади в центре села были), или у торжка монастырского. И на ярмарку шли, надев лучшие одежды: и товар продать, и себя показать, и на других посмотреть, и потешиться, и про новое что узнать. И много народу там собиралось: «Где двое, там рынок, трое – базар, а семеро – ярмарка». Ярмаркой иногда войны останавливали – ярмарочным мир называли и строго-настрого его не нарушали. Мир такой мог длиться несколько месяцев. Поэтому рядом обязательно бани строили: «Без бани и торг не торг».

Ярмарочные горки были знатным развлечением. Их высота достигала 12 метров. На них катали даже летом – на специальных коврах или тележках.

Именно на ярмарках впервые появились и стали популярными механические театры, где использовались простые механизмы для управления куклами. Дватри человека могли при этом управлять 30–40 куклами. Такие театры собирали много зрителей.

Изначально на торги крестьяне из соседних сел привозили излишки в хозяйстве. Уродилось зерно богато, много репы выросло, есть вышивки искусные или лапти новенькие – сразу менялись и всем хорошо было. Но потом торговое дело расширяться стало. Торги стали проводить по много дней – вот тогда и ярмарками их назвали. Арской (Казанской), Макарьевской (Нижегородской), Пермской, Оренбургской, Ирбитской и другими ярмарками стали заморские купцы интересоваться. Привозили они одежды новые, сукно, кожи, посуду, а у нас брали мед, орехи, ягоды, варенья, травы, меха, одежду вышитую, игрушки деревянные да глиняные. Да, многими ремеслами диковинными Русь славилась, не уезжали купцы заморские пустыми никогда.

И. Куликов «Ярмарка», 1910.

«Доброе имя лучше богатства»,

«Уговор дороже денег»,

«Не дал слова – крепись, а дал слово – держись!».

Эти выражения (точнее, традиции, связанные с ними) пришли к нам из купеческой среды, сформировавшейся еще в средневековой Руси.

Что было важно для купцов? – Честь и совесть.

Каждый на ярмарке своим товаром хвастался. А чтобы громче было («Из-за вашего торга нашей ярмарки не слышно»), купцы скоморохов бродячих нанимали, платили им немало. Скоморохи, в яркие одежды одетые, с лицом разукрашенным, бойко выкрикивали на всю площадь ярмарочную, чем товар славится.

Простым рукопожатием закреплялись денежные обязательства. Под честное слово деньги отдавались даже в государственное пользование. И наоборот, если на то была необходимость, купцу выдавались «в расход и возврат» деньги из государственной казны. Купеческое слово могло стать гарантом любой сделки. И ценилось оно выше официальных бумаг. Нарушить его было совершенно невозможно. Это значило, например, лишиться поддержки купеческой «сотни» (объединения купцов), что фактически обозначало провал всей торговли.

Да такие шустрые они были, что хочешь могли продать: и коней вороных, и курочек-несушек, и пряники расписные, и хмель, и снадобья на травах от хворей всяких, и леденцы петушком, и медведей бурых – все свою цену имело, своего покупателя находило.

Тары-бары-растабары!

Расторгуем все товары!

Шелк, парча – кому что надо,

Ну а мне пятак в награду!

На платочки посмотрите,

Обязательно купите!

Лучше этих не найдете

Хоть полмира обойдете!

Как скоморохи накричали, так купцы и продали («На ярмарке каждая корова только дойная»). А продали – оброк богатый в казну заплатили. Россия ярмарками большими богатела.

На каждой ярмарке были разные ряды для товаров: пряничный, свечной, птичий, харчевенный, мясной, булочный, коробейный, соляной, медовый, восчаный, житный, овощной, крашенинный, суконный, кружечный, сенной. На вшивых рядах поношенные одежду и обувь продавали – и на это находились покупатели. Все продавали и все покупали. Да еще и лоточники-коробейники ходили со своим товаром: «Ой, полным-полна моя коробушка, есть и ситец и парча! Пожалей, душа-зазнобушка, молодецкого плеча!»

При Петре I сотни были заменены гильдиями, деление на которые осуществлялось по объему богатства. I и II гильдия считались престижными. Купеческое слово и все другие традиции соблюдались этими купцами беспрекословно. Доверие друг другу в этой среде было прочным и честным. В III гильдию влились мелкие купцы, которые позволяли себе действовать лишь бы выгодно набить карманы. Но те купцы, которые состояли в I или II гильдии, старались имя свое «держать в чести», иначе так и оставались «купчишкой».

А еще на ярмарках народ веселили. Продал товар удачно и ну вперед! Хочешь на горке прокатиться – хватай санки, катись с ветерком! Устал, товар продавая? Не до санок? Иди к балагану, становись возле самой занавеси и смотри себе жизнь кукольную: и поплакать, и посмеяться можно над приключениями Петрушки озорливого, от которого и людям простым, и людям государственным доставалось – всех высмеивал. Или рядом посмотри на людей-уродцев: рты перекошенные, ноги короткие, руки железные. Страшно? Смотри себе тогда на тех, кто ножи мечет, кто огненными обручами фигуры выписывает, кто танцами страстными народ собирает, кто говорит, рта не открывая, кто гири пудовые поднимает – на каждый вкус зрелище есть. И на коней бравых можно посмотреть, и на слонов, обезьянок, тигров, что привозили с дальних земель. Или дальше иди, собачьи, петушиные бои посмотри или тараканьи и куриные бега.

Молодые парни и девахи пляски устраивали: кто кого перетанцует. А вокруг танцующих зеваки собирались и кричали на всю ярмарку, хлопали, самых ловких да гибких выбирая. На медведей, неуклюже танцующих, тоже интересно смотреть было. Они тебе и медку вынесут, и ложку подадут, и лапой помашут, и поздороваются.

А самые удальцы-молодцы на столбы ярмарочные залезали, где на самом верху сапоги висели новенькие. С каким восторгом девичьи глаза на удальцов, сапоги добывших, смотрели! Недалеко от таких столбов бои кулачные проводили. Очень любили мужчины-богатыри «парок выпустить», силушкой померяться в честной и праведной борьбе, как и должно быть – по правде и по совести.

Но особо на ярмарках всегда гусляров выделяли.

Гусли звенят, про жизнь говорят

«Возьму гусли звонкие, яровчатые да настрою гусли на старинный лад, заведу старину стародавнюю, бывальщину о деяньях славнорусского богатыря Добрыни Никитича. Синему морю на тишину, а людям на послушание…» – вот так, нараспев, мудро и по-доброму начинается былина о славном богатыре русском. То ли пели это, то ли рассказывали… Но собирали эти музыканты, что гусли в руки брали и гуслярами (гуслистами) звались, много народу вкруг себя. Сходились люди и слушали о судьбе героев былинных, о деяниях княжеских, о битвах за Русь-матушку, о чудесах невиданных, какими Русь полна. Жили гусляры среди народа всегда, часто странствовали по чужим краям, вести людям разносили.

А. Рябушкин «Пир богатырей у ласкового князя Владимира», 1888.

Приходил гусляр, садился на лавку в избе, в хоромах или посреди площади торговой, клал гусли на колени себе, наклоняя на сторону левую, и руками обеими струны перебирать начинал. Правая рука громко и смело струны брала, а левая ее останавливала, приглушала звук осторожно. Иногда гусляры по двое-трое приходили людям правду петь. Тогда один в центре садился, двое по бокам, и пели они слаженно все вместе или по очереди. Любили гусляры белые одежды, этим чистоту помыслов, правду бывальщин своих показывали. Часто гусляров на свадьбы звали, тогда звучали гусли звонче звонкого. На похоронах, на тризнах гусли плакали, людей от смерти, от темных сил защищали. Больных же гусли исцеляли навсегда.

А вот когда гусли первые смастерили, сколько бывальщин было сложено, сколько гусель под них звенело, сколько гусляров по свету белому ходило – никто теперь точно и не знает. Только сказывают, что гостей заморских гусляры всегда удивляли. Византийские цари на диво русское смотрели и сравнивали, ведь у них тоже инструменты были для музыки, но звучали не так звонко и легко, и слова такие не находились. Приезжали они домой, рассказывали о чуде, увиденном на Руси, – так весь мир и узнал о русских гуслях.

Звонко играть на гуслях получалось, потому что мастера дерево умели брать правильное: ель или клен, потому гусли и звали яровчатыми. Чурочку цельную сушили, вымачивали и снова сушили, потом форму шлема русского или крыльев выстругивали и струны натягивали. Сначала струны из волоса конского делали, потом кузнецы их искусно ковать научились из металла. «Гусла» – так звали каждую струну, а все вместе – «гусли». Делали струны по-разному – кто пять, кто двадцать, а кто и шестьдесят шесть, кто сколько сможет перстами перебрать.

У хорошего гусляра струны-гусли будто оживали, сами пели. Вот как у Бояна известного: «Боян же, братья, не десять соколов на стадо лебедей напускал, но свои вещие персты на живые струны воскладал; они же сами князьям славу рокотали». Так в «Слове о походе Игореве, Игоря, сына Святославля, внука Олегова» описывается.

Богатыри русские, что землю родную прославили, гуслистами были знатными: «Не было молодого гусельщика супротив Добрыни Микитинца!», «Стар Ставр сын Годинович, он мастер играть в гусли яровчаты».

А вот как Садко былинный царя водяного под гусли живые плясать заставлял:

«“…Скажут, мастер играть в гусельки яровчаты:

Поиграй же мне в гусельки яровчаты”.

Как начал играть Садко в гусельки яровчаты,

Как начал плясать царь морской во синем море…»

Живые гусли русские. И жизнь дарят. Как и качели, что с древности русичам знакомы.

На качелях неспроста мы летим под небеса

И в древние времена человек тоже стремился подняться поближе к солнышку красному. И когда поднимался – желание загадывал заветное. Ведь там, в лазурной вышине, боги могли услышать его мечты о любви единственной и на всю жизнь, об урожае богатом, о доме красивом, об удаче в пути, о здоровье.

Не было, конечно, в те далекие времена у человека крыльев. Но зато были качели.

Их строили все вместе по большим праздникам – на Масленицу, Пасху, Ярилин день. И совсем не потехи ради. О судьбине своей думали, о счастливой семейной долюшке. И качельные обряды совершали в великий день, чтобы сбылось все обязательно.

Качели строили по-разному. Деревья под них брали могучие, временем проверенные, но не дряхлые. Потому как считали, что сила дерева, а с ним и Земли-матушки, человеку слабому передается.

Клали на бок чурочку объемистую и сверху доску прочную резную укладывали. Вот уж было где ребятам и девчатам ловкость свою показать!

Если в полете на качелях может повернуться, то и в избе будет сноровист, ухватист и вынослив. Так и получалось, что многие молодые на качелях суженого или суженую находили. И родители не противились – ведь в сложном испытании все проверено.

Или совсем просто мастерили: врывали в землю два деревянных столба толстенных и высоченных. Соединяли их по верху прочнейшими жердочками в несколько локтей, от которых вниз сиденье из кожи или опять же из дерева опускали. Чтобы дольше качели такие служили, специальными крюками подпирали столбы. На этих качелях могли кататься и молодые девахи, которых озорливые парни раскачивали; и бабы на сносях, которые тихонечко, подлетая к небу, об удачных родах просили; и больные-немощ-ные, которые силушки, избавления от болезней просили. Всем нужны были качели. Кстати, малых деток на такие качели пускали редко. Не забава это была, а серьезное да и опасное дело. Лишь самые здоровые и ловкие отроки могли несколько раз качнуться, чтобы силу и удачу испытать.

Только для молодых и здоровых посреди самой большой площади или на окраине деревни делали качели петельные: на верхушке пятиметрового столбища неохватного устанавливали крест, свободно кружить который мог. На крест этот из толстых домотканых веревок или кожи сыромятной петли делали. Разбегались сразу несколько молодых богатырей и взлетали на этих петлях. А народ-то, собравшись поодаль, дивился на это дело, охал, ахал да вздыхал дружно. И чего греха таить, много ран получали юноши, когда учились на таких петлях летать. Но раны эти не позорные были. Считалось, что такие раны подобны полученным в бою. Ведь за семью, за родных радел, тело свое пытал.

Делали качели и у воды. Выбирали иву, что покрепче, и на туго свитых веревках сиденье небольшое к самой воде опускали. С утра качались сами, просили у водяных и русалок урожая хорошего, достатка в доме, дождя при засухе или солнечных дней. Девушки косы распускали, венок на голову надевали. Парни все узлы на одежде развязывали. Качались над водой всегда плавно. Уважали покой нечисти водяной. Не тревожили почем зря. И просили не словами, а песни пели красивые, знали, что там, на дне, русалки любят их слушать. А к вечеру уходили, оставляли качели. Ведь кто-то когда-то где-то сказывал, что выходят русалки поздним вечером и ночью из воды на те качели и тешатся сами. Тоже пытаются взлететь хоть немного, хоровод со звездами покрутить.

Когда люди на качели шли – лучшие новые одежды надевали, красиво причесывались, а девушки и женщины брови сурьмили, щеки и губы соком свеклы ярче делали. Помолившись, попросив у богов блага, песни пели и хороводы, пляски заводили. Но и качели пустыми не оставались.

Красное яичко!

Скажи жениха.

Не скажешь ты его —

Закачаем тебя.

До верхнего до бревна,

До высокого коня.

Так пели про девушку, которая робела на качели садиться, а она стояла в центре хоровода, прикрываясь платочком вышитым. А потом и вовсе юноши подхватывали ее и начинали раскачивать, иногда и правда «до верхнего бревна», до самой крыши дома то есть. Ух и страшно! Но… Хотела али не хотела милаха – приходилось держаться и терпеть. Зато в следующий раз она уже не стояла в центре, а весело запевала про другую робкую девицу, про себя уже и не помня.

В красненькой рубашке,

В зелененьких штанишках,

На березовом сучке —

Тут и твой женишок.

Припевая такие незатейливые строчки, выгадывали судьбу какой-нибудь девушки. Сажали ее на качели в центре, а парни вокруг хороводом шли. Останавливаются качели, на кого укажет сапожок девушки, тот и женишок.

Скрытных могли просто до немоготы закачать: «Скажи-ка, кто твой женишок? Скажи-ка, кого любишь? Признавайся, кто сердце сушит?» Хотя и это ненадолго. Попытали – и снова хороводить с песнями и плясками.

Русский хоровод – за солнцем корогод

Хороводы Русь славят с древности глубокой. Играли, праздновали, обрядовали предки наши всегда с хороводами. Вот где красота движений, красота души, красота мира сияла!

А ведь хоровод водить – наука целая. Круглый год танцевать можно, но все знают, что весенние хороводы не такие, как летние, а зимние – не осенние совсем.

Хороводы обязательно по кругу, по знаку солнца, водят. Посолонь – по солнцу, тепло и свет собирают. Противосолонь – против солнца, тепло и свет отпускают. Поклонялись солнцу славяне всегда и сейчас почитают его, признают могущество, венчают хороводом.

К. Трутовский «Хоровод в Курской губернии», 1860.

За руки взявшись или за пальцы, за рубаху или штаны, за рукав шубки или за пояс, двигаются хороводники так, как солнце идет по небу. Но на то они и славяне, чтобы забавы придумывать: восьмерочкой хоровод водят еще, каруселькой, змейкой, воротцами, то неспешно идут, то разбегаются. А когда в несколько кругов хоровод складывается, да все в такт – вот искусство настоящее народное! Самая бойкая пара в центр круга становится, начинает пританцовывать, а остальные, взявшись за руки, окружают их.

Виды хоровода

«Вожжа» – участники хоровода образуют волнистые линии, которые вскоре начинают постепенно уменьшаться в амплитуде, в итоге превращаясь в точку.

«Плетень» – участники хоровода расходятся от центра, образуя с каждой секундой увеличивающиеся спирали.

«Круг» – участники создают круговые петли, образующие «узелки» и «заломы», которые необходимо непременно распутать и разгладить.

«Сторона на сторону» – мужчины выстраиваются в шеренгу напротив женщин, затем начинается поочередное схождение двух линий.

«На четыре стороны» – участники танца выполняют символичные движения на четыре стороны: «сеют просо», чтобы вскоре «собрать урожай».

Весенне-летние хороводы русичи любили на лесных полянках, возле березок водить. Девушки венки надевали, а парни рубахи кушаками алыми подпоясывали. Играли в ручеек: как снег в землю, которая солнцем нагревается, утекает, так и пары меняют друг друга – быстро и весело.

В русском фольклоре есть особое направление: хороводные песни. Обычно в них повторяются названия каких-то движений: по принципу качели «туда-сюда» или по принципу самого хоровода – «вокруг».

Посею лебеду на берегу,

Мою крупную рассадушку,

Мою крупную зеленую.

Погорела лебеда без дождя,

Моя крупная рассадушка,

Моя крупная зеленая.

Пошлю казака по воду,

Ни воды нет, ни казаченька,

Ни воды нет, ни казаченька.

Кабы мне да, младой, ворона коня,

Я бы вольная казачка была,

Я бы вольная казачка была.

Скакала, плясала б по лугам,

По зеленым по дубравушкам,

По зеленым по дубравушкам.

С донским, с молодым казаком,

Со удалым добрым молодцем,

Со удалым добрым молодцем.

Раздушечка, казак молодой,

Что не ходишь, что не жалуешь ко мне,

Что не ходишь, что не жалуешь ко мне?

Накануне Троицы березку выбирали и заплетали ее веточки, к земле пригибали, и колышком закрепляли каждую. Круг березовый лентами яркими украшали, потом хоровод водили вокруг и пели:

Березка, березка,

Завивайся, кудрявая!

К тебе девки пришли,

К тебе красные пришли,

Пирога принесли

Со яичницей.

После садились и трапезничали. На саму Троицу снова шли к этой березке, расплетали ветки, водили хоровод, светлые песни пели.

Хороводы всегда хорошо организовывали. Иногда хороводницу выбирали – самую бойкую женщину, которая могла в круг всех построить, сама движения ловко придумывала, да новых хороводников захватить умела. Хороводили и пели всегда. Раньше играли на гуслях, балалайке, трещотки в ход пускали, дудочки, а теперь и гармошки разные в ходу.

На севере Руси хороводы были чинные, неспешные, под песню глубокую и многими смыслами исполненную. В средней части Руси хороводы водили ритмично, с хлопками и притоптыванием чинным. А на юге хороводы яркие, стремительные, веселые, которые обязательно перерастали в общую пляску залихватскую.

В старые времена в хоровод вступать могли только те девицы и парни, которые уже взрослеть начинали. Потому как хороводили и любовь свою искали, суженого или суженую. Вот плывут лебедушками девушки, в песне хороводной сердце раскрывают. А парни осанку держат. Уронит девушка платочек, а парень поднимает тут же – глаза встретились, и вот уж сердца обоих загораются. И идут они рядом в хороводе за руки держатся, а потом так и всю жизнь. В любви и радости – вслед за солнцем.

Какие еще забавы были у русичей? Играли, например, в шахматы.

Шахматы – ума забава

Оказывается, русские люди с древности шахматы любили. Французы, которые себя самыми просвещенными считали, еще столетия четыре назад докладывали своему королю: «Эти русские превосходно играют в шахматы; наши лучшие игроки перед ними – школьники» (из французской хроники, 1685 г.). Вот оно как! А русские тоже гордились и славу этим завоевывали.

Сказывают, что доски игровые, размеченные клеточками, вроде как в Индии придумали, там цари-раджи всякие играли на золоченых полях и чатурангой игру такую называли. Есть даже легенда о том, как раджа надумал наградить математика простого за игру такую интересную. А тот и попросил: «Дай зерна мне, о великий. Положи мне на первую клетку одно зернышко. На вторую в два раза больше, и каждый раз удваивай». Подумал раджа, что легко он расплатится. Но не тут-то было: скоро зерно надо было мешками к доске подносить и так до конца и не досчитали все зернышки.

Потом персы заезжие то же самое подхватили. А вскоре и до русичей дело дошло – увлеклись сильно и до сих пор любят. Шахматами назвали, потому что «шах» и «мат» – смерть властителя. Два игрока фигуры по полю из клетки в клетку двигают, пока властитель одного игрока не победит властителя другого.

С былинных времен русичи шахматами «забавлялись»:

На том раздольище чистом поле

Собиралось тридцать богатырей без одного,

Сидят молодцы в белом шатре;

В белом шатре белополотняном,

Сидят молодцы, забавляются,

Играют в шашки-шахматы,

Во тыи велеи золоченыя.

А ведь и Садко, богатырь-купец, чтобы царя морского на дне Ильменя священного одолеть, с собой доску шахматную прихватывает:

И с пущали сходню ведь серебряну,

Под красным золотом.

Походил Садко, купец, богатой гость,

Спущался он на сине море,

Садился на шахматницу золоту…

Для фигурок шахматных с древности дерево, камень или кость брали. И те и другие мастерски получались. Из дерева можжевельник или ель предпочитали, потому что узорами чудными они удивляли.

В. Шварц «Сцена из домашней жизни русских царей (игра в шахматы)», 1865.

Шахматным искусством мудреным владели очень многие русичи – и из простых, и из княжеских домов. Играли женщины и дети, холопы и ремесленники, бояре и купцы. И цари играли. Ивана Грозного называют, который с шахматным столиком не расставался, Бориса Годунова да и Петра-царя тоже. Все любители были большие турниры устраивать при дворе. А Екатерина Великая живое шахматное поле делала: по полю клетчатому живые люди ходили. Вот потеха-то была!

И священники тоже играли. Правда, запрещали им: «Аще поп играет шахы да извержется сана своего». Считали, что игра эта, которая разум мутит да от дел божеских отвлекает, от дьявола. Несерьезной, в общем, игрой считали. Но время шло, и все изменилось. Теперь всем играть можно и нужно даже. Никто не запрещает. Даже спортивной игрой назвали, где каждый разумно свою честь и совесть защищает.

Знаем, что защищаем

Ость в языке русском, что тайны многих веков хранит, слово мудрое – «защита». Матери просят о защите невинных и чистых детей, только-только родившихся. Жены крест перстами кладут вслед уходящим на войну мужьям, чтобы защитить их от напастей смертельных. Строим дома, чтобы сберечь, защитить тепло домашнего очага от ветров буйных, от дождей холодных, от морозов трескучих.

А ведь слово это не просто так появилось и стало важным для нас. Еще древние воины русские, чтобы в бою за родные дома победить, врага одолеть и подальше отогнать, щитами пользовались, за щитами стояли.

Рассказывают, что мастера круглые щиты поначалу из кожи крепкой бычьей делали: замачивали в воске жидком и потом долго варили. Смеялись поначалу враги наглые, не верили, что спасет это русичей. Но потом, когда и следа на щите таком от удара самого острого меча не оставалось, задумались они. Стали посылать своих мастеров, чтобы секреты русских щитников выведали. С тех пор они русскую мудрость уважать стали, потому как поняли: от природы-матушки русичам все дано.

Научились славяне щиты и из прочного дерева делать: тиса, клена, пихты. Дощечки чешуей в форме овала выкладывали, в центре отверстие оставляли для умбона – накладки острой. Умбоном тоже богатырь отражать атаки врага мог, как оружием. С внутренней стороны щита рукоять делали из теплого тополя или нежной ольхи, ремень кожаный под плечо правое подгоняли.

А еще позже щиты ковать из металла научились, чеканками искусными их украшать. Только теперь они были в форме капли, так тело воина прикрывалось полностью, надежно.

Щиты, метровые в обхвате, тяжелые получались, но поднимали их воины легко, ведь с самого детства мальчики учились носить их, под присмотром старших воинов, конечно. К четырнадцати годам любой русич лихо на коне скакал и щитами стрелы вражеские легко отражал.

А. Бубнов «Утро на Куликовом поле», 1947.

Клятва на щите, которую богатыри русские перед походом давали, была самой крепкой. К родной земле-матушке колено и голову преклонив, прижимая щит к груди, они верными и честными быть обещали. Связь триединой получалась: земля – щит – сердце воина.

Никогда они не разлучались со своими щитами. Оставить щит на поле боя значило струсить, сдаться. Со щитом или на щите – с честью возвращались богатыри с поля ратного. Со щитом – победителями. А на щите – убитыми, не побежденными. Но не без щита – честь потеряв. Взять на щит – так говорили о пленных.

Каждый щит, русскими мастерами-щитниками сделанный, значением был наполнен. Враги видели красные, цвета крови, победы и силы, щиты и понимали, что русичи к бою готовы: «.Русичи великая поля чремными щиты прегородиша…» (чремными – красными). Белым цветом щиты подкрашивали, когда с мирным походом шли. Знаками солнца на щите – яргами, кругами – свое уважение богу Солнца выражали и помощи просили в правом деле. В центре щита, по оси, змеевик – образ матери-земли изображали. Она помогала каждому защитнику праведному, силы давала. Зверей диких по бокам вырезали, чеканили: медведей, барсов, смелых и свободных. Птицы в верхней части щита воину легким и быстрым помогали быть.

«Смело иди в бой, Родина за тобой», – матери и отцы такое напутствие давали русским богатырям, со щитом в бой идущим. Хотя справедливости только ради нужно сказать, что русичи изначально очень мирными были.

Русские бранятся – только тешатся

Русичи верили, что СЛОВО прежде всего. Поэтому и язык наш в самом начале был очень мелодичным, певучим.

Время шло, враги на Русь нападать часто стали, пришлось русичам учиться защищаться – оборону держать, браниться. Бранники (воины) в битвах Родину-матушку защищали. Когда враги хотят земли твои разорить, дома сжечь, жен и детей полонить – как тут не начать браниться? Вот и появились в языке русичей бранные слова. Бранными словами ругаться стали. А потом и не только во время битвы с врагом, но и в миру. Так или нет бранные слова появились – уже никто точно не узнает. Но они в языке нашем остались, многие есть и сейчас, многие новые появились, некоторые очень привычные для нас, а некоторые удивляют.

Когда-то в старину люди из дерева вырезали своих богов. Получались деревянные фигуры в полную величину – болваны, маленькие – болванчики. Им молились, возле них просили о самом тайном. Но деревянные боги молчали. Всегда молчали. С тех пор молчащего человека стали сравнивать с болваном. Ну а сейчас и вовсе с болваном (деревянным или еще каким) сравнивают человека, которому нечего сказать. Потому что он глуп. Так это слово стало бранным.

Со словом «дурак» тоже история интересная произошла. Для наших предков это было обычное слово-имя «другак». Так называли ребятишек, которые рождались в семье последними. Тогда не принято было сразу настоящее имя давать, чтобы уберечь малыша от темного мира, вот и были «перваки», «третьяки», «другаки». По сравнению со старшими младшие дети всегда неопытными, неразумными были, поэтому и стало так: «другак» – значит глупый. Потом буква «р» из слова ушла, и мы сейчас говорим «дурак», если хотим отругать человека, обозвать его бранным словом.

Давно «мерзавцем» называли просто замерзшего человека. Он до того замерзал, что ничего теплого в его теле не оставалось. Теперь значение этого слова, конечно, очень похоже на старое, но смысл-то по-другому играет. Мерзавец для нас – очень неприятный человек, он совершает подлые поступки, и его не волнует мнение других людей, у него душа замерзла.

А вот еще слова, которые очень близки по смыслу своему: «сволочь», «волочить», «сволакивать». Волочили (везли) по земле или воде всякие тяжелые вещи, которые поднять сил не хватало. Сволакивали, например, озимый бурьян с пашни, потому что он совсем не нужен был, и называли его сволочью всякой. Так и повелось – сейчас сволочами ругают тех, к кому с презрением относятся.

Надо сказать обязательно, что русичи слова зря не тратили, уверены были: «Слово не воробей, вылетит – не поймаешь». Поэтому названия у них были меткие, точные.

И. Прянишников «Сельский праздник», 1870.

Женщину, которая погулять любила, в старину называли так: волочайка, гульня, енда (дикая кобыла), безсоромна (без стыда, значит). А такого же мужчину – бзыря (шатун), блудяшка, буслай (оболтус). Для нас такие слова уж странные совсем. Мало кто их помнит.

Если хотели как-то побранить за черты характера, то говорили, например, так: глазопялка – смотрит постоянно куда не надо, то есть глаза пялит, любопытный; печная ездова – на печи любит ездить-лежать, лентяйка; киселяй, колупай – вялый, медлительный, как кисель, человек; насупа – угрюмый, хмурый; сняголов – сорвиголова, не думает головой, когда что-то делает; чужеяд – паразит, нахлебник, чужое ест; поперешница – женщина, которая спорить любит, поперек идет; суемудр – слишком много суетится, когда мудрит, неумный значит.

Когда-то давно в русском языке появились и более суровые слова, вроде бы как татары их с собой привезли. Матершинными их назвали. Они по всему миру теперь известны. Но пользоваться ими хорошо воспитанный человек не будет. И мы их называть тоже не будем.

А еще правильно замечено, что русич изначально добр и терпелив был. Поэтому даже если побранился сгоряча – быстро остыл, забыл все свои волнения и дальше пошел жить с улыбкой под солнцем. Но юродивые, о которых дальше будет сказано, все равно особенными были.

«Ой, полна, полна коробушка, есть и ситцы и парча. Пожалей, моя зазнобушка, молодецкого плеча!» – разудало распевает герой одной из поэм русского поэта XIX века Н. А. Некрасова. Рисуется образ этакого красивого, любвеобильного коробейника. В народе их звали офенями.

Офеня – афеня, разносчик, кантюжник, щепетильник, масыка и обзетильник – такие синонимы приводит В. Даль к слову «коробейник». Офеня – торговец, который ходил по деревням, городам с мелким товаром – книгами, недрагоценными украшениями, колбасой, сыром, бумагой.

Люди относились к офеням двояко. С одной стороны, быстро раскупали необходимые им вещи, ждали каждого офеню. А с другой стороны, не очень-то их в дом пускали, не доверяли, считали вороватыми. Офени скупали краденое и потом перепродавали его. С середины XIX века офени принялись скупать антикварные вещи у простых людей. Картины, иконы, подсвечники, ювелирные изделия, меха, дорогие костюмы – офени везде находили возможность извлечь выгоду. Конечно же, все это происходило не всегда безнаказанно. И власти смотрели за офенями, и другие корыстолюбцы не прочь были поживиться. Офени вынуждены были придумывать способы защиты. Один из таких способов – офенский язык. На нем офени между собой договаривались, как выгоднее сделку обстряпать, а присутствующие совсем не понимали, о чем идет речь. Например, у фразы: «Стрема, каплюжник. Прихерься» – очень простой «перевод»: «Осторожно, полицейский. Прикинься пьяным». Или вот пример из статьи В. И. Даля: «Ропа кимать, полумеркот, рыхло закурещат воры-ханы». – «Пора спать, полночь; скоро запоют петухи».

Из офенского языка пришли жаргонизмы, уже известные и широко употребляемые: лафа (хорошая жизнь), фомка (небольшой ломик), стремный (опасный), клевый (удачный, хороший), мастырить (делать), валежник (пьяный). Очевидна была связь офеней с преступным миром. Достаточно скоро офенский язык вышел за рамки торгашеской сферы. В XX веке бывалого преступника (сидевшего в тюрьме) отличало умение «ботать по фене».

Юродивых бог уберег

Русские люди всегда состраданием славились. Постучится в дом путник – накормят, обогреют. К оступившемуся милость проявят и понимание. А больного человека жалеют и оберегают.

Но были на Руси люди особые. Юродивыми их звали, потому как точно и не знали, больные ли они – без ума ли по свету ходят, злодеи ли они, праведники ли. Странными их считали. И кто-то боялся, стороной проходил; кто-то ругал и отталкивал; а кто-то святыми считал.

И. Прянишников «Калики перехожие», 1870.

Доподлинно известно про них, что сами они отказывались от всех благ и обрекали себя на муки только по велению сердца и разума своего. А может, то и не муки вовсе были…

Дома у юродивых не было. Про семью свою они не помнили, а может и не знали никогда. Жили где придется. Ели как получится. Спали когда хотелось. Из одежды – только то, что на них надето было – лохмотья грязные. Стыда не боялись. И правду они говорили всегда. Богатому или бедному в лицо – все равно.

Многие считали юродивых лицедеями, потому как любили они вещать среди толпы большой на площадях да у храмов божьих. Но ведь и молчать юродивые могли. Молчания юродивого еще больше боялись, считали, что копится в нем правда горькая в эти минуты. Слышать потом ту правду многим невмоготу было. Про грехи говорили юродивые громко, не скрывая ничего, а про радости не говорили – считали, что тайна это у каждого своя, скажешь громко о ней – назавидуют другие люди в ответ много лиха. Людям плохого не желали они.

Василий Блаженный (XV–XVI вв.) – самый известный юродивый Руси. В его честь назвали собор, расположенный на Красной площади, в самом центре главного города России.

Милостыню юродивые принимали, но не себе брали – отдавали тем, кто нуждался. Себя таковыми не считали. Много рассказывают про святого юродивого Василия, Блаженным его в народе назвали. По площади Красной – что самый центр Москвы – он бродил босой всегда, людям будущее пророчил, болезни мог видеть и исцелять. Однажды царь Иван Грозный лично насыпал Василию золота щедро. Проследили за Василием слуги царские и увидели, что тот купцу «в красных ризах» царев подарок передал. Царь гневаться начал, но потом узнал, что купец-то разорился давно, только одежды красные у него и остались. Не решался купец милостыню просить, а Василий душу его прочитал. Понял тогда царь все о юродивом, уважать стал, прислушиваться.

А вот еще про Василия видели-то многие и записали. Василий свободен от одежд был. Немного только материей прикрыт. И остального не надо ему было. Однажды девицы две, что первый раз такое видели, посмеялись на Василием по невежеству своему, но сразу ослепли. Одна из них поняла, в чем дело, и упала на колени прощения просить. А Василий спросил: « Отселе не будешь ли паки смеятися невежественно?» Исцелил, конечно, Василий и ее и вторую.

Обид ведь не запоминали юродивые никогда, оставляли тем, от кого пошли эти обиды. Поэтому и не обижали их люди, знали, что все вернется к ним же. А юродивые продолжали жить на белом свете да радоваться этому.

Юродивые даром особым предвидения владели. Считалось, что когда-то, еще совсем в стародавние времена, самый мудрый из волхвов, умирая, передал страннику бесприютному свой дар божий. Так и пошел тот странник, свет души особый раздавая задаром. Так ли это было – не знает никто. Но верили юродивым.

Слух ходил про юродивых, что те язык зверей, птиц понимают. Не раз такое замечено было. Часто с юродивым собака рядом была. Грела, защищала, еду добывала. Душа душу понимала.

Как юродивые с земли уходили?… Кто замерзал в стужу лютую, а кто тихо садился и засыпал. Никого не беспокоили уходом своим – потому как светлые были.

Русские люди, как и многие на земле, с древности верили, что смерть человека – это часть жизни. Наступает время, и человек освобождается от слабого тела, но душа продолжает жить и, возможно, новое тело себе найдет.

О покойнике хлопотать -в дальний путь провожать

Много лет назад, когда еще Русь деревянной была, хоронили людей, как и роды принимали, как и свадьбы справляли, так, как Мать-природа то определила. Уважали смерть русичи. Потому и похоронные обряды величавые были.

Похоронные причитания по своей сути были добрыми прощальными песнями. С лаской и тоской причитальщицы рассказывали о смерти человека.

Укатилося красное солнышко

За горы оно да за высокие,

За лесушка оно да за дремучие,

За облачка оно да за ходячие,

За часты звезды да подвосточные!

Покидат меня, победную головушку,

Со стадушком оно да со детиною,

Оставлят меня, горюшу горегорькую,

На веки-то меня да вековечные!

Некак ростить-то сиротных мне-ка детушек!

Будут по миру оны да ведь скитатися,

По подоконью оны да столыпатися,

Будет уличка ходить да не широкая,

Путь-дороженька вот им да не торнешенька.

Без своего родителя, без батюшка

Приизвиются-то буйны на них ветрушки,

И набаются-то добры про них людушки,

Что ведь вольные дети безуненные…

Изначально славяне умерших на костре сжигали, считали – так легче душе от тела освободиться для другой жизни. Но позже, уже когда на Руси церкви появились, стали мертвых хоронить в земле, кладбища, то есть погосты, делать. Только погостить и пойти дальше душа могла, поэтому и погостом место то звалось. Погостить ей можно было всего три дня, а потом дальше – место в другом мире определять. А тело бренное, уже свою службу сослужившее, в земле оставляла душа. Поэтому и считали русичи, что не хоронят тело, а в другой дом отправляют жить, в домовину, или, по-другому, в гроб.

У русичей хорошим делом было заранее себе гроб приготовить: не спеша, по нраву. Для этого инструмент отдельный брали. Доделывали гроб на чердаке (под покровительством богов), обычно там и оставляли, тщательно собрав все стружки, опилки в мешочек, вместе с инструментами, который в гробу оставляли, гроб плотно крышкой закрывали до своей поры-времени. Иногда в такой гроб зерно насыпали. А потом на посев или на милостыню, к церкви когда шли, брали. Особенно верили, что пшеница, насыпанная в гроб, заранее приготовленный, продлит жизнь человеку на долгие года. Не оставляли, в общем, гроб пустым – иначе он смерть притянет к себе.

В. Перов «Проводы покойника», 1865.

Ни за что не позволяли детям малым к гробу прикасаться, смертной приметой это считали. И никогда, даже на чердаке, не ставили гроб поперек – тогда вся семья могла уйти на тот свет.

Гроб делали только по размеру умершего. В верхней части, что совсем узкая – только под голову – была, окошки часто из бычьего пузыря делали, и душа, пока помнила, могла подлетать к своему телу иногда и наблюдать, хорошо ли все. В средней части гроба плохой приметой считалось пустое место оставлять – к болезни кого-то близких, а то и к смерти. А к ногам гроб снова зауживали, но там же немного совсем места оставляли.

Соломкой, на которой покойника омывали, самое дно гроба выстилали. В простых домах гроб просто из досок делали, что от дуба, клена или ели брали, на досках кресты углем рисовали. А в домах, что побогаче – тканью доски обтягивали и выстилали материей, гроб украшали кружевом черным и крестами золочеными.

Умершего, прежде чем в гроб положить, в загробное путешествие снаряжали. Не раньше, чем через два часа после смерти омывали тело тщательно, волосы укладывали, если нужно – лицо подкрашивали. Чистую, лучшую одежду надевали. Чаще всего ту, в которой когда-то ходили под венец. А если под венец еще не ходили, то тем более так покойного одевали. Нельзя было что-то из одежды живых брать. Примета плохая – смертная. Еще красного цвета в одежде не допускали. Это цвет крови – значит покойник кого-то кровного за собой потянет.

Потом клали покойника в гроб, который выставляли на лавку так, чтобы головой покойник к красному углу лежал, а ногами – к выходу. Монетки поверх закрытых глаз клали. Не нужно было покойнику глаза открывать, живых видеть – за собой может позвать, увести. Монетки эти потом в гроб клали, с собой покойник их забирал.

Двери никакие не закрывали – знали точно, что душе свобода нужна. Первые три дня рядом с телом она бродит, неприкаянная, не знает, что случилось с ней. И не дай бог испугается – испуг тот в доме застынет навсегда. Чтобы тело лучше хранилось, к среднему пальцу правой руки медную проволочку привязывали и другой ее конец в сосуд с землей втыкали. Считали, что земля поддерживает в это время умершего.

Наши предки кисель почитали: «То и благо, у кого есть кисель да брага». Кисель изначально и лакомством и едой считали, и напиться и наесться вдоволь можно было, еще и лакомство. Кисель варили на ягодах или молоке, добавляли для густоты муку и сахар. Ближе к нашему времени научились крахмал использовать. Часто загустевший кисель резали кусками и так ели – подобно пирогу.

Про кисель есть выражение «за семь верст киселя хлебать». Сейчас оно в широком смысле означает – пустую бесполезную поездку, напрасно потратить много времени.

Но исторически не все так просто было. Хлебать кисель – так говорили про поминки. Поэтому самое первое значение выражения – «идти далеко на поминки». И семь верст – это явно другое село было (больше 7 километров по современным меркам). Если поминки были в бедном доме, то кисель и был главным поминальным блюдом. Стоило ли идти в другое село, тратить целый день, чтобы попить простого киселя?.. Через века прошло именно это ироничное значение.

Еще известно, что чаще всего киселем и молоком детишек, умерших, не доживших до 40 дней, поминали. В этом было свое значение – и сытно, и сладко, и легко на том свете душе святой младенческой было с такой едой. И скорее всего, именно вследствие этого появилось в детских сказках выражение «кисельные берега, молочные реки», которое чуть ли не рай земной обозначает.

Еще обычай был: ставили стакан с чистой водой к образам в красном углу и хлебом ржаным накрывали, там же лампаду зажигали. Свечи восковые у изголовья ставили. Закрывали белой материей все зеркала в избе, через которые вход в темные миры открыт был. Белый цвет – цвет чистоты и рая. Всем спокойнее было, и душе умершего, и живым.

В ноги покойнику самое необходимое складывали для дальнего пути. Плотнику – топорик, швее – иголочку с подушечкой, детям – игрушки деревянные, больному– рубашку его нательную. Монеток немного клали покойнику с собой – на первое время. Когда хоронили тех, кого колдунами и ведьмами считали, освященные в церкви предметы в гроб помещали – хлеб, травы. Верили, что крест из осины не пустит их блуждающую душу обратно в мир белый. Гребень костяной или деревянный, которым покойника в последний путь причесывали, обязательно в гроб укладывали. Самоубийце – мака, мелких зерен или гороха немного бросали в гроб, чтоб некогда ему было про грешное думать.

Как все убирали, так сразу плакать начинали, причитать, голосить – не плакали только ночью. Ночью оставляли тело отдыхать. Закрывали лицо покойника белым платком и оставляли в тишине. Спать в это время можно было только детям малым да женщинам, у которых роды скоро. Оплакивать приглашали всех женщин села. В белых платках они садились на лавки по бокам от усопшего и пели-причитали о боге, о рае, о жизни. Стихи для упокойных плачей из поколения в поколение передавали, потому все женщины их знать должны были. Мужчины во время плача во двор выходили скорбеть. Три дня положено было покойника в избе держать. Иногда раньше уносили на погост: если болел сильно или тело искалечено было. Перед выносом родственники все прощались с ним, в венчик целовали и тоже слова в путь говорили хорошие. До сих пор, кстати, так заведено: о покойнике либо хорошо, либо ничего. Только с добром русичи в путь последний провожали.

Не всякая могила травой зарастает

Выносили гроб из дома в обязательном порядке так: покойник ногами к двери лежал, на всех порогах, что по пути были, по три раза гробом стучали и кресты рисовали. Но стены старались не задевать. Так охраняли живых, в доме оставшихся. Не хотели, чтоб покойник возвращался. Впереди покойника никто не шел. Вслед за этим сразу полы мыли от дальнего угла к двери, вымывали от смерти избу.

Когда выносили со двора покойника – ворота сразу закрывали плотно. Перед покойником до погоста шел мужчина с крестом или иконой. Затем священник с молитвами тихими.

У русичей существовал обычай покойников греть. Обычно это происходило на первый день Рождества ранним утром, как только солнце начинало всходить. Родственники собирались в одном из дворов – обычно там, где жили старшие в роду, – разжигали костер и становились в круг. Если народу было много, то собирались на восточной части огорода. Видимо, это было связано с поверьем, что рай – куда попадали души умерших – был именно на востоке. Костер было принято жечь из сухого навоза и соломы, из-за чего было очень много дыма. Дым окутывал весь двор. А если учесть, что такой костер был почти в каждом дворе, в дыму утопало все село. Хозяин дома поджигал костер сам, соблюдая определенные ритуальные действия: три раза кланялся на восток, обратившись туда лицом, зажигал левой рукой сноп соломы и потом нес его к общей закладке костра, читая обрядовые слова, например, такие: «Святой дымок несись вверх и на восток, поклонись родителям, расскажи про жителей дома Ивановых». В некоторых областях, стоя вокруг костра, пели песни, спокойные и мелодичные. Считалось, что родственники, ушедшие в другой мир, не только должны погреться в сильные морозы, но и порадоваться, получить приятное известие. А что может быть в этом случае лучше, чем красивая хорошая песня? Согласно поверьям, души мертвых именно во время этого обряда приходили в реальный мир и становились в один круг с живыми. Часто люди даже так и становились в круг, оставляя место для всех, кто умер.

Как возник такой обряд? Возможно, этот обряд был перерождением известного обряда поклонения дедушке домовому. «Греть поминки домовому-дедушке» постепенно переросло в «греть поминки родителям». Это делалось когда-то для того, чтобы умилостивить живущего в доме домового, добиться от него покровительства всему домашнему хозяйству. В обряде, посвященном домовому, вокруг костра обязательно раскладывали снопы разного хлеба, но колосья не сжигали, а позже использовали в разных обережных предметах.

На перекрестке гроб останавливали и ненадолго поворачивали в сторону дома – чтобы покойник навсегда с ним попрощался. Перед гробом цветы бросали и зерно сыпали, а вслед за гробом водой святой пробрызгивали.

До погоста гроб на широких полотенцах, если рядом с деревней было кладбище или веревках, несли мужчины, которым на руку повязывали белые платки. А если далеко место погребения было, то шесты из березы – дерева мира – делали. Могли и на телеге до погоста везти. Из телеги все убирали, только ветки еловые можно было оставить. Родственники сами гроб не несли и за телегу не держались руками, чтобы никто не подумал, будто бы рады они смерти. Встречные все сторонились и молились за душу усопшего.

Еще важно было отпеть покойника. К некоторым священник в дом или во двор приходил – в путь отпевал, избу и двор освящал. Могли и в церковь усопшего принести. Некоторые только к могиле священника приглашали, считали, что там важнее всего душу успокоить, приготовить к переходу в другой мир, рассказать ей и всем горюющим о справедливости, о любви в царствии небесном. Не отпевали только самоубийц, потому как самоубийство считалось страшным грехом против божьего замысла.

Могилу заранее готовили – пока покойник в доме лежал. Место для нее выбирали родственники, иногда сам умерший еще при жизни завещал себя похоронить в месте определенном – и родные обязаны были свято чтить этот завет. Родственники сами могилу не копали, чаще всего с поклоном просили это сделать нищих, что возле кладбища жили. Могли и соседи вызваться помочь или друзья семьи. Если могила была недалеко от дома, то в нее выливали воду, которой покойника обмывали перед одеванием. Причем воду эту приносила в ведре любая женщина, только не жена или дочь.

Мерки для могилы тщательно брали, ведь совсем плохо было, если вдруг гроб был больше могилы или меньше – душу усопшего старались не обижать ничем. Живые сильно близко к краю могилы старались не подступать – ведь была опасность в могилу упасть или, еще хуже, на сам гроб. Это точно значило, что жить мало осталось.

Крышку гроба перед тем как опустить его в могилу, тщательно закрепляли чурочками специальными, а позже – гвоздями. Гроб опускали неспеша, старались ровно держать. Широкие полотенца белые или веревки с шестами, на которых несли гроб с покойником, клали вслед за гробом в могилу, чтобы легкой и широкой была дорога на тот свет. Если священник приходил с глиняным кувшинчиком для окропления могилы святой водой или маслом, то кувшинчик этот разбивали о гроб, бросив сверху в могилу. Потом каждый, кто у могилы стоял, должен был бросить по горсти земли в могилу со словами: «Пусть земля тебе будет пухом», с землей монетки кидали, а в каких-то областях – сладости. Это все делали для того, чтобы не было у покойника горечи от смерти и обиды на оставшихся живых. Потом могилу аккуратно засыпали. Если земля мерзлая была, то ее перед этим прогревали хорошо, чтобы комков не было и ложилась насыпь ровно. Верх могилы холмиком подгребали, с учетом того, что земля просядет со временем, да и чтобы видно было могилу. Сверху могилу «припечатывали»: либо лопатой крест чертили, либо крест деревянный клали или ставили. Считалось, что именно крест не позволит покойнику выйти упырем из могилы и душа не останется в междумирии.

Закрыть могилу нужно было обязательно до захода солнца, иначе в темноту и душа погружалась. А после этого помянуть: стол раскладывали, кутью, блины ставили. Остатки пищи на могиле оставляли, чтобы птицы кладбищенские – души других, в междумирии задержавшихся, – полакомились. Важно было их задобрить, чтобы не мешали новой душе свой путь в другой мир завершить.

На могилах самоубийц крестов не ставили, но клали камень серый. И могилы их обычно за границами кладбища делали – часто даже в лесу, в овраге, на холме. Очень быстро про эти могилы поэтому забывали, время сравнивало их с землей, и зарастали они травой.

Зато на кладбищах могилы всегда стояли ухоженные, чистые. Цветами их украшали, венками еловыми, деревья фруктовые сажали, березки, надписи на табличках делали. Иногда даже могилу как небольшой дом, часовенку, обустраивали, где лавочки, стол были. И каждый поминальный день в гости к усопшему родственники собирались, приносили кутью, блины, медовуху – и поминали.

Во многих фольклорных произведениях отражена вера наших предков в то, что душа способна переродиться, например в растение. В сказке «Упырь» девушка Маруся, убитая упырем и похороненная на перекрестке, возрождается в красивом цветке. Каждую ночь она выходит из него красной девицей, а к утру снова цветком обращается. Боярский сын влюбился в нее, и она ожила полностью. Одна из главных идей сказки – о всепобеждающей любви, перед которой не властны даже смерть и нечистые силы.

Могильную землю всегда считали самой опасной. Домой ее не носили. Обувь если случалось испачкать, отряхивали или мыли до ворот, не заходя не то что в дом, а даже во двор. С другой стороны, верили, что могильная земля притягивает к себе смерть, поэтому, когда скотина начинала повально болеть, ее окропляли водой, перемешанной именно с могильной землей.

Забрать что-то с могилы – вещи, монетки, раскопать могилу, что-то разрушить, сломать – это значило осквернить ее. Русичи верили, что смертная кара обязательно настигнет того, кто не чтит законы предков. Они всегда уважали то, что им было дано природой-матушкой. Берегли свою жизнь, но, если приходило время умирать, принимали это достойно, потому как верили, что и не смерть это вовсе, а начало нового. Поэтому могилу – последнее пристанище тела – очень тщательно делали. Верили они, что это дом души до той поры, пока она в «солнцеву страну» не попадет.

Заключение

Солнцева страна

Рассказывают, что есть у славян Солнцева страна. Где эта страна?

А там, где нога человека-русича почти не ходила. Были вроде бы смельчаки или беглецы, которые возвращались и рассказывали. Одни утверждали, что, если в крылатую ладью ногой ступить, гордо расправит она свои белоснежные паруса над легкими волнами, и понесет ее ветром живым в ту страну заветную. Другие глаголили, что есть и на земле заветная тропинка, которая через золотые чертоги проложена да мимо берегов рек молочных выткана. Но где именно было то место, так никто точно и не сказал.

И стремился человек русский найти ответ среди древних писаний да во глубине дремучих лесов. Кто-то блуждал среди гор высоких, где все времена года мешаются и земля с небом соединяется. А другой до озер-морей глубоких добирался и искал остров, синими водами окруженный. Тернист путь к Солнцевой стране и долог – но не терялась никогда вера славян, что их души обязательно там свое пристанище найдут.

Вещий песнопевец Боян пел когда-то в песнях своих, что среди облаков перистых есть тропа Троянова, вот она только и приведет к светлому саду, с которого Солнцева страна начинается, а в нем – к древу вечному. И сможет пройти по этой тропе только тот русич, у которого сердце горячее да душа чистая, который всегда по тропам праведным ходит да верой-правдой Отчизне служит.

Солнцева страна – это место, где птицы поют нежными голосами, звери добры к людям, земля цветами круглый год усыпана, и даже люди там белые живут, тихие и спокойные. В центре солнцевой страны мировое дерево растет. У дерева того поет сладкоголосая Сирин, а появляющееся вновь солнце встречает взмахами крыльев мудрая Алконост.

М. Нестеров «Два лада», 1905.

От дерева того вечного и родилось все, что есть на земле. Души умерших людей возвращаются на самую его вершину и вечно там живут вместе с птицами. А каждый солнечный день аисты – мудрые чернокрылые трудяги – берут души, которые снова готовы жить на обычной земле в новом младенческом теле, и уносят их, светлых и чистых, к новым людям-родителям.

Иногда легкий ветер подхватывает семена от чудных цветов, которые распускаются каждую солнечную минуту на мировом дереве, и приносит их людям. Тогда прорастают те семена в красивых орнаментах славянских на одежде, домашней утвари, расцветают красными цветами на рушниках да скатертях белоснежных. И поют русичи в своих сказках и былинах про то дерево, чудесной вечной силой наделенное.

В Солнцевой стране растут и яблони с молодильными яблоками, о которых многие сказочные русские князья и цари мечтают. Однако те яблоки даже в сказках может добыть только светлый человек. Злым да темным людям молодильные яблочки лишь во вред.

Ворота высокие в Солнцеву страну всегда закрыты на ключи многие. Охранником там мудрый ворон служит. Он и решает, кому давать ключи, а кому нет. Ворон же ведает живой и мертвой водой – открывает источники тем своим воронам-братьям, кому особо доверяет. Иногда ворон отдыхает, спит. И тогда в Солнцевой стране наступает тишина, только слышен шелест крыльев ласточки-ведуньи, которая ключи от ворот подхватила и хлопочет теперь, отдает приказы грифонам, василискам и драконам трехголовым огнедышащим, чтобы охраняли все дороги и никого не пускали. Трудно попасть в Солнцеву страну, нужно быть очень смелым и настойчивым.

По всей Солнцевой стране петляет молочная река, окруженная дубами могучими да березками плакучими. Когда смотрится в ее воды зорька ясная, тогда свирель волшебная начинает петь и тогда же вспоминают русичи на земле обычной и простое, и главное, что в судьбе их было. Все возможным становится в этот миг. И стылых вод хрусталь поворотить назад, и вспомнить о тех веках далеких, когда борта ладей резных причаливали к берегам, а витязи блистали сомкнутыми щитами, освобождая Русь святую от полчищ азиатской саранчи и гнусных змей, которые ползли от Запада. Тех павших тогда витязей кровь породила русла наших рек полноводных, щиты их проросли дубами, и теперь спасают Русь, хрустальным перезвоном (чарующим) перекликаясь в свете алых зорь, встречая солнца луч сегодня и всегда. И кланяется им в пояс зеленая трава, перенося свой шепот волнами ветров до самых крон чудесного сада Солнцевой страны.

* * *

Время прикрыло мхом пепел времен древнерусских. Но если жив человек, любящий Русь, то и солнце имеет право озарять мир яркими лучами да пробуждать цветы памяти, что способны времена соединять. Не сотрется память о былом да старом, что ковалось громами и молниями. Не затуманится тропа преданий и легенд народных. Будет и впредь Русь наша волей и светом напоена. Возрождение ей в судьбе написано. Ведь правдой Солнца ясного удивительная Русь обережена.

Content

Жанна Андриевская
Сказы о жизни и быте русского народа

От автора

О книге

Вступление

Алатырь-камень – начало земли русской

Мудрый дом – и счастье в нём

Мудрость и честь в избе русской есть

Наличников кружево избе каждой нужно

Топор острее, так и дело спорее

Деревянные города – каменная сила

Добра та речь, что в избе печь

Сведем домок в красный уголок

Крепкая дверь – и дом без потерь

Зеркала виденье – жизни отраженье

Полные сундуки – изба богата

Русское коромысло – ожившая радуга

Стирать – это вам не играть, а бучить

Колодезная вода – чистая судьба

Баня парит, баня правит

И снаружи красота, и внутри не пустота

Волосы – дар от Велеса

Головной убор – мудрости узор

Кокошник русский – красоты оберег

Русский платок – сердцу милок

Была бы голова на плечах, а шапка найдется!

Украшения – природе уважение

Юбка длинная – судьба счастливая

Одет щеголем да и ходит гоголем

Лапти плесть – не кашу есть

Жизнь краше, когда полна чаша

Утварь к месту – в избе не тесно

Был бы обед, а ложка сыщется

С самоваром не скучаем

Порядок в еде – достаток в избе

Хлеб-соль кушай и добрых людей слушай

Как ни кинь, а везде блин

Щи да каша – пища наша

Яства старинные русские

Хмель, как и вода, нужен всегда

Жить да быть -ума копить

Свадьба и счастье на одной телеге в дом едут

Повитуха походит – всему делу пособит

Именем гордись, к имени родись

Русская люлька – колыбель счастья

У колыбели судьбу детям пели

Обережное слово всякий раз ново

Жизнь узелками складываем сами

Мотанку мотать – дом сберегать

Снежная баба – вам не забава

Шептуны – не колдуны, а знахари

Гадать – счастье искать

Была бы уда, а рыба будет

У всякой охоты свои заботы

А на ярмарке что есть, вам всего не перечесть

Гусли звенят, про жизнь говорят

На качелях неспроста мы летим под небеса

Русский хоровод – за солнцем корогод

Шахматы – ума забава

Знаем, что защищаем

Русские бранятся – только тешатся

Юродивых бог уберег

О покойнике хлопотать -в дальний путь провожать

Не всякая могила травой зарастает

Заключение

Солнцева страна