Вильгельм Люббеке

У ворот Ленинграда. История солдата группы армий «Север». 1941–1945

William Lubbeck

At Leningrad’s Gates. The Story of A Soldier With Army Sroup North

Copyright 2006 © William Lubbeck and David Hurt

© Перевод, издание на русском языке, «Центрполиграф», 2017

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2017

* * *

Предисловие

Историю своей жизни я писал не для того, чтобы произвести впечатление на читателя или выставить себя героем. Подобно миллионам других, сражавшихся на фронтах Второй мировой войны, я был простым солдатом, который выполнял приказы и свои обязанности. Героями стали те, кто вдали от дома пал в ожесточенных сражениях.

Видимо, относительно меня у Бога были другие планы, и он сохранил мне жизнь. Мои свидетельства о прошлом – дань памяти тем солдатам, что исполнили свой долг и пожертвовали собой, так и не вернувшись с войны.

Эта книга посвящается также Аннелизе, сестре милосердия, которая выхаживала раненых в немецких полевых госпиталях в течение двух последних лет войны. Никакие слова не могут выразить моей бесконечной благодарности за ту надежду, что дала мне ее любовь на протяжении долгих военных лет, и за счастливые годы нашей совместной послевоенной жизни.

Во время поездки в Германию летом 2003 г. моей дочери удалось отыскать нашу с Аннелизой переписку военных лет. Чтение этих писем пробудило во мне одновременно горькие и отрадные чувства и помогло провести черту под моим прошлым. Мне стало легче, когда я поделился своим военным опытом с семьей и широкой аудиторией читателей.

Я надеюсь, что мой рассказ поможет многим людям лучше понять, что представляла собой Вторая мировая война, и, в особенности, прочувствовать жестокий характер сражений на Восточном фронте. Американцы часто не понимают мотивацию немецких солдат, участников Второй мировой войны. Большинство рядовых солдат не были сторонниками Гитлера и не поддерживали нацистский режим. Они были просто патриотами Германии, стремившимися служить своей стране.

Я в большом долгу перед народом Соединенных Штатов Америки, которые приняли меня и мою семью как своих сограждан и позволили нам осуществить свою американскую мечту. Я надеюсь, что моя история поможет гражданам страны, принявшей меня, по достоинству оценить разнообразный опыт американских иммигрантов.

Вильгельм Люббеке

Введение

Прочитанный мной в первоисточнике рассказ солдата армии Наполеона о походе в Россию в 1812 г. позволил взглянуть на ту давнюю войну глазами человека, жившего в то время, чего не может дать общая история. Заканчивая чтение мемуаров Иакова Вальтера «Дневник наполеоновского солдата-пехотинца», я пришел к выводу, что ветеран последней войны в России Вильгельм Люббеке[1] должен рассказать о собственном выдающемся опыте немецкого солдата Второй мировой войны.

В то время как мы с выгодной позиции нашего сегодняшнего дня часто рассматриваем историческое прошлое как ряд неизбежно следующих друг за другом событий, Люббеке был непосредственным свидетелем разворачивавшейся перед ним исторической драмы. Он не знал, как сложится его судьба и чем закончится война. Было трудно убедить его, скромного человека, поделиться своим уникальным опытом, но он все-таки решил рассказать свою историю выжившего на войне немецкого солдата и тем самым отдать дань памяти своим павшим боевым товарищам. Кроме того, мемуары дали возможность современной аудитории исчерпывающе и по-новому взглянуть на уходящую все дальше в прошлое войну.

В работе над книгой был использован материал многочасовых интервью, для обработки которых было потрачено не меньше времени, чем для их записи. В мемуарах отсутствует хронологическая последовательность событий, поэтому, по мере того как разворачивалось повествование, было необходимо дополнять его отдельными важными деталями, избежав недоговоренностей. В процессе написания книги неоценимым подспорьем оказалась недавно обнаруженная переписка военных лет Люббеке с его будущей женой Аннелизой, которая позволила ему вспомнить некоторые яркие события его военной жизни на различных этапах войны. Написанная Куртом фон Зидовицем «История 58-й пехотной дивизии, 1939–1945 годы» (Podzun, 1952) также оказалась очень ценным источником; книга помогла Лаббеку восстановить последовательность событий.

Несмотря на то что Люббеке со временем приобрел на войну более широкий взгляд, в сравнении со своим прошлым опытом, мы пошли на сознательное ограничение тематики мемуаров, оставив только его личные впечатления, избегая всяких «а что, если». Его поступки, наблюдения и чувства стали главным фокусом книги.

Поскольку после своего переезда в Америку в рассказах о военном времени он никогда не углублялся в подробности, с каждым его интервью на меня обрушивался поразительно большой объем новой для меня информации. Настоящее уходило, когда он вспоминал себя в прежней жизни гражданина и солдата Германии, и на фотографиях эрудированного американского инженера на пенсии проступали узнаваемые черты отважного немецкого юноши.

Восприятие немецким народом событий до и во время Второй мировой войны резко контрастировало с таковым у американского народа. Мы разрешили себе посмотреть на события с иной точки зрения, нисколько не подвергая при этом сомнению моральную правоту того дела, за которое сражались Соединенные Штаты и союзные державы Запада. Мемуары помогают нам лучше понять, почему цивилизованные, культурные немцы были готовы сражаться и умирать при нацистском режиме.

Рассказ Люббеке об этих годах объясняет, как первоначальные успехи нацистов в деле возрождения могущества и престижа Германии помогли им обеспечить себе более широкую поддержку общества. Однако он также утверждает, что тем не менее многие немцы не доверяли нацистам и видели отрицательные стороны диктатуры Гитлера. Это противоречие заставляет задать критический вопрос, почему многие немцы были готовы воевать, несмотря на свои глубокие и множившиеся сомнения в действиях своего правительства.

Нацистская пропаганда играла важную роль в формировании немецкого общественного мнения, манипулируя им и поддерживая популистские представления об окружающем мире. В конце концов, большинство немцев приняло необходимость войны, чтобы ликвидировать несправедливые по отношению к немецкой нации положения Версальского мирного договора и противостоять угрозе европейской цивилизации со стороны сталинского коммунизма.

Когда Люббеке оправдывает восстановление экономической и военной мощи Германии и верит в справедливость дела своей страны, он одновременно выступает против репрессивного характера нацистского режима и радикального экстремизма. Несмотря на то что он не доверял Гитлеру и не верил в нацистскую идеологию, он честно отслужил все шесть военных лет. Как и у многих немецких солдат, его борьба вдохновлялась патриотической любовью к своей стране, глубоким чувством долга и желанием выжить на войне вместе со своими товарищами.

Родившийся в 1920 г. Вильгельм Люббеке вырос на ферме своих родителей в деревне Пюгген. В 1930-х он наблюдал со смешанными чувствами за подъемом нацистов и укреплением их власти в Германии. Как и для большей части немцев, главной целью его жизни было добиться успеха, просто жить, не задумываясь о политике.

Переехав в начале 1938 г. из Пюггена в Люнебург, он стал учеником электрика, что было необходимо для включения его в программу подготовки инженеров-электротехников. Год спустя он познакомился с Аннелизой Берндт; завязавшиеся между ними отношения дали ему надежду пережить наступившие тяжелые времена.

Призванный в армию в 1939 г., когда началась война, Люббеке попал в роту тяжелого вооружения 58-й пехотной дивизии. Приняв участие в быстро завершившейся войне Германии с Францией, он продолжил службу в оккупационных войсках в Бельгии. Весной 1941 г. его дивизия вошла в состав группы армий «Север», готовившейся к вторжению в Россию согласно плану «Барбаросса».

Летом в первые дни войны он был назначен передовым наблюдателем. Его дивизия вскоре после боев в пригородах Ленинграда была отведена в окрестности города. Вместе с другими немецкими соединениями она принимала участие в осаде города по приказу Гитлера в самом начале жестокой зимы.

Боевая мощь и опыт советских войск в течение двух последующих лет постоянно росли. Ожесточенные бои шли на реке Волхов, в коридоре Демянского котла, у Новгорода и Ладожского озера – в этих местах пришлось воевать Люббеке.

В конце 1943 г. вскоре после награждения Железным крестом 1-го класса Люббеке был направлен в военное училище в Германию. После возвращения на фронт в конце весны 1944 г. он принял командование над своей бывшей ротой, которая почти год, ведя изматывающие бои, отходила через Прибалтику в направлении Восточной Пруссии.

После освобождения из лагеря для военнопленных Люббеке пришлось бороться за выживание в пораженной экономическим кризисом послевоенной Германии. Ведя полуголодное существование, он и его жена были вынуждены пойти на риск и попытаться проникнуть за железный занавес – добраться до фермы его родителей в советской зоне оккупации. Супруги после шести тяжелых послевоенных лет все же приняли решение покинуть Германию.

Отправившись в эмиграцию, почти ничего не имея, Люббеке и его семья в течение многих лет обустраивались на новом месте, сначала в Канаде, потом в США. Его история преодоления неблагоприятных жизненных обстоятельств и интеграции в новое общество в качестве американского иммигранта замечательна уже сама по себе. Это дало ему уникальную возможность рассказать о своем опыте немецкого солдата.

Были предприняты всевозможные усилия, чтобы как можно более правдиво отразить в мемуарах произошедшие события в надежде, что они пополнят наше знание истории. Кроме нового важного взгляда на опыт немецких солдат на фронтах Второй мировой войны, рассказ Вильгельма Люббеке показывает нам, как характер человека, глубокое чувство дисциплины и любовь к женщине и своей семье отразились на его жизненном пути, позволили ему выжить и добиться успеха в тяжелых обстоятельствах во время и после войны.

Мне выпала привилегия рассказать широкому кругу читателей его проникновенную историю.

Дэвид Хёрт, июль 2006 г.

Пролог. Апрель-май 1945 г.

Последние приказы. 16–18 апреля 1945 г.

Это был конец.

Это был конец моей роты.

Это был конец 58-й пехотной дивизии.

Это был, возможно, конец Германии и мой.

За четыре года начиная с вторжения в Россию 16 апреля 1945 г. стало для меня самым тяжелым днем войны. Потребовалось всего несколько часов, чтобы моя рота тяжелого вооружения просто перестала существовать.

Разгром произошел в Фишхаузене[2], где проходила основная дорога. Это не было сражением. Скорее это было катастрофическим апогеем не ослабевавшего ни на час вражеского обстрела, преследовавшего нас во все время нашего отхода на запад в течение предыдущих недель. В итоге мы попали в ловушку, сбившись в скученную толпу вместе с другими немецкими частями, старавшимися проехать по единственной дороге, пролегавшей через этот восточнопрусский город. Продвигаться дальше вперед не было никакой возможности.

Восточная и Западная Пруссия. Начало апреля 1945 г.

Соединения четырех советских армий при поддержке сотен самолетов открыли сосредоточенный артиллерийский огонь по городу, что привело к опустошительным результатам. Те, кто не успел отойти на соседние улицы, были уничтожены падавшими беспрестанно русскими бомбами и снарядами. На западной окраине Фишхаузена меня обстрелял на бреющем полете советский штурмовик. В мое лицо впились небольшие отдельные осколки, я почти ничего не видел, кровь заливала мои глаза; однако мне повезло, и я счастливо уцелел в этой бойне.

Было ясно, что из той сотни солдат моей роты, что вошли в Фишхаузен, большая часть погибла. Я мучительно переживал смерть своих бойцов, хотя их трагическая кончина была на войне обычным делом.

Ужаснее всего для меня было видеть повсеместное падение воинской дисциплины; началось это задолго до Фишхаузена. Вплоть до последнего времени, несмотря на ухудшавшееся военное положение, в армии успешно поддерживалась дисциплина в частях и связь между ними. Теперь же все пришло в страшный беспорядок.

При нашем катастрофическом положении невозможно было представить, что всего лишь три с половиной года назад, когда мы стояли у ворот Ленинграда, те же самые русские находились на грани разгрома. Однако в последующие годы становилось все заметнее, как война постепенно меняла свое течение. Советская армия восстановилась, объединилась с западными союзниками и вынудила Германию перейти к стратегической обороне.

Когда я вернулся уже в чине офицера на Восточный фронт в мае 1944 г., наши войска оставили большинство завоеванных прежде советских территорий. Группа армий «Север», одно из трех больших немецких соединений на Восточном фронте, отошла из-под Ленинграда в Эстонию. Несколько недель спустя группа армий «Центр», расположенная южнее нас, была разгромлена в результате мощного советского наступления. В последующие месяцы наше отступление продолжилось, и мы уже оказались на землях немецкого рейха.

С середины января 1945 г. шли постоянные бои с неудержимо продвигавшимися в пределы Восточной Пруссии советскими частями. Я продолжал командовать ротой, ряды моих солдат редели на глазах. Перед лицом подавляющего превосходства Красной армии в личном составе и вооружениях становилось ясно, что наше положение будет ухудшаться с каждым днем. Тем не менее мы продолжали сражаться. Какой был у нас выбор? Имея перед собой на фронте армию противника, а в тылу Балтийское море, надежда пробиться в Центральную Германию была ничтожна. Оказавшись в безвыходном положении, нам оставалось только бороться за собственные жизни.

В конце марта меня произвели из обер-лейтенанта в капитаны; как мог, я старался поддерживать дисциплину и моральный дух своих бойцов. Ни для кого из нас не было секретом, что нас ожидает в будущем. В этих обстоятельствах погибнуть от русской пули в бою казалось гораздо лучшим выходом, чем оказаться в лагерях для военнопленных в Советском Союзе.

Будучи офицером, я особенно боялся попасть в плен. Если меня не убьют в бою, мне придется сделать выбор между пленом и самоубийством. Я решил оставить последний патрон для себя, хотя и не был уверен, найду ли я в себе мужество им воспользоваться. Всего за два месяца до своего двадцатипятилетия я не хотел умирать. До сих пор смерть проходила стороной, и передо мной не вставала ужасная дилемма.

Теперь, когда от Фишхаузена остались дымящиеся развалины и Красная армия находилась от нас всего в 3 километрах, мы отходили на запад вместе с уцелевшими немецкими частями по основной дороге к сосновому лесу.

Находясь на пределе своих физических возможностей и в состоянии психологического стресса, я чувствовал неимоверную усталость и передвигался автоматически. Даже не я, а мое тело. Я не мог ни о чем думать, но ощущал серьезнейшую ответственность за своих бойцов. Моей целью было найти уцелевших в бойне и укрыться в каком-нибудь оставленном доме или в лесу в одном из пустых бункеров, предназначенных для хранения оружия.

Кровь заливала глаза и мешала мне отчетливо видеть. Спотыкаясь, я шел вдоль дороги, едва отдавая себе отчет, где я и куда иду. Через каждые пару десятков метров свист приближавшегося снаряда заставлял меня бросаться на землю. Снова поднявшись на ноги, ковыляя, я шел вперед, стараясь разглядеть следующее место для укрытия.

На расстоянии не более полутора километров от Фишхаузена на северной стороне дороги появилась группа солдат из десяти человек моей роты. Они собрались толпой у входа в маскированный подземный бункер, размером около 20 на 30 метров. Среди них был старшина роты Юхтер, начальник обоза; двое фельдфебелей; два обер-ефрейтора и несколько рядовых.

«Где остальные?» – спросил я. Мой голос звучал глухо. Один из солдат тихо ответил: «Мы попали под артиллерийский обстрел и бомбежку. Мы потеряли наших лошадей. Мы потеряли наше снаряжение. Мы потеряли все. Все пропало. Мы единственные, кто остался». Кто-то смог пережить атаку русских, кто-то потерялся в возникшей неразберихе или бежал на запад.

Мы замолчали. Трагичные события последних часов и недель исчерпали все наши силы. Думая о неминуемой близкой развязке, все в бункере мрачно молчали. Бойцы хотели всего лишь знать, какова сложившаяся обстановка и что делать дальше. Они смотрели на меня, ожидая ответа, но я знал не больше их. В первый раз за всю войну я был предоставлен самому себе, и, в отсутствие приказа, понятия не имел о планах наших дальнейших действий.

Понимая настоятельную необходимость хоть как-то прояснить ситуацию, я обещал своим бойцам, что разыщу командира нашего 154-го пехотного полка подполковника Эбелинга, как только позволит мое зрение. Один из бойцов занялся мной: промыл мои глаза и удалил из ран на лице осколки; через час я уже мог достаточно хорошо видеть и начать поиски командира.

Приказав личному составу ждать в бункере, я вошел в лес по узкой тропе и направился на запад. Снаряды продолжали периодически падать, но они не мешали мне вести разведку местности. 15 минут спустя я натолкнулся на небольшой замаскированный бункер в 8 метрах к югу от основной дороги. Собираясь войти, я не ожидал кого-либо там увидеть.

К моему глубокому удивлению, внутри находились, судя по красным лампасам их форменных брюк, с полдюжины немецких генералов. Потеряв на краткий миг дар речи, я по привычке принял положение «смирно» и отдал честь. Сгрудившись вокруг стола и склонившись над картами, они не обратили никакого внимания на мое внезапное появление и также отдали честь.

В это самое время, когда я собирался обратиться к ним для получения нового приказа, внезапно возникший над бункером гул авиамоторов вывел меня из неловкого положения. Генералы залезли под стол, а я, пригнувшись, выбежал из убежища. Подлетавшие с юга бомбардировщики Б-25 «Митчелл» американского производства[3] с советскими красными звездами на фюзеляжах начали снижаться над нашим районом. На высоте 1000 метров небольшие черные точки стали отрываться от самолетов, сливаясь в тонкие струи, в непрерывном падении устремлявшиеся к земле. Оставались секунды на то, чтобы найти укрытие, прежде чем бомбы начнут утюжить то место, где я только что стоял. Я прыгнул в траншею около 2 метров глубиной. Если вы намерены спрятаться в бункере, перекрытия которого от точного воздушного удара сразу обрушатся, то вы обречены. Если вы укрылись хотя бы в неглубоком окопе, осколок или бомба могут упасть непосредственно на вашу позицию и убить вас или серьезно ранить. Вы можете также получить контузию от рядом упавшей бомбы, но все равно больше шансов уцелеть.

Согнувшись в траншее, я держал голову ближе к поверхности, чтобы не быть заживо погребенным под осыпавшейся землей. Прикрыв ладонями уши, я открыл рот. Если взрыв случится поблизости, это спасет мои барабанные перепонки. В бою солдат освоит многие приемы выживания, если он проживет достаточно долго, чтобы выучить преподанные уроки.

В тот самый момент, когда я укрылся в траншее, вокруг меня начали рваться одна за другой русские бомбы; это было похоже на салют из огромных петард. Оглушительные взрывы сотрясали землю, вызвав воздушную волну небывалой силы. В этот миг я подумал о том, не изменило ли мне окончательно мое везение и что теперь мне приходит конец. Удивительно, но я не испытывал чувства страха. Обстрелы и бомбардировки стали привычной частью моей жизни за все последние годы войны, и я привык к ним.

Бомбы продолжали падать, и мне не оставалось ничего иного, как только ждать, когда все это кончится. В голове воцарился абсолютный вакуум, мной овладел животный инстинкт просто выжить. Несмотря на то что я держал рот открытым, мои барабанные перепонки чуть не лопнули от взрыва метрах в двух от меня.

Когда налет наконец-то прекратился, я понял, что мне еще раз повезло выжить. В ушах звенело, и голова кружилась. Неуверенно ступая, я выбрался из траншеи. Несмотря на легкое ранение, я ослабел физически из-за недостатка сна и скудного питания на протяжении последних недель непрерывных боев. Хотя соображал я с трудом, но пытался мыслить трезво. Долг офицера призывал меня заботиться о своих бойцах и быть им командиром.

Несмотря на то что бункер уцелел, я решил, что у генералов были более важные задачи, чем отдавать приказы какому-то командиру роты. Продолжив поиски своего командира полка, я направился обратно в северном направлении и вновь пересек основную дорогу.

Приблизительно десять минут спустя, пройдя около полукилометра, я неожиданно вышел на подполковника Эбелинга, пытавшегося организовать новую линию обороны. Я вздохнул с облегчением; теперь обстановка прояснилась, и я ждал нового приказа.

Эбелинг кратко проинформировал меня о том, что Верховное командование намерено всех оставшихся в живых офицеров нашей 58-й пехотной дивизии направить в Гамбург, чтобы там, в Германии, сформировать из нас будущую новую дивизию. В то же время рядовые бойцы нашей дивизии вливались в 32-ю, еще не воевавшую, пехотную дивизию, которая, действуя в арьергарде, должна была сдерживать наступление Красной армии.

Объяснив мне мою задачу, Эбелинг вписал приказ за своей подписью в мою солдатскую книжку. Поскольку офицеры нашей дивизии должны были добираться до места назначения самостоятельно, эти письменные приказы должны были помочь нам, в случае проверки документов, избежать ареста отрядами СС как дезертиров. Простой росчерк пера спасал меня от смерти или русского плена.

Я был благодарен за неожиданно представившуюся мне возможность спастись от нараставшего хаоса, но тем не менее было предельно ясно, что опасная поездка может и не состояться. Красная армия уже перерезала путь отступления по суше в Германию к западу от узкой длинной песчаной косы Фрише-Нерунг[4], простиравшейся вдоль побережья Балтийского моря. В то же время суда, пытавшиеся прорваться в Германию по морю, могли быть в любой момент атакованы русскими.

Вернувшись к своим солдатам, ожидавшим меня в бункере, я отвел в сторону старшину Юхтера и объяснил ему, что мне дан приказ вернуться в Германию, взяв в попутчики одного из солдат моей роты. Он был первым моим помощником в управлении ротой, и было естественным, что мой выбор остановится на нем. Юхтер был тем человеком, что мог помочь мне в формировании нового подразделения. Но я полагал, что выбор должен был сделать он сам, а не по моему приказу. «Вы отправитесь со мной?» – задал я ему вопрос. «Так точно», – выразил он свое согласие.

Хотя перспектива добраться до Германии и была весьма сомнительна, но мне и Юхтеру, по крайней мере, был дан шанс. Понимая, что новый приказ только обострит чувство безнадежности у остальных бойцов, я не стал говорить им о нем. Только сообщил, что они продолжат службу в 32-й дивизии.

Мне было крайне тяжело расставаться с последними уцелевшими в боях солдатами моей роты. В оставшиеся нам два дня я постарался обеспечить успешный перевод своих бойцов в другую дивизию. Тем временем, используя свои связи в тылу, Юхтер попытался получить для бойцов заслуженные ими ордена.

Два дня спустя после нашего разгрома у Фишхаузена я представил своих солдат к награде Железным крестом 1-го и несколькими Железными крестами 2-го класса. К сожалению, в обстановке невиданного хаоса мне не удалось проследить, как прошло их переподчинение и переход в 32-ю дивизию. В итоге им пришлось заниматься этим самим, подобно заблудившимся в бурю овцам.

Если им не было суждено погибнуть в последние дни войны, они непременно попали в советский плен. Если они были достаточно здоровы и удачливы, то, возможно, после трех-четырех лет плена в России они вернулись на родину в Германию. Даже сейчас, 60 лет спустя, сама мысль об их страданиях и неизвестности их судьбы продолжает мучить меня.

Отчаянная поездка. 18 апреля – 8 мая 1945 г.

Под спорадическим огнем советской артиллерии Юхтер и я оставили бункер во второй половине дня 18 апреля и отправились по главной дороге в направлении города Пиллау[5], находившегося на расстоянии 10 километров от нашего местоположения. Если бы нам удалось попасть в гавань, то появилась бы надежда добраться до северного окончания косы Фрише-Нерунг, переправившись через узкий залив, отделявший ее от Пиллау.

Спустя три часа, когда в наступавших сумерках мы подошли к городу, то увидели ужасную картину. Ветви высоких деревьев, стоявших вдоль дороги, прогнулись под тяжестью десяти или больше повешенных немецких солдат. Юхтер и я замерли в молчании. Мы поняли, что это была грязная работа эсэсовцев. Были ли казненные дезертирами или просто солдатами, отставшими от своих частей и запаниковавшими под обстрелом, – для СС это не имело никакого значения.

Большинство немецких военнослужащих, с кем мне вместе довелось воевать, понимали, что формирования СС составляют часть вермахта, но относились к ним с презрением, считая их политической полицией нацистов. Когда нацистский режим уже близился к своему падению, было неудивительно, что эсэсовцы готовы были вздернуть любого из тех, кого считали предателем, в назидание другим. Будучи свидетелем их жестокой «справедливости», я ненавидел их.

Когда мы проходили через Пиллау, обстрел стал более интенсивным, русские сосредоточили огонь на первом секторе их основной цели. Когда наступало краткое затишье, Юхтер и я оставляли наше укрытие и бежали к следующему разрушенному зданию, чутко реагируя на огонь противника, чтобы во время периодически возобновлявшегося обстрела не оказаться случайно на открытом месте.

Через несколько часов мы вышли к заливу на западной окраине города. В доке уже скопилось несколько сот солдат и беженцев, число которых постоянно росло. Несмотря на хаос, пара паромов продолжала перевозить пассажиров и машины из Пиллау на косу, лежавшую на расстоянии около 200 метров от дока. Нам не оставалось ничего другого, как только ждать своей очереди под то вспыхивавшим, то затухавшим артиллерийским огнем.

Прошло полчаса, и в кромешной темноте мы с Юхтером протиснулись на паром, на котором было около сотни солдат и беженцев, а также несколько грузовиков с различным военным снаряжением. Как только через 10 минут мы причалили на противоположной стороне залива, то забрались вместе с целым взводом солдат в кузов грузовика, переправленного с нами на пароме.

Снаряды продолжали время от времени падать вокруг; наш грузовик присоединился к импровизированному конвою, продвигавшемуся медленно на запад в полной темноте, не зажигая передних фар, чтобы не привлекать к себе внимания русских самолетов, которые могли появиться в любую минуту.

Поездка продолжалась уже несколько часов, когда мы миновали несколько пылавших зданий. Это показалось мне очень странным, так как это место не обстреливала артиллерия, не бомбила авиация. Повернувшись к сидевшему рядом со мной в грузовике солдату, я поинтересовался, что здесь могло произойти. «Ну, возможно, они сжигают концлагерь», – ответил он.

Видя мое удивление, он объяснил мне, что здесь, в этих бараках, содержались враги нацистского режима. Как бы ни было это невероятно, но только сейчас, в самом конце войны, я узнал о существовании концентрационных лагерей.

Это открытие меня озадачило, хотя я еще не связывал их существование с нацистской политикой геноцида. Мое неведение о целой системе концентрационных лагерей во время войны разделяли многие немцы. Фотографии лагерей в немецкой прессе и газетах союзных держав появились только после войны.

В своих увлекательных мемуарах «Европа, Европа» (John Wiley & Sons, 1997) Соломон Перель, который в детстве скрывал свое еврейское происхождение во время обучения в гитлерюгенде в Германии, рассказывал, что он так же был глубоко удивлен, впервые узнав о нацистских лагерях смерти после окончания войны.

Способность гитлеровского режима скрывать от населения акты массовой жестокости показывает эффективность его контроля над информацией. Если бы подобные факты стали известны, нацисты лишились бы всенародной поддержки. Подобно большинству немцев, я почувствовал, как глубоко был обманут, когда узнал, что нацистское руководство отдало приказ казнить миллионы евреев, цыган и узников концлагерей.

Перед самым рассветом наш конвой достиг Штуттхофа[6], сборного пункта всех тех подразделений, что проделали путь в 60 с лишним километров, выйдя из Пиллау. Мы провели остаток дня в укрытии, чтобы затем продолжить наш путь в северо-западном направлении морем. Погрузившись ночью на паром, мы с Юхтером пересекли Данцигскую бухту[7] и высадились в Хеле, расположенном на самой оконечности одноименного полуострова в 35 километрах от Штуттхофа.

Нас разместили в одном из трехэтажных кирпичных домов, оставленных их хозяевами. Измотанные после многомесячных боев и долгой дороги, мы провалились в глубокий сон.

Тогда мы не знали о том, что катастрофа под Фишхаузеном случилась в тот самый день, когда Красная армия начала свое наступление на Берлин далеко к западу от нас. Это наступление превратило Балтийское побережье в тихую заводь в большой войне. Изолированное положение Хеля, возможно, также было причиной того, что русские не стремились занять полуостров. Во всяком случае, им было достаточно того, что они добивали нас артиллерийским огнем из района Гдыни. Это был город и порт в 20 километрах от нас.

Наконец-то, выйдя из боя, я почти постоянно вспоминал о своей невесте Аннелизе, которую я встретил шесть лет назад незадолго до моего призыва в армию. Хотя прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я получил от нее последнее письмо, моя любовь к ней оставалась последней надеждой в преддверии мрачного и неизвестного будущего. В глубине души я был уверен, что мы будем вместе до конца наших дней, если мне удастся уйти от русских и добраться до Германии.

В последующие дни мы занимались только тем, что отдыхали, стараясь раздобыть какую-либо еду. Однажды я заметил в отдалении подполковника Эбелинга и группу штабных офицеров 154-го полка, но подходить к ним не стал. Несмотря на то что все мы пытались найти хоть какую-то возможность для возвращения согласно приказу в Германию, было ясно, что вермахт находится в состоянии распада. Каждый теперь был предоставлен сам себе.

В это время до нас дошли обрывочные сведения о двух страшных катастрофах, когда-либо случавшихся в истории мореплавания. В январе и феврале 1945 г. соответственно немецкие лайнеры «Вильгельм Густлофф» и «Генерал Штойбен» были торпедированы и потоплены русскими. На борту лайнеров находились эвакуируемые из Восточной Пруссии в Германию тысячи гражданских беженцев и раненых. Несмотря на то что мы многое пережили на фронте, эти новости усугубили наше горе и отчаяние.

Если бы даже представилась возможность найти место на одном из судов, отправлявшихся из Хеля, угроза нападения советских кораблей делала перспективу добраться до Германии еще более призрачной. В то же время большинство офицеров не предпринимали никаких серьезных усилий, чтобы возвратиться в Германию. Солидарность и чувство чести связывали нас, что и было причиной нашей инертности. Несмотря на всеобщее падение воинской дисциплины, ни один из нас не хотел подать даже вида, что готов бросить своих товарищей и уехать прежде них, даже когда уже не было смысла оставаться там, где мы были.

Прошли две с половиной недели, как мы прибыли в Хель. Как-то днем Юхтер стоял рядом со зданием, где мы жили, когда внезапно нас начала обстреливать русская артиллерия. Застигнутый врасплох на открытом месте, он был ранен в бедро осколком шрапнели. Узнав от санитара о его ранении, я попросил полкового врача осмотреть его.

Наблюдая за тем, как врач бинтует ногу Юхтера, я спросил, не стоит ли наложить жгут, чтобы остановить кровотечение. Врач заверил меня, что в этом нет необходимости, поскольку ранение не смертельное.

Закончив перевязку, врач посоветовал мне перенести Юхтера в полевой госпиталь, оборудованный в бетонном подземном бункере, расположенном в 70 метрах от нас. Что я и сделал с помощью санитаров.

Вдоль стен бункера лежали раненые, сваленные как дрова. Найдя дежурного врача, я сказал ему, что у меня тяжелораненый солдат, который нуждается в тщательном уходе. Он ответил: «Да, конечно, я вас понимаю, но войдите в мое положение. Необходимо соблюдать очередность. Положите его здесь, и мы позаботимся о нем». Наклонившись к Юхтеру, я заверил его: «Завтра я проведаю тебя».

На следующее утро, когда я вернулся в госпитальный бункер, мне сообщили, что ночью Юхтер умер. Вероятно, он скончался от шока и потери крови. Я с трудом сдержал себя. Его можно было спасти. Во всем был виноват полковой врач, который так и не наложил жгута. Мне пришлось пережить гибель многих боевых товарищей, но смерть Юхтера казалась мне бессмысленной жертвой.

Я остался в одиночестве. У меня не было ничего – один мундир и пара револьверов. Я обдумал сложившееся положение. Приказ был при мне, и теперь у меня появилось больше причин покинуть Хель.

Вечером на следующий день я прошел к порту, находившемуся на расстоянии около 500 метров от моего расположения, чтобы разведать обстановку. И тут мне выпал редкий случай, изменивший мою судьбу.

Около четырехсот полностью экипированных солдат были построены недалеко от дока. Было очевидно, что они собираются оставить Хель. Я решил следовать вместе с ними, куда бы они ни отправлялись. Перебросившись парой слов с солдатами, которые говорили с силезским акцентом, я узнал, что их пехотное подразделение готовилось отплыть в Германию.

Было довольно странным, что никто не спросил меня, кто я такой и куда я направляюсь, ни в Хеле, ни когда я возвращался с фронта. Возможно, это было из уважения ко мне, как офицеру, к мундиру обер-лейтенанта, хотя я уже имел присвоенное мне в марте звание капитана. А возможно, это было следствием нараставшего в тылу хаоса.

Лишь только стемнело, был дан приказ на отплытие. Я поднялся на борт небольшой баржи с двумя сотнями солдат. Спустя полчаса, когда баржи прошли расстояние в полтора километра, неожиданно над нами нависла огромная тень. Это новейший немецкий эсминец готовился к морскому переходу в Германию.

Когда мы взобрались по трапу на борт судна, нас тепло встретили матросы, которые разместили нас, где только было можно. Солдаты расположились на ночь, обещавшую быть холодной, на палубе, а меня пригласили в одну из кают внизу.

Несмотря на недавние случаи торпедных атак против немецких судов, направлявшихся в Германию, я впервые почувствовал, укладываясь в койку, какой-то проблеск надежды на спасение. Что ждало нас?

Рано утром меня разбудил матрос. «Господин обер-лейтенант, война закончилась», – произнес он угрюмо.

Было 9 мая 1945 г.

Вспоминая прошлое, я могу сказать, что мой удачный побег из Хеля, возможно, спас меня от выбора между русским пленом и самоубийством. В тот момент, когда я узнал о нашей капитуляции, я не испытал никаких чувств – ни радости, ни печали. Я был сбит с толку, остро ощущал потерю всего того, что мне было привычно, и мучительную неизвестность дальнейшей судьбы – моей и Германии.

Глава 1. Деревенское воспитание

Всего пять лет прошло после того, как Вторая мировая вой на закончилась для меня на том эсминце, и вновь зловещее предчувствие новой войны с Россией овладело мной.

Я знал, что такое война. Невыносимая пыль и жара летом. Пронизывающий до костей холод зимой. Непролазная грязь осенью и весной. Ненасытные комары и вечные вши. Лишение сна и физическое истощение. Пули, свистящие в воздухе. Разрывы снарядов и бомб, сотрясающие землю. Смрад от разлагающихся трупов. Постоянный страх плена и смерти. Гибель товарищей. Отупляющая жестокость. Болезненное расставание с близкими и любимыми.

Напряжение в отношениях между Советским Союзом и Западом постепенно нарастало во второй половине 40-х гг., и призрак войны опять омрачил наше будущее. Мне едва удалось выжить в тяжелейших боях в России, и теперь меня снова начала угнетать мысль, что меня неизбежно ожидают поля сражений. Я был молодым по возрасту ветераном, служившим в вермахте младшим офицером, и было несомненно, что бундесвер Западной Германии призовет меня в свои ряды, если разразится война. Но я не хотел этого.

Ввиду возможного военного конфликта в Европе и тяжелого положения в экономике послевоенной Германии мы с женой подумывали, не оставить ли нам наше отечество и попытать счастья за границей, чтобы обеспечить себе более надежное будущее. Очень трудно было принять окончательное решение эмигрировать. Возвращаясь мыслями в минувшее, я понимаю, что это был поворотный пункт, когда я оставил в прошлом Германию и войну, чтобы начать новую жизнь сначала в Канаде, а потом переехать в Соединенные Штаты.

Германия в 1937 г.

И все же прошлое, по мере того как я старел, все больше притягивало меня. Говорят, что чем старше ты становишься, тем чаще вспоминаешь, что произошло много лет назад. Возможно, это правда. Даже спустя более чем полстолетия моя память хранит живые и неизгладимые воспоминания моего детства в Германии военных лет и времени борьбы за выживание в послевоенной Германии, и первых лет иммиграции.

Мое поколение получило совсем другое воспитание, чем молодежь современной Германии. Семья была в центре немецкого общества, совместно со школой, церковью и правительством она поддерживала общественный порядок и сохраняла консервативные ценности. В Германии семья и школа учили наше поколение уважению к соотечественникам и власти, что отсутствует в наше время.

Это уважение проявлялось, пожалуй, явственнее всего в вежливости к другим людям, которую в нас воспитывали. Если мужчина ехал в переполненном автобусе или трамвае и входила женщина или пожилой человек, он уступал им место. Когда переступали порог дома, церкви или школы, снимали головной убор. Когда мужчина встречал женщину, он приподнимал свою шляпу и делал легкий поклон. Мужчина сопровождал женщину, всегда предлагая ей правую руку, и, открывая дверь, пропускал ее вперед. Такие правила могут показаться старомодными сегодня, но они были выражением глубоких ценностей немецкого общества в то время.

Общество в целом принимало и уважало власти. Нас так воспитывали, особенно это касалось тех, кто проживал в сельской местности вдали от больших городов. Существовали строгие правила поведения в обществе. Представитель власти давал разрешение на все: начиная с женитьбы и заканчивая переменой места жительства. Общественные протесты были редки. В сравнении с частыми и масштабными протестами нашего времени на них можно было тогда вообще не обращать внимания.

Когда в 1930-х гг. все же устраивались демонстрации, они ограничивались крупными городами, и их организовывали политические партии, такие как нацистская и коммунистическая. Большинство немецких граждан даже и не помышляли выйти на улицу, чтобы маршировать и выкрикивать партийные лозунги. Такое большое количество протестующих и выходящих на демонстрации людей, как в современной Германии, трудно было представить в то время.

Задолго до прихода нацистов к власти военная верхушка Германии привила народу уважение к порядку и власти, к каждому общественному институту: семье, школе, церкви, суду и всему прочему. Когда мы готовились к службе в армии, инструкторы учили нас дисциплине и повиновению. Мы исполняли приказы наших офицеров беспрекословно, несмотря на любую цену, которую за это придется заплатить.

Немецкий народ, в свою очередь, относился к военным в своей стране с уважением, оказывая им патриотическую поддержку, подобно тому как в Соединенных Штатах американцы в наше время уважительно относятся к своей армии. Во время войны патриотические речи и собрания, пропагандистские плакаты и фильмы, сбор средств, в том числе драгоценных металлов, для производства оружия и боеприпасов и, косвенно, даже бомбардировки, осуществляемые союзными державами, способствовали укреплению единства между народом Германии внутри страны и немецкими войсками, сражавшимися за ее границами. Таково было состояние общества, которое сделало Германию столь сильной во время Второй мировой войны.

Семейное наследие

Я вырос на ферме.

Мой дед со стороны матери Готтлиб Маттис был учителем в школе, в которой был всего один класс, но встреча с моей бабушкой Луизой Шульц изменила его жизнь. Родители Луизы имели ферму в 80–100 гектаров, которой их семья владела с начала 1700-х гг. Когда в 1889 г. мои дедушка и бабушка поженились, он оставил работу учителя и начал управлять фермой, потому что отец Луизы был преклонного возраста, а в ее семье не было мужчины, который мог унаследовать ферму.

Моя мать Маргарет Маттис родилась у них в 1896 г. Вместе со старшим братом и младшей сестрой она выросла на ферме в небольшой деревеньке Пюгген, разительно похожей на другие такие же городки и деревни, что оживляют европейский пейзаж. Расположенная среди волнистых холмов сельскохозяйственного района Альтмарк в северной части Центральной Германии, на полпути между Ганновером и Берлином, деревня насчитывала около двухсот жителей. К северу от нее простирался сосновый лес, а с юга к ней подступали луга.

Как и в других немецких деревнях, дома в Пюггене с окружавшими их хозяйственными постройками занимали центральное место, со всех сторон их окружали фермерские земли. Ближайшая железнодорожная станция, магазины и полицейский участок находились в больших соседних деревнях, до ближайшей из которых было около 3 километров.

Родившийся в 1892 г., мой отец был вторым сыном в семье Люббеке. У него был старший брат и семь сестер. Они жили на большой ферме с 400 гектарами земли, которой они владели с начала XVIII в. Она была расположена в деревне Хаген, ставшей теперь частью Люнебурга. Поскольку тогдашний закон о первородстве предусматривал передачу всей фамильной собственности после смерти отца семейства старшему сыну, мой отец уехал из Хагена, поработав в должности управляющего на нескольких фермах в Северной Германии.

Во время Великой войны 1914–1918 гг., позже названной Первой мировой войной, мой отец был призван в кавалерию, что было обычным делом для нетитулованного мелкопоместного дворянства. Его служба началась во 2-м Ганноверском драгунском полку № 16, размещавшемся в Люнебурге. Моя мать в это же время помогала собирать рождественские посылки для солдат, принимая участие в общенациональном движении помощи фронту. Получив такую посылку, мой отец написал в ответ письмо. Так началась между ними переписка, что позже привело к свадьбе.

В конце 1917 г. мой отец получил ранение в ногу и был комиссован. Хотя он был вынужден вплоть до своей кончины носить особую обувь, вскоре он снова был здоров настолько, что мог снова приступить к работе. Он занял место управляющего большим поместьем в более чем 800 гектаров земли в Дромфельде близ Гёттингена в Центральной Германии. Мой отец также рекомендовал работодателю мою мать для ведения домашнего хозяйства, что, конечно, дало ему возможность узнать ее лучше и с этой стороны.

В то время как моему отцу просто повезло получить такое место, для немецких девушек, выросших на небольших фермах, было обычной практикой, оставив на время свой дом, поработать пару лет в больших поместьях. Помимо того что они получали необходимые навыки для ведения собственного будущего хозяйства, это также давало молодым женщинам возможность встретить своего избранника за пределами своего обычного окружения.

Приехав на ферму в Дромфельд, моя мать увидела отца первый раз в жизни. Их чисто дружеские отношения постепенно переросли в любовь. Через полгода они были помолвлены.

После свадьбы, состоявшейся в октябре 1919 г., они поселились на ферме в Пюггене. Старший брат моей матери умер из-за заболевания, полученного в ходе боевых действий в России в Первой мировой войне. Мать становилась единственной наследницей. Мой дед разрешил моему отцу управлять фермой, поскольку тот имел в этом богатый опыт.

Отец был управляющим на больших по количеству земли фермах, и ему было непросто приступить к хозяйствованию на небольшой ферме в Пюггене. Несмотря на то что для небольших фермеров в Германии было обычной практикой участвовать в сельскохозяйственных работах вместе с нанятыми работниками, мой отец был непривычен к ручному труду, хотя и был физически сильным человеком.

Освоиться в новых условиях стало для него настоящим вызовом, но он был замечательным организатором, и у него была возможность управлять фермой так, как он считал нужным, не позволяя какого-либо вмешательства в его дела. Обычно отец и дед вырабатывали единый подход к ведению хозяйства и сохраняли хорошие отношения. Отец всегда был готов помочь своим соседям, хотя временами с ним было трудно ладить; он предпочитал действовать независимо, когда это было возможно.

Поскольку я родился 17 июня 1920 г. через восемь с половиной месяцев после свадьбы моих родителей, родственники отца добродушно подшучивали над ним по поводу моего раннего появления на свет. Будучи первым в семье ребенком, я получил имя отца – Вильгельм Люббеке. Вослед мне появился брат Иоахим, за ним сестра Эльза, но они умерли, заболев, в раннем возрасте.

Братья-близнецы Отто и Ганс появились через пять лет после моего рождения. В 1928 г. родился Герман. Сестра Марлен родилась в 1930 г., почти десять лет спустя после меня. После того как у родителей в 1934 г. родилась дочь Криста, они не планировали больше иметь детей.

Поэтому настоящей неожиданностью стала новая беременность матери. В 1937 г. родилась моя самая младшая сестра Маргарет. Я был в состоянии замешательства и возмущения. Мне исполнилось 17 лет, и я уже назначал свидания. Даже став ее крестным отцом по настоянию родителей, мне было трудно принять тот факт, что моя мать все еще могла иметь детей.

В нашей семье для меня и братьев с сестрами самым близким человеком была мать, которая глубоко любила всех нас. В отличие от отца она верила в Бога; она всегда находила время на чтение Библии и молитву. Ее открытая натура сдружила ее со всеми жителями нашей родной деревни. Каждое дело она доводила до конца, прикладывая все усилия, чтобы все было сделано как надо. Она была скромным тружеником и никогда не жаловалась, выполняя тяжелую сельскую работу. Притом что мать сыграла решающую роль в формировании наших взглядов, оба родителя приучили нас жить самостоятельно и самим заботиться о себе.

Работа на ферме

Теплые воспоминания о детских годах, проведенных в Пюггене, переполняют меня, хотя фермерская жизнь и была нелегкой. Я был часто занят на подсобных работах после школы. В горячую пору сезонных работ на ферме все мое свободное от занятий время я помогал родителям. Перерывы случались в 6 часов на завтрак и в восемь на ужин.

В отсутствие тракторов, грузовиков и других средств механизации, мы полагались только на человеческую силу и восемь лошадей. На время повседневных работ нам помогали в поле и уходе за скотом нанимаемые отцом два-три поденщика. Осенью для уборки урожая пшеницы, ячменя, ржи, картофеля и сахарной свеклы нанимали уже от пяти до десяти рабочих. Нам также приходили на помощь наши соседи.

Мы выкапывали свеклу вручную, а когда косили пшеницу, ячмень и рожь по краям наших полей, то применяли машину, похожую на современный комбайн, которую тянули лошади. Этот «комбайн» помогал нам убирать урожай. Он скашивал зерновые, и из нутра машины выскакивали связанные в снопы колосья. Мы следовали за ней по полю и через каждые 6 метров ставили снопы вертикально, формируя стога из пятнадцати – двадцати снопов.

Чтобы накормить в страдную пору пятнадцать и больше рабочих, приходилось много трудиться на кухне. Все продукты для готовки пищи нам давали наши сады и огороды. Два раза в месяц дом наполнял запах свежеиспеченного хлеба. Мать полдня топила выложенную кирпичами печь заготовленными заранее дровами, а затем ставила в нее хлебы из ржаного теста, выпекая до дюжины больших ковриг. Хотя они и весили от около трех до трех с половиной килограммов, надолго их все равно не хватало.

Наш домашний скот предназначался в основном на продажу, однако часть его мы оставляли для собственного пользования. Забивали крупную скотину раз в год, а несколько свиней из стада в 100–200 голов три-четыре раза в год. Так как холодильников не хватало, мы делали из мяса колбасу и сосиски, а также коптили его и засаливали.

На лугах, окружавших деревню, паслось от пятнадцати до двадцати наших коров. Не все пастбища были огорожены, и надо было следить за скотиной, чтобы она не зашла на чужой выгон. Когда мне исполнилось 10 лет, отец начал приучать меня к простой работе – следить за коровами. Несмотря на то что удовольствия от этого занятия было мало, все же это было лучше, чем постоянно чистить коровник от навоза.

Как-то, убрав урожай, выгнали коров пастись, и я занял свое место на краю поля. Я лежал на спине среди густой, выросшей до более полуметра травы, обвеваемый прохладным тихим ветерком, и смотрел на проплывавшие надо мной облака. Время текло незаметно. Так продолжалось до 5 часов, пока в небе не появлялся трехмоторный пассажирский «Юнкерс», следовавший в одно и то же время по своему маршруту. Это означало, что рабочий день окончен.

Однажды я неожиданно для себя задремал, лежа в траве. Коровы без присмотра зашли на соседнее пастбище, что было серьезным нарушением деревенского распорядка. Когда отец узнал о моем проступке, мне сильно досталось: «Как ты мог допустить такое? Теперь я должен идти объясняться с соседом». Мой десятилетний возраст во внимание не принимался.

Кроме полей, лугов и огородов моя семья владела большими яблоневыми садами. После школы или во время каникул я часто лазил на деревья за яблоками. Во время работы я распевал песни и грыз яблоки, и жизнь казалась мне замечательной. Только позднее я понял, какие усилия постоянно прилагали родители, чтобы хозяйство процветало.

Церковь и школа

Многие немцы были католиками, но наша семья жила в области, населенной лютеранами. В юности религия была для меня больше обязанностью, чем духовным утешением. Несмотря на то что моя вовлеченность в церковные дела была не столь ярко выражена в молодые годы, как это проявилось позднее, вера играла более важную роль в моей жизни, чем у других немцев.

Мой отец был не столь религиозен, как моя мать и ее родители, бывшие прихожанами лютеранской церкви и глубоко верующими людьми, что повлияло на наше духовное воспитание. Да, мы читали и изучали Библию в подростковом возрасте, но настоящее религиозное образование мы вместе с моими братьями и сестрами получили дома и в конфирмационных классах церкви. Нас приучали, следуя библейским наставлениям, говорить правду и трудиться в поте лица своего, всегда со вниманием относиться к нуждам окружавших нас людей и помнить, что по отношению к ним у нас есть обязательства.

Поскольку лютеранский пастор обслуживал одновременно несколько соседних деревень, он служил в Пюггене каждое второе воскресенье. Наши родители и мы, дети, празднично одетые, шли утром в воскресенье в небольшую деревенскую церковь Пюггена. В церкви мы садились на наши семейные скамьи и вместе с тридцатью-сорока прихожанами других шести-семи местных семейств участвовали в одночасовом богослужении. В некоторые воскресные праздники мы посещали церковь в соседней деревне Рорберг.

После возвращения из церкви устраивался традиционный семейный обед, за которым собиралась вся семья. Мы приступали к трапезе только после того, как мать прочитывала молитву: «Благодарим Бога, ибо Он благ, и милость Его вовеки». В конце обеда мать снова произносила молитву, и только после этого можно было вставать из-за стола.

За обедом шли разговоры о деревенских новостях или политике, но никогда присутствующие не опускались до сплетен. Когда обед заканчивался, отец давал распоряжение заложить двуконный открытый экипаж. Мы объезжали окрестные поля и посещали сосновый бор. По воскресеньям я отдыхал и радовался жизни. Чего нельзя было сказать о пяти последующих днях, когда я уже стал школьником.

В 6 лет я начал ходить в школу Пюггена, располагавшуюся в центре деревни на первом этаже двухэтажного дома, как раз напротив нашей фермы. В школе был всего один большой класс. Наш учитель господин Кюнне жил в соседних комнатах и на втором этаже над нашим классом вместе со своей семьей. Нас было тридцать – сорок учеников.

Когда Кюнне входил в класс, мы вставали из-за парт и ждали, когда он поздоровается с нами, и затем садились. Так как ученики были разного возраста, учитель давал каждому классу – с первого по восьмой – отдельные задания. Конечно, все слышали всё, что задавалось.

Кюнне поддерживал строгую дисциплину, и никто из нас даже и не пытался хоть в чем-то ему противоречить. Он был требовательным, и его диктанты были очень сложными. В зависимости от количества сделанных ошибок ученика могли поставить перед классом и при всех высечь хлыстом или оставить после уроков и дать дополнительное задание. Хотя я и получал лишь «удовлетворительно» по всем предметам, мне удавалось избежать наказания. Когда заканчивались занятия в школе, я возвращался к повседневной работе на ферме. Свободное время я проводил в играх с деревенскими сверстниками.

Это были ребята моего возраста: Отто Вернике, Фриц Дампке и Отто Тепельман. Я отличался замкнутым характером, как и мой отец. В дружбе я ценил скорее не товарищеские отношения, а возможность быть лидером и объединяющим всех началом; это было необходимо мне для достижения поставленной цели.

Закончив в 1930 г. четвертый класс школы в Пюггене, последующие 8 лет я учился в школе городка Бетцендорф, расположенного в 10 километрах от нас, которая была больше и лучше, чем наша деревенская. Как и многие подобные школы повышенного уровня того времени, она требовала небольшой платы за обучение, которая уходила на содержание профессиональных и преданных своему делу педагогов.

Каждое утро в 7.30 я садился на велосипед и отправлялся в школу при любой погоде, иногда в дождь и снег. Поездка занимала 30 минут и была для меня ужасной, поскольку на мне были короткие шорты, которые большинство мальчишек носили круглый год. Пара носков до колен как-то согревала икры, но сами колени, когда я добирался до школы, становились красными и немели от холода.

Я учился в одной и той же смешанной группе мальчиков и девочек целый день. Учителя переходили из класса в класс и вели уроки, продолжавшиеся чуть больше часа, по истории, немецкой литературе, математике, естественным наукам, английскому и французскому языкам.

В школе проходили открытые дискуссии между преподавателями и учащимися, мне же было важнее не выслушивать аргументы, а настоять на своей точке зрения. Пару раз я получал нагоняй от родителей, когда им сообщали из школы, что у меня плохая успеваемость. Такие уведомления расстраивали родителей, из-за чего я сильно переживал, однако учиться лучше не стал.

Немногие из мальчишек Пюггена посещали школу в Бетцендорфе. Обыкновенно они заканчивали восемь классов, а затем начинали трудиться на ферме, или приобретали какую-нибудь профессию, или готовились к занятию коммерцией. В нашей большой семье были учителя, врачи и юристы, и поэтому мои родители придавали большее значение образованию, чем в каком-либо другом семействе нашего фермерского окружения. Мой отец платил за мое обучение в годы Великой депрессии, рассматривая это как свое обязательство.

Вне школы или во время каникул учащиеся носили форменные фуражки, по цветным кокардам которых можно было определить, в какой класс они ходят. В стенах школы поддерживалась строжайшая дисциплина, а вот на улице иногда случались драки. Как правило, споры между учениками разных классов или деревень из окрестностей Бетцендорфа заканчивались потасовками. Когда ко мне обращались за помощью, я не отказывался, но в основном старался не принимать участия в жестоких стычках.

После школы я сразу ехал домой, выполнял свои домашние задания и помогал в работе на ферме. Несмотря на то что все эти обязанности отнимали у меня много времени, у меня была беззаботная юность, и я часто находил возможность заняться и другими интересовавшими меня делами.

Взросление

Возможно, я был более любопытным и любил приключения больше, чем другие мальчишки. Меня постоянно тянуло исследовать наши окрестности и узнавать обо всех происходивших вокруг меня событиях. В то же время отец и мать были родителями строгими, которые сурово наказывали меня за плохое поведение. Они принимали мой дух независимости, но учили меня также ответственности и уважению к власти.

Однажды в летний полдень – к тому времени мне уже было лет десять – я играл в футбол с местными ребятами на спортивном поле, совсем рядом с нашей фермой. Почувствовав естественную потребность, я решил не бежать в нашу уборную на дворе, а зашел на поле ржи, выросшей до полутора метров.

К несчастью, сосед заметил меня и сообщил моему отцу, что я совершил почти кощунственный акт – потоптал рожь на его поле. Когда я вернулся домой в этот вечер, отец прочел поучительную лекцию о необходимости уважительного отношения к выращенному соседом-фермером урожаю. Хотя я и пытался доказать всю важность момента, мой отец отверг все мои объяснения и, для большей убедительности своих аргументов, использовал деревянную палку.

Почти в это же время я с ребятами из Пюггена задумал подшутить над стариком лет семидесяти, который часто проходил по песчаной дороге, шедшей мимо нашей фермы и упиравшейся в пастбища на южной окраине деревни. Мы посовещались, как это лучше сделать, но наконец все согласились с моим предложением. Я собирался одеться привидением и напугать его.

Ребята затаились недалеко в лесу, а я, надев белую простыню, вышел на дорогу навстречу приближавшейся жертве. Мне было плохо видно в темноте через простыню, но я начал издавать, как мне представлялось, вызывавшие ужас крики.

К глубочайшему моему удивлению, мое появление, которое должно было казаться сверхъестественным, не произвело желаемого эффекта. Вместо того чтобы испугаться, старик начал лупить меня по голове своей тростью. Мой план провалился, я попытался спастись бегством, но вместо этого смог только, спотыкаясь и ничего не видя, отбежать в сторону. Увы, в такой деревушке, как Пюгген, виновные в этом позорно провалившемся мероприятии стали сразу же известны. Когда я вернулся домой, мой отец велел мне пойти к старику и извиниться.

Имея атлетическое сложение, я любил заниматься различными видами спорта, особенно футболом. Зимой на уроках физкультуры мы играли в хоккей на замерзшем пруду, расположенном в 800 метрах от школы в Бетцендорфе. Часто, в случае нехватки игроков, к нам присоединялся кто-нибудь из учителей, и мы пытались при каждом удобном случае сбить его с ног на лед. Эти матчи давали редкую возможность пренебречь общественными правилами, требовавшими уважительного отношения к властям.

Конный спорт не был моим хобби, но я часто совершал конные прогулки и стал опытным наездником. По ночам я выводил лошадей на наше пастбище, а утром возвращался с ними на ферму, где их впрягали в работу. Кроме того, мой отец поручал мне четыре-пять раз в год отводить наших кобыл на ближайшую коневодческую ферму.

Когда мне исполнилось 15 лет, я начал принимать участие в ежегодных конных соревнованиях нашего района. На лошади без седла мы должны были длинным копьем попасть в кольца диаметров 15 сантиметров, подвешенные в 4,5 метра над землей. Мне никогда не удавалось выиграть, но приобретенные навыки конной езды пригодились мне позже в армии.

Имея независимый характер, я делал все сам для своего удовольствия и прочел много книг по истории, особенно о недавних сражениях Великой войны. На меня производили сильное впечатление описания битв под Верденом или в Дарданеллах, морских сражений и действий подводных лодок. Но я никогда не думал, что увижу войну собственными глазами.

Заинтересованный всяческими техническими устройствами и машинами, я в детстве много экспериментировал с электрическими моторами, фонарями и радио. Часами я разбирал, как работает тот или иной механизм, и сам проводил опыты в нашем сарае.

Когда потребовалось провести свет на нашей ферме, чтобы было можно и ночью разгружать телеги, я вызвался осуществить это намерение. Я протянул из дома провод к фонарю, прикрепленному к амбару, а выключатель установил рядом с постелью отца. Теперь отец мог одним щелчком включить освещение не только для работы, но и услышав на дворе подозрительный шум. Поскольку у него не было склонности к технике, он высоко оценил мою работу.

Нам приходилось в то время молоть вручную рапсовые семена для получения масла для готовки, и я решил облегчить процесс. Разыскав электрический мотор, я присоединил его к маховику пресса. Он работал безупречно. Моя мать была мне благодарна за такое устройство, избавившее ее от физического труда; она пользовалась им еще много лет.

Несмотря на мои успехи, не все проекты удавались. Несколько раз меня просто сшибало с ног, когда я хватался за не тот провод. Постепенно, методом проб и ошибок, я понял, что можно делать, а что нельзя.

Когда я думаю о своей семье, самые глубокие и теплые воспоминания у меня связаны с Рождественским сочельником, который мы проводили вместе. Отец в широкой меховой шубе сажал все семейство в большой черный закрытый экипаж, запряженный лошадьми, и вез нас в Рорберг на праздничную службу с пением гимнов.

Возвратившись всей семьей домой, мать с отцом запирали двери в гостиной, а мы, братья и сестры, сначала нетерпеливо стояли в передней, а затем стучали в дверь. Родители тем временем украшали свежесрубленную ель восковыми свечами и раскладывали под ней завернутые в бумагу подарки. Закончив приготовления, они разрешали нам зайти; при этом все выстраивались друг за другом в порядке старшинства. После волнующего сочельника наступало Рождество, которое мы праздновали, устраивая большой обед с гусем, картошкой и другими особыми блюдами.

Перед наступлением пасхальных праздников жители небольших сельских поселений Германии складывали костры из бревен и других горючих материалов высотой 9–12 метров на вершинах холмов недалеко от домов. В субботу, накануне Пасхи, костры поджигали. Мы наблюдали, как на горизонте вспыхивало яркое зарево от десяти до пятнадцати костров, зажженных в соседних деревнях. Это было незабываемое зрелище.

На следующее утро мы просыпались и разбирали пасхальные корзинки, в которых были положены различные угощения и крашеные яйца. Затем мы шли в церковь на праздничную службу. Позже в этот день в саду для нас устраивалось развлечение – надо было найти спрятанное пасхальное яйцо. В конце игры на двор выходил отец. Яйцо было спрятано под его жилетом.

Отец приседал, расстегивал жилет, и яйцо выкатывалось к его ногам. Мои сестры просто визжали от радости при виде пасхального кролика. Хотя мой отец был человеком серьезным, но ему было присуще чувство юмора; он любил подшучивать по-доброму над нашими сестрами.

Свадьбы в Пюггене также праздновались торжественно. Жители деревни, кто на лошади, кто на повозке, украшенных цветами, образуя длинную процессию, направлялись к ферме невесты; они должны были забрать ее и довезти до нашей небольшой церкви. После окончания свадебной церемонии стал традицией старый обычай: жених и невеста распиливали одной пилой бревно на две половинки, которые должны были послужить ножками для кровати будущего ребенка. Этот обряд означал, что в семье будет много детей.

Самые разные счастливые события продолжали радовать нашу деревню, но жизнь становилась все тяжелее в условиях продолжавшейся Великой депрессии.

Глава 2. При диктатуре нацистов. 1928–1936 гг.

В 1929 г. финансовый кризис потряс мировую экономику; ценные бумаги резко упали в стоимости, производство и торговля оказались в застое. В Германии деловая активность пошла на спад еще в 1928 г., международный кризис усугубил тяжелое положение в экономике страны, что привело к дальнейшему росту безработицы.

Во времена Великой депрессии наша семья жила лучше, чем другие немецкие семьи, но начало 30-х гг. стало все же трудным и для нас. Я был ребенком и не понимал всю тяжесть нашего положения. Все в жизни, как мне казалось, идет нормально. Мне было что есть, и у меня была крыша над головой, и я ходил в школу. Экономический кризис был резче выражен в городах, чем в сельских общинах. Несмотря на это, мои родители были вынуждены прилагать все усилия, чтобы оплачивать счета и обеспечивать стабильное состояние наших финансов.

Когда отец не мог вовремя заплатить кредиторам, к нам приходили судебные исполнители. Эти посещения были унизительны, в первую очередь для отца. Нас, детей, не пускали в комнату, когда описывали нашу лучшую мебель – гардеробы и столы.

В конце концов мы смогли заплатить от 300 до 1000 марок долга, продав для этого необходимое количество сельскохозяйственной продукции и несколько голов скота. И все же улучшение нашего положения было временным. Замечательный дубовый стол моего отца описывали два или три раза.

Даже в таких сложных условиях шесть ферм в Пюггене продолжали хозяйствовать и давать работу местным жителям. В это же время многие фермеры по всей Германии вынуждены были полностью или частично распродавать свои земельные наделы, поскольку не могли платить налоги и по закладным. Моей семье, к счастью, не пришлось прибегать к таким отчаянным мерам.

Все же моему отцу приходилось продлевать сроки платежей за удобрения, новое оборудование для фермы и ремонт изношенной техники. Наемным работникам приходилось часто платить натурой из-за нехватки наличности. Ферма позволяла нам прокормиться, но не хватало денег, чтобы купить новую одежду или поставить новую подошву на ботинки.

Тетушка Хедвиг, наша дальняя родственница, жила вместе с нами. Она шила одежду для нас, детей. Чтобы мы думали, даже если и замечали обман, что ее купили в магазине, она каждый раз нашивала на нее бирки известных производителей готовой одежды. Хотя мы и хотели ходить во всем новом, а не раз перешитом, мы понимали, что родители не могли себе этого позволить.

Несмотря на то что было трудно выкроить лишние деньги, отец позволял себе время от времени некоторые удовольствия, такие как кружка пива или любимые им сигары. Однажды он послал меня с глиняной кружкой за пивом в деревенский трактир, расположенный через дорогу недалеко от нашего дома. Я воспользовался возможностью попробовать пиво в первый раз в жизни. Все те пять минут, что я шел до дома, я потягивал из кружки. Когда она попала в руки отца, в ней не хватало сверху на дюйм пива. Отец был на меня разгневан: «Ты опять пролил его, Вильгельм!» Даже детям часто доставалось, когда для семьи наступали тяжелые времена.

Не прошло и десяти лет с того времени, как Германия оказалась в тяжелом экономическом положении в годы Великой войны, страну поразила Великая депрессия, которая привела к укреплению консервативных общественных ценностей и вызвала рост недовольства в народе послевоенным положением дел в стране. Немцы часто вели разговоры о недавней войне, полные трудно сдерживаемых эмоций.

Как и большинство граждан, я считал, что Великая война началась из-за отказа мировых держав – Великобритании, Франции и России – признать растущее экономическое могущество Германии и право нашей страны стать одной из ведущих держав мира. Несмотря на большое количество павших – отцов и сыновей – в этой войне, немцы чувствовали гордость за Германию, которая разгромила Россию и успешно противостояла объединившимся вооруженным силам других стран мира на протяжении более четырех лет.

Несмотря на то что Германия согласилась на перемирие в 1918 г., большинство немцев отказывались признать поражение страны. Ведь немецкая армия еще существовала как единое целое и занимала часть Франции и территории на Востоке. Многие, если не большинство немцев, верили, что именно левое крыло коммунистов и социалисты, образовавшие внутри страны объединенный фронт, подорвали моральный дух армии и все-таки заставили страну пойти на переговоры.

В спорах и дискуссиях о Великой войне проявилось категорическое неприятие бескомпромиссного Версальского мирного договора, который союзники навязали Германии в 1919 г. Договор предусматривал серьезные денежные репарации, ликвидацию немецких территорий и колониальных владений и ограничение численности армии – до 100 тысяч солдат. Неудивительно, что многие немцы испытывали по отношению к Англии и Франции чувство обиды за тяжелое положение страны.

Интересуясь военной историей, я часто проводил время вместе с ветеранами Пюггена и окрестных деревень. Они приглашали меня на встречи фронтовиков «Стального шлема», многочисленной правой военизированной организации, членами который были солдаты Великой войны. Ветераны, одетые в старую военную форму и вооруженные карабинами, устраивали дважды в год встречи на природе в различных областях Германии. Они вспоминали войну, произносили патриотические речи, поглощали в несметном количестве жареные сосиски, запивая их пивом, пели вместе с народом национальные немецкие песни. Бывшие фронтовики устраивали также выставки оружия для всех посетителей. Более того, они давали мальчишкам моего возраста возможность пострелять из винтовки Маузера образца 1898 г. Это доставляло мне громадное удовольствие, даже если потом, из-за сильной отдачи при стрельбе, плечо некоторое время побаливало.

Я плохо разбирался в политике, но соглашался с тем, что понимал под патриотическим национализмом ветеранов «Стального шлема». Их резкое неприятие многих несправедливых положений Версальского договора, в том числе ограничения численности рейхсвера (название довоенных вооруженных сил Германии), казалось оправданным. Хотя многие представители местных отделений «Стального шлема» отрицательно относились к крайнему шовинизму и национализму нацистской Национал-социалистической немецкой рабочей партии, руководители организации на высшем уровне временами сотрудничали с различными националистическими группами, включая нацистов.

Нацисты находились в оппозиции к послевоенному политическому строю Германии, и несмотря на то что, подобно другим организациям, например «Стальному шлему», разделяли националистические взгляды, они не терпели никакой конкуренции. После прихода нацистов к власти «Стальной шлем» вошел в охранные отряды, военизированные отряды нацистов, носившие форму коричневого цвета.

Гитлер у власти. 1933–1935 гг.

Среди фермеров нашей общины большой поддержкой пользовалась ультраконсервативная Немецкая национальная народная партия. Ее поддерживали мои родители, а дед иногда посещал местные партийные собрания. Фермеры рассматривали нацистскую партию как маргинальную организацию опасных и недалеких экстремистов, которые были немногим лучше, чем радикалы коммунисты. В то же время политика не играла большой роли в жизни моих родителей, им были важнее местные дела.

Несмотря на широко распространенное недовольство существующим положением в экономике и политике в начале 30-х гг., я считал, что большинство немцев уважают правительство, которое возглавлял рейхспрезидент Пауль фон Гинденбург, герой Великой войны. Они не собирались упразднять республику, провозглашенную в Веймаре в 1919 г.

Если и не было широкой поддержки идеи возвращения к довоенной политической системе, многие немцы тосковали по добрым временам, когда страна жила в довольстве при старом кайзере. Мы не раз пели известную застольную песню «Мы хотим, чтобы кайзер вернулся». Но по мере того, как экономический кризис усиливался, ведущие политические партии все чаще терпели неудачу, и на смену им приходили экстремистские организации – такие как нацисты и коммунисты.

Различные политические партии посещали даже такие небольшие общины, как наша, раздавали листовки, развешивали предвыборные плакаты. Однако штурмовые отряды были более активны. Нацисты вели эффективную партийную пропаганду, они использовали средства массовой информации для распространения своих демагогических и националистических посланий. Разжигая недовольство в народе Версальским договором, Великой депрессией и неэффективностью существовавших в то время политических институтов Германии, их вождь Адольф Гитлер клятвенно обещал восстановить великую Германию и сокрушить всех врагов в самой стране и за ее пределами. Его обещания вывести страну из кризиса были особенно успешны среди малообразованных рабочих и обеспечили ему их поддержку.

Как бы неприязненно ни были настроены многие образованные немцы по отношению к нацистам, противная сторона, в лице леваков-коммунистов, казалась еще хуже. Многие рассматривали нацистскую партию как действенную альтернативу коммунистической партии, которая, как опасались, установит такой же репрессивный политический и экономический строй, как в Советском Союзе. Хотя моя семья сильно не любила нацистскую партию, мы принимали ее оппозицию коммунизму и Версальскому договору и поддерживали призывы восстановить экономическую и военную мощь Германии.

Во время выборов в рейхстаг в ноябре 1932 г. нацисты потеряли некоторое количество мест, но они тем не менее получили больше голосов, чем любая другая партия. В результате закулисных переговоров рейхспрезидент Гинденбург назначил Гитлера рейхсканцлером. Немногие из немцев могли тогда хотя бы отдаленно представить последствия прихода Гитлера и нацистов к власти в Германии.

Получив контроль над правительством, Гитлер приступил к осуществлению плана строительства автострад, что дало работу 6 миллионам безработных, и других проектов. Для безработного, которому надо было кормить семью, было естественным поддержать правительство, которое создавало рабочие места и платило хорошую зарплату.

Более того, нацисты приняли другие программы, чтобы обеспечить в народе поддержку политики их партии. Например, тем, кто вошел в официальный профсоюз, предоставлялись скидки для приобретения во время отпуска билетов на морские круизные лайнеры, плававшие за границу. Рабочим – передовикам производства билеты предоставлялись бесплатно. Поскольку программа имела успех, профсоюз выделил средства на строительство круизных лайнеров, таких как «Вильгельм Густлофф». Программа нацистов организовать в сельской местности лагеря для детей, живущих в городе, также имела большой успех.

16 марта 1935 г. Гитлер в одностороннем порядке расторг Версальский договор и начал перевооружение Германии. Нацистское правительство приступило к созданию вермахта[8] и люфтваффе[9]. Возрождение экономики и восстановление военной мощи Германии снискало поддержку нацистов в народе, у немцев крепла уверенность в своих силах.

Моя семья поддерживала эти правительственные меры. Значительно улучшившийся деловой климат помог нам продавать теперь больше сельхозпродуктов по лучшей цене. Тем не менее, хотя мы и соглашались с некоторыми сторонами новой политики, мы оставались в оппозиции к нацистской партии. Больше всего нас беспокоил тот факт, что диктаторский характер, все больше проявлявшийся в деятельности правительства, неумолимо превращал Германию в тоталитарное государство.

Когда в поджоге здания рейхстага в феврале 1933 г. были обвинены коммунисты, мы поддержали предпринятые против них репрессивные меры. Как и все немцы, мы были довольны, что правительство восстанавливает законность и порядок в стране. Однако Гитлер использовал этот инцидент, чтобы потребовать для себя чрезвычайных полномочий и уничтожить всю явную оппозицию. В течение короткого времени нацисты успели принять множество новых законов, предписывающих, что мы должны делать, и столько же ограничений в том, что нам позволено делать.

Хотя мои родители и мой дед не были склонны к политике, они, пожалуй, имели более независимый образ мышления и критический подход к окружающей действительности, чем многие немцы. Они были решительно против расширения контроля государства над нашими жизнями и испытывали глубокое недоверие к режиму и беспокойство о будущем.

Хотя нацисты пришли к власти, когда мне было только 12 лет, я начал следить за событиями и вырабатывать свое отношение к ним. Мне представлялось, что общее положение Германии при нацистах все же улучшалось, но одновременно я испытывал смешанные чувства к Гитлеру и сомнения в том, куда он ведет страну.

В 1934 г. заезжий лютеранский пастор посетил нашу церковь в Пюггене. Мы были просто шокированы, когда он с кафедры начал проповедовать нацистскую идеологию. Его громкий голос гремел в нашей небольшой церкви. Стуча кулаком по аналою, в своей проповеди он заявил, что сам Бог даровал нам Гитлера и нацистов. Заявляя, что все, что делают нацисты, является благом для Германии, он призвал нас последовать за ними. Мои родители были поражены подобным кощунством – государство использовало религию в попытке оправдать свою власть.

Правление нацистов

Политические репрессии ощущаются явственнее в больших городах, поэтому было бы преувеличением заявлять, что в нашей сельской общине господствовало чувство страха. Хотя нацисты все больше ограничивали свободу выражать открыто несогласное мнение, мы продолжали обсуждать политические вопросы в семье и с близкими друзьями. Все же я стал более осторожным, когда приходилось высказывать собственное мнение в разговорах с теми, чьи взгляды были мне неизвестны, даже если я хорошо знал этих людей.

Было понятно, что на нас могли донести в полицию или партийную организацию, если бы мы стали выражать антинацистские взгляды в присутствии не тех людей. Случись так, что власти узнали бы об этих взглядах, вас могли бы выгнать с работы или всячески мешать вашей деловой деятельности. Вас просто изолировали бы в пределах вашего сельского поселения. В случае открытого неповиновения власти вас неизбежно ждал бы арест и последующее тюремное заключение. При диктатуре запугивание и устрашение были достаточным средством заткнуть людям рты.

Лишь небольшая группа людей на вершине власти определяла политику правительства. Нацистская партия, однако, начала рекрутировать в свои ряды новых людей. Власти постепенно ужесточали контроль над немецким обществом. По крайней мере половина новых членов партии вступали в нее с прагматическими целями – получить работу или продвинуться по службе, другая – из идеологических соображений. Конечно, было много кандидатов, сочетавших те и другие взгляды.

В нашей большой семье один мой дядя из соседней деревни Хоэндольслебен стал функционером нацистской партии. Он хотел поправить свое фермерское хозяйство и в то же время верил в идеи нацизма. Мои родители проявляли крайнюю осторожность и избегали при нем любых разговоров о политике, когда все члены семьи собирались вместе, хотя явно не разделяли его взглядов. Его сын потом пошел добровольцем в СС и был убит в первые дни боев во Франции.

Несмотря на то что в высших эшелонах партии были образованные люди, приверженные идеям нацизма, сами нацисты опирались на поддержку наименее образованных представителей рабочего класса, которые пополняли их ряды. Мои родные и большинство землевладельцев Пюггена с трудом могли воспринимать этот тип людей, которые поднялись на вершины власти.

Облачившись в нацистскую форму, бывший старательный работник и отличный парень вдруг начинал вести себя как мелкий деспот. Соблюдая предельную осторожность в высказываниях о политике в присутствии подобных людей, в своем кругу мы часто ворчали по поводу этого феномена: «Этот мошенник копался в навозе, а сейчас он строит из себя большую шишку. Его следует опасаться».

Если фермер или предприниматель обращался к местным властям за разрешением что-нибудь сделать, его просьба прежде должна была получить письменное одобрение местного отделения нацистской партии. Если фермер не являлся членом партии или не симпатизировал ей, партийные чиновники обычно препятствовали получению необходимого разрешения. Непосредственное обращение в партийные органы могло помочь в решении вопроса, но при этом проситель оставался в долгу перед чиновником и чувствовал себя униженным.

В моей семье никогда открыто не выражали недовольства властью, но властям было известно о нашем критическом отношении. В отместку нам давали некоторые нежелательные задания. Когда только что назначенный чиновник местного отделения нацистской партии потребовал, чтобы мой дед выполнил какое-то необоснованное распоряжение, он просто отказался его выполнять. Чиновник, уверенный в том, что старого человека можно запугать и принудить его к послушанию, приехал пару дней спустя на нашу ферму и остановился у дома старика.

Вместо того чтобы уступить, мой дед, сильно рассердившись, схватился за лопату и пообещал размозжить голову незваному посетителю, если тот не уйдет с его земли и не прекратит запугивать его. Если бы наци не уступил, дед, я уверен, выполнил бы свою угрозу. Нацисты редко терпели такое к себе отношение, но, видимо из-за престарелого возраста деду удалось уйти от наказания за явное неповиновение.

Когда деду исполнилось 80 лет, он получил в подарок от местной компании, которая покупала наше зерно, небольшую коробку. Предвкушая найти в посылке несколько бутылок вина, он с негодованием обнаружил в ней портрет Гитлера в деревянной раме. Из всей моей семьи он был, видимо, единственным, кто относился к нацистам столь отрицательно.

Еще до того, как Гитлер пришел к власти, менее всего я понимал враждебность нацистов в отношении еврейского населения. Я смотрел на еврея как на немецкого гражданина, только исповедующего другую религию. У меня никогда не было с ними проблем, и враждебность к ним со стороны нацистов казалась мне иррациональной. Впрочем, возможно, не только мне, но и другим немцам.

Евреев в Пюггене не было, но моя семья длительное время поддерживала дружеские коммерческие отношения с еврейским предпринимателем из Берлина. Вплоть до середины 30-х гг. он регулярно наведывался к нам на грузовике и закупал яблоки из нашего сада. Еще один еврей, которого я знал в моей юности, был ветераном Великой войны. Он был ранен в бою и затем до самой смерти жил с металлической пластиной в голове.

В 1933 г. нацистский министр пропаганды Йозеф Геббельс начал длительную кампанию в средствах массовой информации по очернению евреев. Будучи более образованным, чем фюрер, Геббельс обладал ораторским даром не меньшим, чем у Гитлера. Он умел убеждать.

Нацисты пытались найти любую причину, чтобы обвинить евреев в эксплуатации немцев, которые пострадали от финансового кризиса во время Великой депрессии. Более того, пропаганда утверждала, что вступившие в тайный сговор евреи и были главной причиной всех бед Германии и остального мира. Поскольку большинство людей верят в то, что видят и слышат, монополия нацистов на средства массовой информации давала им исключительную возможность манипулировать общественным мнением.

Постоянно повторяемые обвинения постепенно убедили большинство немцев в том, что евреи являются потенциальной угрозой для немецкого общества. Я не разделял подобных антисемитских взглядов, но с равнодушием относился к бедам еврейского народа. В результате нацистской пропаганды многие немцы в эти годы с безразличием воспринимали гонения на евреев.

Глава 3. Прелюдия к войне. 1936–1939 гг.

7 марта 1936 г. мы услышали по радио о приказе Гитлера ввести немецкие войска в расположенную вдоль границы с Францией Рейнскую область, которая была демилитаризована согласно Версальскому мирному договору. Диктор сообщил о высказанном фюрером мнении по данному вопросу и рассказал, как происходила передислокация немецких частей. Этот демарш должен был подтвердить суверенное право Германии на эту немецкую территорию. Подобные действия, восстанавливавшие историческую справедливость, вызвали у немцев прилив гордости. Военная операция, не встретившая сопротивления, усилила поддержку Гитлера в обществе.

Когда мы ходили в кино, – а это была середина 30-х гг., – художественный фильм предваряла кинохроника о больших собраниях нацистской партии и устраиваемых ею парадах. Моим родителям довелось побывать в Берлине в 1936 г. и непосредственно увидеть Олимпийские игры, организованные нацистами с необыкновенным размахом. Многие, в том числе и наша семья, рассматривали все эти представления просто как некую разновидность пропаганды. Тем не менее мы, возможно наивно, полагали, что наши отношения с соседними государствами улучшатся, если они увидят возрожденную, сильную Германию.

Многие продолжали испытывать чувство горечи от перенесенного унижения при заключении с Францией и Англией[10] Версальского договора с побежденной Германией, людям не нравилась изоляция страны и ее оторванность от общества других цивилизованных и развитых стран, частью которого была Германия. Мы также чувствовали угрозу со стороны варварского и отсталого коммунистического режима в России. Принимая во внимание, что обеспечение безопасности Германии требовало увеличения расходов на военные нужды, на которые налагал ограничения Версальский договор, Гитлер пошел и на это, и в результате соседние страны начали относиться к Германии не с уважением, а как к непосредственной угрозе их безопасности.

По мере того как численность вермахта увеличивалась и шло интенсивное обучение солдат, стала заметнее проявляться активность военных кругов. 21 сентября 1936 г. Германия провела самые большие маневры со времени окончания Великой войны, в которых принял участие мой кузен Генрих. Во время маневров были использованы грузовики, которые за ночь перебросили целую дивизию от Рейна на западе до Одера в Восточной Германии. Генрих позднее рассказал мне, что нехватка транспорта вынудила командование конфисковать все, какие только возможно, гражданские грузовики для успешного завершения операции.

Мне было 16 лет, и на меня все эти военные приготовления производили сильное впечатление. Стоя в одиночестве на пороге нашего дома, я часами наблюдал за тем, как нескончаемый поток машин с пехотинцами и громыхавшими орудиями проходил по главной дороге через нашу деревню. Тогда у меня в первый раз появилось желание самому испытать, что такое солдатская служба. Нацистский режим неудержимо влек страну к новой войне.

В это время мысли о женщинах все больше посещали меня. Годом ранее я в первый раз отправился один на поезде навестить своих родственников в Нордхаузене. Там я встретил мою вторую кузину Руфь. Два года спустя она побывала с ответным визитом у нас в Пюггене. Наши отношения переросли в мой первый роман, хотя между нами ничего серьезного не было; мы обменялись лишь невинными поцелуями. В знак моего расположения к ней я оставлял вечером на ее подушке шоколадную конфету.

После того как мне исполнилось шестнадцать, я попросил родителей дать мне денег для оплаты уроков танца, которые проходили каждую неделю в Бетцендорфе. Поскольку у нас не было возможности общения с девушками вне школы, эти танцевальные классы были одними из тех немногих мест, где мы могли с ними встречаться. Такие встречи помогали сохранить в тайне наши отношения.

Во время занятий, обучаясь вальсу, польке и прочим модным танцам, я познакомился с очаровательной Хильдой, жившей в соседней деревушке Аудорф. Негласные правила общественного поведения не разрешали нам назначать свидания, и приходилось держать в тайне от ее родителей наши отношения. Хотя мои родители знали, что я встречаюсь с девушкой, они доверяли моей порядочности и никогда не задавали вопроса, кто она.

Хильда и я планировали каждый раз наши встречи, а и было-то их всего три или четыре, словно тайную операцию. В 6 или 7 часов вечера я садился на велосипед и ехал в Аудорф, расположенный в 13 километрах от Пюггена. Там я тайно встречался с ней на ее ферме. Надеясь, что ее родители не обнаружат нас, мы болтали и флиртовали в амбаре до полуночи. Мы целовались, хотя принятые тогда правила поведения запрещали это. Однажды она даже пригласила меня в свою комнату в доме, но я отклонил ее предложение, не желая, чтобы нас застали ее родители.

Мы старались во время свидания сохранять бдительность, опасаясь, что нас может застать ее отец, да вдобавок я не спускал глаз со своего велосипеда. Ребята из Аудорфа, мои соперники, могли запросто украсть его в отместку за то, что я «покусился» на девушку на их территории. К счастью, я избежал обеих опасностей.

Когда в моей жизни происходили все эти события, моя семья приняла двух семнадцатилетних девушек из Восточной Германии. Они должны были помогать моей матери и учиться в течение года вести фермерское хозяйство. Вместо добровольного выбора своих занятий, как это было в прошлом, теперь девушки должны были пройти обязательное обучение. Решение нацистских властей касалось всех женщин. Девушки были последними практикантками в нашей семье.

В Пюггене было всего две-три девушки их возраста, поэтому они тут же привлекли к себе внимание нескольких парней из нашей деревни. Мои родители выделили девушкам комнату на втором этаже на южной стороне дома. Но местные парни ошибочно посчитали, что они остались на северной стороне.

Ночью парни пришли и встали под северными окнами, свистом стараясь привлечь к себе внимание девушек. К их несчастью, комната тетушки Хедвиг оказалась рядом, и шум на улице сильно ей мешал. Потеряв терпение, она схватила свой ночной горшок и вылила его содержимое на головы ничего не подозревавшим парням. Те больше не появлялись.

Между мной и нашими девушками не было никаких романтических отношений, и мы часто подшучивали друг над другом. Достаточно овладев навыками обращениями с электрическими приборами, я придумал довольно хитрый трюк.

Однажды вечером, когда мы ужинали и слушали музыку по радио, я, до того как должны были передавать последние новости, извинившись, встал из-за стола и вышел из столовой. В соседней комнате я установил микрофон от другого радиоприемника и подключил его к громкоговорителям нашего семейного радио. Отключив обычную передачу, я включил микрофон. Имитируя знакомый всем голос диктора, я произнес: «Правительство приняло постановление, что все молодые женщины, которые ныне работают на фермах, должны будут отработать еще полгода».

Услышав это, как они посчитали, официальное правительственное сообщение, обе девушки тут же разразились плачем. Вернувшись в столовую, я сказал, что это был всего лишь розыгрыш, но никто не поверил моим словам. Когда наконец мне все же удалось убедить их, что это я говорил по радио, ни одна из девушек не посчитала шутку смешной, хотя мои домашние сочли это забавным.

По мере того как нацисты укрепляли свою власть, они поставили под свой контроль все общественные, культурные и образовательные организации Германии и начали учреждать новые, такие как гитлерюгенд. Никого не принуждали вступать в эти организации, но сложившаяся под влиянием властей обстановка в обществе заставляла людей вынужденно становиться членами новых нацистских организаций. Тем, кто отказывался, грозили неприятные последствия. Несмотря на мое желание не иметь ничего общего с нацистами, было бы глупо рисковать, полностью оборвав контакты с партийными организациями.

В середине 1937 г. мои друзья посоветовали мне вступить в организацию под названием «Национал-социалистический мотомеханизированный корпус». НСМК не был связан с гитлерюгендом, но действовал под контролем нацистской партии. Я считал, что, если мне не удастся добровольно вступить в корпус, нацисты заставят меня пойти в гитлерюгенд. В отличие от последнего, корпус предполагал большую независимость от партии. Кроме того что это было целесообразно с политической точки зрения, мне также хотелось научиться ездить на мотоцикле.

Мы собирались два раза в неделю на пару часов, одетые в форму корпуса, в одном из домов деревни. Приходило от шести до пятнадцати человек. В течение полугода, что я посещал клуб, нам удалось, к моему большому разочарованию, только два раза проехаться на мотоциклах.

Раз в месяц мне приходилось в течение часа делать сообщения по текущим событиям, о чем деревенские парни имели весьма отдаленные представления. Используя радиосообщения и газеты в качестве источника информации, я подготавливал для участников клуба обзор внутреннего и международного положения. Несмотря на то что невозможно было говорить открыто или обсуждать злободневные вопросы политики, мне тем не менее представлялась возможность развивать свои командирские способности.

Обучение профессии. Январь-август 1938 г.

Летом 1937 г. я заканчивал восьмилетнюю школу в Бетцендорфе, и мне предстояло самостоятельно сделать выбор, чем я хотел бы заниматься в дальнейшем. Все время, пока я рос, я видел, как напряженно трудятся на ферме мои родители, стараясь вовремя заплатить по счетам. Этот наглядный пример и отсутствие у меня интереса к сельскому труду побудили меня избрать другой род занятий. Меня не остановило то обстоятельство, что наследовать ферму в таком случае будут мои братья или сестры.

У меня было пристрастие разбирать любой механизм на отдельные части и на основании этого понять, как он действует. Я сообщил моим родителям о своем решении оставить ферму и стать инженером-электротехником. Хотя для них это было несколько неожиданно, они поддержали мое решение оставить ферму и избрать иной род занятий. Нас, детей, было семеро, и родителям становилось легче вести хозяйство, даже если они избавлялись только от одного иждивенца.

Вскоре после нашего разговора мы с отцом отправились в Зальцведель, расположенный в 16 километрах от нас самый крупный город в нашей округе, для встречи с экспертом в области образования, чтобы оценить мои инженерные способности. Хотя в школе у меня была средняя успеваемость, результаты проведенного теста были оценены на «отлично».

Технические училища, однако, требовали прохождения двухгодичной практики в качестве предварительного условия для всех абитуриентов, собиравшихся учиться на трехгодичных курсах для получения диплома инженера-специалиста. Это была программа подготовки инженера скорее практической, а не теоретической ориентации. Мы поехали в Люнебург, расположенный недалеко от деревни, где вырос отец. Он помог мне найти большую электромеханическую мастерскую, где мне предстояло трудиться два года в качестве «добровольного» – что означало без получения зарплаты – помощника электрика.

Когда я приехал в Люнебург в январе 1938 г., чтобы приступить к обучению в компании Иоганна Брокельта, начальник мастерской кратко проинструктировал меня и сразу же поставил на мое рабочее место. Меня обучали разбирать, ремонтировать и собирать электромоторы, а также проводить электропроводку. Вскоре я мог выполнять все основные обязанности электрика.

Я приходил в мастерскую в 7.30 утра и работал до 16.30 каждый день. По средам я работал полдня, чтобы компенсировать один день в неделю, в который я посещал занятия для электриков в специальной городской школе. Теперь, когда я учился по выбранной специальности, моя успеваемость значительно улучшилась.

Большую часть своего рабочего ученического времени я прокладывал электропроводку в недавно построенных военных казармах, даже не предполагая, что скоро в подобном строении найдется место и для меня. В один особенно холодный день я стоял на лестнице, монтируя лампы на потолке большого казарменного помещения без окон. Чтобы было теплее, я захлопнул дверь и разжег угли в жаровне, стоявшей подо мной на полу.

Внезапно моя голова начала раскалываться от боли и кружиться. Пытаясь не потерять сознание, я на трясущихся ногах спустился с лестницы и вышел из помещения. Позже я узнал, что причиной был углекислый газ, образующийся при сгорании угля. Я мог запросто умереть, если бы не выбрался из комнаты на свежий воздух. Какие бы опасные случаи ни происходили на работе, моя практика оказалась и интересной, и полезной для моей карьеры.

Хотя я мог свободно распоряжаться собой, Люнебург был мне не интересен. Он стоял на берегу реки Ильменау; здесь был речной порт и узел железных дорог, в городе было 40 тысяч жителей. В городе встречалось много военных, поблизости располагался пехотный полк, два артиллерийских батальона и две эскадрильи люфтваффе.

Несмотря на то что до города от фермы дяди Генриха было 8 километров, я предпочитал жить в сельской местности в Хагене и добираться до работы на велосипеде. Я занимал комнату в доме, в котором вырос мой отец.

Еще до моего приезда отец договорился о моем столе и ночлеге на время учебы. Он также снабжал меня карманными деньгами и платил за мои завтраки в пансионе одной престарелой женщины в Люнебурге. В то же время дядя Генрих разрешил мне жить в его просторном сельском доме и бесплатно ужинать и по воскресеньям обедать. Это его решение было своего рода компенсацией моему отцу, ведь ему ничего не досталось при разделе наследства. Дядя, будучи в семье старшим сыном, получил в наследство ферму.

Единственное, на что я мог пожаловаться, так это неудобная кровать, от которой у меня утром болела спина. Осмотрев матрас, я обнаружил, что из него торчит одна из острых спиральных пружин. Подойдя как инженер к решению вопроса, я выкрутил пружину, тем самым легко решив проблему.

Когда я сообщил дяде о матрасе, он просто взорвался от возмущения: «Ты испортил матрас!» Вернувшись на следующий день после работы домой, я обнаружил, что вместо матраса на постели лежал мешок с соломой, на котором мне и пришлось спать все время моего пребывания в Люнебурге.

Несмотря на чисто формальные отношения с дядей Генрихом и тетей Дорой, я приятно проводил время в Хагене, познакомившись с местными жителями моего возраста. Кроме моих кузин Хартвиг и Ирмы, на ферме обучалось ведению домашнего хозяйства под присмотром тети несколько девушек. В нашей компании был также Бодо Фосс, дальний родственник, учившийся у дяди Генриха фермерским делам.

По вечерам после обеда мы, молодежь, собирались в большом ухоженном саду за домом. Мы шутили и просто болтали. Как-то я попытался незаметно поцеловать одну из девушек в шею, но она тут же отвесила мне звучную пощечину. Мои кузины до сих пор подшучивают надо мной, вспоминая этот случай.

Наша компания часто ездила в кино в Люнебург, угощались мороженым или отмечали какое-либо событие. Пять или шесть раз я приезжал вместе с Хартвиг и Бодо в город на танцы и встречался с местными девушками. Незадолго до моего восемнадцатилетия мы вместе с Бодо съездили ненадолго из Люнебурга в крупный портовый город Гамбург.

Сразу же по приезде мы направились на Репербан (Речная улица), в квартал красных фонарей недалеко от гавани. Когда мы отважились войти в один из окрестных баров, я начал нервно шарить руками в карманах, не зная, чего ожидать.

Хозяин заведения сразу же громко обратился ко мне по включенному репродуктору: «А ну хватит играть с наконечником своего пожарного шланга!»

Покраснев как рак, я быстро выдернул руки из карманов. Затем мы с Бодо нашли свободный столик. Вытащив из носков спрятанные там деньги, мы заказали выпивку.

Через пару минут к нам подсели две «дамы», загородив выход из нашей кабины. Хотя мы их не звали, но почувствовали себя обязанными заказать им что-нибудь выпить.

Два деревенских парня представляли легкую добычу для пары кабацких проституток. Прежде чем я понял, что происходит, одна запустила руку в карман моих брюк. Отсутствие опыта в общении с подобными агрессивными дамами имело следствием мою полную растерянность.

Я лихорадочно начал обдумывать возможность побега и сказал своей партнерше, что мне необходимо отлучиться в туалет. Она с подозрением отнеслась к моим словам и не позволила мне покинуть ее, и только Бодо смог убедить ее, что мне действительно необходимо выйти. Хотя она и разрешила мне встать из-за стола, но пошла вместе со мной.

Зайдя в свое убежище, я немедленно запер за собой дверь. Присев, я посмотрел в замочную скважину. Женщина продолжала стоять рядом с дверью, как часовой. Прошло пять минут, прежде чем она ушла. Воспользовавшись случаем, я быстро выбежал из бара, пересек улицу и стал ждать Бодо.

Он нагнал меня спустя пять минут. Он был рассержен и начал ругать меня: «Как ты мог оставить меня с этими проститутками!»

Несколько раз я выбирался в Люнебург самостоятельно. Возвращаясь ночью на ферму один, я часто обнаруживал парадную дверь запертой. У меня не было ключа, я свистел, и вниз спускалась Ирма и отпирала дверь.

Вернувшись однажды поздно ночью – это было в ноябре 1938 г., – я издал условный сигнал, но мне никто не ответил. Тогда я проник в дом через чердак, попасть туда можно было через примыкавший к дому коровник. Подойдя к комнате Ирмы, я осторожно постучал в дверь, чтобы узнать, почему она мне не открыла. Ответа не было, тогда я, осторожно нажав на дверь, вошел внутрь и увидел, что она лежит в постели.

Когда я заговорил с ней, она не ответила и даже не пошевелилась. В эту минуту я увидел, что рядом с ее рукой лежит пистолет, а подушка в крови. В состоянии шока я разбудил ее старшего брата Германа, приехавшего в Хаген на побывку из армии, и сообщил ему, что с Ирмой случилось что-то ужасное.

Всего за две недели до этого она, как-то в разговоре, спросила нас, какой самый лучший способ самоубийства. Никогда даже и в мыслях не предполагая, что такая прекрасная девушка захочет лишить себя жизни, я небрежно заметил, что это может быть пистолет. Хотя никто так и не объяснил мне причину ее самоубийства, я могу предположить, что она была изнасилована или забеременела. Я думаю, что она просто не смогла вынести позора и выстрелила себе в рот.

Ее трагическая смерть стала тем событием, которое я никогда не забуду, несмотря на все смерти и трагедии, что мне еще предстояло пережить.

Романтический эпизод в последние месяцы мира. Сентябрь 1938 – август 1939 г.

В сентябре 1938 г. я внимательно следил за переговорами в Мюнхене Гитлера с британским премьер-министром Чемберленом и французским премьером Даладье, в результате которых было заключено соглашение о передаче Германии населенной немцами Судетской области Чехословакии. Я считал, что это было разумное решение. Как и аншлюс с Австрией, произошедший ранее в марте, этот дипломатический триумф имел широкую поддержку в народе и пробудил чувство гордости за страну. Правда, существовали сомнения перед окончательным принятием решения относительно того, не станет ли Гитлер оказывать давление на соседние страны.

Несмотря на то что меня могли призвать в армию, мирное разрешение Мюнхенского кризиса, позволившее мирным путем воссоединить разделенный после Версаля немецкий народ, заставляло верить меня и многих немцев, что война не является неизбежной.

В ночь на 9 сентября в среду нацистские штурмовики-головорезы в коричневых рубашках напали на магазины и предприятия, которыми владели евреи, и начали избивать евреев на улицах по всей Германии. Событие, получившее название «хрустальная ночь», стало главной новостью газет. Контролируемая государством пресса оправдывала погром, объясняя его как народное возмездие за якобы «еврейские преступления».

Приехав утром в четверг в Люнебург, я увидел собравшуюся перед магазином на центральной улице города небольшую толпу и нескольких штурмовиков. Разбитые осколки большой витрины, усеивавшие тротуар, говорили о том, что хозяином магазина был еврей. О еврейских предпринимателях я узнал тогда в первый раз. Пропаганда к тому времени смогла внушить антипатию к пострадавшим евреям, но многие немцы считали, что такое государственное насилие может зайти слишком далеко, и испытывали чувство опасения относительно дальнейших действий нацистов.

Обеспокоенный эскалацией насилия, я начал задавать себе вопросы. Что заставляло нацистов действовать столь жестоко? Что происходило с Германией? Хотя меня и угнетали эти мысли, я не мог высказаться открыто, мне оставалось только надеяться, что положение каким-то образом улучшится. Несмотря на то что меры, предпринимаемые нацистами против евреев, стали впоследствии внешне менее заметными для немецкого общества, репрессии только усиливались.

Вспоминая о том времени, можно сказать, что в обществе была явная нелюбовь к ограниченным партийным чиновникам и их крайним взглядам. Большинство немцев были не уверены в будущем и недовольны тем, что приходилось жить при диктатуре и подавлении свобод. Даже многие из тех, кто раньше поддерживал нацистов, возможно, поняли, что власти действовали все более радикально как во внутренней, так и во внешней политике. Но, несмотря на свою оппозиционность, граждане боялись последствий в случае открыто выраженного ими несогласия.

В то же время многие начинания правительства встречали широкую поддержку. Немцы ждали от Гитлера, что он наведет в обществе порядок и разовьет экономику. Действительно, была достигнута почти всеобщая занятость. Более того, немцы испытали небывалое чувство патриотической гордости из-за отмены несправедливых решений Версальского договора и возрождения национальной мощи Германии. Возможно, именно эти противоречивые чувства позволяли нацистам удерживать свою власть.

Домашняя обстановка в Хагене тем временем становилась все более напряженной и безрадостной после смерти Ирмы. Хотя я по-прежнему находил удовольствие в общении с нашей дружеской молодежной компанией, мои отношения с тетей и дядей несколько охладели. Теперь я проводил в Хагене меньше времени и старался чаще выбираться в город и встречаться с молодыми девушками.

Стояла весна 1939 г., значительно потеплело, и мы с Бодо решили поехать на велосипедах из Хагена в город. В центральной гостинице Люнебурга каждую субботу устраивали танцевальный вечер. Как было принято на подобных мероприятиях, мужчины в костюмах и галстуках собирались на одной стороне бального зала, освещенного люстрами, а на другой – на скамьях, расставленных вдоль стены, – сидели девушки в вечерних туалетах.

Оркестр уже играл, когда я и Бодо прошли на свои места. Полчаса спустя красивая девушка в конце зала напротив нас перехватила мой взгляд. Поспешив на другую половину зала, я подошел к столику, за которым она сидела со своей подругой. Наклонив в поклоне голову, я попросил разрешения пригласить ее на танец.

Мы станцевали три или четыре вальса и фокстрот, и тут вечер закончился. Она согласилась, чтобы я проводил ее. Мы прошли несколько кварталов, прежде чем добрались до ее дома. Она жила на втором этаже, а внизу был цветочный магазин, в котором она работала. Войдя в темный магазин, мы опустились на скамейку. Мы разговаривали в течение часа и все ближе придвигались друг к другу, обменявшись наконец несколькими поцелуями.

На год младше меня, Аннелиза Берндт была прекрасной шатенкой с карими глазами, ростом 168 сантиметров. Она держалась с естественной грацией и невинной простотой, бывшей крайне привлекательной. Открытая и дружественная в общении, в интимном разговоре она становилась серьезной и сдержанной. Вот эта ее сдержанность, с которой она говорила о своем прошлом и о своих личных переживаниях, делала ее для меня еще больше привлекательной. Мне трудно было представить более обворожительную девушку ее возраста.

Аннелиза выросла в семье среднего достатка в Вандсбеке, районе Гамбурга. Ее отец владел полутора гектарами земли и восемью теплицами для выращивания цветов на продажу. Ей было около 8 лет, когда развелись родители. Ее мать тогда положили в больницу, она долго болела и не могла ухаживать за своими детьми. В результате ее младшая сестра Фридель осталась с матерью, а Аннелиза жила с отцом в цветочном питомнике, которым вместе с отцом владели две его сестры. У одной из них был муж и две дочки, все они тоже жили с Берндтами.

Печально говорить, но все эти родственники низвели роль Аннелизы в семье до нежеланной падчерицы. Ее отец был человеком добрым, но слабохарактерным, ему было трудно утвердить свое главенство в доме и потребовать, чтобы к Аннелизе относились по справедливости. Несмотря на его привязанность к дочери, ей не хватало любви и поддержки матери на трудном этапе ее жизни. Эта ее отчужденность от окружавших ее людей, испытанная в детстве, отрицательно сказалась на дальнейшей ее жизни.

Закончив десятый класс, Аннелиза сразу же покинула неприветливый дом в Гамбурге и в октябре 1937 г. переехала в Люнебург. Ей предстояло три года ученичества в цветочном магазине. Неудивительно, что она не хотела делиться своими детскими воспоминаниями и не сразу рассказала мне о некоторых эпизодах своего детства.

Мои отношения с Аннелизой вначале не были серьезными, но мне все больше нравились наши длинные разговоры, добродушные подшучивания; мы с каждым разом лучше узнавали друг друга. Из-за нашей занятости на работе мы могли встречаться не больше одного раза в неделю – сходить в кино или прогуляться в окрестностях Люнебурга. Подойдя к цветочному магазину, я извещал ее о своем прибытии особым свистом. Тогда она выходила на улицу или открывала окно. Я редко мог позволить себе угостить ее обедом, только иногда приглашал ее в ресторан пригородного парка.

Во время одной из наших долгих прогулок в парке нам едва удалось избежать встречи с моими тетей и дядей Шторками из Люнебурга. Они внезапно появились вдалеке на тропе, и мы с Аннелизой быстро укрылись в кустах, росших рядом с дорожкой, прежде чем они обратили на нас внимание. Могло показаться странным, что нам необходимо было от кого-то прятаться, но в то время считалось непристойным, если одинокие мужчина и женщина прогуливались вместе. Если бы они нас увидели, то мы попали бы в стеснительную ситуацию.

Аннелиза никогда раньше не встречалась со Шторками. Меня же они приглашали несколько раз в свой большой дом на обеды. Когда они решили в апреле 1939 г. принять в свою семью моего десятилетнего брата Германа, я одобрил их решение, которое удовлетворяло всех. Возражала лишь мать, но дедушка Маттис горячо поддержал его. Он считал, что усыновление помогло моим родителям в финансовом отношении и одновременно его дочь, бывшая бездетной в браке, обретала сына.

К лету 1939 г. все надежды на то, что Мюнхенское соглашение обеспечит долговременную стабильность в Европе, улетучились. Опять начала нарастать напряженность в международных отношениях. Несмотря на опасность близкой войны, я не испытывал никаких колебаний и был готов отслужить два года в армии, что требовалось от всех парней, достигших восемнадцатилетнего возраста. И все же я никогда не пошел бы добровольцем, если бы служба была необязательной. Даже при моем давнем желании испытать на себе, что это значит – быть солдатом, меня просто не интересовала профессиональная карьера в армии.

Я решил не ждать призыва и пойти добровольцем в армию в январе 1940 г. по окончании двух лет учебы на электрика. Это дало бы мне возможность отслужить обязательные два года в армии до того, как начнется моя программа подготовки на инженера.

В первых числах мая я сел на поезд и отправился в близлежащий городок Винзен, где располагался распределительный пункт призывников. Я хотел, чтобы меня или взяли добровольцем, или разрешили заранее оформить все необходимые документы, чтобы начать служить в начале следующего года. Несмотря на то что мне нравилось читать о морских сражениях Великой войны, у меня не было любви к морю и желания стать моряком. Не интересовала меня и служба в авиации. Еще задолго до наступления моего призывного возраста я решил для себя, что буду служить солдатом в немецкой армии.

Имея большой интерес к механике и электротехнике, я стремился к службе в танковых войсках. Я полагал, что мои технические познания будут нелишними для экипажа танка, романтика профессии танкиста также играла не последнюю роль. Я прошел короткий медосмотр и быстро заполнил необходимые бумаги. Офицер сообщил мне, что я начну военную подготовку в танковой дивизии в Берлине в январе, как я и просил.

В то время все лица мужского пола в Германии были обязаны до призыва в армию отработать полгода в Имперской службе труда. Это была военизированная организация, только вот основным оружием вместо винтовки была лопата. Служба труда обеспечивала государство бесплатной рабочей силой и помогала подготовить молодежь для службы в армии. Возможно, из-за того, что я пошел в армию добровольцем, я избежал призыва в Имперскую службу труда. К тому же неизбежность войны также могла сыграть в этом свою роль.

С тех пор как я приехал в Люнебург, я не раз, затерявшись в толпе горожан, слушал выступление оркестра кавалерийского полка, игравшего во время трех ежегодных парадов. Тем летом, так же как и прежде, медленно вышагивали по узким улочкам городка от тридцати до сорока великолепных лошадей, которыми управляли всадники в мундирах; гром больших литавр и низкие звуки медных духовых инструментов отражались от высоких стен домов, и казалось, это было эхо воинственной атмосферы того времени. Европа стояла на пороге новой войны, ей предстояло пережить шесть страшных военных лет, прежде чем вновь воцарится мир.

Глава 4. Военная подготовка. Август 1939 – май 1940 г.

На исходе лета 1939 г. нацистами была развязана в газетах и на радио шумная кампания, требовавшая от Польши предоставить Германии коридор, который проходил бы по польской территории и соединял Восточную Пруссию с остальными областями Германии. Ненавистный Версальский договор узаконил разделение немецкого государства, и потому в обществе существовала широкая поддержка этого справедливого территориального требования. Антипольские настроения разжигались также постоянно повторяемыми обвинениями в серьезном нарушении прав немецкого населения в Польше.

23 августа 1939 г. в Москве был подписан Договор о ненападении между Германией и СССР. Поразительно, что, несмотря на острые идеологические разногласия между нацистским и коммунистическим режимами, это соглашение все же было достигнуто[11]. Подобный дипломатический шаг, как представлялось, обеспечивал мир с Россией, в случае если бы между Германией и Польшей начались военные действия. От Франции и Англии не ожидали, что они вступят в войну из-за Польши, и опасность возникновения широкого военного конфликта в Европе уже, как казалось, не была столь явной.

Когда я вернулся в Хаген из поездки в Люнебург в воскресенье 27 августа, тетя Дора вручила мне только что полученную срочную телеграмму. Мне предписывалось явиться в понедельник в расположение воинской части в Люнебурге для прохождения военной подготовки. До последнего момента я продолжал надеяться, что у меня еще есть четыре месяца для завершения моей ученической практики, прежде чем меня призовут в армию. Теперь стало ясно, что мои планы могут измениться.

Несмотря на неопределенность моего положения, меня неожиданно охватило чувство, какое испытывает каждый перед предстоящим ему приключением. В волнении я не мог решить, сообщить ли прежде моим родителям или начать собирать вещи. Когда я до них дозвонился, они реагировали на мое сообщение сдержанно. Особенно встревожилась, естественно, моя мать. Она захотела навестить меня в первую неделю, но наша встреча была краткой, так как подготовка в учебном лагере уже шла полным ходом.

Этот неожиданный призыв на военную службу оставил во мне двойственное чувство: кто я – призывник или доброволец. Мои прежние планы служить в берлинской танковой дивизии не осуществились. Вместо этого я стал новобранцем в только что сформированной 58-й пехотной дивизии.

Следуя подробно разработанному плану увеличения численности вооруженных сил, вермахт формировал новые дивизии следующим образом: из каждой боеспособной дивизии выделялось ядро, которое полагалось в основу формирования новой дивизии. Уже существовавшие 20, 22 и 30-я пехотные дивизии, расположенные в Северной Германии, предоставляли кадровые подразделения для подготовки новобранцев для полков 58-й пехотной дивизии, составлявшие до 20 процентов ее личного состава.

В соответствии с планом большая часть состава 47-го пехотного полка 22-й пехотной дивизии отправлялась на французскую границу, чтобы противостоять возможным наступательным действиям на западе. Остались только кадровые со стажем офицеры и унтер-офицеры, которые должны были обучить новобранцев и доукомплектовать ими 58-ю пехотную дивизию.

В связи с тем что для подготовки призывников требовалось время, в армию были временно призваны ветераны Великой войны, которые должны были пополнить ряды 58-й дивизии и укрепить нашу оборону на французской границе. Как только наше обучение закончится, мы должны будем сменить старых резервистов на фронте. В это время я верил, что моя подготовка будет длиться очень недолго.

Когда я прибыл в понедельник утром на место бывшего расположения 47-го пехотного полка в западной части Люнебурга, мое первоначальное волнение несколько улеглось, хотя я не разделял чувство обеспокоенности большинства призывников. Я подумал про себя: «Дело обстоит так. Я собираюсь стать солдатом, и мне необходимо сделать для этого все возможное». С самого начала присущий мне дух соперничества заставлял меня испытывать себя, я стремился быть первым солдатом в подразделении. Моей целью было завоевать признание, чтобы в итоге стать лидером.

Прибыв в казармы, все новобранцы направились на склад, где нам выдали форму, шлем и ботинки. Поскольку никто тогда не носил длинных волос, не было ставшей позднее привычной процедуры бритья головы новобранцам. После того как нам объяснили, как нужно отдавать честь при встрече с офицером, нас разбили на отдельные роты.

Восемь призывников спали в отдельной комнате, в которой было четыре двухъярусные койки и стол. Во время моего обучения профессии электрика я подробно узнал об этих типичных для немецкой армии трехэтажных казармах из кирпича и бетона. Несмотря на отдельные удобства, такие как водопровод для душа и туалета, условия для призывников были не самые лучшие. Строжайшие правила ухода за помещениями помогали постоянно содержать их в образцовом порядке. Если фельдфебель роты во время инспекции обнаруживал малейший непорядок, то виновный тут же получал наряд вне очереди.

На следующий день утром всех построили по росту на опушке соснового леса недалеко от казарм. С этого момента каждый из нас считался уже официально призванным на военную службу и получал звание рядового пехоты. Всю эту неделю инструкторы учили нас передвижению в сомкнутом строю и гусиному шагу, из штатского человека делали солдата.

В пятницу 1 сентября 1939 г., после побудки, мы услышали по радио сообщение о начале войны Германии с Польшей. Призывники сразу же поняли, что им не суждено в скором времени вернуться к гражданской жизни. Хотя мы не должны были принимать участия в военной кампании, моя мать прекрасно понимала значение этого события. Она сказала своим домашним: «Теперь Вильгельм тоже должен пойти на войну».

Лишь малая часть немцев с недоверием отнеслась к заявлению правительства, что это поляки начали войну, перейдя границу и напав на немецкую радиостанцию. Однако никто из тех, кого я знал, не сомневался в справедливости войны, даже в частном разговоре. Как большинство граждан страны, и я полагал, что Германия имеет все законные основания для недовольства и что она начала вторжение в Польшу, исчерпав все средства мирной дипломатии. Возвращаясь теперь к событиям прошлого, мне понятно, что Гитлер просто искал повода для войны и использовал события в своих целях. Для него развязывание войны значило еще один шаг в агрессивном плане завоеваний, имевшем целью превращение Германии в главенствующую державу Европы.

На следующий день после начала войны на учебном плацу за бараками была проведена церемония военной присяги. Стоя по стойке «смирно», каждый новобранец поднял правую руку и произнес торжественные слова: «Перед лицом Бога я клянусь этой священной клятвой фюреру Германского рейха и народа Адольфу Гитлеру, главнокомандующему вермахта, беспрекословно подчиняться и быть, как храбрый солдат, всегда готовым пожертвовать своею жизнью».

В последующие дни мы следили за событиями в Польше и обсуждали их между собой. Мы считали, что война будет короткой, и многие из нас жалели, что не удалось поучаствовать в ней, когда она закончилась несколько недель спустя. Пожалуй, это было наивно, но мы не думали, что нам придется вскоре принять участие в военных действиях, хотя Англия и Франция объявили войну Германии в начале сентября. Никто из наших офицеров тоже не верил в близкую войну.

Обучение в Люнебурге. 4 сентября 1939 – 9 января 1940 г.

Первую неделю мы учились маршировать, а затем для нашей роты начались каждодневные занятия в поле, проходившие независимо от погоды – в дождь и снег. Наше учебное время делилось поровну между физическими упражнениями, которые должны были сделать нас более выносливыми, и занятиями в оружейном классе. Нас учили беспрекословному повиновению приказам.

Каждое утро мы просыпались перед рассветом, принимали душ и шли на завтрак. Затем было построение, мы надевали рюкзаки с грузом в одиннадцать с лишним килограммов и совершали 5–6-километровый переход в пешем строю на полигон Вендиш-Эверн[12]. Перед началом движения дежурный офицер или сержант обычно выкрикивали: «Песню!», и мы, печатая шаг, с воодушевлением подхватывали мелодию военного марша.

В тот первый день, придя на полигон, мы сразу же приступили к огневой подготовке на песчаной и холмистой, поросшей соснами местности. Нам показали, как надо обращаться с карабином (укороченной винтовкой) Маузера образца 1898 г., ставшего нашим основным оружием. Первые дни мы занимались учебной стрельбой. И при свете дня, и ночью нас учили, как правильно разбирать и чистить карабин, чтобы не заедал затвор. Это мы делали два раза в неделю. Кроме карабина Маузера наши инструкторы познакомили нас с другими типами оружия.

Нашей учебной роте была предоставлена 75-миллиметровая короткоствольная гаубица. Нас учили обращению с такими орудиями, чтобы в случае крайней необходимости мы смогли бы сами вести огонь. Короткий инструктаж, как рассчитывать координаты вражеской цели и управлять огнем тяжелых орудий, был мне особенно интересен. Все это пригодилось мне в будущем.

Наши ветераны-инструкторы научили нас также очень важной вещи – основным способам выживания в бою. В частности, вырытый по правилам одиночный окоп, дававший возможность полностью укрыться под землей, не раз спасал меня потом от смерти.

Обычно мы возвращались с полигона до наступления темноты, но бывало, что мы тренировались и ночью. Обратный марш в казармы часто превращался в соревнование сотни новобранцев нашей роты. Обычно весь путь я бежал трусцой и обгонял всех. Возможно, потому, что я всегда оказывался первым в этих «соревнованиях», дежурный лейтенант всегда поручал отвести своего коня на конюшню именно мне, в то время как остальные убирали казарменное помещение или занимались другими малоприятными делами.

В то время как часть новобранцев начали более основательно изучать минометы и короткоствольные 75-миллиметровые гаубицы, меня сразу же определили во взвод связи. Подобное назначение вполне объяснялось моей профессией электрика. К тому же в связисты направлялись солдаты, бегавшие быстрее всех. Они могли исполнять также роль посыльных, вовремя доставить приказ, если связь еще не была установлена или произошел ее обрыв.

После первых двух недель в роте большую часть времени я проходил подготовку во взводе связи. Наши инструкторы учили нас работать с полевыми телефонами, телеграфными аппаратами и рацией и все это оборудование ремонтировать. Однако наибольшее внимание уделялось обучению правилам организации линий связи, их прокладке на местности и поддержанию в рабочем состоянии. Во время боя с помощью проводной связи сообщения от передового наблюдателя, указывавшего цель, передавались на артиллерийские батареи и в штаб роты, а оттуда – в штаб полка.

Часто по утрам солдаты взвода тянули линию связи от казарм до полигона. Каждый из нас нес на спине большую проволочную катушку; конец провода на катушке соединяли с предыдущим отрезком уже проложенной линии, а затем ее разматывали. Шедшие позади солдаты с помощью шестов поднимали и зацепляли отмотанный провод за сучья на деревьях, так он был надежнее защищен от обстрела во время боя.

Поскольку отдельный дом моих дедушки и бабушки находился вблизи нашего полигона в Вендиш-Эверне, я несколько раз заходил к ним на обратном пути в казармы в Люнебурге. Несмотря на риск наказания, в случае если бы меня поймал патруль, чашка кофе в обществе бабушки была кратким отдыхом в нашей солдатской службе.

Пару раз в неделю, после возвращения с полигона, обучавший нас лейтенант обычно говорил: «Сейчас пять часов. Через 15 минут в чистой форме вы должны уже стоять в строю». Переодевшись в чистые мундиры, мы устало направлялись на учебный плац в сосновом лесу позади нашей казармы. В общем, мои усилия испытать себя и получить наивысшие оценки оказались успешными; но что давалось мне труднее всего прочего, так это лазание по деревьям.

Унтер-офицер истошно орал на нас: «Эй, вы там, обезьяны, забирайтесь выше!» Мне удавалось вскарабкаться только на 3 метра. Рискуя сползти вниз даже с такой высоты, я каждый раз повисал на дереве, как старый мешок. Мне больше нравилось копать траншеи, переползать по-пластунски под колючей проволокой и не запутаться в ней, в то время как унтер-офицер кричал нам, чтобы мы еще ниже опустили зад.

Вскоре после начала нашего обучения я познакомился с двумя призывниками – Вилли Шютте и Вилли Зауке, которые стали моими самыми близкими друзьями. Особенно близко я узнал Вилли Шютте, с которым я часто играл в карты. Он был замечательным парнем из небольшого городка Блеккеде, ростом 173 сантиметра, коренастый и сильный. Это был человек уравновешенный, но, как и я, был склонен к розыгрышу. Служил он в орудийном расчете.

Еда в столовой была приличной и сытной, но мы никогда не могли с уверенностью сказать, что мы едим и пьем. По утрам в каждом взводе выделялся солдат, который отправлялся в столовую и приносил большой котел кофе. Если кто-либо из солдат совершал дисциплинарный проступок, командир взвода приказывал ему носить кофе всю неделю.

Один парень из нашего взвода в течение двух недель выполнял эту обязанность, и наконец командир сказал ему, что больше не нужно ходить за кофе в столовую. Он удовлетворенно ответил: «Что ж, теперь мне не придется мочиться в него». В то время как многим понравилась эта шутка, наш взвод заинтересовался, а что в таком случае мы пили.

Был еще один случай. Наш полковой лейтенант поднялся на рысаке по лестнице на второй этаж казармы. Может быть, он и был сильно пьян, но у меня нет никакого сомнения в том, что этот офицер хотел продемонстрировать нам, что ему, прусскому аристократу, позволено безнаказанно нарушать устав. Позднее мы столкнулись с совершенно другим типом прусского офицера в лице нашего первого командира роты.

Нам, новобранцам, разрешалось только на два часа уйти из казармы по воскресным вечерам. Пользуясь возможностью, я посетил тетю и дядю Шторков, чтобы увидеть моего брата Германа, и поужинал с ними. Однако большую часть свободного времени я проводил с Аннелизой. Как и до войны, мы ходили на танцы или в кино. Чаще мы просто прогуливались, сидели на скамейке и разговаривали. Конечно, невозможно было избежать поцелуев во время свидания, но она больше, чем я, беспокоилась, что нас могут увидеть.

Как-то, провожая Аннелизу воскресным вечером после прогулки домой, до цветочного магазина, поглощенный нашим разговором, я забыл о времени. Отдаленный звук горна предупреждал меня, что до вечерней поверки в 22 часа оставались считанные минуты. Поцеловав Аннелизу на прощание и пожелав доброй ночи, я как сумасшедший побежал к казарме. Пробежав более полутора километров так быстро, как только мог, я уже спустя несколько минут проходил мимо часового, окончательно выдохшийся, но точно в срок.

В другой раз, получив увольнительную, я провел свободное время с моей семьей в Пюггене, но на обратном пути пропустил поезд из Зальцведеля в Люнебург. Не видя другого выхода, я поймал такси, чтобы успеть доехать до казармы раньше 22 часов. Часовое путешествие стоило мне небольшого состояния, но я знал, что мое опоздание обернется суровыми дисциплинарными карами. Мои командиры не приняли бы в качестве оправдания мое опоздание на поезд, как и любое другое нарушение.

Офицеры и унтер-офицеры установили на время нашего обучения суровый режим, но я находил глубокое удовлетворение в дисциплине, солдатской дружбе, риске и аскетической повседневности военной службы. Учебный лагерь я закончил 9 января 1940 г. с чувством большой гордости за свои достижения, тем более что я был одним из первых среди окончивших вместе со мной учебную школу.

Подготовка к боям. 9 января 1940 – 9 мая 1940 г.

Сразу же после того, как наш начальный этап обучения завершился, командование направило нас в Дельменхорст, где базировалась 58-я пехотная дивизия 154-го полка. Мы проехали по железной дороге 145 километров в западном направлении и по прибытии на место назначения влились в 154-й пехотный полк вместе с пополнением. Полк только что закончил обучение личного состава под руководством офицеров из 22-й пехотной дивизии.

Так как организация подразделений различна в разных странах, стоит, вероятно, остановиться на организации и численности личного состава формирований пехотных войск немецкой армии в 1940 г. Отделение из десяти солдат было наименьшей оперативной единицей, и взвод из 4 отделений составлял роту. Обычная пехотная рота насчитывала 180 человек, хотя специальные роты по численности были значительно больше. В батальоне было 4 роты, в полку – 3 батальона и 2 особые роты.

В пехотную дивизию входило, как правило, 3 пехотных полка, полк артиллерии, противотанковый батальон, разведывательный батальон, штаб, части поддержки. Общая ее численность составляла около 17 тысяч человек. Выше уровня дивизии были корпуса, армии и группы армий, состав и численность которых значительно менялась в зависимости от поставленных задач.

Как только 5 февраля закончилось формирование 154-го пехотного полка, его перевели на юг Германии в Ордруф в Тюрингию, крупный центр боевой подготовки, расположенный в холмистой, поросшей лесом местности. Проделав путь в 400 километров, полк прибыл на место назначения, и к нему присоединились уже обученные подразделения 209-го и 220-го пехотных полков; в первый раз все части и подразделения 58-й пехотной дивизии были собраны воедино.

В последующие две недели наши полки были разбиты на роты. Я был приписан к взводу связи 13-й пехотной роты 154-го пехотного полка. Рота была самой большой по численности среди всех 14 рот, имея в своем составе 300 человек. В нашем взводе связи было около 25 человек, все мы обучались в Люнебурге. Только 15 человек непосредственно отвечали за работу линий связи; при этом их могли использовать и в качестве вестовых. Остальные солдаты взвода были ездовыми и конюхами; в их ведении находились повозки, перевозившие необходимое оборудование связи.

На вооружении 13-й роты были короткоствольные гаубицы: два орудия калибра 150 миллиметров и шесть – 75-миллиметрового калибра. Они располагались в тылу роты на расстоянии 800–1600 метров до передовой. Эта полковая артиллерия обеспечивала поддержку пехоте полка в наступлении. В отличие от нее артиллерийский полк дивизии имел дальнобойные орудия, располагавшиеся на удалении нескольких километров от линии фронта; они предназначались для ведения огня по удаленным целям в глубине обороны противника.

В то время как в 13-й роте были гаубицы, а в 14-й – противотанковые орудия, остальные 12 рот, сведенные в 3 полковых батальона, были обычными пехотными подразделениями, у которых имелось только стрелковое вооружение, пулеметы и малокалиберные минометы. Эти роты находились в подчинении командиров батальонов, 13-я и 14-я роты действовали самостоятельно и подчинялись непосредственно командиру полка, что объяснялось их особой ролью.

После того как новые полки были сформированы, вермахт провел демобилизацию ветеранов Великой войны, временно призванных для заполнения вакантных должностей в 58-й пехотной дивизии, расположенной на французской границе, на период нашего обучения. При демобилизации часть старых командных кадров регулярной армии пополнили нашу роту, хотя они составляли всего 20 процентов от ее численности.

Вскоре после того, как наша рота была окончательно сформирована в Ордруфе, командиром роты был назначен Роберт Милес Рейнкке, который представил нам и новых командиров взводов. Рейнкке был ветераном Великой войны, в возрасте чуть больше 50 лет, в прошлом служивший в кавалерии. Видимо, поэтому к нему обращались не иначе как «ротмистр». Он великолепно овладел искусством верховой езды, и ему доверили быть капитаном команды страны по конному поло на Олимпийских играх в Берлине в 1936 г.

Это был высококвалифицированный офицер, хотя до того, как его призвали на военную службу, он был коммерсантом в Гамбурге. Его поведение было характерным для прусского офицера. В общении с подчиненными он соблюдал дистанцию и поддерживал с ними только деловые отношения. Однако как командир он пользовался среди нас глубоким уважением. Наша вера в его командирские способности, как показало будущее, была не напрасной.

В подчинении Рейнкке было два лейтенанта, но унтер-офицеры играли такую же важную роль в управлении ротой. Фельдфебель роты Юхтер был самой важной персоной в подразделении, потому что он исполнял обязанности интенданта, следил за раздачей продовольствия и боеприпасов из тылового обоза. Он прекрасно разбирался во всех тонкостях своего дела. Все называли его «отцом роты».

В Ордруфе командиром нашего взвода связи был назначен обер-фельдфебель Элерт, который прибыл вместе с другими кадровыми офицерами, унтер-офицерами и ефрейторами, служившими на французской границе. Простой в обращении и образованный, лет двадцати пяти, он оставался моим непосредственным командиром на протяжении трех с половиной лет. Элерт поддерживал некоторую дистанцию в отношениях с солдатами, был он человеком замкнутым. Зато он был отличным, знающим свое дело солдатом и служил нам образцом для подражания.

После нашего приезда в Ордруф наше армейское начальство запретило нам в письмах домой и нашим любимым указывать свой адрес. Поскольку в такой секретности, как мне казалось, не было особой необходимости, иногда я вкладывал в конверт свои фотографии, на которых «случайно» в объектив попадал указатель с названием деревни или города, рядом с которым располагалась наша часть. Таким образом я вводил цензоров в заблуждение.

Я не только переписывался с семьей, но и писал Аннелизе в Люнебург, хотя наши отношения нельзя было назвать серьезными. Она никогда не выказывала в письмах своего опасения за мою судьбу в преддверии войны. Да я и сам мало беспокоился о том, что может случиться со мной в бою. В юношеском возрасте, когда ты полон сил, ты чувствуешь себя бессмертным и смотришь на войну как на необычное приключение. Будь мы старше и мудрее, грозившие нам тогда опасности воспринимались бы по-иному, ощутимее.

Во время нашего обучения мы продолжали совершенствовать основные, необходимые солдату знания и навыки и посещать занятия по специальным темам, таким как, например, средства связи. В Ордруфе во время частых учений нас обучали приемам боя и науке побеждать. Снова и снова офицеры заставляли нас тренироваться в наступательной и оборонительной тактике. Начиная с нашей роты тяжелого вооружения нас постепенно приучали к действиям в составе все более крупных подразделений и частей. В итоге в маневрах принимала участие вся дивизия.

Несмотря на холодную и снежную погоду в Тюрингии, мы продолжали учения и уже принимали участие в полномасштабных учебных боях. Наши офицеры старались приблизить условия обучения к боевым, насколько это было возможно. В дополнение к маневрам, командиры обращали внимание и на другие возможности обучения и работали над повышением меткости стрельбы.

Прекрасно зная, что мы готовимся к реальным боям, мы не испытывали недостатка в мотивации наших действий и тренировались с утра до ночи. Времени хватало только на военную подготовку и на краткий сон в палатках. Временами мы тренировались ночью.

В холодную зиму никто из нас особенно не стремился к исполнению караульных обязанностей. Однако для всех было привилегией участвовать в почетном карауле в День памяти героев, миллионов павших в Великой войне немецких солдат[13].

В 1940 г. он пришелся на 10 марта, пронизывающе холодное воскресенье. Во время моей смены стоять в карауле перед военным памятником в Ордруфе в течение 45 минут ко мне приблизились местные мальчишки и попытались заставить меня рассмеяться. Было нетрудно не обращать на них внимания, но насколько же тяжело было вытерпеть холод, стоя по стойке «смирно». Только позже я узнал, что такое настоящая стужа.

Спустя четыре дня нашу дивизию погрузили в эшелон, отправлявшийся в ночь, и, оставив позади около 445 километров, мы добрались до окрестностей города Оршольц, расположенного к югу от города Трир, стоявшего в излучине Саара. Расположившись на позициях прямо напротив северного угла французской оборонительной линии Мажино, протянувшейся вдоль немецко-французской границы, дивизия была развернута как соединение 23-го корпуса 16-й армии в составе группы армий «А».

В то время как наша пехотная рота разместилась в бункерах немецкого Западного вала, другие подразделения остановились в деревнях или расположились в палатках. Вскоре после этого появился приказ о повышениях – наши успехи в Люнебурге и Ордруфе были, таким образом, отмечены. Получив звание ефрейтора, я почувствовал, что был вознагражден за свои усилия проявить себя с наилучшей стороны в процессе военной подготовки, хотя время испытать себя в бою еще не пришло.

Обсуждать вопросы политики на фронте принято не было, но большинство немцев среди тех, кого я знал, признавали необходимость и справедливость нашей борьбы против Франции и Великобритании. Эти страны объявили войну Германии в ответ на нападение последней на Польшу. Мы расценивали это как попытку защитить несправедливые решения Версальского мирного договора. И французы и англичане не примут нового политического решения, пока Германия не заставит их это сделать с помощью военной силы.

Наступление 58-й пехотной дивизии в мае-июне 1940 г.

Отдельные вооруженные столкновения на границе в нашем секторе фронта с французскими войсками уже имели место, как и воздушные бои немецких люфтваффе и французской авиации. В случае поступления приказа о начале войны мы были уверены, что будем способны провести операции быстро и эффективно. Что не будет патовой ситуации времен Великой войны, в которую попали немцы во Франции, надолго засев в окопы. Каждый надеялся, что новая кампания на Западе будет стремительной, подобной недавней войне с Польшей.

По мере того как наступала весна и становилось все теплее, в войсках отмечалось растущее беспокойное ожидание. Хотя нами двигало чувство любви к своей стране и гордости за наши роту, полк, дивизию, мы быстро поняли, что наиболее важное в бою – это выполнять приказы и заботиться о себе и своих боевых товарищах.

Глава 5. Война на Западном фронте. Май 1940 – апрель 1941 г.

Начало войны застало нас в качестве зрителей ясным ранним утром 10 мая. Высоко в небе над нашим бункером немецкие летчики вступили в бой со своими противниками французами и англичанами. Мы следили за ними с восхищением. Стрекотание их пулеметов доносилось до нас на земле, в то время как самолеты преследовали друг друга и увертывались от врага, ведя постоянную дуэль за выгодное положение для атаки.

Когда машина, объятая пламенем, устремилась, закручиваясь, к земле, мы начали аплодировать победителю в воздушном бою. Это выглядело так, словно мы наблюдали за спортивными соревнованиями. Мы даже не поняли, чей самолет был сбит – вражеский или наш. За короткий отрезок времени упали пять или шесть самолетов в 5–6 километрах от нас. Вскоре до нас дошла весть, что среди сбитых машин были и немецкие. Это сразу охладило наш пыл.

Выдвинувшись к границе с Францией, небольшая часть подразделений 58-й дивизии форсировала Мозель к югу от Люксембурга. Последовавшая за этим лобовая атака на хорошо укрепленную французскую линию Мажино, может быть, и преследовала далеко идущие стратегические цели, но достигла она этого за счет наших тяжелых потерь. 18 мая нашу дивизию сменили на фронте другие немецкие части, и она отошла в тыл.

Эта операция отразила контраст между нашим подходом к военным целям во Франции и проведением наших будущих операций. Во Франции мы просто выполняли приказы, как нас научили. Если от нас требовали занять какой-либо рубеж к определенному времени, мы атаковали в лоб, не применяя никакого маневра, и потому несли большие потери.

Позднее в войне, прежде чем давать разрешение на боевые действия, офицеры разрабатывали наиболее приемлемое тактическое решение и необходимую численность сил поддержки, чтобы снизить потери при операции. Такой тип принятия решений проявился в некоторой степени и во Франции, но старый прусский подход «сделать это (любой ценой)» преобладал.

Два дня спустя после отхода в Оршольц наша дивизия выдвинулась к Люксембургу. Мы, вытянувшись в длинную колонну, прошли через город. Самым распространенным транспортом в нашей роте была двуконная повозка, имевшаяся в каждом отделении. На этих повозках было сложено обмундирование и продовольствие, что позволяло нам передвигаться только с карабинами и боеприпасами. Несмотря на то что мы не несли ранцы, фляжки для воды, противогазы и другое снаряжение, длительные пешие переходы были изнурительными.

Чтобы дать отдых натруженным ногам, многие из нас садились в повозку или на передок орудия. Он представлял собой две раздельные двухколесные тележки, на одной из которых везли боеприпасы, а на другой сидел орудийный расчет; гаубицы тянулись сзади. 75-миллиметровую гаубицу везли четыре лошади, а более тяжелую 150-миллиметровую – шесть лошадей.

Привилегией каждого ротного командира, как Рейнкке, было иметь отдельного конюха для своего коня. Но большинство кучеров ухаживали за пятью-шестью лошадьми, что значительно увеличивало численность личного состава. Таким образом, он напрямую зависел от количества лошадей.

Чтобы обеспечить необходимое количество лошадей для подготовки к войне, вермахт реквизировал их на фермах по всей Германии. Иногда на ферме оставалась после этого только половина голов. Поскольку реквизиция была временной мерой – предполагалось, что военные действия будут недолгими, – фермеры не получали компенсации. Неудивительно, что от подобной непопулярной практики отказались, как только появилась возможность набрать лошадей на завоеванных территориях.

Наш стремительный марш через мирные городки и деревни Люксембурга привел нас в Южную Бельгию. Мы прошли к северу от линии Мажино. Несмотря на следы больших боев на дорогах, мы не знали о том, что всего несколькими днями ранее немецкие танковые дивизии прорвали здесь французскую оборону.

Танковые соединения сейчас приближались к Ла-Маншу далеко на западе, угрожая французским и английским соединениям с тыла. Французская кампания была уже выиграна с точки зрения тактики, но впереди еще был целый месяц боев.

23 мая, после пятидневного марша, преодолев 130 километров, 209-й и 220-й полки нашей дивизии пересекли границу Франции и заняли позицию на фронте протяженностью около 15 километров к юго-востоку от Седана. Сменив другие немецкие части, оба полка заняли район шириной в более 6 километрах между французскими городками Кариньян и Музон. В то же время 154-й полк временно расположился рядом в качестве резерва в 50 километрах восточнее реки Мёз (Маас) в городе Арлон в Бельгии, пока не подошли другие немецкие части.

Теперь, когда наш полк был уже на фронте, я узнал о первых ожесточенных боях. Наша дивизия встретила яростное сопротивление французской алжирской дивизии из Северной Африки. Этот бой, как оказалось, стал для 58-й дивизии самым значительным во всей кампании. Алжирские солдаты вели скрытный огонь по нашей пехоте с деревьев. Чтобы продвинуться вперед, наши пехотинцы использовали снайперов и обстреливали кроны деревьев из пулеметов. В отдельных случаях они даже применяли огнеметы, чтобы выкурить алжирцев из укрытий.

Во время этих боев линия фронта приходила в движение, наши части перемешивались с частями противника. В таких условиях рота тяжелого вооружения полка не могла задействовать для огневой поддержки гаубицы, чтобы не подвергать опасности наших солдат. Вместо этого пехота могла надеяться только на дальнобойную артиллерию, которая обстреливала тыловые районы противника, чтобы помешать переброске на передовую линию подкреплений.

К 25 мая наш полк, оставивший Арлон, прошел более 70 километров и занял позиции на новом участке фронте нашей дивизии у французского городка Бомон-ан-Аргон. В полдень я получил приказ от обер-фельдфебеля Элерта отнести пакет в одну из наших частей на передовой. Целью моей командировки была небольшая деревушка Пуйи-сюр-Мёз, расположенная на берегу реки Мёз (Маас), приблизительно в 5 километрах к западу от Бомон-ан-Аргона.

Я не колебался ни минуты; приказ надо было выполнить, не задавая лишних вопросов. Самый лучший ходок во взводе, я стремился испытать себя в деле, хотя мой энтузиазм несколько расхолаживало чувство опасения, с чем мне придется столкнуться.

Дорога к деревне спускалась с холма, лишенного всякой растительности; меня прекрасно видели вражеские наблюдатели, и я был открыт артиллерийскому огню. Кругом не было никого, когда я направился вниз по склону. Заметив меня, французская артиллерия почти сразу же начала обстрел. Услышав свист приближавшегося снаряда, я бросился в придорожную канаву, прежде чем он успел разорваться впереди меня в сотне метров.

Позднее я научился по характеру свиста определять расстояние, на котором падают от нас снаряды, и представляют ли они для нас опасность. В России я обычно говорил: «Это в ста метрах от нас. Пусть стреляют». Когда я в первый раз попал под вражеский обстрел, мне казалось, что снаряды падают в опасной близости.

Снаряды продолжали ложиться слева и справа от меня, один взорвался на расстоянии всего 40–45 метров. Каждый раз, когда раздавался свист приближавшегося снаряда, я бросался в кювет у дороги. Если в течение минуты все было тихо, я поднимался и, согнувшись, начинал перебежку, вплоть до того момента, когда подлетал очередной снаряд. Вероятно, я проделал это не меньше дюжины раз, и за полтора часа я продвинулся всего километра на полтора.

В сумерках я наконец-то добрался до нашей позиции в Пуйи-сюр-Мёз и вручил донесение дежурному офицеру. Теперь я был в деревне, которая давала хоть какое-то укрытие от французской артиллерии, безжалостно бившей по нам, выпуская по пять-шесть тяжелых снарядов в минуту.

Эту ночь я провел в каменном винном погребе под домом, в который набилось от двадцати до тридцати солдат. От гремевших один за другим разрывов постоянно содрогалась земля. Стояла кромешная тьма, с потолка сыпалась струйками пыль, и нельзя было не думать о том, не попадет ли следующий снаряд прямо в дом.

Когда под утро артиллерийский огонь прекратился, я оставил разрушенную деревню и отправился по той же самой дороге в обратный путь. Надо было спешить, пока окончательно не рассвело. Когда я поднимался по склону холма, я бы почувствовал, если бы кто-то целился в меня, но теперь я ощущал себя увереннее. Обнаружив случайно на дороге неразорвавшийся 75-миллиметровый снаряд, у которого выгорел заряд, я решил взять его с собой на память о моем боевом крещении и сунул его под мышку.

За выполнение этого и ряда других ответственных заданий я был награжден 10 декабря 1941 г. Железным крестом 2-го класса за храбрость. Да, я действительно ощутил, что мне многого удалось добиться. Бой может за день сделать из парня мужчину, все произошедшее со мной на холме и в подвале помогло мне быстро повзрослеть. Даже если это было только прелюдией к тому, что мне предстояло пережить в ближайшие годы.

На следующий день, 27 мая, подразделения 209-го и 220-го полков предприняли атаку через лесистую местность с целью овладеть деревней Инор, расположенной в полутора километрах от Пуйи-сюр-Мёз. После трех дней ожесточенных боев – к тому времени деревня Инор все еще находилась в руках французов – 71-я пехотная дивизия сменила наши потрепанные части в восточном секторе 58-й дивизии.

Тем временем, после эвакуации в конце мая – начале июня английских и французских войск из Дюнкерка в Англию, все соединения немецкой армии были развернуты в южном направлении. Планировалось наступление на оставшиеся соединения французской армии[14]. 5 июня Германия начала Битву за Францию, перейдя в мощное наступление. Четыре дня спустя наш 154-й полк начал наступление в направлении леса у Буа-де-ла-Ваш, который граничил с основной дорогой, шедшей на юго-восток приблизительно в одной миле от Бомон-ан-Аргон.

Когда мы начали продвижение на юг, французская артиллерия снова открыла по нас огонь, но в этот раз это были химические снаряды. Наша военная подготовка предусматривала такую возможность, и мы лихорадочно натянули противогазы. Нас сильно удивило, что снаряды не разрывались. Последующий их осмотр позволил установить, что они были произведены в 1918 г. немецкой компанией Круппа и поставлены Франции в качестве военных репараций.

В окрестностях Буа-де-ла-Ваш ожесточенное сопротивление нам оказала североафриканская дивизия; наше наступление быстро захлебнулось, и мы были вынуждены отойти с большими потерями. Однако в результате сложившейся на фронте обстановки противнику пришлось оставить оборонительные позиции и присоединиться к другим французским частям, отступавшим на юг.

11 июня путь для дальнейшего наступления был открыт.

Французская кампания. 11–25 июня 1940 г.

Военная кампания разворачивались во Франции все стремительнее. Наши части были постоянно на марше, французы продолжали отступать. Во время нашего продвижения в южном направлении наша пехота и гаубицы приводились в состояние боевой готовности три или четыре раза. Большинство боев были короткими и длились не более часа. Как правило, французская артиллерия неожиданно открывала заградительный огонь, что вынуждало нашу пехоту искать укрытия или просто залечь. Если наши пехотинцы сталкивались с серьезными препятствиями – окопавшейся в траншеях пехотой противника или бункером, полк просил огневой поддержки у нашей роты тяжелого вооружения.

13-я рота выдвигалась как можно дальше вперед, только чтобы не попасть под огонь противника, обычно в полумиле от передовой линии. В большинстве случаев наши 75-миллиметровые гаубицы справлялись с любой проблемой, и поэтому 150-миллиметровые орудия не вводились в действие.

До тех пор пока упорное сопротивление французских частей не вынуждало нас применять тяжелые орудия, снаряды даже не разгружались с повозок. Лошади и передки орудий отводились в обоз, расположенный в нескольких километрах в тылу, но в любой момент были готовы вернуться в строй.

Когда наши подразделения развертывались на более длительное время, мой взвод связи прокладывал телефонную линию от передового наблюдателя к ротным орудийным позициям, штабу роты и к штабу полка в тылу. Мы должны были также обеспечивать бесперебойную работу линий связи, которые часто выходили из строя из-за артиллерийского огня противника.

Нам сообщили, что пить местную воду запрещено, поскольку были перехвачены сообщения, что колодцы отравлены. Для того чтобы утолить мучившую нас жажду, мы начали осматривать подвалы домов в поисках вина. После короткого поиска солдаты моего взвода сумели обнаружить и поднять из подвала тяжелую бочку. Когда ее взгромоздили на передок, кто-то громко спросил: «Как мы откроем эту чертову бочку?» Один солдат произнес: «У меня есть ответ». Он достал свой «люгер» и выстрелил в нее. Через пулевое отверстие хлынуло фонтаном красное вино, проливаясь на дорогу. Все мы, не останавливаясь и продолжая идти, сменяли друг друга у бочки, хватая ртом темную жидкость.

В одном небольшом городке при посещении церкви мне стало известно о событиях, случившихся всего лишь за пару часов до моего приезда. Двое французских снайперов, взобравшись на колокольню, прицельным огнем вывели из строя несколько немецких солдат. Все потребовали возмездия за гибель наших солдат, когда снайперов захватили в плен. В качестве наказания один полковой офицер заставил пленных два часа простоять на коленях на каменных ступенях перед алтарем, прежде чем отправил их в лагерь.

16 июня мы вступили в Дён-сюр-Мёз в 24 километрах к югу от Бомон-ан-Аргона. На следующий день, в который мне исполнилось 20 лет, 58-я пехотная дивизия, пройдя более 30 километров, подошла к Вердену. На холме было большое кладбище, на месте самого длительного и кровавого сражения между Францией и Германией; оно напомнило нам о той высокой цене, которую пришлось заплатить нашим отцам в Первой мировой войне. Не могло быть более яркого контраста между теми трагическими событиями и нашим относительно легким продвижением вперед всего лишь месяц спустя после начала войны.

На следующий день мы прошли маршем еще 20 миль и вошли в Сен-Мийель, где имели место несколько небольших стычек с противником. Нам сопутствовал успех, несмотря на то что нашему продвижению мешали все увеличивавшиеся толпы гражданских беженцев, что вело к заторам на дорогах.

Вынужденные постоянно сворачивать на обочину, чтобы дать нам возможность проехать, женщины и дети на своих запряженных лошадьми повозках и машинах, набитых домашним скарбом, медленно двигались в ужасной толчее. Их бледные лица и застывшие взгляды свидетельствовали о том, что их дух сломлен. Было невозможно, видя все эти ужасные сцены, не чувствовать к беженцам жалости.

После Сен-Мийеля мы сделали самый быстрый за все время переход к Тулю, пройдя за день около 50 километров. Мы заняли позицию на гребне хребта, с которого прекрасно был виден город. Я смотрел вниз на форт Сен-Мишель, где находились французские солдаты. Вскоре прибыли наши 150-миллиметровые и 75-миллиметровые гаубицы и начали совместно с тяжелой дивизионной артиллерией обстрел укреплений.

Огневая поддержка со стороны нашей артиллерии не давала противнику возможности организовать оборону и должна была принудить его к отступлению. После 20-минутного обстрела наши войска овладели фортом, при этом часть французов сдалась, часть отступила.

После занятия Туля наши части остановили свое продвижение. 22 июня начали распространяться слухи, что французское правительство, осознав бесполезность дальнейшего сопротивления, согласилось подписать перемирие и прекратить военные действия с 25 июня. Несмотря на то что мы смогли добиться всего того, чего наши отцы не добились за четыре года, настоящего празднования не было; был только краткий миг ликования. Если это была война, то она была во много раз легче той войны, что мы себе представляли.

После краткого пребывания в предместьях Туля мы направились в близлежащую провинцию Шампань, где нам была дана возможность отдохнуть едва ли не в роскошных условиях в течение нескольких дней. В подвалах покинутого хозяевами дома, в котором мы расположились, находились сотни бутылок сухого искристого вина местного производства. Мы, конечно, выпили все, что смогли. Но вина было так много, что мы полоскали им рот, когда чистили зубы, и мыли им полы.

В Германии победа принесла Гитлеру и нацистам такую популярность, какой им в будущем добиться больше уже не удалось. В то время как большинство немцев объясняли быстрый разгром французской армии превосходством немецких офицеров и солдат, я считал, что наш успех в не меньшей степени был достигнут в результате ошибок французского командования и отсутствия у французского солдата желания сражаться.

Шаблонное представление о том, что французы стремятся только к наслаждению жизнью, а немцы – к намеченной цели, казалось, нашло свое подтверждение на полях сражений. Французские солдаты показали низкий боевой дух, они стремились скорее спасти свою шкуру, чем выиграть войну.

Немецкие солдаты, наоборот, были более мотивированы и готовы выполнить поставленную задачу. В ожесточенном бою французский солдат думал так: «Дело – дрянь. Надо сматываться отсюда к чертовой матери». Если бы немецкий солдат оказался в подобном положении, он сказал бы: «Зададим жару этим сукиным детям и победим!»

И все же 58-я пехотная дивизия не избежала потерь. В боях погибли 23 офицера, 120 унтер-офицеров, 533 рядовых солдата[15]. Большинство из них служили в пехотных ротах, которые всегда выносили основную тяжесть боя. Выполнив миссию, возложенную на нас командованием, теперь мы желали только одного – вернуться домой.

Наша победа над Францией заставила большинство немцев поверить, что и Великобританию скоро принудят к заключению мирного соглашения. Мы же, солдаты, знали, что до тех пор, пока британцы будут противостоять нам, война не будет считаться законченной. Некоторые из нас говорили о необходимости вторжения в Англию, но никто и представить себе не мог, что через год нам придется воевать в России.

Служба в оккупационных войсках в Бельгии. 4 июля 1940 – 24 апреля 1941 г.

В первых числах июля мы покинули провинцию Шампань, теперь нам предстояло служить в оккупационных войсках в Бельгии. В одном месте наш путь проходил за линией Мажино, теперь она казалась символом всех тех бед, что постигли Францию.

Пройдя около 320 километров за 10 дней, 58-я пехотная дивизия прибыла наконец в Тонгерен, расположенный во фламандской части Бельгии в 24 километрах к северу от Льежа. Наше пребывание в Тонгерене оказалось очень кратким. В конце июля мы прошли маршем 40 километров к городу Вервье во франкоговорящей части Бельгии.

В Вервье наш полк расположился на квартирах и в отдельных домах, реквизированных армейским командованием в небольшой деревне в южном предместье города. В комнате нас было по три-четыре человека, мы спали на самодельных кроватях почти на полу. Так как я говорил немного по-французски, я стал ротным переводчиком и помогал решать спорные вопросы в отношениях с местными гражданами. К счастью, особых проблем не возникало.

Поскольку у нас было мало служебных обязанностей, командир роты вскоре начал давать нам отпуска. Кого он выберет, зависело от фельдфебеля Юхтера, который следил за очередностью предоставляемых отпусков. Солдат получал трехнедельный отпуск один раз в год.

Я получил его впервые с того дня 10 августа прошлого года, когда я еще был в Люнебурге. Я сел на поезд в Вервье, не забыв запихнуть свой боевой сувенир (снаряд) в багаж. В Пюггене меня тепло встретили мои домашние, они относились ко мне так, словно я был героем.

Мне казалось, что я приехал на каникулы, а не в служебный отпуск. Мне было легко вновь заняться привычными фермерскими делами. Мой небольшой боевой опыт, полученный во время Французской кампании, сделал из меня мужчину, но мало изменил меня. Я проделал 160-километровый путь в Гамбург, надеясь провести несколько дней с Аннелизой. Поскольку мы не виделись больше полугода, мы решили не навещать ее семью, а провести эти короткие дни вместе, бродя по городу.

После возвращения в Вервье из Пюггена я вновь окунулся в привычные армейские будни. Обычно мы проводили три часа на учебном плацу, совершенствуя нашу боевую подготовку. Наши предыдущие тренировки помогли нам в суровых боевых буднях, и мы не хотели терять свою форму. В подразделениях нашего полка было проведено несколько крупных соревнований среди личного состава. Участвуя в забеге на 400 метров, я буквально в последнюю секунду пересек линию финиша, вырвав победу у своих соперников.

В выходные у нас часто появлялась возможность съездить из нашей деревни в город. Поездка на трамвае отнимала 15–20 минут. Обычно в увольнительную отпускали в полдень, а вернуться в казарму мы должны были в 21 час. Хотя и были отдельные случаи враждебного к нам отношения со стороны бельгийцев, большинство жителей вели себя корректно или, по крайней мере, были к нам безразличны. Мы чувствовали себя непринужденно, когда заходили в магазины или прогуливались по городу.

Было несколько удивительно, но некоторые местные девушки буквально бегали за каждым немецким солдатом в форме и бесстыдно с нами флиртовали. Часто они присоединялись к нам за столиком в уличном кафе, чтобы мы заказали им чашечку кофе или предложили что-нибудь выпить. Обычно немецкие солдаты просто отдыхали в женском обществе, но некоторые из наших солдат вступали с бельгийками в более интимные отношения.

В это время мы начали носить на левом плече мундиров черно-бело-красную нашивку, которая указывала на то, что мы служим в 58-й пехотной дивизии. Как и в других немецких дивизиях, в 58-ю призывались солдаты из определенной области страны; в нашем случае почти исключительно из Северной Германии и Нижней Саксонии. Принимая во внимание важность коневодства в традиционных занятиях населения и экономике области, эмблемой 58-й дивизии стало изображение двух конских голов, смотрящих в противоположные стороны. Мы нашивали ее на левый рукав мундира. Эта наша общность происхождения вызывала у нас чувство армейского братства и гордости за нашу часть.

Пару месяцев спустя, после того как мы прибыли в Бельгию, командир роты Рейнкке прочитал нам лекцию. У него были родственники в Англии; через них он каким-то образом узнал, что англичане ждут нашего вторжения, и потому хотел подготовить нас чисто психологически. Мы слушали его, стоя в строю по стойке «смирно». «Ребята, – предостерегал он, – то, что вы видели во Франции, – ничто по сравнению с тем, что вас ожидает в будущих боях. Вам повезет, если вы закопаетесь в землю так, что вас не обнаружат. Это будет для вас наиболее тяжелым испытанием».

Рейнкке был ветераном Первой мировой войны и знал по собственному опыту, какой тяжелой может быть предстоящая война. Нам было жаль расставаться с ним, когда его вскоре назначили командиром 2-го батальона 154-го полка. Его место занял обер-лейтенант фон Кемпски, который прежде командовал одним из взводов нашей роты.

Во время нашего пребывания в Вервье мы старались быть в курсе последних событий, но было довольно сложно следить за ходом Битвы за Англию, которую вели военно-воздушные силы Германии и Великобритании. Мы не знали тогда о том, что штаб дивизии намечал районы в Голландии для отработки наших действий в случае начала вторжения. В этом случае нас могли туда перебросить. Отобранные части уже проводили специальные учения на кораблях в Антверпене и Роттердаме, но наша рота тяжелого вооружения практически не готовилась к десантным операциям.

Было всеми признано, что любое подобное нападение с моря обойдется нам очень дорого, и все же большинство моих однополчан склонялись к необходимости вторжения, полагая, что это был единственный способ закончить войну. Мы не знали о планах операции «Зелеве» («Морской лев»), которая предусматривала, что немецкие 9-я и 16-я армии должны были захватить участок побережья в Юго-Восточной Англии.

58-я дивизия, будучи частью 16-й армии, должна была в третьем эшелоне высадиться между Фолкстоном и Нью-Ромни в 100 километрах к юго-востоку от центра Лондона. Когда мы в апреле 1941 г. поняли, что вторжения не будет, некоторые из нас испытали разочарование. Мы не понимали, как Германия может достигнуть окончательного мира, если Англия не будет побеждена.

Этой осенью я познакомился с двумя сестрами, которые были в родстве с семьей бельгийцев, в доме которой я остановился. Они пытались говорить по-немецки, а я совершенствовал с ними свой французский. Они приглашали меня раз десять к себе домой на двухчасовые уроки.

Во время этих встреч мы шутили и много смеялись, но между нами не было ничего серьезного. Для меня это было просто приятное времяпрепровождение и возможность попрактиковаться во французском. Иногда я забывал о прошедших боях, но никогда о том, что я был для них вражеский солдат оккупационной армии.

Завершив с отличием в конце сентября трехгодичное обучение на продавца в цветочном магазине, Аннелиза вернулась из Люнебурга в Гамбург, где она нашла работу в магазине на главном вокзале. Мы договорились встретиться на вокзале во время моего возвращения из Пюггена в Вервье; тогда у меня как раз закончился второй отпуск, продолжавшийся с 17 ноября по 12 декабря.

Когда поезд прибыл в полдень в Гамбург, я отправился в цветочный магазин. Аннелиза, сняв передник, вышла со мной прогуляться неподалеку от вокзала. Вернувшись на вокзал, я нашел укромное местечко в его северном крыле и подарил Аннелизе флакон дорогих духов, купленных мною в Вервье. Когда она обняла меня, чтобы поблагодарить за подарок, флакон выскользнул из ее руки, упал и разбился, наполнив все вокруг необычайно сильным ароматом. Это было дурное предзнаменование.

Мы продолжали дружить с Аннелизой, но не переходили к более серьезным отношениям. Надо сказать, что я был знаком с очень привлекательной девушкой из рурского города Дуйсбург, с которой у меня была мимолетная встреча в 1937 г., когда она посещала своих родственников в Пюггене. Прошло три года с этой первой встречи, и я решил возобновить знакомство и как-нибудь достать ее адрес.

После того как мы обменялись парой писем, девушка разрешила мне посетить ее в Руре, когда я буду возвращаться в Бельгию. Она не знала, что я до этого встретился с Аннелизой в Гамбурге. Совместно проведенный вечер в Дуйсбурге склонил девушку к более близким отношениям, хотя я понимал, что меня привлекала только ее внешность.

Прошло чуть меньше месяца, и мы вместе с Шютте, товарищем по учебному лагерю, и несколькими другими солдатами устроили вечеринку с выпивкой. Когда мы уже здорово набрались, начались жалобы на наших оставшихся дома девушек. Как только кто-то предложил написать им обличающее их поведение письмо, все сразу же поклялись друг другу сделать это немедленно.

Это пьяное решение подтолкнуло меня к окончательному разрыву наших с Аннелизой отношений, о чем я задумывался еще раньше. В своем письме от 10 января я сообщил Аннелизе, что не готов принять на себя серьезные обязательства, на которые она рассчитывала. Что мы слишком молоды для супружеской жизни и что совсем не ясно, выживу ли я на войне.

Хотя после встречи с девушкой из Дуйсбурга никаких писем от нее за последние недели я не получил, я чувствовал себя обязанным сообщить Аннелизе, что встретил кого-то еще. Не вдаваясь в детали, я написал, что пока отношения несерьезны, но я не хочу ее вводить в заблуждение. Пусть у меня и не было намерения встретиться с девушкой из Дуйсбурга снова, мне казалось, что Аннелиза и я должны быть свободны в выборе, кого нам предпочесть. В завершение письма я выразил мое искреннее желание оставаться и впредь друзьями и продолжать переписываться. Прошло много лет, прежде чем я узнал, что после получения моего письма она несколько дней проплакала.

В конце 1940 г. каждый полк нашей дивизии получил приказ сократить численность состава одного из трех батальонов, чтобы бойцы, получившие боевой опыт, послужили костяком новых дивизий. Подобно тому как это происходило прежде, нехватка личного состава восполнялась недавно обученными новобранцами. Естественно, что численность армии продолжала расти, хотя никто из нас не знал зачем.

Этой весной нашу дивизию перебросили в восточном направлении на расстояние 40 километров под бельгийский город Элсенборн рядом с немецкой границей. Под проливным дождем батальон участвовал в маневрах в тесном взаимодействии с танками и авиацией. В то время как мы в нашем взводе связи постоянно прокладывали и перекладывали телефонные и телеграфные линии с передней линии в тыл, наши орудийные расчеты проводили стрельбы из гаубиц, применяя боевые снаряды. К завершению маневров мы достигли блестящих результатов.

21 апреля 1941 г. наша передовая команда отправилась на восток. Два дня спустя дивизия получила предписание в течение суток подготовиться к переброске. Мы оставляли Бельгию. Если кто в штабе и планировал сделать это быстро, то практическая реализация решения потребовала гораздо большего времени из-за значительного количества снаряжения и большой численности лошадей. Отсутствие более ясных инструкций мешало работникам штаба, но позволяло сохранить в максимально возможной степени секретность места нашего дальнейшего базирования.

Во второй половине дня 24 апреля большая часть дивизии была готова к передислокации, хотя отдельные подразделения должны были присоединиться к нам позже. Уже садясь в эшелоны в Вервье, мы еще не знали конечного пункта нашего пути. Даже командир роты не знал, куда мы направляемся. Поезд шел через Германию, и я слышал, как солдаты вокруг меня в удивлении восклицали: «Куда к черту мы едем? Что будет дальше?»

Для армейской жизни характерно одно забавное явление. Это наличие слухов и их убедительность. Все были в возбуждении и чего-то ждали. В вагонах высказывались различные предположения о цели нашей миссии. Все догадки сошлись в одной – мы движемся куда-то на север. Некоторые предсказывали: «Мы направляемся в Финляндию». Другие с не меньшей уверенностью заявляли: «Мы едем в Швецию». Оба слуха оказались ложными.

Глава 6. Блицкриг в России. Апрель-июнь 1941 г.

Прелюдия к вторжению. 24 апреля – 22 июня 1941 г.

Направляясь на северо-восток через Германию, наш эшелон без остановки проехал родные для многих из нас города – Гамбург и Любек. Во время тридцатичасового пути делались только краткие остановки для смены локомотива, и мы двигались дальше. Проехав около 1000 километров, мы высадились в городе Эльбинг (Эльблонг) в Восточной Пруссии.

Затем наша дивизия совершила ночной марш, первый из двух нам предстоявших. Когда рассвело, мы остановились в лесу рядом с дорогой и перекусили сухим пайком. Невидимые с воздуха благодаря густым кронам деревьев, мы отдыхали целый день, развернув скатки, наслаждаясь теплом. С наступлением темноты мы продолжили наш марш.

Выйдя к Хейлигенбейлю[16], расположенному в 40 километрах от Эльбинга, мы разместились в казармах. Был конец апреля. На протяжении следующих шести недель мы усиленно тренировались, что породило новые догадки о цели нашей миссии.

Большинство наших солдат продолжали думать, что мы примем участие в наземной операции где-то в Скандинавии. Многие из нас сильно сомневались, что Германия нападет на Россию. Ведь был Пакт о ненападении между Германией и СССР, подписанный в августе 1939 г., и к тому же война против такой огромной страны, как Советский Союз, представлялась маловероятной.

К этому времени военные сводки стали уже привычным делом, и они редко привлекали к себе внимание. Действия Африканского корпуса в Северной Африке в начале 1941 г., пришедшего на помощь итальянским войскам, оккупация немецкими войсками Югославии и Греции весной этого же года вызвали лишь ограниченный интерес в моем окружении. Я лично следил за высадкой немецкого воздушного десанта на Крите в конце мая. Но такие отдаленные от нас события, как казалось, не имели к нам непосредственного отношения.

Начиная с 8 июня наша дивизия сделала еще несколько ночных переходов с неизвестной нам целью. Три дня спустя наш марш завершился в Лабиау[17], находившемся в 80 километрах к северо-востоку от Хейлигенбейля. Мы расположились скрытно в лесу и продолжили подготовку к большой, какой мы еще не знали сами, наступательной операции.

Войска расположились настолько близко к границе с Литвой, находившейся под советским господством[18], что предположение о том, что ближайшей нашей целью является Россия, все более крепло, хотя сомнения по-прежнему оставались. Мы находились в изоляции, в лесу, и не могли видеть, как сосредотачивалась пехота, танки и артиллерия. Все эти силы были необходимы для полномасштабного вторжения. Вблизи нас был порт Мемель (Клайпеда), поэтому можно было ожидать, что нас погрузят на транспортные суда и переправят через Балтийское море для выполнения важного задания – защищать Финляндию, важного союзника Германии. Вот только время начала операции было нам неизвестно.

17 июня, когда мне только что исполнилось 21 год, нам стало известно, что время наступления на Россию уже близко. Пришел приказ готовиться к наступлению. Почти сразу же после его получения мы оставили Лабиау и после короткого, но быстрого марша вышли к Хейдекругу[19], расположенному немного к северу от Тильзита на крайнем северо-востоке Восточной Пруссии, новому району расположения в лесистой местности. До границы с Литвой, оккупированной советской Красной армией всего лишь годом ранее[20], было около 15 километров.

Может показаться странным, но среди моих однополчан не было споров или каких-либо обсуждений этой важной новости. Вместо этого появилось чувство облегчения, что недели ожидания и неизвестности уже позади. Мы получили приказ, и нам надо было готовиться к войне.

Тогда мы были молоды и не задумывались всерьез о том, через что нам предстоит пройти. Возможно, это важная черта солдата. Когда вы приказываете идти в бой роте солдат средних лет, вам будет трудно заставить их сделать это, если не сумеете убедить их в необходимости их действий. Это вовсе не значит, что нам, солдатам, все равно, что происходит вокруг нас, но мы обязаны, будучи солдатами, исполнять боевой приказ.

Несмотря на то что люди в моем окружении мало или совсем не интересовались политикой, всем нам было понятно в то время, что война между Германией и Россией будет иметь огромное историческое значение. Когда на родине в Германии стало известно о нападении на СССР, многих охватило чувство неопределенности; в начале кампании на Западе настроение в обществе было совсем иным. Сразу возникшие у людей вопросы отражали их обеспокоенность: «Почему случилось так, что началось это наступление, когда мы еще не победили Британию?», «Не придется ли повторить путь Наполеона?», «Что нас теперь ожидает?».

Лишь самая малая часть немцев сомневалась в нашей окончательной победе, но многие выражали обеспокоенность тем, как долго продлится война и какую цену придется за нее заплатить. Почти никто не отрицал моральную правоту крестового похода против советского большевизма, но были и те, кого так же, как и меня, охватили дурные предчувствия. Немецкие войска были разбросаны по всей Европе, и мне казалось, что Гитлер рискует распылить нашу военную силу и истощить ресурсы страны, начиная такую масштабную кампанию на Востоке.

Для большинства немцев война никогда не была осуществлением мечты нацистов о завоевании жизненного пространства на Востоке для дальнейшей его колонизации «арийской расой господ». Подобно большинству немецких солдат я сражался за свое Отечество из чувства патриотического долга и веры в то, что советский коммунизм представляет серьезную угрозу всей Европе и западной цивилизации.

Покончив с этой опасностью для Германии и Европы, мы также освободим советских людей от деспотического правления коммунистов. Хотя нацистская пропаганда представляла славянское население как унтерменшей («недочеловеки»), никто из моего окружения не разделял таких крайних расистских взглядов.

На момент вторжения Германия располагала большой армией, в которой было много ветеранов, непоколебимо уверенных в своей способности одолеть любого врага. После наших побед в Польше, на Западе и Балканах мы, как никогда прежде, были полны уверенности в себе. Несколько строчек письма, написанного уже позже летом Аннелизе, выражают мой глубокий оптимизм: «Здесь трудно, но мы сражаемся за правое дело, и я уверен, что мы победим. Я чувствую это».

Марш на Восток. 22 июня – 5 июля 1941 г.

В воскресенье 22 июня предрассветную тишину нарушил гром орудий, и три миллиона немецких солдат начали операцию «Барбаросса», вторгнувшись на территорию СССР на протяжении всей 2100-километровой границы от Балтики до Черного моря[21]. Тяжелые звуки громовых ударов, отдаваясь эхом, оглушили нас, когда немецкая артиллерия начала обстреливать позиции русских, обрушив на них ураганный огонь из всех орудий. Короткие вспышки яркого света заполнили весь восточный горизонт.

Когда рассвело, в тусклом небе над нами появились бомбардировщики «Хейнкель-111» и «Юнкерсы-88» и другие, а также пикирующие бомбардировщики «Юнкерс-87», накатывавшиеся волнами. Истребители «Мессершмитт-109» и «Мессершмитт-110» приглушенно гудели в вышине, тоже направляясь на восток. Вслед за появлением этой воздушной армады сразу же послышался рев танковых моторов. Вскоре он растаял в отдалении, танки промчались и исчезли в восточном направлении. Внезапность комбинированного удара наших войск заставила соединения Красной армии, защищавшие границу, быстро отступить.

На следующий день 58-я дивизия получила приказ на выступление во втором войсковом эшелоне 33-го корпуса 18-й армии. 18-я армия, 16-я армии и 4-я танковая группа входили в состав группы армий «Север», кроме нее на Восточном фронте действовали группа армий «Центр» и группа армий «Юг». Все они были сформированы для вторжения в Россию.

Когда мы пересекали границу, нам не встретился ни один пограничник. Сразу бросилось в глаза плохое состояние дорог, только отдельные из них были замощены. Вечером следующего дня 154-й полк атаковал малыми силами позиции противника в литовских городах Паюралис и Кведарна, расположенные в 40 километрах от нашего места перехода границы в Хайдекруге. Эти короткие столкновения, возможно с погранчастями, даже не потребовали применения тяжелых орудий, и на следующее утро мы были готовы двигаться дальше.

Продвигаясь по 25 километров в день, мы достигли к 28 июня города Шяуляй, в 100 километрах к северо-востоку от Паюралиса. Танковые соединения ушли далеко вперед, но 58-я дивизия наступала так быстро, что стала первой среди пехотных дивизий группы армий «Север», продвинувшейся дальше всех. Несмотря на образовывавшиеся время от времени на дорогах пробки, дивизия быстро шла на восток, что придавало нам уверенности в наших силах. Развивая успешное наступление, мы были настроены оптимистично и надеялись, что к зиме, в худшем случае к весне будущего года мы сможем одержать окончательную победу над Советским Союзом.

Наш переход продолжался на протяжении всего долгого летнего дня, с самого рассвета вплоть до заката, когда наши офицеры командовали: «Привал!» Как правило, мы разбивали лагерь в поле у дороги. Вслед за сытным ужином солдаты старались выбрать для себя на ночь укрытие на случай внезапного нападения противника. Если мы останавливались в деревне, то всегда ночевали рядом с домом, но никогда внутри. Любое сооружение могло стать возможной мишенью для вражеской артиллерии.

Если меня не ставили в охранение, то я тут же засыпал, подложив под голову стальной шлем. Проходило два или четыре часа, и кто-нибудь из командиров будил нас толчком в спину. Спустя полчаса, покончив с завтраком, мы продолжали наш марш.

Несмотря на удушающую жару и густые плотные облака пыли, мы медленно продвигались вперед, потеряв счет пройденному пути. Во время перехода отдыхали редко, лишь иногда удавалось подсесть на ротную конную повозку и проехать хоть какое-то время. Очень скоро ты впадал в гипнотическое состояние, наблюдая за постоянным ритмическим мельканием сапог шедшего впереди бойца. Чувствуя предельную усталость, я засыпал на ходу. Я с большим трудом переставлял ноги, пребывая в каком-то полубессознательном состоянии, но мне все же удавалось держать шаг. Я пробуждался на краткое время, утыкаясь головой в чью-то спину.

Во время наших переходов через плоскую равнинную местность на севере Литвы противник не оказывал нам никакого сопротивления. Только вдалеке слышался не смолкавший ни на минуту орудийный огонь. Больше всего ужасали следы недавней бойни.

В придорожных канавах и на открытых полях, тянувшихся вдоль дороги, лежали сотни еще не остывших, зачастую изуродованных трупов солдат, которые полегли там, где их застала смерть. Среди них были трупы женщин в военной форме. Во многих случаях десять – пятнадцать тел были свалены в одну кучу вместе. Вражеские танки, мимо которых мы проходили, представляли собой груды металла, над которыми все еще поднимался маслянистый черный дым.

Многие соединения Красной армии и танки, пытавшиеся отступить на восток, были застигнуты нашей авиацией на открытой местности. Имея полное господство в воздухе, люфтваффе не давали никакого шанса противнику уйти от их огня. Крупнокалиберные пулеметы и автоматические пушки самолетов уничтожали беззащитные цели на большом пространстве.

Такие налеты были особенно сокрушительны, когда наши самолеты снижались и летели вдоль дорог, забитых русскими солдатами и машинами. Никто не мог избежать их смертоносных очередей. Даже те, кто прятался в кюветах, тоже не были в безопасности. В результате этих атак на бреющем полете тот, кто не был убит сразу, получал тяжелые ранения.

Танки Красной армии, что еще не были подбиты, отступали под натиском немецких бронетанковых сил. Если нашей роте тяжелого вооружения встречался вражеский танк, мы могли сразу же вывести его из строя, точно послав в цель снаряд 150-миллиметровой гаубицы. Сила взрыва повреждала его орудие или перебивала гусеницу. Однако основной задачей нашей роты было обеспечивать огневую поддержку нашим пехотинцам в бою с советской пехотой. У нас не хватало бронебойных снарядов, способных пробить толстую танковую броню. Только в самые критические моменты и очень редко мы использовали захваченную советскую технику. В дивизии были другие средства борьбы с вражескими танками.

Продолжая наше наступление на северо-восток, мы прошли 128 километров от литовского города Шяуляй до Риги, столицы Латвии, за неделю. 5 июля на улицах Риги нас горячо приветствовали небольшие группы людей. Они кричали: «Освободители!» – и дарили нам цветы и шоколад в благодарность за их освобождение от советской оккупации. В то время как часть жителей столицы испуганно пряталась в подвалах, в целом здесь и во всех государствах Прибалтики – Латвии, Литве и Эстонии – нас встречали дружественно.

Наша колонна быстро проходила по улицам Риги, и мы чувствовали себя как дома; кругом была такая же архитектура, что и других городах Ганзейского союза, расположенных на побережье Северного моря в Германии. Нас не остановил на нашем пути даже взорванный Красной армией мост через Даугаву. Наши саперы уже успели навести новый понтонный мост через реку. К концу дня мы покинули Ригу и снова оказались в сельской местности.

Встреча с противником. 6–21 июля

Вскоре после того, как наша рота на следующий день ближе к вечеру остановилась в одной латвийской деревне, мы увидели нескольких русских, убегавших по долине метрах в восьмистах от нас. Видимо, они оказались в нашем тылу, застигнутые врасплох нашим быстрым продвижением, и теперь пытались уйти в восточном направлении. Солдаты вокруг меня открыли по ним плотный ружейный огонь с выгодной позиции, располагаясь на возвышенном месте над ними. Кто-то из русских, возможно, был ранен, но вся группа быстро скрылась в лесу.

Это было наше первое столкновение с врагом с тех пор, когда у нас было несколько стычек с ним на границе. Некоторые из нас стали задумываться, а не ограничится ли Русская кампания только продолжительными маршами и преследованием отступающего врага. В следующие недели нам представились более ясные перспективы войны, которая нам предстояла.

7 июля мы вышли к латвийскому селу Рауна, расположенному в 80 километрах восточнее Риги. В Рауне произошел первый, после небольших пограничных столкновений, серьезный бой нашей дивизии с частями Красной армии. Наша рота развернула орудия для поддержки пехоты, но бой быстро закончился: советские войска отступили.

Наши танковые части уже охватили с флангов оборонявшегося противника, и мы сталкивались только с арьергардными частями, прикрывавшими его отход. В ближайшие дни было несколько незначительных боев, но противник не смог остановить наше продвижение вперед.

Пару дней спустя наша рота расположилась на ночь среди домов деревни, стоявшей у дороги. Памятуя о советской артиллерии, я отправился спать в небольшой яме неподалеку.

В середине ночи я проснулся от людских голосов, но обрывки разговора, что донеслись до моего слуха, не позволили мне понять, была ли это немецкая или русская речь. Стараясь хоть что-то различить в кромешной темноте, я напрягал, как мог, свои глаза, но видел только движения теней, хотя все это происходило всего лишь метрах в трех от меня.

Прислушавшись, я убедился в том, что говорили не на немецком. Вполне возможно, что это была ночная вылазка противника, но моя интуиция подсказывала мне, что это еще одна группа красноармейцев, выходящая к своим из окружения. Моей первой мыслью было, что им каким-то образом удалось пробраться через наши посты, но потом я понял, что они могли ничего не знать о нашем присутствии, как и мы о них.

Я был не уверен, представляют ли они опасность для роты, и лихорадочно соображал, как правильно поступить. Если я открою огонь из карабина или брошу гранату, то могу убить нескольких из них, но тогда на шум прибегут мои товарищи и, в свою очередь, попадут под вражеский огонь. Взвесив все за и против, я решил лежать тихо и пропустить русских через наши позиции. К моему большому облегчению, неизвестные благополучно ушли.

Покрыв расстояние в 160 километров, после ухода из Рауны, меньше, чем за неделю, наша дивизия вступила собственно на территорию России. 12 июля мы достигли Пскова близ южной оконечности Чудского озера, где мы догнали танковые соединения, которые ждали поддержки пехоты перед возобновлением наступления на Ленинград.

Повернув на север, мы расположились на крайнем левом фланге группы армий «Север»; 1-я пехотная дивизия была справа от нас, а восточный берег озера – слева. Когда мы продвинулись вперед через плоскую, поросшую редким лесом приозерную территорию, само Чудское озеро пропало из нашего поля зрения и находилось теперь на расстоянии около 3 километров.

Нашему продвижению на север все больше мешали плохие дороги и усилившееся сопротивление арьергардных частей советских войск. Сбивали с толку также карты, на которых изображались основные дороги и шоссе, не существовавшие в действительности. Наряду с проблемой точности изображения было очень мало экземпляров карт. В то время как командиру роты посчастливилось раздобыть карты местности, простой солдат мало понимал, где он находится и какое значение для боевых действий имеет тот или иной населенный пункт.

Поскольку у нас не было радио, единственным источником новостей были информационные бюллетени, выпускавшиеся штабом 58-й дивизии два раза в неделю. Большую часть места в них занимали выдержки из речей Гитлера и Геббельса, но присутствовали также краткие сводки о боях на Восточном фронте и на Атлантике, сообщения с полей сражений в Северной Африке. Несмотря на обилие пропагандистского материала и прошедшей строжайшую цензуру информации, эти бюллетени давали хотя бы общую картину того, что где происходит.

Внезапно у меня появилась высокая температура, я почувствовал крайнюю слабость. Когда мы сделали временную остановку на марше, я зашел в ближайший покинутый дом, лег в кровать и провалился в глубокий сон. Проспав 6–7 часов, я почувствовал себя освеженным и нагнал роту, ушедшую недалеко. Обычно на марше мы могли только прикорнуть на краткое время, и поэтому такой продолжительный сон, да еще в постели, был для меня настоящей роскошью.

Оставив позади Псков, 58-я дивизия прошла за пять дней около 120 километров и 17 июля подошла к небольшому городку Гдов на северо-восточном берегу Чудского озера. На подходе к городу противник оказал нам лишь слабое сопротивление. Основной проблемой для наших частей стало снабжение. Сложность подвоза с юга по плохим дорогам всего необходимого вынудила командование нашей дивизии наладить снабжение через озеро.

Все еще испытывая недостаток в продовольствии, мы смогли восстановить советский мукомольный завод, что позволило накормить не только немецких солдат, но и местное население. Так как отступавшие части Красной армии пытались испортить зерно, разлив в хранилище нефть, у хлеба был неприятный привкус, который не удавалось отбить, даже подмешивая в муку соль.

19 июля наша дивизия продолжила продвижение в северном направлении и двумя днями позже достигла селения Низы к северо-северо-востоку от Гдова[22]. Нашей задачей было захватить сухопутный коридор между Чудским озером и Балтийским морем и помешать отступлению уцелевших соединений Красной армии, оказавшихся отрезанными в Прибалтике. В первый раз с начала войны противник оказал нам упорное сопротивление, и мы долго не могли продвинуться вперед. Русские войска при поддержке тяжелой артиллерии ожесточенно сражались с нами, стараясь сохранить коридор, по которому их соединения могли отойти из Прибалтики на восток. Хотя ключевой транспортный узел Нарва находился всего в менее чем 20 километрах к северу от нас, нам потребовалось около месяца, чтобы захватить город и окончательно перекрыть противнику пути отхода.

Солдатский опыт

Во время наших продолжительных переходов в России было вполне естественным, что я часто уносился мыслями домой, к родным мне людям. И конечно, я думал об Аннелизе, ведь мы продолжали переписываться. Я посылал ей два-три письма в месяц. После того как в январе закончился наш роман, я узнал, что она помолвлена с сыном владельца цветочного магазина в Люнебурге, того самого, где она обучалась.

Со временем я понял, что я необдуманно отнесся к предложению Аннелизы оформить наши отношения. Мне также стало ясно, что мои чувства к ней более глубокие, чем я предполагал. Ее помолвка делала бестактным мое желание открыть ей свои чувства и продолжать домогаться ее. Но я верил, что еще оставалась надежда и Аннелиза сможет вернуться ко мне. Я решил встретиться с ней во время предстоявшего мне отпуска.

Вдали от дома узы товарищества, что связывали меня с моими однополчанами, окрепли, хотя я и продолжал ощущать себя в отношении остальных скорее лидером, чем просто товарищем. Для меня было ясно видно, в чем отличие армейского братства от дружбы между людьми гражданскими.

На войне отношения между людьми, которые вынужденно, под давлением внешних обстоятельств, собраны вместе, складываются на основе практической необходимости. Особенно это относится к регулярной пехоте. Товарищеские отношения на фронте отражают потребность солдата во взаимной поддержке и защите со стороны окружающих его бойцов. В мирной жизни дружба предполагает более интимные отношения, поскольку связи устанавливаются в результате выбора. Поэтому вполне объяснимо желание стремиться к более тесным взаимоотношениям, когда смерть не является ежедневной обыденностью.

Возможно, потому, что мы осознали, что смерть может прийти к нам каждую минуту, боль утраты от потери наших товарищей быстро забывалась. Она проходила за пару дней, ее вытесняло множество повседневных забот. К концу месяца о погибшем забывали, и хорошо, если не навсегда.

Солдат должен постоянно быть готовым к бою. Если гибель товарища вызывала тяжелое чувство, смерть вражеских солдат меня почти не трогала и стала привычной повседневностью. Они сражались против нас и убивали с той же, как и мы, бесстрастностью. В бою вопрос, кто выживет, решается предельно просто – либо мы, либо враг.

Все солдаты честно выполняли свой долг, но было одно различие между добровольцами и призывниками. Первые были бесшабашнее при выполнении приказа, вторые – более осторожными.

Мой энтузиазм был схож с настроем добровольцев, однако, в отличие от них, я никогда не рисковал жизнью на поле боя. Единственное, чего я боялся, – быть убитым или попасть в плен. В остальном я воспринимал все лишения и трудности повседневной жизни как неотъемлемую часть жизни солдат на войне.

В результате приобретенного военного опыта я уже мог оценить коэффициент потерь как постоянную величину – на каждого убитого приходилось четыре или пять раненых[23]. В нашей роте были опытные врачи, которые оказывали первую помощь на поле боя. Затем раненого для дальнейшего лечения передавали полковым врачам. Если ранение или болезнь оказывались более серьезными, чем предполагалось вначале, солдат отправляли в дивизионный полевой госпиталь или на лечение в Германию.

У нас было замечательное медицинское обслуживание и медикаменты, что позволяло около 50 процентов раненых вернуть в строй в течение недели. Болезни случались редко, хотя недомогания были обычны, например, такие, как диарея. Иногда в некоторых случаях требовалось особое лечение, которое было невозможно провести во фронтовых условиях, что заставляло врачей находить нетривиальные решения.

Когда у меня стали прорезаться зубы мудрости, из-за боли в деснах я не мог жевать. Решив помочь себе самостоятельно, я пошел к полковому врачу и попросил дать мне временно скальпель. Он поинтересовался, зачем он мне. Я не сказал, для чего он мне нужен, но врач все же дал мне его.

Я раздобыл небольшое зеркало, открыл рот и, разглядев припухшую десну, взрезал ее. Из-за отсутствия болеутоляющего я испытал адскую боль и едва не потерял сознание. Но проблема была успешно решена. На фронте солдат учится обходиться тем, что у него есть под рукой, и умело выпутываться из любой неприятной ситуации.

Путь 58-й пехотной дивизии к Ленинграду, 22 июня – 15 сентября 1941 г. (его обозначают стрелки; жирной линией показана граница максимального продвижения немецких войск в России в 1941 г.)

Глава 7. К воротам Ленинграда. Июль-сентябрь 1941 г.

Передовой наблюдатель

Продолжая службу в чине ефрейтора во взводе связи 13-й роты, я стремился получить более ответственное задание, чем заниматься рутинными обязанностями – прокладывать линии связи и быть посыльным в случае необходимости. Как всегда, я хотел быть в гуще боя, даже если моя жизнь подвергалась большой опасности.

Когда командир роты предложил мне пойти на замену передового наблюдателя роты тяжелого вооружения, пошедшего на повышение, я с энтузиазмом согласился. В нашей роте эту должность занимали на временной основе, только когда появлялась необходимость в наблюдателе. Но потребность в нем стала ощущаться постоянно, и я, показав себя в деле с наилучшей стороны, бессменно пробыл наблюдателем в течение полугода.

Передовой наблюдатель был глазами для гаубиц нашей роты, расположенных в тылу в 800 метрах от линии фронта. 75-миллиметровые гаубицы 13-й роты имели максимальную дальность стрельбы 5150 метров, 150-миллиметровые – 4700 метров. Это значило, что мы могли выбирать цели для нашего огня, если только они находились впереди в 4 километрах от нас.

В роте было четыре гаубичные батареи, в каждой – по две гаубицы, каждая с орудийным расчетом в пять человек и большим количеством обслуживающего персонала. В трех батареях было шесть короткоствольных 75-миллиметровых гаубиц; в четвертой – две короткоствольные 150-миллиметровые гаубицы. Если передовой наблюдатель вызывал огонь всех гаубиц одновременно, их огневая мощь была равна мощи артиллерийской роты.

В учебном лагере инструкторы научили нас основным правилам стрельбы из тяжелых орудий. С тех пор я узнал много нового, работая в паре с предыдущим наблюдателем. Но только когда я сам стал передовым наблюдателем, на основании личного опыта я освоился с моим новым положением. Вскоре умение рассчитать правильное расстояние и условия для ведения эффективного огня, количество и тип потребных для этого снарядов стали моей второй натурой.

Номинально оставаясь бойцом взвода связи в подчинении обер-фельдфебеля Элерта, я исполнял приказы непосредственно командира роты. Мое положение в роте изменилось, и я все больше стал чувствовать некую изолированность от остальных солдат и в повседневном быту, и психологическую.

Моей основной обязанностью, как передового наблюдателя, было корректировать огонь наших тяжелых орудий при наступательных действиях, подавлять огнем основные точки обороны противника и тем самым лишать его возможности и воли к сопротивлению. В условиях отдельных кратких боевых действий дежурный офицер на батарее или фельдфебель должны были дать подтверждение поставленной передовым наблюдателем огневой задачи с целью поддержки полковой пехоты. Во время продолжительного боя наблюдатель мог потребовать огневой поддержки без какого-либо согласования с начальством.

Когда становилось ясным, что враг оставляет свои позиции, пехота шла вперед, и наши орудия перемещались вслед за ней. Именно в те периоды боя, когда наши части и части противника быстро атаковали или поспешно отходили, ломалась линия фронта, и части смешивались. В такие моменты невозможно было понять, кто есть кто. Хотя я и не думал об опасности попасть в плен, я всегда сохранял бдительность и имел под рукой новенький пистолет-пулемет МР-40.

Бой подобен контролируемому хаосу, но вам необходимо сохранять при этом спокойствие, чтобы вы могли четко выполнять свои обязанности. Должность передового наблюдателя как нельзя лучше подходила моему характеру, я оставался невозмутимым во все время вражеской атаки и испытывал жгучее любопытство, что же сейчас происходит на передовой. Это не значит, что я не испытывал никакого беспокойства или чувства страха, особенно при артиллерийском обстреле.

Если и было что-то очень важное на фронте, которое необходимо было осознать, и что я понял сразу же, так это неизбежность появления испуга в самые первые 5–10 минут боя. Так проявляет себя инстинктивный животный рефлекс на опасность. Даже впоследствии, став ветераном, лишь только я попадал под огонь противника, то всегда чувствовал, как на меня накатывает страх. Но волнение быстро проходило, я брал себя в руки и успокаивался. С этой минуты я сам контролировал свои действия, а не враг. Мне нужно было выполнять свои обязанности, и я начинал действовать.

Форсирование реки Плюсса. 21 июля – 17 августа 1941 г.

После двухнедельного перерыва в наших действиях, когда завершилась перегруппировка наших частей[24], 8 августа немецкое наступление возобновилось. С целью выйти к Нарве и закрыть коридор в Прибалтику наш 154-й пехотный полк продвинулся на 16 километров к северу от селения Низы к месту слияния рек Плюсса и Пята. В этом месте в 6 с половиной километрах к югу от Нарвы разрушенный мост через реку Плюсса на основной дороге на Нарву остановил наше наступление.

Солнечным жарким утром 14 августа после немецкого артиллерийского удара по позициям советских войск за рекой мы продолжили наступление. Когда сопротивление противника ослабло, полковая пехота на резиновых плотах начала переправу через реку в 50 метрах справа от разрушенного моста.

Каких-либо новых распоряжений передовому наблюдателю не поступило, и я решил присоединиться к отряду пехотинцев, направлявшихся к реке, с намерением принять участие в бою. Когда к 9 часам мы вышли на берег реки, в воздухе послышался пронзительный вой подлетавших снарядов. Мгновенно среагировав, я бросился в левую сторону от взорванного моста и залег в один из окопов на берегу.

Вскоре на нас обрушился огненный шквал. Некоторые снаряды падали в считанных метрах от моего окопа, было невозможно просто приподнять голову. Не оставалось ничего иного, как прижаться теснее к земле. Когда вражеские артиллеристы ведут такой интенсивный огонь, вам остается только надеяться, что снаряды в результате прямого попадания не превратят ваше укрытие в могилу.

Заградительный огонь продолжался часа два. Небольшая пауза между разрывами снарядов, пролетавших с воем над нами, позволяла мне осмотреться и увидеть укрывшихся бойцов. В окопной щели в полуметре слева от меня прятался лейтенант Мюнстерманн, командир одного из наших взводов. Я наблюдал необычную картину: он читал книгу, будто сидел на скамейке в парке, словно совсем забыв о падавших вокруг снарядах. Для меня было предельно ясно, что лейтенант находился в состоянии шока от артиллерийского обстрела, но я ничем не мог ему помочь. Насколько мне известно, врачи немецкой армии не признавали травмой подобный случай и не считали при этом необходимым вывести солдата из боя. Я внимательно наблюдал за Мюнстерманном всего несколько секунд, пока нас не накрыла новая партия снарядов, заставивших меня спрятаться в свой окоп.

Когда пять часов спустя огонь утих, Мюнстерманн исчез. Я решил переправиться через Плюссу, чтобы разыскать свою роту и получить новый приказ. Солдаты, располагавшиеся в 50 метрах справа от моста, возобновили переправу. Сев на небольшой плот, мы поплыли к противоположному берегу в 30 метрах от нас.

Выбравшись на берег, мы оказались под обстрелом. Оставив пехотинцев, я осторожно пробрался к разрушенному мосту и пересек дорогу слева от него, поставив свой автомат на боевой взвод. На расстоянии чуть больше 15 метров огонь из МР-40 больше напоминал пулеметный, чем винтовочный. Хотя это было обычное оружие для передового наблюдателя, я предпочел бы свой привычный карабин «Маузер» образца 1898 г.

Продвигаясь шагом от реки, я держался ближе к придорожным кустам и деревьям по правую сторону от меня. На расстоянии примерно 150 метров от реки, в конце дороги, показалось бревенчатое укрытие противника. Все внимание оборонявших его русских было, видимо, обращено на дорогу в направлении наступавших немецких войск, поскольку меня так и не заметили.

У меня не было возможности связаться с артиллеристами нашей роты, однако я понимал, что вражеский блиндаж может затормозить наше продвижение и его необходимо уничтожить. Я решил попытаться сделать это сам, подобравшись как можно ближе, и использовать три или четыре гранаты, что были со мной.

Отойдя на 20 метров с дороги в кусты, я стал пробираться вперед, надеясь подойти к укрытию с фланга. Когда я полз, стрелок в блиндаже, вероятно, заметил, как колыхнулась трава в том месте, где был я.

Пулеметная очередь прошла немного выше моей головы. Я изо всех сил прижимался к земле, но одна пуля все-таки прошила мой мундир. Я ожидал, что вторая пуля будет смертельной, и меня охватил ужас.

Внезапно стрелок направил ствол пулемета в сторону дороги, возможно посчитав меня мертвым. Прошла минута. Никто больше не стрелял в мою сторону. Продолжая лежать, я приподнял голову. Вход в блиндаж был всего в 10–15 метрах от меня. Быстрый бросок вперед позволил бы мне занять безопасное место рядом со входом и бросить внутрь гранату.

Несмотря на выброс адреналина, мой внутренний голос предупреждал меня, что при первой же попытке я буду срезан следующей же очередью. Не имея иного выхода, я начал медленно ползти назад, надеясь, что мое передвижение не привлечет внимания в блиндаже.

Едва я отполз на небольшое расстояние, как раздались один за другим два оглушительных взрыва. Выглянув, я увидел, как бревна блиндажа подбросило в воздух и на его месте осталась лишь груда развалин. Это было настоящим чудом. Своим спасением я был обязан орудийному расчету 75-миллиметровой гаубицы, который расположил орудие посередине дороги недалеко от реки и выстрелил прямой наводкой. Позднее мне рассказали, что солдаты моей роты смогли переправить орудие через реку и на руках вытащить его на дорогу, после того как затих вражеский артиллерийский огонь. Обнаружив блиндаж, артиллеристы применили заряд особо разрушительной силы. На расстоянии в 200 метров снаряды полностью уничтожали цель. И моя жизнь на этот раз вновь была спасена.

Позднее в этот день я нагнал свою роту. В условиях, когда было непонятно, где находилась передовая, артиллеристам было тяжело осуществлять поддержку нашей пехоты. Русские неоднократно пытались в течение трех дней контратаковать наш плацдарм на северном берегу Плюссы, но затем отошли в восточном направлении к Ленинграду.

Потери были большими с обеих сторон. Но мы сохраняли оптимизм. Никто из нас не рассчитывал на быстрое продвижение наших войск, как это было в начале войны. Теперь мы закалились и были готовы к кровавым сражениям.

Близкая победа.18 августа – середина сентября 1941 г.

Форсирование Плюссы открыло путь на Нарву. Когда 58-я дивизия заняла 18 августа город, накал боевых действий спал, что дало нам возможность на следующий день двинуться по основному шоссе в восточном направлении к Кингисеппу. Нам предстоял еще целый месяц ожесточенных боев с Красной армией, чтобы достичь нашей цели.

Захват окрестностей Нарвы лишал части Красной армии возможности отхода из Прибалтики и укреплял тыл немецкой армии для дальнейшего наступления на Восток. Передислоцировавшись ближе к Балтийскому побережью, наша дивизия и 1-я дивизия все так же составляли левый фланг группы армий «Север». Нашей конечной целью был захват крупного города Ленинграда, бывшей столицы России, который по стратегической значимости уступал только Москве.

Несмотря на угрозу нашим флангам на шоссе между Нарвой и Кингисеппом, наш полк быстро продвигался вперед и вскоре подошел к укрепленной линии бункеров и минных полей в том месте, где годом раньше проходила граница между Эстонией и Советским Союзом. Этот оборонительный рубеж прикрывал город Кингисепп, расположенный в 25 километрах прямо к востоку от Нарвы. При огневой поддержке нашей роты тяжелого оружия полковая пехота в результате коротких ожесточенных боев прорвала линию обороны противника.

Теперь 154-й полк продвигался к Кингисеппу с запада по основному шоссе. Другие подразделения 58-й и 1-й дивизий наступали с юга и к этому времени уже завязали бои в городе. Мы, солдаты 154-го полка, прибыв на место, сразу вступили в уличные бои с частями Красной армии. Для нас это был первый опыт боев в городских условиях, хотя дома стояли на значительном расстоянии друг от друга, а не скученно, как обычно.

Наша полковая пехота требовала огневой поддержки для своих действий, и потому мы разместили 75-миллиметровые гаубицы роты всего в нескольких сотнях метров от линии соприкосновения с противником, значительно ближе, чем полагалось. В отличие от более тяжелой 150-миллиметровой глубины, расчету из пяти человек было легче управляться на коротких расстояниях с 75-миллиметровой гаубицей, которая вполне подходила для ведения уличных боев. Все же эти меньшего калибра орудия были громоздки и не могли перемещаться так же быстро, как пехота. В то время как пехотинцы имели возможность быстро отойти или укрыться в окопе, орудия были крайне уязвимы на открытом пространстве.

Если орудийные расчеты могли непосредственно видеть свою цель, то отпадала необходимость в наблюдателях и связистах. Несмотря на то что у меня не было определенного задания, я отправился на передовую по собственной инициативе. В разгар сражения часто случалось так, что я терял связь с остальными бойцами взвода связи. Это было в моей натуре – стремление знать, что происходит на передовой, и принимать непосредственное участие в боевых действиях. Выйдя к нашему орудийному расчету на окраинах Кингисеппа, я наблюдал за тем, как артиллеристы методично уничтожали опорные пункты противника, находившиеся перед нами.

Даже если в таких условиях орудийные расчеты сильно рисковали, самые тяжелые потери все равно всегда несла пехота, особенно в уличных боях. Имея весьма ограниченную поддержку со стороны наших тяжелых орудий, пехотинцы продвигались вперед. Завязывались хаотичные бесконечные стычки, и можно было ожидать контратаки с любого направления. Город, превратившийся в груду развалин, окончательно пал 20 августа, когда были ликвидированы последние очаги сопротивления.

Спустя три дня после того, как отчаянные контратаки противника на Кингисепп были отбиты, 23 августа дивизия снова перешла в наступление. Нам предстоял его последний этап. Наши части подошли к Алексеевке, расположенной в 10 километрах от Кингисеппа, и здесь они столкнулись с упорным сопротивлением противника. Тяжелые бои продолжались в течение нескольких дней, с большим напряжением сил пришлось отвоевывать у частей Красной армии каждый километр, медленно продвигаясь в северном направлении. К 29 августа мы наконец-то достигли населенного пункта Котлы, приблизительно в 18 километрах севернее Алексеевки, в то время как другие подразделения дивизии захватили деревню Велькота в 6 километрах к востоку.

1 сентября мы захватили село Копорье, расположенное на расстоянии около 15 километров к северо-востоку от Велькоты. Отсюда можно было видеть Финский залив вдали. Три дня спустя мы подошли к Никольскому, лежавшему приблизительно в 20 километрах дальше к востоку. В последующие несколько дней, когда мы проходили через лесной район, продолжились тяжелые бои с противником. 6 сентября, выйдя из леса, мы подошли к деревне Дятлицы, расположенной в 20 километрах к востоку от Никольского.

Несмотря на то что мы вновь вернулись на главное шоссе, упорно сопротивлявшиеся советские части не давали нам возможности проходить больше 5 километров в день в течение следующей недели. Каждый из трех полков 58-й пехотной дивизии имел свои цели наступления. В то время как 220-й полк наступал непосредственно по главному шоссе на Красное Село, 209-й полк захватил Дудергоф, расположенный в 3 километрах к югу, а наш полк овладел деревнями Финское Койрово и Камень, расположенными в 5–6 километрах к северо-востоку. Захватив контроль над этим районом к 14 сентября, наша дивизия теперь могла наступать на Ленинград, центр которого располагался в 20 километрах к северу.

Мы наступали при мягкой осенней погоде, сопротивление Красной армии, казалось, ослабевало, только продолжался артиллерийский обстрел. Однажды мы увидели, как над нашими головами пролетели снаряды размером с малолитражный легковой автомобиль[25] в направлении нашего тыла, рассекавшие воздух с оглушительным свистом. Вслед за громовым ударом закачалась земля под ногами, несмотря на то что взрыв произошел на расстоянии нескольких миль от нас. Позднее мы узнали, что этими тяжелыми снарядами стрелял линкор «Красный Октябрь»[26], стоявший на рейде в Финском заливе.

15 сентября, во второй половине дня, наша рота проследовала через Урицк, который напоминал скорее типичное русское селение с небольшими деревянными домами. Только когда мы вышли к побережью Финского залива, я понял, где мы находимся. В 11–12 километрах от нас был центр Ленинграда, силуэт его высоких зданий и дымовых труб вырисовывался на горизонте. Мы не испытывали эйфории, ведь война продолжалась, но мы ожидали, что скоро город падет и в ближайшее время мы одержим победу над Россией.

В то время как мы продвигались вдоль залива, нам было видно, как советские корабли вдали продолжали заходить в городской порт и выходить из него, видимо не подозревая о нашем присутствии. Было неожиданно встретить пустой трамвай из Ленинграда, ехавший нам навстречу. Позже мы узнали, что передовые части нашей дивизии повстречали трамвай с пассажирами, которые ничего не знали о близком присутствии немцев. Солдаты, зайдя в вагон, вежливо попросили пассажиров выйти, чтобы обеспечить их безопасность.

Во время краткой остановки на следующий день мы осмотрели орудия, брошенные русскими на позиции, возвышавшейся над заливом. Советские корабли продолжали курсировать недалеко от берега, и мы решили прицельно обстрелять их из 105-миллиметровых длинноствольных орудий, которые имели, как нам казалось, нужную дальность стрельбы. Мой опыт артиллериста дал мне шанс участвовать в морском сражении. Наведя ствол на выбранную нами цель, мы зарядили снаряд и резко дернули за вытяжной шнур. Снаряд поднял фонтан воды рядом с грузовым судном, не причинив ему вреда. Нам никогда не удавалось поразить цель сразу, для этого требовалось выпустить до полудюжины снарядов.

Вскоре наше наступление возобновилось; мы с боями продвигались вперед через пригороды Ленинграда, застроенные двух- и трехэтажными деревянными зданиями, лишь изредка встречая сопротивление Красной армии.

Пройдя 2–3 километра по улицам пригорода, мы получили приказ отойти от города и расположиться в Урицке, где удобнее было организовать оборону. Поскольку мы доверяли нашему Верховному командованию, мы полагали, что для принятия подобного решения имелись веские тактические соображения. Многие ожидали, что остановка была временной, необходимой для координации действий всех соединений и перегруппировки сил перед тем, как продолжить наступление. Ничто не указывало на то, что наша попытка захватить Ленинград в открытом наступлении завершилась.

Несколько дней спустя мы с разочарованием узнали, что Гитлер приказал перейти к осаде города, вместо того чтобы попытаться взять его штурмом. К этому времени вермахт установил полную блокаду Ленинграда, отрезав его от остальной территории Советского Союза, за исключением водного пути по Ладожскому озеру; казалось, что вопрос сдачи города лишь дело времени.

Если наша рота тяжелого вооружения численностью в 300 человек потеряла приблизительно от 10 до 15 человек за три предыдущих месяца, то потери нашей пехоты в результате почти ежедневных боев были гораздо значительнее. Из первоначального состава каждой пехотной роты в 180 человек в строю оставалось, как правило, от 50 до 75 человек.

Несмотря на значительные потери убитыми и ранеными, у нас не оставалось сомнения в том, что если бы нам дали такую возможность, то хватило бы нескольких дней, чтобы выйти в центр Ленинграда. При взгляде из сегодняшнего дня на те события нет уверенности в том, что у нас было достаточно сил для захвата города, но отказ от попытки прямого наступления оказался одной из самых больших ошибок Гитлера.

Глава 8. Зима в Урицке. Сентябрь 1941 г. – март 1942 г.

Начало осады. Сентябрь-ноябрь 1941 г.

Начало осады совпало с переброской большей части бронетанковых соединений группы армий «Север» на центральный участок фронта, где им предстояло участвовать в завершающем наступлении на Москву. Получив передышку под Ленинградом, русские перегруппировали свои силы и перешли к организованным контратакам, чтобы разорвать кольцо окружения.

8 октября танки Красной армии при поддержке пехоты пошли в наступление на наши позиции в Урицке. В атаке принимали участие около пятидесяти машин, включая тяжелые танки КВ-1 и КВ-2[27], только что вышедшие из ворот завода в Ленинграде. Одновременно в 15 километрах к западу от нас в Петергофе противник высадил морской десант.

Когда советские танки подошли к нашей передовой линии, пройдя от места начала атаки около полутора километров, немецкие противотанковые орудия и пехота уничтожили большую их часть. Однако несколько тяжелых танков прорвались через наши позиции и вошли в Урицк по набережной, с одной стороны которой был крутой береговой обрыв, с другой – Финский залив.

Исполняя обязанности передового наблюдателя, я находился в одном из бункеров нашего незавершенного оборонительного рубежа, когда услышал отзвуки близкого боя в 400 метрах от меня. Снедаемый присущим мне любопытством, я взобрался на прибрежный утес, откуда смог следить за боем, который шел в 50 метрах ниже. Вскоре рядом со мной начала разворачиваться только что прибывшая немецкая батарея из двух 88-миллиметровых зенитных пушек, которые могли действовать как против вражеской авиации, так и вести огонь по наземным целям.

Несколько танков КВ-1 и КВ-2 с грохотом продвигались вперед, а за ними почти вплотную бежали пехотинцы. К этим тяжелым танкам присоединились два легких чехословацких танка Т-35 производства «Шкода»[28]. Отъехав на три с лишним километра от своих передовых позиций, значительно поредевшие советские танковые подразделения больше не переходили в атаку.

Я завороженно наблюдал, как наши зенитчики ловко управляются с пушкой. Первым выстрелом головной танк был подбит. Не имевшие возможности для маневра или поднять стволы своих орудий настолько, чтобы поразить цель на вершине береговой скалы, уцелевшие русские танки оказались в беспомощном и безнадежном положении. На протяжении 20 минут немецкие зенитные орудия вели смертоносный огонь, один за другим выводя из строя попавшие в ловушку на прибрежной дороге танки КВ и Т-35[29].

Под непрерывным пулеметным огнем уцелевшие экипажи танков и пехотинцы пытались уйти тем же путем, каким пришли сюда, но оказалось, что дороги назад нет. Наши саперы – это было уже вне моей зоны обзора – заложили мощные мины и взорвали дорогу, отрезав противнику путь к отступлению.

В отчаянии многие вражеские солдаты начали прыгать в воду, но немногие из них смогли добраться до своих. К следующему дню еще остававшиеся в Урицке и Петергофе русские войска были уничтожены. Красная армия потеряла 35 танков, 1369 человек убитыми и 294 пленными.

С течением времени русские все больше использовали в боевых действиях подразделения тяжелых танков. Этой угрозе немецкая дивизия противопоставила различные средства обороны. В первую очередь в каждом полку имелась противотанковая рота, на вооружении которой были скорострельные орудия. Обычно эти роты успешно противостояли вражеским танкам, в особо опасной ситуации на помощь приходила тяжелая дивизионная артиллерия.

Однако, как доказали бои на побережье, наиболее эффективным немецким противотанковым орудием на всем протяжении войны была 88-миллиметровая зенитная пушка; обычно она использовалась только тогда, когда вражеские танки переходили в массированное наступление или наша оборона была прорвана.

Во время краткого затишья, наступившего после танковой атаки, обер-фельдфебель Элерт сводил небольшую группу солдат нашего взвода связи на экскурсию в недавно захваченный Петергофский дворец царского времени. Именно в этом месте Красная армия попыталась высадить десант. В это время дворец и окружающий его парк еще не были разрушены в результате боевых действий.

Во дворце мы прошли, ступая по великолепному паркету, через длинную анфиладу элегантных залов, мебель в которых теперь отсутствовала. Увидев рояль в одном из залов, Элерт пододвинул банкетку и начал играть. Мы даже не подозревали о его музыкальных способностях, нас очаровала прекрасная классическая музыка. Когда лучи полуденного солнца проникли через высокие окна вглубь помещения, мне представилось, словно наяву, что это царь играет на рояле, а вокруг стоят его семья и придворные.

В конце своего виртуозного исполнения Элерт открыл крышку рояля и обнаружил несколько листков нот, лежавших внутри инструмента. Он сложил эти листки и положил в карман мундира в качестве сувенира на память. Когда я вернулся на передовую, мне спустя какое-то время стало казаться, что все увиденное нами великолепие находится где-то очень далеко, словно нас не отделяло от Петергофа всего лишь несколько километров.

Получив 1 октября повышение до обер-ефрейтора, я уже постоянно выполнял обязанности передового наблюдателя, что означало более тесное взаимодействие с командиром роты. В начале ноября обер-лейтенант фон Кемпски, который снискал наше уважение еще со времени службы в Бельгии, получил назначение в штаб дивизии. Его заменил лейтенант Мюнстерманн, который избавился от последствий шока, полученного в результате артобстрела при форсировании Плюссы.

В середине октября первые морозы сковали землю и пошел снег. В это же самое время мы переехали из временного жилья в более прочные тыловые блиндажи, построенные совместными усилиями регулярных частей и нашими саперами. Если блиндажи на передовой служили нам в качестве дополнительной защиты и оборонительными опорными пунктами, то бункеры в тылу в Урицке были предназначены только для жилья.

При их возведении саперы применяли стандартный метод строительства. Сначала выкапывали ямы глубиной по грудь, площадью от около 4 до 4,5 квадратного метра. Затем возводили бревенчатые стены и часть выкопанной земли присыпали к стенам. Все сооружение перекрывали тяжелыми деревянными балками или стволами деревьев, служившими крышей, и после насыпали сверху оставшуюся землю. Блиндажи не смогли бы защитить в случае прямого попадания тяжелого вражеского снаряда, но они хотя бы немного защищали от мороза.

В Урицке я, как передовой наблюдатель, проводил три четверти своего времени в различных укрытиях, расположенных вдоль линии фронта или даже впереди расположения нашей пехоты. В отличие от тыловых блиндажей они представляли собой не более чем небольшой, перекрытый сверху окоп со смотровой щелью. По мере того как снега становилось больше, мы возводили из него стену перед нашим передним краем и окопами, чтобы скрыть от врага наши передвижения.

Если на фронте было спокойно, я обычно пару раз в день посещал тыловой блиндаж. На грязном полу стояли только койки, стол и печка, топившаяся дровами, – вот и вся аскетическая обстановка. Эти блиндажи были примитивным, но удобным жилищем для четырех – шести человек. Поскольку гаубицы 13-й роты располагались всего в 400 метрах от нас в тылу, мои друзья Шютте и Зауке, которые оба служили в артиллерийском расчете, могли жить вместе со мной и еще одним товарищем в одном блиндаже. Чтобы подчеркнуть наш ветеранский статус, мы повесили над входом в блиндаж написанную от руки вывеску: «У четверых старых служак». Конечно, мы проводили большую часть нашего свободного времени в общении с нашими товарищами по Люнебургским казармам.

В дни затишья наш блиндаж становился для нас настоящим убежищем, где мы могли расслабиться, поспать, поесть горячей пищи, поиграть в карты, почитать почту и написать письма. Такое «святилище» позволяло нам забыть на время о тяжести фронтовой жизни и отдохнуть от постоянного изматывающего напряжения.

В ноябре 1941 г., когда мы только что поселились в наших блиндажах, ударили морозы. Было намного холоднее в сравнении с тем, что нам доводилось когда-либо испытывать в Германии.

Наступили суровые зимние месяцы, когда раненые по обе стороны фронта часто замерзали насмерть еще до того, как их успевали переправить в тыл для оказания медицинской помощи. По моей оценке, холодная погода этой первой зимы в России была причиной смерти, возможно, почти трети всех раненых, которые в другой обстановке могли бы выжить. Конечно, такая смерть была обычной в мобильной войне, такой, какую вела группа армий «Центр» значительно южнее нас, участвуя в битве за Москву.

Температура опустилась настолько низко, что смазка нашего оружия, если мы не пользовались им постоянно и не принимали меры по защите его от холода, начинала замерзать. Солдаты рассказывали мне, что они стали свидетелями того, как паровая машина промерзла вся полностью вплоть до смазки в ее колесах. В связи с погодными условиями возникли проблемы в работе транспорта, что, в свою очередь, сказалось на снабжении: временно норму выдачи хлеба в частях сократили до половины буханки в день. Хотя этого хлеба хватало только для выживания, мы знали, что в осажденном Ленинграде положение с продовольствием было намного хуже нашего.

Транспортные проблемы и просчеты в снабжении привели к задержке от четырех до шести недель в поставках теплого зимнего обмундирования на смену летней форме. Мне, передовому наблюдателю на линии фронта, был необходим зимний камуфляж. Мне повезло, и я одним из первых получил белый шлем, белую непромокаемую накидку, белые куртку и штаны, как раз когда начались сильные холода.

Толщина снежного покрова достигла 30 сантиметров, и уже стало удобнее передвигаться на лыжах, а не пешком, преодолевая пару сотен метров от тылового блиндажа до передовой. Кроме того, а это было очень важно для меня, я мог быстрее проскочить открытую местность и не попасть под выстрел русского снайпера.

Большое количество метких снайперов скрывались в многоэтажных домах пригородов Ленинграда приблизительно в полутора километрах от линии фронта в Урицке. На протяжении всей войны Красная армия стремилась подготовить больше снайперов, чем в вермахте, лучше экипированных и подготовленных. Немецкие снайперы считали, что советская винтовка с оптическим прицелом превосходит немецкую, и предпочитали использовать трофейное русское оружие. Когда мне представилась возможность опробовать ее, я был поражен точностью ее стрельбы.

От огня снайперских винтовок летальные потери среди солдат были значительно выше, чем при пользовании другими видами стрелкового оружия. Наши шлемы защищали нас достаточно хорошо, но только в случае скользящего удара или от осколков шрапнели, если же пуля ударяла под прямым углом, она могла легко пробить сталь. При моем росте в 183 сантиметра мне пришлось скоро привыкнуть передвигаться пригнув голову и быстро пробегать простреливаемое пространство.

Несмотря на то что снайперы представляли для нас реальную опасность, в Урицке в большей степени мы несли потери от регулярного артиллерийского огня. Артиллерия Красной армии работала предельно точно, не уступая в меткости немецким артиллеристам.

Еще одной опасностью были русские пулеметы. Их пули наносили большой урон нашей живой силе. Иногда позиция пулеметчиков располагалась в полутора километрах от нас, но, когда пулеметные очереди начинали вспарывать снег вокруг нас, казалось, что противник где-то совсем рядом. Невозможно было понять, откуда ведется огонь. Если вы услышите, как рядом просвистит пуля, то вы спасены. Если вы не услышите ее, значит, вы ранены или убиты.

Хотя мне крайне редко приходилось вступать в бой, мой МР-40 был на всякий случай всегда при мне. Обычно по возвращении в бункер я проверял его, прежде чем отставить в сторону.

Однажды вечером, зайдя в блиндаж, я, полагая, что мой МР-40 стоит на предохранителе, небрежно проверил оружие. Направив дуло пистолета-пулемета вниз, нажал на спусковой крючок. Когда раздалась короткая очередь, все бросились врассыпную, словно нас застали врасплох советские десантники. Хотя случившееся выглядело со стороны забавным, такое беззаботное обращение с оружием могло легко привести к потерям. Таким образом, на фронте Красная армия была не единственным врагом.

Конечно, опасность грозила не только со стороны вражеского огня, были часты случаи обморожения и гипотермии. Быстрая ходьба на лыжах помогала мне согреться в мороз, но в любом случае грозила опасность обморожения. Вернувшись однажды в бункер, я ощутил, что пальцы ног онемели и потеряли всякую чувствительность. Когда я скинул сапоги, я увидел, что пальцы побелели.

Солдат предупреждали, что при обморожении ни в коем случае нельзя пользоваться горячей водой, и я подумал, что холодная вода мне поможет. Выйдя из бункера, я начал медленно лить на ноги холодную воду и массировать пальцы. Боль была невыносимой, но постепенно – прошло минут двадцать – кровь начала циркулировать вновь. Многие менее удачливые солдаты теряли пальцы рук и ног в результате обморожения. Меня поразила мысль, что еще пара часов, проведенных на морозе, – и все могло закончиться для меня ампутацией.

Вернувшись в блиндаж после продолжительного отсутствия на следующий вечер после этого случая, я застал своих друзей за праздничным столом. Один наш старый товарищ из другой дивизии, узнав, где мы находимся, пришел навестить нас. Это событие надо было отметить, и «старые служаки» тепло встретили товарища, достав свой запас коньяка.

Я пришел час или два спустя после начала застолья, и все уже успели произнести с полдюжины тостов. «Люббеке, – сказали друзья, – ты должен выпить шесть рюмок коньяка, а потом мы все вместе выпьем седьмую». На шестой я уже был окончательно пьян. Проснувшись поздно на следующее утро, мы заплатили головной болью за наше краткое бегство с войны.

Окопная война. Ноябрь 1941 – март 1942 г.

Мне в исполнении моих обязанностей наблюдателя помогал связист, потому что я недостаточно хорошо знал азбуку Морзе. Он передавал целеуказание артиллеристам, находившимся в тылу в полутора километрах от нас. Когда я выкрикивал «На пять больше!», что означало необходимость корректировки огня и переноса его на 5 метров вперед, или «Десять справа!» – перенести точку прицеливания на 10 метров вправо, он тут же выстукивал сообщение, передавая его в тыл.

Если мы останавливались на позиции надолго, как в Урицке, рота прокладывала полевую телефонную связь к нашему укрытию. Этот полевой телефон был так же надежен, как и телеграф, и позволял мне непосредственно связываться с орудийным расчетом. Хотя у нас были рации, использовали мы их редко, так как русские могли перехватить наши радиосообщения.

Когда мне было необходимо передислоцироваться на новую позицию, я внимательно изучал по карте местность перед нами, чтобы определить возможное направление наступления противника. После того я помечал на карте предполагаемый путь его передвижения, передавал координаты какой-либо точки на местности артиллеристам и просил произвести пробный выстрел. В 85 процентах случаев снаряд накрывал цель. Если такого не случалось, второй выстрел точно достигал цели.

После проверки координат я сообщал орудийному расчету, что эта цель будет называться «Позиция А», чтобы в случае наступления противника артиллеристы могли быстро среагировать на приказ. И на других возможных направлениях наступления появлялись «Позиция Б», «Позиция И» и так далее. Иногда я употреблял для обозначения цели вместо букв имена.

Теперь, когда все направления были обозначены, я мог просто передать: «Позиция А: пять снарядов, два орудия». Конечно, когда со стороны противника тоже раздавался одиночный выстрел, мы понимали, что и он намечает свою сеть координат для ведения огня. Вскоре вся ничейная земля превращалась в одну смертельно опасную зону заранее намеченных целей.

Первейшей обязанностью передового наблюдателя на постоянной позиции было внимательно следить за малейшими изменениями передовой линии противника, что могло означать его подготовку к наступлению, и предупреждать командира роты об изменении боевой обстановки. Если это было возможно, то следовало также заранее предупредить артиллеристов о необходимости подготовить гаубицы к бою, чтобы они могли мгновенно выполнить приказ на открытие огня.

На таких участках фронта, как в Урицке, где довольно активно велись боевые действия, обычно расчету хватало 2 минут, чтобы подготовить орудие к бою, а затем произвести выстрел, если я не мог предупредить артиллеристов заранее и сообщить координаты цели. Там, где бои шли эпизодически, расчеты зачастую уходили в укрытия, а не сидели рядом с орудиями. В этих обстоятельствах артиллеристам требовались уже 4 минуты, чтобы занять свои места на батарее и сделать первый выстрел. Когда начинался обстрел или расчеты уже были предупреждены, снаряды обычно ложились в цель через полминуты или меньше после моего приказа.

Когда противник переходит в наступление, передовой наблюдатель должен немедленно определить необходимое для боя количество и тип орудий и требуемое количество снарядов. Он должен так управлять огнем, чтобы подавить атаку противника быстро и эффективно. Хотя в некоторых аспектах это представляло собой чисто техническую задачу, но это было скорее искусством, чем наукой.

Во время больших боестолкновений между обеими сторонами часто имела место артиллерийская дуэль. Огонь был интенсивным, но непродолжительным. В противоположность Первой мировой войне, во время которой орудийный обстрел окопов мог продолжаться днями или неделями, наша артиллерия в боях на Восточном фронте применяла снаряды небольшого калибра и тратила их в гораздо меньшем количестве. Как правило, обстрел продолжался минут двадцать, хотя иногда, случалось, и до часа. Пока продолжали падать снаряды, солдат оставался под прикрытием – в бункере или окопе.

Как только заградительный огонь противника переносился дальше в направлении нашего тыла, необходимо было срочно занять позиции, чтобы отразить стремительную атаку русских. Наступая большим числом солдат, противник пытался оказывать давление на нашу передовую линию, но мы обычно отбрасывали его назад, не давая проникнуть через наши оборонительные рубежи. В некоторых случаях русским удавалось дойти до нашей передовой и заставить нас отойти, но с помощью резервов мы контратаковали и отбивали наши позиции. Поскольку у нас были исчерпывающие разведданные о расположении частей Красной армии под Урицком, для нас их действия не были неожиданностью.

Во время этой позиционной войны под Ленинградом численность противостоявших немецких и русских войск была примерно одинакова, несмотря на то что у врага была слабая подготовка, не хватало опыта, и отсутствовал наступательный дух. Обе стороны часто проводили разведку боем. Она была необходима, чтобы узнать систему обороны противника. Я сохранял постоянную бдительность, чтобы вовремя заметить малейшую попытку противника проникнуть малыми группами в наше расположение.

Если я обнаруживал появление подразделений противника впереди на открытом пространстве, я немедленно сообщал об этом в тыл. Снаряды начинали падать перед ними, отсекая вражеских солдат от наших позиций и препятствуя дальнейшему продвижению. Наши тяжелые орудия имели большое преимущество перед ручными пулеметами: они обладали большей дальностью стрельбы. Если нам приходилось использовать пулеметы в таких боестолкновениях, это значило, что противник подошел к нам слишком близко.

Когда немецкие подразделения уходили в поиск с целью получения разведданных, наши орудия всегда были готовы к бою, в случае если отходившие назад наши разведотряды потребуют огневой поддержки. Кроме взятия «языка» и сбора разведывательных данных о составе советских войск, такие рейды заставляли русских открывать орудийный огонь, и мы узнавали о расположении их артиллерийских батарей. Используя сеть подслушивающих устройств, специальное подразделение точно определяло их положение, и наша артиллерия открывала контрбатарейный огонь. Это была смертельная игра в кошки-мышки.

Вскоре после Рождества Шютте стал жаловаться мне на усталость от монотонного исполнения ежедневных обязанностей на батарее. В одну морозную ночь он решил предпринять активные действия и пробрался незаметно через заснеженную ничейную землю, расположенную между нашими позициями и русскими. У него был только пистолет-пулемет и ранец, в котором лежал один килограмм динамита. Шютте проскользнул мимо советских постов и, заглянув в бункер, забросил ранец с динамитом внутрь и крикнул обреченным русским: «Вот вам ваш хлеб!»

Он вел свою собственную войну и повторил еще раз этот сумасшедший поступок. В тот раз я даже услышал эхо взрыва. Что начиналось как не санкционированные начальством действия, получило его же одобрение. Представленный мной и командованием к награде, Шютте был награжден одним из высших военных орденов Германии – Немецким крестом в золоте.

Критическое положение с продовольствием в Ленинграде, которое вдохновило Шютте на его черный юмор, вызывало у нас серьезное опасение, что русские власти могут вывести из города колонны женщин с детьми и направить их через линию фронта в наше расположение. Мы начали спорить. Было неясно, что следовало бы предпринять в подобной ситуации, но чтобы встретить гражданское население пулеметным огнем – это даже не обсуждалось. Я склонялся к тому, что необходимо накормить их и отослать назад, но при этом не дать возможности вполне боеспособным мужчинам призывного возраста просочиться вместе с мирными жителями к нам в тыл.

В это же время наша разведка обнаружила, что противник засылает в расположение наших частей через линию фронта собак. Эти несчастные животные несли на себе динамит, и они были натренированы залезать под машины. При этом спусковые антенны на их спине сгибались, и взрывчатка детонировала.

Хотя, вероятно, таких собак, обвязанных взрывчаткой, было немного, командование отдало приказ расстреливать всех собак в качестве меры предосторожности. Нам было тяжело выполнять этот приказ, но мы ему подчинились. С течением времени война ожесточает сердца и принуждает вас к жестоким поступкам; представить себе в мирной жизни, что вы способны на это, было бы вообще невозможно.

В начале 1942 г. журналист эстонской газеты, выходившей в Ревеле (Таллине) на немецком языке, приехал на фронт брать интервью. Когда он спросил, можно ли ему сфотографировать меня, я охотно согласился. Неожиданно было увидеть мое фото на первой полосе «Ревелер цайтунг» от 2 апреля 1942 г., под которой была подпись: «Немецкий солдат; таким мы встретили его на фронте в окопах – молодым, ловким и верящим в победу». Непривычно было читать о себе в подобных героических тонах, но эти слова точно отражали наш боевой дух.

В начале марта по группе армий «Север» появился приказ о передислокации нашей дивизии. Подготовка продолжалась двое суток, и мы оставили наши окопы. Нам на смену прибыла полицейская дивизия СС, офицеры которой пошли добровольцами в дивизию СС; многие ее бойцы были из северных нордических стран – Швеции, Норвегии и Дании[30].

Многие из этих скандинавов были высокого роста, их головы торчали из-за снежных стен, протянувшихся перед окопами, что делало их легкой целью для советских снайперов. До того, как мы покинули Урицк, нам стало известно, что в первый же их день на фронте выбыло из строя больше десять человек. Получив столь жестокий урок, они стали больше уважать русских снайперов.

Ко времени нашего отъезда из Урицка вера в быструю победу испарилась. Всем стало понятно, что война в России будет долгой. Тем не менее я оставался абсолютно уверенным в окончательном разгроме Советского Союза.

За линией фронта

Урицк был фронтовым городом, который покинули большинство жителей. Но в городе еще оставались около ста человек гражданского населения, в основном женщины и дети. Эти люди не общались с нами, но внешне не проявляли к нам враждебности. Желая составить личное представление о русских людях, я решил навестить одну из местных семей.

Я зашел к ним в дом, меня провели в небольшую опрятную комнату, и мы попытались завязать разговор с хозяевами, чтобы хотя бы немного узнать друг о друге, общаясь с помощью жестов. В результате краткого знакомства мое представление о русских несколько изменилось. Это были обычные люди, но их подлинные чувства, отношение ко мне и присутствию немцев в их стране было скрыто под маской невозмутимости.

На ротной кухне, находившейся в тылу за две мили от линии фронта, работали двое военнопленных и одна русская девушка. Неудивительно, что между девушкой и подсобным рабочим на кухне, немцем, завязались близкие отношения. Военный устав запрещал общаться с женщинами оккупированной страны. В частности, из-за опасения, что они могут заниматься шпионажем.

Несмотря на то что это была настоящая романтическая связь, непосредственным свидетелем которой я был, немецкие солдаты в моем полку часто использовали тяжелейшее положение с нехваткой продовольствия среди русских, требуя от женщин в обмен на хлеб сексуального удовлетворения. Сунув буханку под мышку, солдаты отправлялись туда, где можно было встретить голодных русских женщин и девушек, готовых добровольно отдаться за еду.

Рассказывали об одном бессердечном солдате, который, получив требуемое, в ответ на просьбу женщины «заплатить» отрезал от буханки несколько кусков, оставив почти весь хлеб себе. Большинство немецких офицеров и солдат не одобряли такого поведения, но я не знал ни одного случая, когда за подобные поступки кому-нибудь поставили на вид или наказали.

Еще труднее было объяснить широко распространенное среди молодых мужчин отсутствие потребности к интимным отношениям с женщиной, что является ненормальным для этого возраста. Естественно, фабрика слухов тут же давала ответ: повара получили тайное указание подмешивать в еду особый химический реагент, который подавляет половое влечение. Возможно, для Верховного командования имело смысл решиться на такой радикальный шаг, принимая во внимание почти полное отсутствие женщин на фронте, но истинная причина нашего низкого либидо оставалась загадкой.

Вообще, наши части не испытывали нехватки продовольствия в России на протяжении всей войны, когда миновала кризисная ситуация первой военной зимы. Во время тяжелых боев или на марше наш интендант снабжал нас только консервами. Это могли быть тунец, сардины, селедка или ветчина, а также сухое печенье и хлеб, которые мы держали в особой сумке сбоку на ремне.

В условиях позиционной войны обозные части ночью подвозили продовольствие и почту вплоть до бункеров. Обычно они везли также в особых контейнерах горячий суп с ротной полевой кухни, в котором плавали куски говядины или свинины вместе с картошкой. Иногда на обед были сосиски.

Нам также полагался небольшой круглой формы хлеб из пшеничной и ржаной муки, выпеченный в дивизионной пекарне, и масло или иногда сыр, оставляемый на утро. Часто нам давали шоколад. Поскольку настоящий кофе был очень редким напитком, мы часто пили жидкий суррогат кофе из обжаренного зерна.

Солдаты не голодали, но наша пища была однообразной. В некоторых случаях нам давали дополнительные продукты, что делало нашу армейскую пищу более разнообразной. Зимой мы регулярно получали две небольшие бутылки шнапса, чтобы согреться. На Рождество и Пасху нас одаривали бутылкой коньяка, которой хватало на три-четыре дня. Раненые или заболевшие солдаты в тыловом госпитале ели на обед ростбиф или жареную свинину, цыплят и вареную колбасу.

Если мне с моими товарищами для пополнения нашего рациона иногда удавалось раздобыть картошку или мясо, у нас не было возможности их приготовить. В этом случае мы передавали все подобное продовольствие, доставшееся случайным образом, ротным поварам, чтобы они его нам сготовили.

Изредка нам удавалось достать те продукты, что не требовали приготовления. В подвале одного сгоревшего дотла дома однажды мы обнаружили бочонок маринованных томатов. Это было редкое угощение, которого нам хватило на несколько дней.

Поскольку война стала позиционной, вопросы санитарии приобретали все большее значение. Первостепенным делом стало возведение отхожих мест. Эти, как мы их называли, «громовые бревна» представляли собой несколько толстых досок с отверстием, положенных над выгребными ямами.

В некотором отношении наши позиции в пригородах имели определенные преимущества – солдаты могли найти себе более сносное пристанище. В некоторых трехэтажных деревянных домах Урицка были даже туалеты; это было хотя и небольшое, но все же приобщение к цивилизованной жизни в наших примитивных условиях. Однако из-за того, что водопроводные трубы, проходившие в стене, были узкими и деревянными, шум от смываемой воды был слышен во всем доме каждый раз, когда кто-то пользовался туалетом на верхнем этаже.

Подумав, что комнатный туалет был бы приятной альтернативой нашим уборным, я воспользовался им, когда мне пришлось посетить эту часть города. На следующий день я почувствовал в паху страшный зуд, так что едва мог заниматься повседневными делами. Причиной его были малозаметные лобковые вши. К несчастью, многие бойцы, посетившие туалет, способствовали распространению этой заразы.

Мои друзья могли подумать обо мне плохо, что я был у одной из местных русских женщин, и я занялся самолечением. Первым делом я тщательно выбрил пораженное место, но зуд не прекратился. Не в состоянии больше его переносить, я обратился к врачу, и он дал мне специальную мазь. От нее у меня появилось болезненное жгучее ощущение, однако заражение прошло в течение недели.

Было трудно соблюдать правила личной гигиены. Средства для этого были явно недостаточными. Иногда мы имели возможность помыться в кадке или под душем или искупаться в реке или озере. Даже если не велось боевых действий, мы мылись не больше одного раза в неделю небольшим количеством воды и куском мыла. У меня не было зубной щетки, и я просто выдавливал на палец пасту и чистил, таким образом, зубы один-два раза в неделю. Брился я один раз в две недели.

Наша серо-зеленая униформа состояла из хлопчатобумажного кителя и брюк, надетых поверх хлопчатобумажного нижнего белья. В лесистой местности зеленый цвет обмундирования служил хорошей маскировкой, но в открытом поле, где негде было укрыться, ты торчал словно верблюд на фоне пустынного горизонта.

Поверх носков мы надевали плотно пригнанные кожаные сапоги с двухшовным голенищем с боковыми швами на кожаной подошве (назывались Knobelbecher, в переводе с немецкого «стакан для игральных костей»). Несмотря на то что сапоги и форма могли носиться долгое время, дивизионный интендант выдавал новую форму два раза в год. В 1941 г. мне достались кавалерийские брюки, пошитые из более толстой материи, и пара кавалерийских сапог высокого качества. Офицеры вермахта должны были покупать себе форму сами, но часть ее стоимости компенсировалась. Офицеры могли также получать отдельные предметы формы, необходимые для боя.

Вполне удобная в различных климатических условиях, наша форма совершенно не подходила для низких зимних температур, с чем мы столкнулись в Урицке. Нам все-таки в течение зимних месяцев 1941–1942 гг. выдали стеганое теплое обмундирование, но оно едва согревало нас в суровом русском климате.

Имея две формы, мы устраивали стирку, как только позволяла ситуация на фронте. Солдаты носили, не меняя, одну и ту же одежду и белье в течение двух-трех недель, и их тела были покрыты укусами платяных вшей, которые страшно чесались. От вшей не было спасения даже зимой. Вы видели и чувствовали, как они ползают по вас. Мы скидывали наши рубашки и давили вшей, но полностью избавиться от них было невозможно. Однако в отличие от окопной жизни в Первой мировой войне, у нас почти не возникало проблем с крысами.

Неудивительно, что в такой стрессовой ситуации три четверти солдат курило табак. Хотя в юности я не курил сигарет, я пристрастился к этому занятию уже в России, когда бои постепенно становились все ожесточеннее. Поскольку нас снабжали табаком в недостаточном количестве, сигареты превратились в валюту, когда бойцы производили торговые расчеты или играли в карты.

Игра в карты казалась мне глупым занятием, но я часто присоединялся ночью в бункере к товарищам, игравшим в скат, игру, «заставлявшую думать». Курение, выпивка, карты и другие виды отдыха давали возможность расслабиться, забыть на время о напряжении и однообразии фронтовой жизни.

Мы больше развлекались самостоятельно, но армейское начальство предусмотрело для нас культурные мероприятия во внеслужебное время. Примерно один раз в полгода, в зависимости от ситуации, нам давали выходной, полностью освобождая от всех обязанностей. Главный центр отдыха в Ленинградской области находился в Красногвардейске[31]. Небольшой городок располагался к югу от Урицка в 30 километрах, я был там только один раз и провел почти сутки.

Армейское начальство организовывало в Красногвардейске встречи футбольных команд и другие спортивные соревнования, участниками которых были солдаты из разных частей. Но было много таких, кто искал во время своих отпусков общества женщин. Идя навстречу их пожеланиям, начальство не устраивало публичных домов, но привозило немецких женщин из «групп развлечения». По слухам, люфтваффе выделили два транспортных «Юнкерса», на которых женщины из оккупированной Европы по очереди посещали военно-воздушные базы для общения с летчиками. Не заинтересовавшись такого рода связями во время моего отдыха в Красногвардейске, я посетил немецкое кладбище и местный театр, где давали какую-то комедию и музыкальные представления.

Когда наши войска вошли в Россию, у нас не было радио. Теперь, поселившись в бункере, мы часто слушали по немецкому радио концерты народной музыки и другие музыкальные программы для вермахта. Иногда мы хором пели популярные песни «Лили Марлен» или «Эрика», что напоминало нам о доме и о девушках, которых мы там оставили. Во время редких религиозных служб мы исполняли протестантские хоралы «Настал молитвы час» и «Господь – твердыня наша», которые давали утешение нашим душам.

Хотя на пряжке ремня немецкого солдата и было выгравировано «Бог с нами», религия и вопросы веры никогда не играли в его военной жизни большой роли. Военные капелланы были только в дивизии, в частях и подразделениях они появлялись только для редких богослужений, встречались они и в полевых госпиталях. Хотя капелланы иногда читали для всех общие молитвы за богослужением перед большими сражениями, солдат, которые молились, я знал наперечет. Если бы вера играла большую роль в жизни немецких солдат, то от их действий можно было бы ожидать большей человечности.

Несмотря на официальный запрет вывозить в Германию предметы искусства и иконы, доставшиеся немецким солдатам в результате грабежа, многие из них продолжали это делать. Однако чаще отсылали домой предметы, найденные на полях сражений или захваченные в виде трофеев у солдат Красной армии. Это были советские пистолеты, ордена и медали. Как правило, начальство закрывало глаза на подобную деятельность. Мне лично пришлось сталкиваться с тем, что посылки, отправляемые на родину, даже не проверялись на предмет украденных вещей.

Линия фронта (показана жирной линией) группы армий «Север» в 1942 г. в России

Когда солдат сражается за тысячи километров от родной земли, письмо из дома резко поднимает его боевой дух. Из-за требований военной цензуры мы не могли писать ни о частях, в которых мы служим, ни о том, где мы находимся, ни о боях на фронте. В то же время письма близким, домой, сразу же заставляли нас забыть о тяготах военных будней и помогали рассеять постоянное беспокойство наших любимых о нашей будущей судьбе. Письма от моей матери или кого-либо еще из моей семьи приходили на фронт три-четыре раза в месяц.

К началу 1942 г. мы уже обменивались с Аннелизой письмами два или три раза в месяц. Несмотря на остававшуюся в силе ее помолвку с сыном владельца цветочного магазина, я все больше начинал верить в то, что мне удастся ее вернуть. Мы обычно старались не вспоминать о ее женихе, но она первая заговорила о своих сомнениях по поводу их будущих отношений. Особенно после того, как она узнала о его пристрастии к наркотикам и о других его проблемах. Хотя я чувствовал, что она еще не готова порвать с ним, тон наших писем становился все задушевнее и искреннее.

Как и большинство солдат, я читал и перечитывал эти послания из дома. Значительную часть своего свободного времени я уделял ответным письмам. Свидетельствую по собственному опыту: новости из дома – это один из определяющих факторов, который влияет на способность солдата сражаться, на его настрой. Во время войны эти письма питали нашу душу, подобно тому как пища питает тело.

Глава 9. Контрнаступление на Волхове. Март-август 1942 г.

В начале декабря 1941 г. Красная армия перешла в крупномасштабное наступление под Москвой, отбросив назад немецкие войска группы армий «Центр», стремившихся захватить советскую столицу. Вслед за этим русские провели ряд контрнаступательных действий вдоль всей линии фронта.

13 января 1942 г. Советы начали крупное наступление на немецкие позиции на реке Волхов к югу от Ленинграда. Основной целью было отбросить наши соединения к северу и снять блокаду Ленинграда. Наступавшим советским войскам потребовалось несколько дней для того, чтобы пройти половину расстояния до города, но группа армий «Север» вскоре справилась с критической ситуацией и стабилизировала фронт. Наше командование направило на Волховский фронт 58-ю пехотную дивизию и другие соединения, поставив задачу отрезать передовые части противника от тыла.

Выведенная из Урицка в начале марта, пехота нашей дивизии на грузовиках была переброшена в южном направлении. Тем временем наша рота тяжелого вооружения и другие подразделения и части с тяжелыми орудиями были погружены в эшелон и тоже направлены на юг кружным путем в 300 километров. Никто из нас не ведал, что наши будущие позиции будут располагаться на реке Волхов. Мы только знали, что мы должны ликвидировать русский прорыв. Наша рота прибыла на станцию назначения, расположенную к югу от района основных боев, приблизительно на неделю позже пехотных частей.

Немецкое контрнаступление началось 15 марта. При сильных морозах наша пехота и другие части наступали в северном направлении по левому берегу широкой реки Волхов. Одновременно другие немецкие части двигались в южном направлении на соединение с нами. Целью наступления было отрезать советские передовые части от главных железнодорожных путей сообщения, ведущих на восток. Когда 19 марта клещи сомкнулись, в котел попало 180 тысяч солдат Красной армии.

В то время как на расстоянии полутора километров от нас разгорался тяжелый бой, наша рота тяжелого вооружения и артиллерия с трудом продвигались по пояс в снегу через густой лес к артиллерийской позиции, выбранной передовой командой полка. Позиция располагалась на небольшом возвышении среди окружавшей ее плоской местности. То, что решение о размещении ее здесь было правильным, стало очевидно позже, когда наступила весна и вся низинная территория превратилась в сплошное болото. Мое место передового наблюдателя было вблизи пехоты на линии фронта, за деревянными укреплениями, выстроенными по всему периметру котла.

Как только наши гаубицы сделали первый пристрелочный выстрел, стало понятно, что высокие деревья в этом нетронутом лесу могут значительно помешать нашим действиям. Не говоря уже о том, что они препятствовали наблюдению за перемещением противника, проблема заключалась в следующем. Выстреливаемый из орудия снаряд на взлете часто задевал ближайшее дерево, и от удара оно падало вместе с осколками на тех солдат, что стояли внизу, что могло покалечить или даже убить их. Когда же снаряд снижался, его траектория должна была быть достаточно крутой, чтобы тесно стоявшие деревья не мешали поразить цель – проходившего под ними противника. Для того чтобы обойти все эти препятствия, стволы орудий надо было поднять под максимальным углом в 45 градусов, почти так же, как у минометов, которые оказались недостаточно эффективными.

Оказавшись в окружении, советские части перешли к активным действиям. Даже имея превосходство в численном составе и танках, им приходилось ожесточенно сражаться, чтобы вырваться из котла. Сосредоточив свои силы на направлении основного удара, они прорвались через наши позиции. Это произошло в конце второй недели интенсивных боев в 800 метрах к северу от моего поста наблюдения[32]. Тем самым они восстановили связь со своими войсками на правом берегу Волхова, создав коридор шириной в полтора-два километра.

Используя целую сеть заброшенных просек внутри этого коридора, части Красной армии теперь могли рассчитывать на подход новых подкреплений и подвоз продовольствия и боеприпасов. С востока на запад проходили три основные просеки, которые получили от нас названия: просеки Фридрих, Эрика и Дора. Они пересекались под прямыми углами с просеками Западная, Центральная, Крайпе и Южная.

Когда установились новые разграничительные линии войск, я находился в полумиле к югу от просеки Дора. Основной задачей нашей роты тяжелого вооружения было поддерживать действия пехоты в обороне. Второй задачей было вести беспокоящий огонь по частям противника, проходившим через коридор, а также препятствовать его дальнейшему расширению. Тем временем 120 105-миллиметровых орудий, расположенных по обе стороны от коридора, и пикирующие бомбардировщики продолжали утюжить сетку просек.

В отличие от продолжительных пауз в боях под Урицком, на Волхове день и ночь беспрерывно грохотала артиллерия и слышался стук пулеметов.

Бои в болотах. Апрель-июнь 1942 г.

Когда в начале апреля началась оттепель, все поле сражения на Волхове превратилось в одно топкое болото. Мы поначалу радовались теплой погоде, но вскоре обнаружилось, что вести боевые действия в душной атмосфере болота было хуже некуда.

Несмотря на то что русские находились под постоянным обстрелом, им как-то удалось в течение одного месяца проложить узкоколейную железную дорогу как раз посередине коридора. После того как эта дорога была построена, она стала нашей основной целью, но град немецких снарядов и бомб смог лишь несколько притормозить перевозки, но не остановить их. Однако постоянные перебои в снабжении снизили значимость коридора для русских, тем более что вся растительность в этом месте была уничтожена.

Моя позиция передового наблюдателя располагалась в 50 метрах от передовой. Иногда я корректировал огонь наших орудий по противнику, передвигавшемуся по просеке Дора, но вести эффективный огонь мешали деревья, скрывавшие передвижения противника. Большую часть времени наши гаубицы вели огонь по нашему же участку фронта, в то время как коридор обстреливала дивизионная артиллерия.

По крайней мере один раз в день в кустах на передовой линии противника я замечал подозрительное движение. Я тут же просил огневой поддержки. Хватало шесть – двенадцать выстрелов из наших 75-миллиметровых гаубиц, чтобы предотвратить концентрацию войск противника еще до того, как он был готов к атаке. Пехотинцы довершали дело, огнем из пулеметов уничтожая тех, кто выжил.

Такие действия противника были достаточно редки, но мы ежедневно опасались его проникновения в наше расположение. Рассматривая в бинокль высокую траву и кусты, я постоянно был готов к появлению вражеских солдат, которые могли в одиночку или группами перейти передовую линию. Постоянная опасность атаки с любого направления заставляла нас быть в постоянном напряжении, мы были готовы стрелять по любой подозрительной тени.

В болотистой местности нам было сложно защищаться от вражеского огня, потому что отсутствовала привычная система окопов и подземных бункеров. Вместо этого мы возводили полутораметровые стены из тщательно пригнанных бревен по всей линии обороны. Боеприпасы и провизию из тылового обоза на артиллерийские позиции позади меня доставляли только под покровом темноты, чтобы избежать обнаружения и обстрела со стороны русских. Для того чтобы не провалиться в болото, все передвижения осуществлялись по бревенчатым гатям, положенным прямо на землю. Узкая гать связывала передовую с позицией артиллеристов в 800 метрах от нее, где наша рота обедала и спала. Если вы делали неосторожный шаг в сторону, ваша нога тут же уходила в болото на целых 30 сантиметров. Когда я шел по этим мосткам, я держал на изготовку свой автомат на случай встречи с проникшим в наше расположение русским солдатом. Для врага, спрятавшегося в траве, я был отличной мишенью. Психическое напряжение от подстерегавшей меня постоянно на Волхове опасности переносить было гораздо тяжелее, чем угрозу огня снайперов в Урицке.

В тылу я изредка встречался с Шютте и Зауке, но совершенно не было времени сыграть партию в скат или перекурить с товарищами: все время отнимало у меня наблюдение за тем, что происходило у передовой, со своей позиции. Из-за постоянной потребности во мне на линии фронта я обычно и спал там же. Мы спали в разбитых на бревнах палатках из непромокаемого материала, хотя остаться сухим было практически невозможно.

Над стоячей водой вокруг поднимались тучи комаров, от которых не было спасения. Даже специальные противомоскитные сетки на палатках не мешали им охотиться за нами. К этому добавлялось постоянное раздражение на теле от вшей, так что спокойно выспаться было просто невозможно. Горячий суп для нас был роскошью, все питание ограничивалось сухим печеньем, консервированным тунцом и колбасой. Хотя мы сохраняли высокий боевой настрой, недостаток сна, плохое питание и напряжение от постоянных боев вконец лишили нас сил и внутренне опустошили.

К середине мая Красная армия отказалась от попыток перехватить наступательную инициативу на Волхове. 22 мая, воспользовавшись этим, мы перешли в наступление по всему периметру котла. К концу месяца 58-я дивизия и другие немецкие части сломили упорное сопротивление Красной армии и вторично замкнули котел.

Несмотря на то что площадь окружения сократилась, яростное сопротивление врага продолжалось, хотя положение его, и так незавидное, еще больше ухудшилось. Советская артиллерия продолжала обстреливать нас с правого берега Волхова, но войска, находившиеся в окружении, испытывали острую нехватку боеприпасов, необходимых для ведения боевых действий.

Советская пехота, подгоняемая политруками, поднималась в отчаянные и самоубийственные атаки на наши позиции. Противник не располагал достаточным количеством стрелкового оружия, солдат посылали в бой с голыми руками; винтовки брали у павших в бою. Один раз я наблюдал в изумлении, как вражеский солдат бежал прямо на меня совершенно безоружным.

Потом на допросе в нашем разведотделе русские военнопленные рассказывали, что их гнали в бой, а в их тылу стояли заградительные отряды с пулеметами. Солдаты должны были во что бы то ни стало выполнить приказ. Врагу удалось в результате наступления прорвать на короткое время фронт окружения, но лишь ценой ужасающих потерь, так и не добившись основной цели. Разлагавшиеся трупы советских солдат покрывали все пространство перед нашими позициями.

Поздним июньским утром я занял свое место наблюдения. Справа в нескольких футах расположился солдат с новым мощным пулеметом MG-42. Поскольку он отличался высоким темпом стрельбы, на слух было невозможно различить, ведется одиночный огонь или автоматический. Пулемет издавал при стрельбе очень характерный звук, напоминавший скорее треск разрываемого холста, чем оружейный выстрел. Возможно, его главным достоинством была надежность в деле, даже несмотря на опасность его загрязнения в условиях Волховских болот.

Как обычно, мой напарник был мне незнаком. Мы мало говорили, лишь обменивались замечаниями, наблюдая за передвижением противника. Менее чем через полчаса после того, как я заступил на пост, русские пошли атаку. Они накатывались волнами через густой кустарник, росший на ничейной полосе. Сразу же наша артиллерия начала непрерывно обстреливать противника через линию фронта. Падавшие 75-миллиметровые снаряды образовали огневую завесу в 25 метрах перед нашей позицией. Идя на риск, я просил артиллеристов перенести огонь как можно ближе к нам.

Красноармейцы приближались, и пулеметчик продолжал непрерывно поливать их огнем. Я поддержал его, начав стрелять по врагу из своего автомата. Несмотря на то что противник не открывал ответного огня и трудно было наметить цель в густой листве, мы с пулеметчиком продолжали стрелять, в то время как тяжелые орудия поддерживали нас.

Когда ствол MG-42 перегрелся от постоянной стрельбы, солдат рывком снял его и бросил в лужу; сразу же с шипением поднялись клубы пара. Установив новый ствол, он снова открыл огонь. Вокруг уже повсюду валялись пустые коробки из-под пулеметных лент.

Бой продолжался безостановочно уже полчаса. Из имевшихся у меня четырех обойм, снаряжавшихся тридцатью двумя патронами, я расстрелял третью по счету обойму. Я присел за деревянным бруствером, чтобы перезарядить автомат, на что мне потребовалось 15 секунд. В этот момент я услышал, что пулемет замолк. Возможно, подумал я, что пулеметчик тоже перезаряжает свое оружие или меняет ствол. Бросив взгляд направо, я увидел, что он свалился на землю рядом со мной. Секундой позже я увидел, что из небольшого отверстия в его виске сразу же под кромкой шлема бежит струйка крови. Я не услышал в грохоте боя выстрела, что убил его. Но точность попадания указывала, без всякого сомнения, на то, что стрелял снайпер.

В пылу боя нет времени задумываться о чьей-то судьбе. Но мгновенно в голове промелькнула мысль, что и я мог лежать здесь с пулей в голове, если бы не присел или решил перезарядить автомат несколькими секундами позже.

Пригнувшись, я пробежал по ходу сообщения к позициям пехотинцев впереди в 15 метрах, чтобы предупредить их о том, что у них больше нет пулеметной поддержки. В то время как обыкновенный пехотинец должен был занимать свое четко определенное место и сражаться, у меня, как передового наблюдателя, была большая свобода в передвижениях. Мне можно было покинуть опасный район, чтобы избежать участи моего погибшего товарища.

28 июня продолжительная битва на Волхове закончилась победой немецкого оружия; прошло три с половиной месяца с того времени, как мы прибыли на фронт. Верховное командование вермахта сообщило, что около 33 тысяч красноармейцев было взято в плен, в качестве трофеев захвачено 650 артиллерийских орудий, 170 танков и 3 тысячи пулеметов[33]. Среди советских пленных был генерал Власов, который впоследствии стал командующим РОА, сражавшейся на стороне Германии против Советского Союза. Как изменник, он был казнен русскими после войны.

Немецкие войска на Волхове также понесли потери в результате продолжительных боев. Физическое состояние наших бойцов зачастую было немногим лучше, чем у захваченных в плен русских. Я потерял в весе 9–11 килограммов, был истощен и весил всего около 73 килограмма. Но у многих немецких солдат со здоровьем было гораздо хуже.

Пройдя по так называемому коридору, где шли ожесточенные бои, я обнаружил на месте некогда труднопроходимого густого леса лишь покореженные стволы и пни деревьев, тянувшиеся до самого горизонта. Трупы советских солдат, или то, что от них осталось, покрывали развороченную снарядами поверхность земли. Повсюду стоял неописуемо ужасный смрад.

Сражение на Волхове было невероятно тяжелым, проходившим в труднейших условиях. Однако наш успех заставил нас поверить, что Германия все-таки одолеет врага на Восточном фронте. В это лето новое наступление на юге России дало нам надежду, что победа близка.

Ораниенбаумский котел. 1 июля – 11 августа 1942 г.

1 июля 1942 г. 58-я пехотная дивизия была передислоцирована на 120 километров к северо-западу к Ораниенбаумскому котлу[34] приблизительно в 25 километрах к западу от наших старых позиций в Урицке. Советские войска в этом районе были отрезаны от основных частей Красной армии, расположенных восточнее, еще во время прошлогодней летней кампании; в тылу у них был Финский залив.

Хотя дивизия занимала близ Ораниенбаума по фронту около 25 километров, в боевых действиях наступило затишье, которым мы могли воспользоваться для отдыха. Сразу же после нашего прибытия командир роты вручил мне за ближний бой Нагрудный штурмовой пехотный знак. Как и в случае многих других наград, им награждали чаще за длительную военную службу, чем за отдельные действия на поле боя.

Значительных военных действий, как я уже говорил, не велось, только раз в неделю тяжелая артиллерия пресекала попытки небольших отрядов Красной армии прорваться к блокированным в районе Ораниенбаума войскам. По признанию захваченных в плен вражеских солдат, их основной целью было захватить один из наших высокоэффективных пулеметов MG-42, действие которого я недавно наблюдал в первый раз в бою на Волховском фронте.

Наши поисковые группы так же, как и в Урицке, уходили на задание через ничейную землю. Имея численность от 12 до (в редких случаях) 100 человек, они вели разведку вражеских позиций и захватывали языка. Когда они уходили в поиск, я всегда был в полной готовности на своем посту, чтобы, когда потребуется, прикрыть огнем ротных орудий их отход. В большинстве случаев в огневой поддержке потребности не возникало, но два-три раза наши гаубицы спасали положение.

Несмотря на спорадические бои, двухмесячное пребывание под Ораниенбаумом дало нашей дивизии крайне необходимое время восстановить свои силы и получить подкрепления. Сражаться три с половиной месяца без передышки, как это было на Волховском фронте, – такого мы еще не видели. Обычно войскам, участвующим в тяжелых непрерывных боях, через три или четыре недели полагалось давать отдых.

На фронте, подобном Ораниенбаумскому, где имеют место лишь отдельные столкновения с противником, войска проводили от 80 до 90 процентов своего времени. Исключая редкие ротации личного состава, у нас было время и сыграть партию в карты, и написать письмо, сидя в бункере. Как и во многих других случаях, у нашей роты тяжелого вооружения было преимущество в сравнении с регулярной пехотной ротой в том, что нам больше приходилось сидеть в тылу.

1 августа я был произведен в унтер-офицеры, а неделей позже меня наградили Восточной медалью за участие в зимней кампании 1941/42 г. Мы называли ее между собой медаль «Мороженое мясо». Ее получали бойцы, выжившие в страшных морозах, которые убили многих. Но я больше всего обрадовался предоставленному мне внеочередному трехнедельному отпуску, начинавшемуся 11 августа.

Покидая Ораниенбаум, я отправлялся в 1600-километровое путешествие домой в Германию. Последний раз я видел свою семью и Аннелизу в ноябре 1940 г., и мне было трудно поверить, что я наконец возвращаюсь. Когда я воевал в России, мне казалось, что родной дом находится где-то далеко-далеко.

Первый отпуск за время службы в России. 11–30 августа 1942 г.

Когда мы достигли границы Третьего рейха в Тильзите, в Восточной Пруссии, военные власти потребовали от всех пассажиров пройти дезинфекцию. Вся наша одежда и вещи были пропарены при большой температуре в специальных больших камерах, а мы долго мылись под горячим душем. Очистившись от всякой заразы, мы въехали на территорию Германии. Когда я покинул Россию, меня охватила эйфория.

Через три дня после моего отъезда из Ораниенбаума я приехал в Пюгген, где мне был устроен еще более горячий прием, чем после моего первого возвращения из Бельгии. За время моего двадцатимесячного отсутствия мои сестры, особенно моя пятилетняя сестра Маргарита, настолько выросли, что я с трудом их узнал. Мои игры с ней остались одним из самых приятных воспоминаний моего отпуска.

Мои домашние встретили меня и вели себя со мной, словно я герой-победитель. Моя мать накрывала для меня отдельно стол в обеденной комнате, чему остальные члены семьи по-доброму завидовали. Мои сестры, когда я обедал, стояли за дверью и пели песенку с грустным мотивом: «Послушай наш тихий напев от всех молодых дев».

Многие немецкие мужчины теперь служили в армии, и к солдатам в обществе продолжали относиться с уважением. Мать, гордившаяся моей службой на фронте, попросила меня надеть военную форму, когда мы собрались ехать за покупками в ближайший городок Зальцведель.

Несмотря на все усилия домашних, вернуться к прежней привычной жизни, как это было после Французской кампании, было невозможно. Когда солдат возвращался домой с войны в России, он становился другим человеком. Меня никак не могло оставить то внутреннее напряжение, что появляется в обстановке постоянной опасности на фронте.

Привычная работа на ферме, а не мои попытки расслабиться, лучше всего помогала снять стресс, хотя прошли годы, прежде чем мне удалось от него окончательно избавиться. Кроме того, мне приходилось убивать, пусть и в бою, а это никогда не изгладится из памяти.

Несмотря на то что сама ферма со времени моей юности не изменилась, в Пюггене многое стало другим. Немецкое правительство начало использовать военнопленных и мобилизованных граждан в качестве рабочей силы на заводах и фермах, чтобы заменить рабочих, призванных в армию. После поражения Польши в 1939 г. в нашу деревню прибыло несколько поляков-военнопленных. На следующий год к ним присоединилось еще больше работников из Франции и Бельгии.

Местные власти, знавшие о неодобрительном отношении моих домашних к нацистам, всячески старались осложнить им жизнь. Моему отцу, призванному в конце войны в фольксштурм, было приказано следить за работниками-иностранцами, которых было человек двадцать в нашей деревне. Он был вынужден проводить ночь в трактире недалеко от нашего дома, чтобы стеречь пленных, запираемых на ночь в танцевальном зале заведения.

Поскольку моему отцу было около 50 лет, он вряд ли сумел бы предотвратить попытку побега. К счастью, с пленными проблем не возникло. Один из них, бельгиец, сказал моему отцу: «Ну что же, герр Люббеке. Вам не придется долго быть охранником. Очень скоро вы станете пленным, а мы будем вас стеречь».

Согласно программе по привлечению рабочей силы нашей семье был выделен в помощники военнопленный поляк по имени Зигмунд. До войны он был фабричным рабочим из Лодзи. К нему относились так же, как к любому работнику-немцу. Мои домашние работали вместе с ним в поле, и никаких проблем с ним не возникало. Существовавшие для военнопленных правила предусматривали, что они должны есть отдельно от немецких хозяев, но, несмотря на это, моя мать всегда сажала Зигмунда за общий стол.

Власти позволяли держать таких работников на ферме, если только для них было место, где их могли запирать на ночь. Получив специальное разрешение, моя семья выделила Зигмунду комнату в доме моего деда. Так же положительно складывались отношения с двумя бельгийскими военнопленными, которые позднее работали на нашей ферме. Несмотря на эти изменения, жизнь в Пюггене, казалось, протекала нормально, и война для тех, кто непосредственно не участвовал в ней, шла где-то далеко.

В середине отпуска 21 августа я поехал в Гамбург повидать Аннелизу. Несмотря на двухлетнюю разлуку, нас сблизила переписка, хотя она все еще была помолвлена.

Приехав в Гамбург, я встретился с Аннелизой в Аркаде за рекой Альстер недалеко от цветочного магазина, где она теперь работала, уволившись весной из магазина на Главном вокзале. Прошло всего полдня, и между нами восстановилась былая близость. Мы прогуливались по улицам и много говорили. Обо всем этом я мечтал, когда мерз в снегах под Урицком и тонул в болотах на Волхове.

С того момента, как я снова увидел Аннелизу, в первый раз я подумал о том, что она может стать чудесной женой для своего избранника. Не в силах скрыть свои чувства, я сказал ей: «Извини, я не хочу вмешиваться в твою жизнь, но я все так же люблю тебя». Решать предстояло Аннелизе, но для меня было важно, что она поняла мои чувства к ней.

Перед тем как мне сесть в поезд на Пюгген, чтобы провести там мою последнюю отпускную неделю, Аннелиза подарила мне золотой талисман, изображавший лист клевера, сказав, что он принесет мне удачу. Положив подарок в нагрудный карман своего кителя, я почувствовал, что это только дело времени и что мы снова будем вместе.

И все же мы сознавали, что судьба солдата на поле битвы переменчива. Даже глядя с оптимизмом на наше продвижение к Волге и Кавказу этим летом, всем было понятно, что многие солдаты не вернутся домой к своим любимым.

Глава 10. Демянский коридор. Сентябрь 1942 – март 1943 г.

Новгород. Сентябрь-ноябрь 1942 г.

Ко времени моего возвращения из трехнедельного отпуска в начале сентября отдельные части 58-й пехотной дивизии были переброшены на 110 километров к югу от Ленинграда на позиции на северном берегу озера Ильмень, расположенные всего в 25–30 километрах к югу от места боев на Волхове. Когда я прибыл в расположение роты, ее бойцы уже были расквартированы в разрушенных домах на южной окраине древнего русского города Новгорода.

Нашей задачей было оборонять северное побережье озера Ильмень от возможного водного десанта с восточного берега, удерживаемого русскими, что было относительно несложным делом. Даже если русские предпримут внезапную высадку силами до батальона, преимущества нашей оборонительной линии давали нам уверенность, что мы легко сбросим их в воду, не дав закрепиться на берегу. Мы сохраняли бдительность, но десанта не опасались.

15 октября 154-й пехотный полк получил название гренадерского. Перемена названия была обусловлена возросшей огневой мощью полка, достигнутой за счет увеличения тяжелого вооружения, такого как пулеметы и тяжелые минометы. В действительности никакой рост огневой мощи не мог компенсировать нехватку личного состава, в результате чего численность полка сократилась по меньшей мере на батальон. Мы по-прежнему гордились нашим полком и видели мало смысла в его переименовании.

Несмотря на постоянные занятия по боевой подготовке, у нас оставалось много времени на отдых. Этому способствовало и затишье на нашем участке фронта. Погода оставалась достаточно теплой, и многие из нас проводили досуг на берегу озера Ильмень. Казалось, мой отпуск все еще продолжается, когда я сидел, греясь на солнце, и читал письма из дома.

После моего посещения Гамбурга переписка с Аннелизой стала еще более частой. Прошло несколько недель, и я получил известие, которого я так ждал, – Аннелиза решила разорвать свою помолвку и выстраивать отношения со мной. Вот вам ирония судьбы. Только я успел окончательно завоевать ее сердце, как умудрился потерять золотой амулет, что она подарила мне на счастье.

Хотя Новгород располагался всего в 15 минутах ходьбы от наших позиций, я только один раз побывал в городе и прошелся по его пустынным улицам. Он имел типичную для советских городов застройку из небольших деревянных покосившихся домишек и невзрачных каменных строений. Только большой бронзовый скульптурный памятник в центре города рядом с администрацией произвел на меня впечатление[35].

От посещения одной из городских церквей с луковичными куполами, столь характерными для России, осталось смешанное впечатление. В отличие от относительно хорошо сохранившихся фасадов, внутри все обветшало; церковь использовалась для хранения зерна и свеклы. Это святотатство и вандализм укрепили еще больше мое представление о коммунистах как атеистах и варварах, которые представляют явную угрозу для европейской христианской цивилизации.

Тем временем другие солдаты моего полка воспользовались возможностью отправиться на рыбалку. Вместо того чтобы взять с собой удочки или сети, они начали глушить рыбу килограммовыми блоками взрывчатки. Оглушенная или мертвая рыба всплывала, и оставалось только собрать ее. В результате произошел трагический случай: четыре солдата случайно взорвались вместе со своей лодкой. В России, даже когда кругом все было тихо и спокойно, смерть, казалось, бродила где-то рядом.

Демянск. Ноябрь 1942 – февраль 1943 г.

Частью генерального контрнаступления Красной армии зимой 1941/42 г. было наступление на позиции немецких войск к югу от озера Ильмень. К началу февраля 1942 г. врагу удалось окружить наши соединения, державшие оборону в районе Демянска, так что их пришлось снабжать всем необходимым по воздуху.

К концу апреля вермахту удалось пробить коридор к окруженным частям 6 километров шириной и 12 километров длиной[36], но положение со снабжением оставалось ненадежным. В конце ноября 1942 г. 58-я дивизия присоединилась к другим немецким дивизиям, расположенным к югу от Ильменя, чтобы помочь защитить этот важный, но столь уязвимый коридор к Демянскому котлу.

В преддверии еще одной зимы в России наша дивизия передислоцировалась на Валдайскую возвышенность в бассейн реки Пола, на северной стороне коридора. Однако, как всегда, большинство из нас ничего не знало о нашем расположении, и были знакомы только с нашей непосредственной тактической ситуацией.

Бои в Демянске шли не прекращаясь, только на нашем участке они были не так интенсивны, как на Волхове. Мы отбили несколько крупных ударов и более мелких атак Красной армии на наши оборонительные линии, мы то отступали, то вновь отбивали наши позиции, но линия фронта оставалась относительно стабильной. Конечно, эти операции имели большое значение, но для меня более принципиальным был результат моих личных стычек с врагом.

Выйдя к нашему новому посту, расположенному на вершине холма вблизи коридора, мы со связистом присоединились к группе солдат в большом бункере вблизи передовой, служивший казармой. Поскольку было невозможно отрыть окопы и подземный бункер в промерзшей и закаменевшей от мороза земле, он был возведен из бревен и засыпан снегом для маскировки. Снежный вал, обращенный к русским позициям, давал дополнительное прикрытие. Вблизи была также небольшая наблюдательная вышка.

Несмотря на все наши усилия оборудовать надежную позицию, мы вскоре начали нести потери от снайперского огня. Из опасения получить пулю мы были вынуждены сидеть весь день в тесном бункере. Подобное положение продолжалось несколько дней. Я был в угнетенном состоянии и решил обязательно что-нибудь предпринять.

Взяв карабин, я вышел из бункера и остановился у снежного вала. Опустившись на колени, я проделал небольшое отверстие в снежной стене. Внимательно осмотрев зимний ландшафт, я не заметил ничего особенного, что указывало бы на присутствие снайпера.

Внезапно пуля, легко пробив снежный вал, просвистела над моим шлемом. Признав свое поражение в нашей краткой дуэли, я быстро выдернул карабин из снежной щели и нырнул в бункер. Нам предстояло научиться жить под постоянным прицелом снайпера.

Вскоре после этого случая я наблюдал за вражескими позициями с наблюдательной вышки. Неожиданно я заметил на открытой местности русского солдата примерно в 450 метрах перед нашей позицией. Я прокричал находившемуся внизу пехотинцу команду на открытие огня, и он, установив небольшой 50-миллиметровый миномет, заложил в ствол мину.

Когда мина ударила в 15 метрах от русского, он, как показалось, вздрогнул. Внезапно, поняв всю опасность своего положения, он бросился бежать по глубокому снегу, не останавливаясь. Хотя ему был брошен вызов и мины так и ложились вокруг него, он все же смог уйти невредимым. Иногда война кажется скорее безобидной игрой, чем смертельной схваткой, какова она и есть на самом деле.

Мой черед быть намеченной жертвой пришел несколько недель спустя в другом бункере на линии фронта, расположенном приблизительно в полутора километрах от нашей предыдущей позиции.

На следующий день после моего прибытия на новое место я проснулся и обнаружил, что за ночь выпало много снега; он лег на уже слежавшийся и был рыхлым, глубиной сантиметров тридцать. Выйдя из бункера с полевым телефоном, я поразился живописности зимнего ландшафта; пройдя небольшое расстояние, я обнаружил хороший наблюдательный пункт. Я стоял в белом маскировочном халате, изучая окружающую местность.

Мне даже не потребовался бинокль, чтобы сразу же, только бросив беглый взгляд, обнаружить два бункера противника. Они поднимались около 2 метров над землей, и их было отлично видно с того места, где я находился. До них было менее ста метров. Они выглядели так, словно были построены недавно, и явно бросали вызов нашему присутствию в этом районе.

Выбрав в качестве цели расположенный ближе и больший бункер, я передал по телефону координаты для 150-миллиметровых гаубиц и попросил сделать один выстрел по цели площадью около 3 квадратных метров. Пару минут спустя взрыв поднял столб снега в около 20 метров слева от бункера. Сделав поправку на расстояние и направление, артиллеристы положили второй снаряд в 10 метрах справа. Немного выдвинувшись вперед, чтобы лучше видеть цель, я скорректировал координаты и затребовал снаряд с взрывателем замедленного действия.

В этот раз снаряд поразил цель. Он пробил крышу и через секунду взорвался внутри. Мне был виден только поднявшийся над крышей белый дымок.

Прежде чем я успел передать координаты второго бункера, вражеские мины начали неожиданно разрываться в снегу вокруг меня. Несмотря на мой камуфляж, советский наблюдатель за эти двадцать минут сумел обнаружить меня. Теперь я превратился в добычу.

Неуклюже пробираясь в снегу, я старался быстрее добраться до бункера, который был от меня всего метрах в десяти. Когда я преодолел половину расстояния до него, прямо позади меня разорвалась мина. Я ощутил сильную ударную волну, но глубокий снег частично ослабил силу взрыва. Возможно, что я тем самым избежал серьезного ранения.

Оказавшись в относительной безопасности в бункере, я попросил встретившего меня солдата посмотреть, задело ли меня при взрыве. Тщательно осмотрев сзади мою стеганую куртку, он увидел, что она вся изрешечена крошечными отверстиями от осколков разорвавшейся мины. В течение получаса он старательно вытаскивал небольшие металлические осколки и из моей спины. Мне еще раз повезло, я избежал серьезного ранения.

Поскольку я рассматривал задачу точно определить цель – вражеские бункеры – как своеобразный вызов, брошенный передовому наблюдателю, для меня это стало, если можно так выразиться, любимым занятием. Мне удалось вывести их из строя штук шесть за предыдущий год, что принесло мне славу специалиста по уничтожению бункеров в 13-й роте. Пораженный снарядом с моей помощью большой бункер в Демянском коридоре, однако, привлек нежелательное внимание ко мне со стороны врага.

В это время Красная армия начала устанавливать громкоговорители на передовой, которые вели пропаганду, перемежаемую угрозами, на чистейшем немецком языке. Приблизительно неделю спустя после уничтожения бункера один наш ротный пехотинец спросил меня, слышал ли я, как русские в обращениях по громкоговорителю упомянули мое имя.

Я ответил отрицательно, и он сообщил, что угрожали лично мне. Было во всеуслышание заявлено: «Люббеке, когда мы поймаем тебя, то отрежем тебе!..» Видимо, какой-то попавший в плен немецкий солдат был осведомлен о моем участии в уничтожении бункера.

Я воспринял эту угрозу вполне серьезно. Совсем недавно имел место случай, когда захваченные русскими фельдфебель и унтер-офицер одной из рот нашего полка были кастрированы. Их тела мы обнаружили на следующий день, бойцы умерли от потери крови.

Такая жестокость со стороны красноармейцев еще больше укрепила нас в намерении всеми способами постараться избежать плена, вплоть до совершения самоубийства. Такое умонастроение коренным образом отличалось от нашего настроя во время Французской кампании. Если бы я попал тогда в окружение, то сдался бы, веря в то, что со мною будут обходиться гуманно.

Верховное командование приняло стратегическое решение вывести все войска из Демянского котла и в начале февраля начало эвакуацию техники. 17 февраля был получен официальный приказ о начале всеобщей эвакуации. Несмотря на постоянное давление со стороны советских войск, немецкие войска отошли в полном порядке. 58-я пехотная дивизия вышла из котла 24 февраля[37].

Новгород. Март 1943 г.

В начале марта 1943 г. наша дивизия вернулась на северный берег озера Ильмень и заняла новые оборонительные позиции под Новгородом, недалеко от места нашего расположения прошлой осенью. Теперь толстый слой зимнего льда покрывал озеро, и части Красной армии могли предпринять «сухопутную» операцию.

В течение следующих недель мы отбили все атаки противника через замерзшее озеро с катастрофическими для него последствиями, поскольку наступавшие части можно было обнаружить на значительном удалении в условиях открытого пространства. Русским даже ночью было трудно наступать, поскольку мы включали прожекторы, лишь только мы слышали, как кто-то приближается к нашим позициям.

Когда противник пытался переходить в атаку, наша тяжелая артиллерия открывала по нему уничтожающий огонь; все это происходило примерно за 3 километра до наших позиций, так что из-за дальности расстояния мы даже не открывали огня. Когда снаряды разбивали лед, людей и снаряжение медленно затягивала темная холодная вода.

Войска Красной армии предприняли атаку силами до батальона на позиции соседнего с нами полка, применив большие моторные сани и понадеявшись, что они смогут пересечь замерзшее озеро прежде, чем наши части успеют помешать им в этом. Они подошли совсем близко, но, понеся тяжелые потери, отступили.

Относительная безопасность наших позиций под Новгородом давала нам время для краткого отдыха. Для немецких солдат наиболее близкой частью русской культуры была баня, которая обычно строилась в 50 метрах от русской избы. Напарившись в бане, мы выбегали и бросались в снег, чтобы охладиться. Кто-то голым начинал играть в снежки, кто-то бегал наперегонки, сразу же забыв о войне.

Несмотря на удачную эвакуацию Демянского котла и на незначительные с тактической стороны победы под Новгородом, наш боевой настрой в 1943 г. начал неуклонно снижаться. Для группы армий «Север» наступило время оборонительной войны, целью которой было удержать завоевания 1941 г. Военная инициатива перешла к русским.

Мы также отдавали себе отчет о небывалом поражении немецкой 6-й армии под Сталинградом[38]. Окруженные Красной армией в ноябре 1942 г., немецкие войска – те солдаты, кто выжил, – были вынуждены капитулировать 2 февраля 1943 г. Катастрофа была столь масштабной, что даже министерство пропаганды Геббельса не могло ее скрыть. В то время как в России быстро росли потери вермахта, наши семьи на родине все больше начинали страдать от бомбардировок англо-американской авиации.

И все же, после двух лет войны, мы удерживали значительную часть вражеской территории и сохраняли веру в окончательную победу Германии. Наш боевой опыт убеждал нас в превосходстве как наших войск, так и техники. Наши генералы и офицеры также разделяли нашу уверенность и создавали для нас тактическое преимущество на полях сражений. Мы верили, что немецкая промышленность продолжит поставлять нам качественно лучшее оружие, чем у противника.

Даже после Сталинграда мы были уверены, что победим в оборонительной войне. Силы Красной армии постепенно истощатся в кровопролитных атаках, которые наносят нам относительно небольшой урон или вовсе безуспешны[39]. Мне казалось, что Советский Союз согласится на мирные переговоры, которые закрепят за Германией ее значительные территориальные завоевания.

Руководство войсками и тактика

Так же как Сталин контролировал все и вся в Советском Союзе, Гитлер обладал высшей властью в Германии. Только после войны мне стало предельно ясно, что Гитлер вел постоянную борьбу с военачальниками вермахта в ходе принятия военных решений. По мере того как война набирала обороты, генералитет и армия все больше подчинялись его желаниям.

Не подозревая об ошибках Гитлера в руководстве и о политических конфликтах в верхах, мы никогда не задавали вопросов по поводу принятых военных решений, а если и начинали сомневаться, то такое происходило только в конце войны. Наблюдая за профессиональным руководством войсками в полевых условиях, немецкие войска на фронте относились с большим уважением к офицерскому корпусу. Если офицерам не мешали принимать тактические решения на поле боя, то вмешательство сверху на уровне командования корпусов, армий и групп армий приводило ко многим ошибкам в области стратегии.

В Красной армии вмешательство коммунистического политического руководства в военные операции было еще большим. В отличие от вермахта, в Красной армии в каждой роте и выше были политруки. Они были уполномочены принимать тактические решения на уровне роты: какими силами и на каком участке фронта вести боевые действия. Хотя у русских было много способных командиров, хорошо разбиравшихся в вопросах тактики, присутствие в подразделениях и частях политруков мешало их действиям во время боя. Это постоянное вмешательство политического характера во многом объясняет превосходство немецких войск в тактике. По мере того как политруки все больше начинали влиять на принятие решений в развертывавшихся боевых действиях, в армии росли бессмысленные потери среди личного состава. Основываясь на собственном боевом опыте и данных немецкой разведки, полученных от захваченных в плен русских солдат, я могу предположить, что, возможно, четверть всех потерь, понесенных Красной армией, были вызваны вмешательством политруков.

Немецким солдатам на фронте было понятно, что советские политические лидеры и офицеры рассматривают рядового солдата как вещь, не имеющую особой цены. Они никогда не колебались пожертвовать жизнью своих бойцов в операциях, имевших минимальный шанс на успех[40].

В Красной армии солдатам выдавали водку, чтобы они чувствовали себя увереннее в тех страшных условиях, в которых им часто приходилось воевать. Мы были свидетелями, как на Волхове безоружных солдат бросали в атаку и те подбирали винтовки своих павших товарищей, как войска НКВД направляли дула пулеметов в спины атакующим[41], чтобы им не пришла в голову даже мысль об отступлении. Не имея выбора, они шли в атаку на наши хорошо защищенные позиции и были либо убиты, словно на бойне, либо пленены.

Ленинградский сектор в 1943 г. (жирной линией показана линия фронта)

В плену русские солдаты продолжали сопротивление. Попытки пригрозить оружием на допросе часто вызывали у них только улыбку. Это могло выглядеть странным, но лишь угроза физической расправы – быть избитым – могла хоть как-то напугать пленного.

В армию, в основе своей славянскую по национальному составу, после 1943 г. стали призываться солдаты монголоидного типа из восточных областей Советского Союза. Нас не пугали славяне, наибольшее опасение вызывали эти монголоиды, проявлявшие особую жестокость во время боя.

В начале войны мы часто смотрели на советского солдата как на примитивное животное и обращались с ним соответствующим образом. По мере того как мы все больше узнавали врага, прирожденная смелость и упорство солдата Красной армии снискали у нас уважение. Каково бы ни было их представление о коммунизме, нам вскоре стало понятно, что русские солдаты были готовы пожертвовать своей жизнью в борьбе с немецкими захватчиками, оккупировавшими их Родину.

Глава 11. Оборонительные бои на Ладоге. Март-сентябрь 1943 г.

Красный Бор. Конец марта – 24 апреля 1943 г.

Мы продолжали держать в осаде Ленинград, но в результате наступления Красной армии в январе 1943 г. в город был пробит сухопутный коридор вдоль юго-западного побережья Ладожского озера[42]. В середине марта русские начали Вторую битву за Ладогу, перейдя в наступление против немецких войск восточнее Ленинграда.

В этот сектор в конце марта для поддержки оборонявшихся немецких частей была переброшена 58-я пехотная дивизия, выведенная из Новгорода. Мы разместились на резервной позиции южнее Невы у города Красный Бор, находившегося на расстоянии 150 километров от озера Ильмень, в тылу у испанской Голубой дивизии, которая сражалась в России, будучи союзником Германии.

В 13-й роте в это время сменился командир. Прежние командиры лейтенант Мюнстерманн и лейтенант Юргенс были поставлены командирами батальонов в нашем полку, а командиром нашей роты был назначен лейтенант Райхардт. Он приказал мне поддерживать связь между нашей ротой тяжелого вооружения и испанскими частями, стоявшими впереди нас.

Мне предстояло не только обеспечивать огневую поддержку со стороны нашей роты испанским частям в случае атаки русских, но и заниматься другими вопросами, которые могли возникнуть при взаимодействии нашей роты и их дивизии. Между испанскими и немецкими частями сложились добрые взаимоотношения, но у нас были сомнения относительно того, как поведут себя испанские солдаты на поле боя. Тяжелые потери, понесенные испанцами за предыдущие месяцы боев в этом секторе, заставили нас усомниться в их способности противостоять серьезным наступательным действиям Красной армии.

Когда советская артиллерия пару дней спустя начала обстреливать позиции испанцев, наша рота сразу же поддержала испанские войска орудийным огнем из гаубиц и недавно поставленных нам 105-миллиметровых минометов. Несмотря на все наши усилия, часть испанских солдат не выдержала атаки русских и быстро отошла.

Спасая положение, наша испытанная в боях полковая пехота выдвинулась вперед и перешла в контратаку, чтобы предотвратить полномасштабный прорыв вклинившихся в расположение испанцев советских подразделений. Нашим частям потребовалось несколько часов, чтобы заставить красноармейцев отойти и стабилизировать положение на фронте.

За те несколько недель наступившего вскоре относительного затишья мы получили возможность немного отдохнуть. Как и повсюду в России, деревни в окрестности Красного Бора имели одинаковую планировку: по обе стороны основной улицы стояли избы. Во время отступления в начале войны Красная армия придерживалась тактики выжженной земли и сожгла много деревень, но несколько домов вблизи наших позиций уцелело.

Несколько бойцов моей роты временно, всего лишь на несколько дней, разместились в этих избах. Прежде нам приходилось останавливаться на ночлег в покинутых домах. В этот раз мы делили наше небольшое жилище вместе с хозяевами – двумя женщинами тридцати – сорока лет и их детьми. Фактически с тех пор, как год назад мы стояли в Урицке, я в первый раз увидел русских женщин. Каждый раз при встрече русские, казалось, совсем не обращали на нас внимания.

Во время этого краткого отдыха в Красном Бору многие солдаты нашего полка воспользовались возможностью посетить баню, чтобы расслабиться. Это неожиданно закончилось трагедией, когда солдаты испанской Голубой дивизии решили поупражняться в стрельбе из пулемета совсем неподалеку. Открыв огонь, они убили тех четырех немцев, что сидели в бане. Хотя этот инцидент с испанцами и вызвал некое чувство горечи, мы настолько привыкли к смертям, что почти не обратили на него внимания.

Второй отпуск за время службы в России. 24 апреля – 15 мая 1943 г.

Три с половиной недели спустя после нашего прибытия в Красный Бор я получил второй отпуск за время службы в России и 24 апреля отправился в долгое путешествие домой в Германию.

Моя семья так же тепло меня встретила, но возвращение домой из России каждый раз становилось тяжелым испытанием. В течение первой недели или даже дольше я никак не мог привыкнуть к гражданской жизни. Мыслями я все еще был на фронте, как будто никуда с него не уезжал. Ночью мне снились одни бои. Только к концу второй недели я начал приходить в себя, но уже наступала пора возвращаться на фронт. Однако, несмотря на все трудности, всегда было прекрасно оказаться дома.

8 мая Аннелиза в первый раз приехала в Пюгген познакомиться с моей семьей. После ее разрыва с женихом мы стали еще ближе друг другу. Во время прогулок по нашей ферме мы обсуждали наши планы на будущее. Хотя до свадьбы было еще далеко, моим домашним было ясно, что мы обязательно поженимся.

Все в моей семье были высокого мнения об Аннелизе. Мои сестры относились к ней как к сестре, а моя мать просто обожала ее. Только отец выразил обеспокоенность нашими планами. Ему лично нравилась Аннелиза, но он старался убедить меня, что человек с такими видами на будущее, как у меня, может рассчитывать на лучшую партию из более обеспеченной семьи. Его тревога за мою дальнейшую судьбу была вызвана печальным опытом пережитой нами Великой депрессии, когда нас одолевали серьезные денежные проблемы. Но я смотрел на брак не только с материальной точки зрения.

Расстроенный вмешательством в мои личные дела, я сказал ему несколько грубовато: «Отец, это мое решение. Я люблю эту женщину и собираюсь жениться на ней. Тебе не следует вмешиваться». Больше он никогда не возвращался к этому вопросу.

В это время Аннелиза все еще работала в цветочном магазине у Гамбургской ратуши. Но еще в январе она записалась на курсы сестер Красного Креста; она считала патриотическим долгом помочь своим трудом воюющей стране. Вскоре после того, как она посетила нас, у нее начались трехмесячные курсы в Гамбургском госпитале.

Когда 12 мая Аннелиза отправилась домой, а я снова на фронт, мы расстались, зная, что скоро опасность будет угрожать не только мне, но и Аннелизе.

Красный Бор. 15 мая – 24 июля 1943 г.

Если мне было трудно привыкнуть к домашней жизни, то несравнимо тяжелее было расставание с моими близкими и любимыми и возвращение на фронт. Поезд мчался вперед, а я не мог не вспоминать об Аннелизе и о времени, проведенном со своей семьей; я не знал, увижу ли я их вновь.

Эти майские дни в Красном Бору были, возможно, самыми тяжелыми для меня, так как мне сразу же пришлось вступить в бой. Теперь, спустя неделю, привычная окопная война снова стала для меня обыденной реальностью, но в этот раз мне не удалось выбросить из головы мысли о доме. Когда солдат думает только о нем, он становится невнимательным и уязвимым. Ему грозит ранение или смерть. В попытке как-то компенсировать свою рассеянность я стремился быть предельно собранным в бою в первые дни.

На фронте под Красным Бором положение наших войск и противника почти не изменилось, но постоянные бои, большие и малые, продолжались. Казалось, что русские атаковали не только с целью выбить нас с наших позиций, но и завладеть нашими запасами продовольствия. Когда советским частям удавалось занять наши окопы, мы обычно отступали на сотню метров; в это время вражеские солдаты заходили в бункеры и захватывали наши продуктовые запасы. Перегруппировавшись, мы шли в контратаку и выбивали их с наших позиций. Все происходило так, словно мы действовали по заранее намеченной схеме.

Конечно, некоторые дни мне запомнились. В воскресенье 17 июня мне исполнилось 23 года. Как правило, дни рождения на фронте не отмечали. В этот раз командир роты лейтенант Райхардт подарил мне бутылку коньяка. Он также воспользовался необычным затишьем на фронте, чтобы провести первую церковную службу в роте со времени начала войны в России около двух лет назад. Такие передышки длились недолго.

Иногда война наносила неожиданный удар. Однажды был тихий, спокойный день; я проходил мимо нескольких больших деревьев, росших за нашими позициями. Я услышал, как вдалеке выстрелило орудие. Прислушиваясь к свисту подлетавшего снаряда, я понял, что он упадет близко, очень близко. Мгновенно упав лицом вниз, я прижался к влажной после дождя земле. В этот момент речь шла о жизни и смерти.

Мой слух меня не подвел. Снаряд ударил примерно в метре от меня, но ушел глубоко в глинистую почву, прежде чем взорваться. Меня всего обрызгало грязью, но даже не ранило.

Нам часто снились бои. Однажды ночью, страшно уставший, я вернулся в блиндаж; находясь в состоянии между сном и явью, я решил, что нас атакует враг. Схватив ручную гранату, громко закричал: «Русские идут!»

К счастью для меня, мой напарник связист бодрствовал и сумел выбить гранату из моей руки, прежде чем я вырвал чеку. Поскольку мы были в блиндаже, я бы не смог от нее избавиться. В этом тесном помещении взрыв убил бы нас обоих. Хотя связист был моим подчиненным, звание в таком случае не имело значения. Сейчас он был просто моим товарищем, спасшим меня; так же поступил бы и я на его месте.

Проходили недели на фронте, мое пребывание дома стало казаться мне далеким сном, хотя я постоянно думал об Аннелизе. 29 июня на ее 22-й день рождения я послал ей букет из красных роз. Это было выражением моей надежды на нашу будущую совместную жизнь и знаком моей глубокой любви.

В моих письмах к ней я говорил только о своих чувствах, но иногда иносказательно, чтобы не заметил цензор, мне удавалось вскользь сообщить ей о боях, в которых я принимал участие. В письме Аннелизе от 20 июня я рассказал о дуэли советской артиллерии с нашими гаубицами. 10 июля я упомянул о том, как наши гаубицы и минометы удачно отразили атаку русских на наши позиции. Такие боевые действия были событиями заурядными и потому скоро забывались.

На Неве. 24 июля – 4 сентября 1943 г.

22 июля началась третья битва за Ладогу; Красная армия возобновила свои попытки расширить пробитый в январе коридор к Ленинграду к востоку от города. Двумя днями позже наша дивизия была передислоцирована в северо-восточном направлении на расстояние 25 километров из Красного Бора на Синявинские высоты, заняв близ Невы ключевые позиции. Мы располагались приблизительно в 10 километрах к юго-западу от Ладожского озера и в 10 километрах к северу от важного железнодорожного узла в городе Мга.

58-ю дивизию ожидали тяжелейшие бои в этой войне, когда советская 67-я армия попыталась отбить у нас высоты. Сражение 4 августа было особенно жестоким. Попытка 154-го полка перейти в контратаку и отвоевать потерянные позиции столкнулась с упорным сопротивлением противника и привела к тяжелым потерям. 8 августа разгорелись еще более ожесточенные бои, и я часами не вылезал из окопа.

Некоторое время спустя, когда выдался относительно спокойный день, со мной случилось странное происшествие. Возвращаясь с передовой в свой бункер в тылу, я брел вдоль разбитой дороги. Когда я уже миновал расположение наших гаубиц, мне повстречался немецкий лейтенант в новенькой форме, который шел с севера. Это сразу же показалось мне странным, в том направлении не было никаких немецких частей.

Я был озадачен, но офицер сохранял спокойствие, и ничего подозрительного в его поведении не было. Он дружественно поприветствовал меня, и мы каждый пошли своим путем.

Два часа спустя советская артиллерия обстреляла наши позиции, выпустив 50–60 снарядов. Только отрытые на большую глубину окопы защитили наши гаубицы и помогли избежать потерь.

Я сразу же вспомнил встреченного мной таинственного немецкого офицера. Только теперь я понял, что он вполне мог быть русским шпионом, занимавшимся сбором разведданных. Только этим можно было объяснить, почему столь точно были засечены наши замаскированные позиции. Это была моя вина, что я не разглядел в нем шпиона, и я поклялся себе, что впредь буду более внимательным.

Несколько дней спустя я шел на передовую для встречи с моим другом фельдфебелем Шютте, с которым мы начали попеременно исполнять обязанности передового наблюдателя. Наступившее затишье в боевых действиях казалось ему подозрительным, и он предупредил меня, что, возможно, русские готовят очередную атаку.

Решив более внимательно изучить вражеские позиции, я взобрался на сосну, стоявшую на краю леса в 100 метрах за нашими окопами. В случае появления какой-либо цели я сообщал о ней по полевому телефону. Приблизительно через полчаса после того, как я занял свой наблюдательный пост на высоте 6 метров, на северо-востоке появились четыре советских танка Т-34 и начали медленно продвигаться по плоской местности прямо в моем направлении. На танках сидели солдаты, а позади машин шло много пехотинцев. Поскольку тяжелые орудия нашей роты не могли быть использованы как противотанковые, а бронебойных снарядов не было, я знал из своего богатого опыта, что было возможно вести точный огонь из орудий по площадям в 8–10 квадратных метров.

Так как еще был шанс остановить продвижение танков и не дать им углубиться в расположение нашего полка, я передал по телефону расчету 150-миллиметровой гаубицы координаты ближайшего из танка, находившегося в 450 метрах от меня. Первый снаряд ударил слева от танка и сбросил сидевшую на нем пехоту, но машина осталась неповрежденной. Я направил огонь гаубицы правее, но снаряд не долетел до Т-34. Третий снаряд лег всего в паре метров от танка.

Скорректировав огонь, расчет выстрелил в четвертый раз. Снаряд попал в башню, и танк резко остановился. Несколько секунд спустя над танком поднялся белый дымок.

Переключив внимание с подбитой машины на второй танк, находившийся приблизительно в 20 метрах сзади, я указал артиллеристам цель. Пятый снаряд ударил по Т-34 сбоку и перебил траки, лишив его возможности передвигаться. Экипаж машины покинул ее, спасаясь бегством. Третий танк немедленно встал, а четвертый начал отходить.

Как только атака закончилась, я успел заметить большую группу танков из пятнадцати машин приблизительно в километре от поля боя, прежде чем она скрылась из вида за холмом. Я не мог знать, пойдут ли они вновь в атаку, поэтому позвонил в штаб новому командиру полка полковнику Херманну Хайнриху Беренду, чтобы доложить о сложившейся обстановке.

«Где вы находитесь?» – спросил он, прежде чем мне удалось произнести хотя бы одно слово.

«Я на дереве, сразу же за нашими позициями на передовой», – ответил я с некоторой тревогой в голосе.

«Какого черта вы там делаете?» – заорал он, явно обеспокоенный тем, что мое положение было крайне уязвимым.

Я доложил ему, что мы отразили танковую атаку, целью которой было, вероятно, разведать нашу боевую готовность, и сообщил о большом скоплении танков и возможности нового наступления.

Расспросив подробно о количестве танков и их расположении, полковник сказал, что сообщит обо всем в штаб дивизии, и повесил трубку. После того как мы отбили атаку русских, они больше не возобновляли попыток ее повторить на нашем участке фронта.

Я был в возбужденном состоянии после боя с танками; к тому же чем дольше я оставался бы на дереве, тем скорее противник мог бы меня заметить. Я опасался, что если сейчас при дневном свете я попытаюсь слезть, вражеский снайпер или пулеметчик может обнаружить меня. Единственным выходом для меня оставалось ждать наступления темноты.

Когда через час наконец стемнело, я быстро соскользнул с дерева и направился в тыл. Добравшись до артиллеристов, я рассказал им о нашем небольшом триумфе. В бою случается всякое, но это было редкое и надолго запоминающееся событие, когда тыловые орудия поразили движущиеся цели, не видя их.

На протяжении войны наш полк нес наибольшие потери от огня русской артиллерии и минометов, в меньшей степени – от стрелкового оружия. К этому времени, однако, советская авиация уже начала регулярно бомбить нас и наносить огневые удары с бреющего полета.

Днем мы находились в постоянной опасности из-за атак штурмовиков. Речь шла прежде всего о таких самолетах, как советский штурмовик Ил-2. Ночью нам угрожали По-2, получившие прозвище «швейная машинка» за громкий ритмичный стук мотора.

Шум моторов По-2 был слышен на большом расстоянии. Но в темноте было просто невозможно поймать его в прицел. Пролетая на высоте примерно 60 метров, пилот и его помощник пытались обнаружить хотя бы малейший проблеск света внизу, чтобы определить расположение наших позиций.

Несмотря на светомаскировку, всегда находился человек, который мог зажечь сигарету или включить карманный фонарик. Это сразу же замечал противник. Обнаружив потенциальную цель, советские пилоты часто выключали моторы, чтобы бесшумно пролететь над намеченной целью и сбросить бомбы на ничего не ожидавшего противника.

На следующий день после такого ночного налета и вскоре после танкового боя я снова был на фронте в роли передового наблюдателя. Сразу же после того, как я передал координаты цели 150-миллиметровым гаубицам в тыл, со стороны наших тяжелых орудий донесся непонятный гул.

Недоумение вскоре разрешилось. Произошла осечка, и снаряд взорвался в дуле орудия, в результате чего сдетонировали снаряды, сложенные вокруг. Были убиты пять человек расчета и уничтожено все вокруг. Хотя я не смог увидеть все это собственными глазами, мне передали, что образовался огромный кратер.

Этот отказ в работе механизма мог быть следствием плохой подготовки артиллериста или актом саботажа при производстве снаряда, но я был уверен в том, что причиной был фосфор, сброшенный на наши позиции во время ночного рейда. Частица фосфора могла прожечь небольшое отверстие в снаряде, которое не заметили при заряжании. К сожалению, боевые действия, развернувшиеся спустя несколько часов после этого происшествия, вынудили мою роту отойти, не проведя необходимого расследования.

На первоначальном этапе осады Ленинграда противоборствующие стороны все время находились в окопах, что напоминало позиционную войну на Западном фронте во время Первой мировой войны. В противоположность этому бои близ Невы были более скоротечны и кровавы. Часто линия фронта менялась в условиях сменявших друг друга атак и контратак.

Как всегда, в 13-й роте было значительно меньше потерь, чем в пехотных ротах полка. Большинство нашего личного состава было занято в тыловом обслуживании нашего тяжелого вооружения. Да и сам я, передовой наблюдатель на линии фронта, имел явное преимущество перед регулярной пехотой в том, что мог своевременно отойти и избежать опасных ситуаций, как это было в случае со снайпером на Волхове.

А на родине в Германии, где Аннелиза заканчивала подготовительные курсы медицинских сестер, гражданское население начало испытывать на себе ужасы войны. Частые налеты больших соединений авиации союзных держав заставляли Аннелизу и ее домашних прятаться в подвале дома ее отца в Гамбурге.

В конце июля 1943 г. я услышал по радио, что союзники постоянно и интенсивно бомбят Гамбург. Сотни самолетов приняли участие в первой волне бомбардировок немецких городов; сброшенные в большом количестве зажигательные бомбы вызвали многочисленные пожары. Жара и сильные ветры породили беспрецедентный огненный смерч; в результате авианалетов было убито около 40 тысяч человек и почти полностью разрушена центральная часть города.

Последствием налета было прекращение связи с Гамбургом. Все почтовые отправления туда не принимали в течение двух недель. Я был в состоянии крайнего беспокойства. Спустя долгих три недели я получил известие, что Аннелиза и ее семья живы. К тому времени, как ее письмо дошло до меня, она, закончив курсы, уже получила направление в Санкт-Петер-Ординг на побережье Северного моря, где было гораздо безопаснее.

В письме Аннелизе я рассказал о тяжелой обстановке на фронте и выразил свою обеспокоенность ее положением. «Мы в самой северной части Восточного фронта[43] на большой реке Нева. Мы сидим в окопах, положение действительно тяжелое. Мне не спится. Я жду письма от тебя о бомбардировках Гамбурга 25 и 26 июля». Много времени спустя я узнал, что ей пришлось пережить.

Несмотря на все невзгоды, я сохранял оптимизм: «Мы уже не так молоды, но все изменится, когда война окончится. Здесь на фронте мы уверены в нашей победе».

В письме я рисовал картины нашего светлого будущего, когда войне придет конец: «За все перенесенные нами испытания наша общая любовь будет нам наградой. После нашей победы мы наверстаем все упущенное нами».

Глава 12. Кандидат в офицеры. Сентябрь-декабрь 1943 г.

Близ Ораниенбаума – Невель. Начало сентября – 31 октября 1943 г.

В начале сентября 58-я дивизия получила приказ подготовиться к передислокации на 65 километров в западном направлении из приладожского района, где велись активные боевые действия, на относительно спокойный участок фронта у Ораниенбаумского плацдарма. Прошло почти два года со времени нашего первого там пребывания.

Прежде чем перейти на новые позиции, туда была направлена передовая группа, чтобы определить место размещения орудий и материальной части. Недавно получивший звание фельдфебеля, я был назначен комроты лейтенантом Райхардтом командиром отделения. 8 сентября за день до того, как прибыла дивизия, я отправил письмо Аннелизе, в котором описал окружавшую нас местность: «Мне видно Балтийское море, высокие здания Ленинграда и холмы Финляндии».

В разговоре на следующий день с Райхардтом он неожиданно задал мне вопрос: «Вы хотите стать офицером?» Его вопрос застал меня врасплох. Несмотря на то что я был удивлен, я сразу же ответил с энтузиазмом: «Так точно, господин лейтенант!» Теперь, когда я становился кандидатом в офицеры, мне представлялся шанс играть лидирующую роль, к которой я всегда стремился.

Двумя днями позже, 11 сентября, полковник Беренд, командир полка, наградил меня Железным крестом 1-го класса за храбрость, проявленную мной в бою близ Невы, когда я остановил танковую атаку, и в других боевых действиях. В нашей роте Железным крестом 1-го класса наградили всего нескольких человек, так что носить его было особой честью.

Чтобы поделиться новостью с Аннелизой, я решил позвонить ей из моего фронтового бункера в Ораниенбауме. Поскольку связью можно было воспользоваться только в служебных целях, я понимал, что мою попытку могут пресечь, но решил попытаться. Я воспользовался полевым телефоном. Через полковой коммутатор меня подключили к дивизии. Оператор в дивизии соединил меня с госпиталем в Санкт-Питер-Ординге, где работала Аннелиза. Но она, к моему глубокому сожалению, в этот день не работала. Я постарался позвонить ей еще раз, но опять бесполезно. Этот неудавшийся звонок еще больше заставил меня почувствовать, как я хочу ее увидеть.

До того как вернуться в Германию для поступления в военное училище, кандидату в офицеры полагалось послужить краткое время командиром пехотного отделения. 18 сентября мне дали во временное командование отделение в двенадцать человек в составе одной из регулярных пехотных рот, в котором служили в основном уроженцы Гамбурга и его окрестностей.

Оказавшись в непривычной для себя должности и лишенный поддержки товарищей, я почувствовал, что не был готов к новой роли командира среди солдат, которые были мне незнакомы. Конечно, я отнесся к поставленной задаче без энтузиазма, но принял ее как необходимый шаг в процессе подготовки офицера.

Вскоре мы оказались участниками больших событий. В начале октября разведка донесла, что перед немецким фронтом у Невеля в 400 с лишним километрах к югу от Ленинграда сосредоточиваются две советские армии. Место стыка флангов группы армий «Север» и группы армий «Центр» становилось жизненно важным сектором фронта.

В ответ на возникшую угрозу главное немецкое командование перебросило дополнительные силы с фронта группы армий «Север», включая 58-ю пехотную дивизию. Вместе с последними подразделениями 154-го пехотного полка мое отделение погрузилось в эшелон, и со 2 по 6 октября мы находились в пути, следуя в южном направлении от Ораниенбаума по кружному маршруту около 500 километров.

Ожидавшееся русское наступление началось 6 октября, в результате которого русские войска осуществили прорыв в месте стыка двух немецких групп армий. Недавно прибывшая 58-я дивизия играла ключевую роль в событиях, пытаясь остановить продвижение противника к северу от Невеля, но поспешно организованный контрудар не привел к восстановлению контроля над городом.

Когда мое отделение и другие подразделения 154-го полка прибыли в район Невеля, нас сразу же бросили в бой. После того как командир роты объяснил мне по карте мою задачу, я собрал бойцов, чтобы предупредить о том, что нас может ожидать при выдвижении на позицию на фронте: «Послушайте внимательно, эта высота перед нами находится под обстрелом русских. Когда мы поднимемся на нее, русские могут нас заметить. Быстро преодолевайте высоту и спускайтесь по обратному склону вниз, где мы найдем укрытие».

С криком «Вперед!» я повел бойцов к высоте. Достигнув ее голой, лишенной растительности вершины, мы сразу же попали под пулеметный огонь. Скатившись вниз, я с облегчением увидел, что у нас только один раненый.

На фронте я учил солдат отрывать окопы и строить из бревен опорный пункт. Во время нашего строительства высоко в небе появилось несколько немецких пикирующих бомбардировщиков.

С внезапно возникшей тревогой мы наблюдали, как они быстро снижались над нами со все возраставшей скоростью, включив сирены под крыльями, которые завывали все громче и громче. Самолеты пикировали на нас! В последнюю минуту они сделали резкий поворот и сбросили бомбы на вражескую цель менее чем в 150 метрах от наших окопов.

Вскоре после того, как мы заняли наши позиции, на ничейную землю между немецкими и советскими окопами забрело стадо овец. Становилось все темнее, солнце садилось, и один из бойцов моего отделения убил из карабина овцу. Воспользовавшись темнотой, двое солдат оттащили ее к нам в окоп, где она была освежевана и поджарена на открытом огне. Длительное время обходившиеся без свежего мяса, мы устроили настоящее пиршество.

Но наслаждение длилось недолго. Мясо было приготовлено не совсем правильно. Все бойцы, один за другим, почувствовали колики в животе и начали бегать в кусты. После того как у меня через две недели закончились приступы диареи, я поклялся себе, что больше никакой баранины.

Вследствие потерь среди офицеров роты после тяжелых боев я был временно назначен командиром целого взвода – больше чем тридцати солдат. В отсутствие бункеров мы ютились в наших окопах в условиях уже наступавших холодов.

Во время боя 12 октября пуля прошла через левый рукав моей шинели. Хотя она только слегка оцарапала кожу, мне впервые была оказана медицинская помощь и сделана повязка. Меня временно отозвали с передовой.

Воспользовавшись краткой передышкой, я написал письмо Аннелизе. Его содержание свидетельствовало о том, насколько мои чувства к ней поддерживали меня. «Только благодаря тебе и твоей любви я могу переносить тяготы боев здесь, на Восточном фронте».

Спустя пару дней, вернувшись на передовую к своему взводу, 16 октября я получил приказ о передаче командования и предписание оставаться в тылу. Испытывая постоянную нехватку в офицерах, командование, вероятно, не хотело, чтобы кандидаты в офицеры погибли на фронте перед самой отправкой на учебу в Германию в военное училище, одно из пяти тогда существовавших. Получив официальный статус фенриха (кандидата в офицеры), я оставил 31 октября Россию, отправившись на поезде в долгое путешествие в Германию.

Партизаны

Для того чтобы защититься от нападений советских партизан, впереди и позади состава на дрезинах размещали легкие зенитные орудия. Несмотря на то что во время нашего путешествия на железной дороге пару раз случались акты саботажа, мы миновали оккупированную советскую территорию, не заметив активной партизанской деятельности.

Несмотря на попытки вражеских партизан помешать работе тыла и нарушить снабжение немецкой армии, в основном наша дивизия не испытывала сложностей со снабжением на фронте. Самые большие проблемы в снабжении возникли вследствие погодных условий – во время необычайно холодной зимы 1941/42 г. С тех пор вермахту удавалось в нужной мере удовлетворять наши потребности в продовольствии, боеприпасах и других необходимых вещах. Даже письма и посылки приходили своевременно.

Хотя мы не замечали каких-либо перебоев в снабжении фронта, солдаты, возвращавшиеся в 1943 г. из отпусков, говорили об активных партизанских действиях в нашем тылу. Партизаны вскоре обрели такую силу, что немецкая армия держала в тылу целые дивизии и проводила против них операции, чтобы обеспечить безопасность железных дорог. Несмотря ни на что, партизанам удавалось совершать диверсии, что приводило к сбоям в функционировании железнодорожной сети и препятствовало переброске войск и снабжению армии на фронте.

На фронте мы возлагали вину за это на жестокую политику, проводимую генерал-комиссариатами в отношении мирного населения на оккупированных территориях. Члены нацистской партии, работавшие в генерал-комиссариатах, получили прозвище «золотые фазаны». Так назывался в просторечии Золотой знак нацистской партии. Но не в последнюю очередь их прозвали так за их напыщенное высокомерие и продажность.

Большинство немецких солдат с горечью наблюдали за страданиями гражданского населения, причиной которого были необоснованные и злонамеренные действия «золотых фазанов». Жестокое, порожденное идеологическими установками отношение к населению привело к тому, что оно начало помогать партизанам, делавшим все для победы коммунистов.

Возвращение в Германию. 31 октября – 7 декабря 1943 г.

Приказ не предписывал мне немедленно явиться на базу резерва 58-й дивизии в Ольденбурге, и поэтому мы с Аннелизой решили провести четыре дня вместе в Санкт-Петер-Ординге в Шлезвиг-Гольштейне, где она работала сестрой милосердия. 3 ноября я наконец-то доехал до этого маленького городка и снял номер в гостинице.

Несмотря на ветреную, холодную и сырую погоду в это время года, мы с Аннелизой получали наслаждение от прогулок по живописным окрестностям курорта, наблюдая, как волны с грохотом бились о берег. Полгода мы были в разлуке и были просто счастливы быть снова вместе.

8 ноября я уже был в Ольденбурге, где на базе 58-й дивизии располагался центр первичного приема для солдат, приезжающих с фронта и отправляющихся на фронт. Аннелиза смогла приехать и побыть еще два дня со мной.

Сразу же по возвращении в Санкт-Петер-Ординг у Аннелизы начались боли в области живота, и 17 ноября в госпитале близлежащего городка Тённинг ей сделали срочную операцию по удалению аппендикса. Прежде чем вернуться в Пюгген в трехнедельный отпуск перед началом занятий в военном училище, я съездил в Тённинг, чтобы навестить Аннелизу в госпитале.

Приехав на следующий день домой, я встретил тот же теплый прием, что и прежде. Как всегда, мои сестры просили меня, чтобы я покатал их на своей спине и поиграл с ними. Это были светлые минуты, но мне было отчетливо видно, что жизнь в Германии становилась все тяжелее.

Начиная с зимы 1943/44 г. учителя в Пюггене начали просить детей приносить по брикету торфяного угля (лигнита) в класс, чтобы обогреть школу. Если топливо заканчивалось, мои сестры и другие учащиеся были вынуждены сидеть в классе весь день, закутавшись в пальто, чтобы согреться.

К этому времени Марлен уже закончила начальную школу в Пюггене и перешла в среднюю школу расположенного недалеко от нас Зальцведеля. Классным руководителем у нее был последовательный нацист. Зная о нашем прохладном отношении к нацистской партии, этот учитель постоянно делал замечания Марлен, отчитывая ее за неумение выбросить вперед руку в нацистском приветствии и произнести при этом «Хайль Гитлер». Марлен, находившейся под пристальным вниманием учителя, приходилось усиленно заниматься, чтобы добиться хорошей успеваемости.

То, как обходились с сестрой в школе, было частным случаем общего отношения нацистов к моей семье из-за нашего нерасположения к ним. Например, когда мы хотели зарезать свинью, то должны были обращаться к местному фермеру, облеченному властью за его лояльность к нацистам, чтобы получить разрешение на забой. Точно так же, когда власти отдавали распоряжение поставить необходимое количество скота на мясо или лошадей для перевозки, этот же фермер-нацист обязательно делал так, что мы были первыми в списке.

Во всем остальном повседневный быт моей семьи был таким же, как и во множестве других немецких семей. Мои родители, подобно другим отцам и матерям, боялись потерять своих сыновей. Ранее в этом году был призван в армию мой младший брат Отто. Когда он закончил подготовку, его направили в пехотную дивизию во Францию, в район Южной Нормандии. Его брат-близнец Ганс, которому в детстве повозка переехала левую ногу, был негодным к военной службе, несмотря на его стремление стать солдатом.

Когда мы с Отто были на фронте, мать каждый день с нетерпением ждала от нас вестей. Она стремилась узнать больше о военных событиях, но не доверяла официальной информации, проходившей строгую цензуру.

Поэтому, несмотря на то что она сильно рисковала, она регулярно слушала новости, настраиваясь на волну Би-би-си, по небольшому радиоприемнику, который тщательно прятала. Иногда к ней присоединялись другие члены семьи, но чаще всего она сидела в одиночестве в задней комнате и слушала передачу на немецком языке английского радио. Мать старалась получить более ясное представление о происходивших на войне событиях. Она внимательно следила за военными операциями по карте и знала, где проходит линия фронта и даже иногда где располагаются те или иные дивизии.

27 ноября Аннелиза выписалась из госпиталя в Тённинге и, получив краткий отпуск, поехала в Гамбург, где я присоединился к ней на четыре дня. На время моего визита Аннелиза попросила свою «тетю» Фриду приютить меня. Эта приятная пожилая женщина была близким другом отца Аннелизы и некоторое время была для нее настоящей матерью. Она жила в двухкомнатной квартире в районе Гамбурга Винтерхуде недалеко от принадлежавшего ей популярного магазина, где продавались кофе, шоколад и различные холодные закуски и салаты.

Как и квартира тети Фриды, дом отца в районе Гамбурга Вандсбек, где он жил вместе с сестрами, не пострадал во время авианалетов, но разрушения в центральных кварталах Гамбурга просто потрясали. В слезах Аннелиза вспоминала об ужасных событиях прошедшего лета.

Когда бомбардировки прекратились, она с трудом добралась до госпиталя, где обучалась на медицинскую сестру. Там ей пришлось оказывать помощь пострадавшим жителям, многие из которых были страшно обожжены. Бомбардировка породила сущий ад, жар был настолько силен, что дорожный асфальт плавился и превращался в вязкий вар. Люди, пытаясь убежать от неистово полыхавшего огня, вспыхивали подобно факелам.

Перед лицом жуткой трагедии мы не могли полностью отдаться чувствам во время нашей краткой встречи. Война была теперь повсюду, и от нее невозможно было скрыться. Несмотря на тяжелое положение в стране и все более зловещие новости с фронта, удивительное чувство оптимизма в благополучном исходе войны господствовало среди тех людей, кого я знал.

В речах Геббельса упоминалось о новом чудо-оружии, которое вот-вот должно было появиться, гораздо более эффективном, чем то, что имелось у врагов Германии. Это внушало надежду, что положение вскоре выправится.

Глава 13. Военное училище. Декабрь 1943 – май 1944 г.

Когда я 8 декабря прибыл из Пюггена в военное училище в пригороде Дрездена, старый саксонский город был все еще прекрасен. Еще ничто не предвещало его ужасной участи в будущем, когда авиация союзников обрушит испепеляющий бомбовый удар на город, жертвой которого станут 60 тысяч человек.

В знак признания наших заслуг на фронте военное училище постаралось наилучшим образом организовать быт будущих офицеров: нам предоставили лучшие комнаты в казармах и хорошо кормили в столовой. В то же время нам не позволяли расслабляться и ставили перед нами разнообразные задачи.

С утра до обеда мы посещали лекции по теории управления войсками, по тактике и другим аспектам военной науки. Наши инструкторы учили нас также военному этикету, например, как надо держать себя офицеру в компании с женщиной и вести себя за обедом.

Во второй половине дня у нас были полевые занятия на холмистой, покрытой снегом местности в Кёнигсбрюкке. Наши инструкторы давали нам под начало взвод с двумя 75-миллиметровыми орудиями, чтобы оценить наши командирские способности и умение управлять гаубицами в различных тактических вариантах наступления и обороны.

Большинство солдат, которыми мы командовали, имели фронтовой опыт, и потому мы легко выполняли наши задания. Имея большой опыт передового наблюдателя в бою, иногда я даже давал практический совет инструкторам.

По вечерам в будни после ужина в столовой мы занимались в наших комнатах. Хотя в школе не устраивались танцевальные вечера и другие общественные мероприятия, я иногда слушал оперу или оперетту с другими кандидатами в прославленном Дрезденском оперном театре Земпера.

Несмотря на растущее число офицеров – представителей среднего класса, в офицерском корпусе Германии было все еще много представителей аристократии, господ с голубой кровью «фон такой-то и такой-то». Они получили образование в элитных институтах страны. Большинство офицеров знатного происхождения были порядочными людьми и относились к солдатам с уважением, но было незначительное число и таких, которые относились свысока к людям не из их класса.

Большинство «фонов» было из Пруссии, я был неаристократического происхождения и презирал тех офицеров, которые обращались в покровительственной манере к простым солдатам, таким как я. Случай с одним прусским аристократом как нельзя лучше характеризовал их надменную манеру обращения.

Тот самый лейтенант, нагло въехавший пьяным на лошади в казарму в Люнебурге, дослужился с тех пор до капитана и стал командиром батальона в полку.

На одном совещании в штабе, на котором, став офицером, присутствовал и я, капитан выказал презрительное отношение к личному составу. Когда несколько офицеров вошли в бункер и присоединились к нам, он попросил, не скрывая презрения: «Закройте быстрее дверь! Оттуда пахнет простолюдинами».

Относительно немного офицеров аристократического происхождения вели себя так заносчиво, но поведение этого капитана показывало, насколько важен был факт принадлежности к тому или иному классу в Германии того времени. Если кто-то имел приставку «фон» перед фамилией, ему было легко получить приличную работу. Та же разновидность фаворитизма имела место и при производстве в очередное звание, хотя вермахт не был классово ориентирован в других аспектах.

Если вы становились немецким офицером, то к вам относились с уважением из-за вашего положения, а не из-за того, что вы пруссак, нацист или имеете привилегированное положение. Интересный факт – я не наблюдал какого-то противоречия между офицерами разного культурного уровня – между теми, кто имел прусское аристократическое происхождение, и теми, кто был представителем менее привилегированного класса. Я могу заключить по собственному опыту, что офицеры-аристократы сами обособлялись от людей иного происхождения, так же как они это делали в гражданской жизни.

Прошло две недели нашей учебы, когда я получил неожиданную телеграмму от Аннелизы, в которой она сообщала, что приедет в Дрезден в конце декабря. Во время этого неожиданного, но желанного визита мы с Аннелизой провели все наше свободное время вместе. За два дня до Нового года мы бродили среди домов, построенных в стиле барокко, и павильонов Цвингера, посетили спектакль в опере и побывали в гостях у моей дальней родни.

Мы с Аннелизой посетили несколько дрезденских ювелиров, чтобы они помогли выбрать мастерскую, где нам на заказ сделают свадебные кольца. Поскольку было невозможно в военное время приобрести хоть какую-то вещь, сделанную из чистого золота, покупатель должен был принести ювелиру необходимое количество этого металла для исполнения нужного заказа. Несколько недель спустя, после того как мы передали собранное нами золото ювелиру, в мастерской мне вручили пару отлично выполненных колец.

6 января наши кандидаты в офицеры отправились на горный курорт Альтенберг в 35 километрах к югу от Дрездена, чтобы в течение недели потренироваться в скоростном спуске и ходьбе на лыжах по пересеченной местности. Вечером мы отдыхали. Перед нами выступала труппа талантливых танцовщиц, а молодежный хор исполнял местные народные песни. Но дневной, если можно так выразиться, «отдых» был весьма напряженным.

На фоне живописного зимнего пейзажа среди покрытых снегом деревьев наш инструктор первые два дня учил нас основам техники скоростного спуска. Несмотря на то что в России я получил опыт хождения на лыжах, спуск с горы был для меня делом непривычным. Когда инструктаж закончился, мы направились на склоны.

Выстроившись в очередь на вершине горы у начала лыжной трассы, мы наблюдали, как уходил вниз и исчезал из вида очередной курсант, и мы не знали, чем закончился его спуск. Наконец инструктор дал команду на спуск и мне. Лыжи все быстрее несли меня по склону, и тут я оказался перед небольшим трамплином на моем пути. Обогнуть его не было возможности. Я мчался вниз, полуприсев, а к тому времени, когда я достиг конца трамплина, я, уже сидя, скользил по нему в своих кожаных лыжных брюках. Затем я просто свалился в пушистый снежный сугроб у его основания.

Пару дней спустя инструкторы велели нам спуститься на лыжах по обледенелой бобслейной трассе. Я смог проехать только 20–30 метров. Я разогнался настолько сильно, что мне было трудно сделать поворот. В отчаянии, пролетая мимо дерева, росшего рядом с трассой, я обхватил обеими руками его ствол, чтобы не сломать себе шею.

Вскоре после возвращения в училище в Дрезден нас ждало новое испытание в храбрости. В 10 часов вечера нам приказали идти в бассейн, расположенный в здании училища, и построиться рядом с лестницей, ведущей на 10-метровый трамплин.

По одному все поднимались на трамплин, затем инструктор выключал свет и приказывал прыгать в кромешной темноте. Некоторые мои товарищи не сразу выполнили приказ, я же просто прыгнул ногами вниз в бассейн, когда пришла моя очередь, уверенный, что наши инструкторы не намерены подвергать опасности жизнь будущих немецких офицеров.

В немецкой армии применяли подобные методы обучения, чтобы солдат был готов беспрекословно выполнить приказ, какие бы препятствия ни возникли на его пути и какие бы сомнения его ни одолевали. Такие вызовы делали более значимым мое производство 1 марта в обер-фенрихи (старший кандидат в офицеры).

За несколько дней до окончания нашей учебы нам стало известно, что Адольф Гитлер лично в Дессау обратится к выпускникам военных училищ со всей Германии. Несмотря на мою личную антипатию к режиму нацистов, невозможно было не почувствовать некое волнение во время нашего 160-километрового пути по железной дороге из Дрездена.

С большим разочарованием было воспринято сообщение о том, что фюрер не сможет присутствовать на торжественном собрании и вместо него прибудет гросс-адмирал Дёниц, главнокомандующий кригсмарине – немецкими военно-морскими силами. Его речь, а я еще помнил прочитанные в детстве книги о морских сражениях, меня не вдохновила.

Мы вернулись в военное училище, и 15 марта 1944 г. состоялся наш скромный выпуск. Фанфар не было. Вместо этого начальник училища произнес короткую зажигательную речь и пожелал нам всего наилучшего. Несмотря на то что полевое обучение имело мало практического значения и не шло в сравнение с тем опытом, что я получил во время войны, теоретический аспект нашей учебы был интересен и полезен, ведь я готовился к новой командной роли. К тому же эти несколько месяцев были настоящим отдыхом от войны.

На следующий день после окончания училища я прибыл из Дрездена в Ольденбург и доложил о себе капитану, который велел мне прийти завтра. Когда наутро я получил лейтенантские погоны, я сразу же направился к военному портному, чтобы тот внес необходимые изменения в мою форму. Не зная, что ждет меня по возвращении на фронт, я все же осуществил свою давнюю мечту о лидерстве.

Помолвка с Аннелизой и дальнейшая учеба. 17 марта – 13 мая 1944 г.

17 марта я получил двухнедельный отпуск и заехал ненадолго из Ольденбурга в Гамбург, с нетерпением ожидая помолвки с Аннелизой. Уже прошло полмесяца ее отпуска, и она ждала моего приезда.

На три дня я поселился вновь у тети Фриды, район Винтерхуде, а не в доме Берндтов. Но обедали мы с Аннелизой в ее доме в Вандсбеке, чтобы я проводил какое-то время в компании отца и родственников.

18 марта мы с Аннелизой обменялись кольцами в доме тети Фриды. Мы не устраивали по этому поводу особого празднования, но сообщили о помолвке ее отцу и по телефону в Пюгген.

В разгар войны, когда было неизвестно, что ждет нас в будущем, я и Аннелиза решили отложить нашу свадьбу до наступления мира. Через некоторое время мне предстояло вернуться на фронт, и я не мог предугадать, доживу ли я до 24-го дня своего рождения. Мне было очень трудно решиться связать жизнь близкого человека с моей неверной судьбой, но обещание Аннелизы выйти за меня замуж было лучом надежды во мраке грядущего.

Наше решение основывалось исключительно на беспокойстве за наше будущее, но мы понимали – когда мы решим заключить официальный брак, потребуется разрешение от армейского начальства и гражданских властей. Кроме обычных бюрократических проволочек, имелись дополнительные сложности. У матери Аннелизы была еврейская фамилия Саломон[44].

Это была девичья фамилия ее матери, которую она получила в детстве после того, как ее приняли в семью еврейского торговца мясом из Гамбурга. Когда чиновники увидели фамилию Аннелизы, они без всяких расспросов отказались дать мне разрешение на брак. Оспаривать подобное расистское решение было невозможно, хотя я был возмущен тем, какое право имеют власти вмешиваться в мои личные дела и решать, с кем мне заключать брак, даже если Аннелиза была еврейкой.

Пару дней спустя после нашей помолвки мы поехали из Гамбурга в Пюгген на несколько дней в гости. 24 марта Аннелиза покинула ферму, чтобы провести неделю дома, до того как явиться по вызову в город Лер. 4 апреля в Лере она получила новое назначение в госпиталь в Беверло. Ей предстояло проделать путешествие длиной 400 километров к новому месту работы в Бельгии.

В конце марта я отправился в Мюнстер, расположенный к западу от нас в 60 милях. Там мне предстояло закончить двухнедельные учебные курсы для ротных командиров. Обучение включало не только посещение дополнительных лекций, но и занятия в полевых условиях на близлежащем большом испытательном полигоне. Это давало нам возможность непосредственно наблюдать в действии новые виды оружия, такое как 210-миллиметровый реактивный миномет[45], обладавшее высокой точностью стрельбы.

После еще одного двухнедельного отпуска в Пюггене я прибыл 30 апреля в городок Зольтау немного западнее Мюнстера в офицерскую кавалерийскую школу на недельные курсы.

Рано утром мы шли в здание большого манежа, пол в котором был посыпан деревянными опилками, и, оседлав коней, начинали на рысях объезжать его, снова и снова, по кругу. Затем следовало упражнение, повторяемое неоднократно: надо было на ходу вскочить на спину коня в седло. Наши инструкторы научили нас также различным необходимым приемам, например, как заставить лошадь лечь, чтобы укрыться вместе с ней во время боя.

К концу второго дня на внутренней стороне бедер и на ягодицах появились болезненные потертости. Волдыри на коже за ночь покрывались коркой, а наутро начиналось все сначала. Несмотря на физический дискомфорт, время, проведенное в Зольтау, оставило по себе приятное воспоминание. Многим были тяжелы эти кавалерийские упражнения, ну а я на ферме привык управляться с лошадьми.

После завершения 8 мая этого окончательного этапа обучения на офицера я провел три дня на базе резерва 58-й дивизии в Ольденбурге. Я был рад встретиться с Аннелизой, получившей краткий отпуск после бомбежки союзными державами ее госпиталя в Беверло. Хотя она не была ранена, очевидная вероятность новых авианалетов в будущем заставляла меня беспокоиться о ее безопасности.

Когда она приехала в Ольденбург, мы планировали снять номер на двоих в отеле. Однако когда я обратился к управляющему с вопросом о свободном номере, он спросил, женаты ли мы. Я ответил, что мы помолвлены, но он заявил, что не состоящей в браке паре не разрешается занимать одну комнату, и предложил заплатить за два одноместных номера. Война принесла с собой много перемен, но она так и не смогла изменить консервативных правил поведения в обществе в Германии.

10 мая, после нашей короткой встречи, Аннелиза вернулась в Бельгию. Вскоре после ее приезда в Беверло она была переведена в бельгийский город Генк. В местном госпитале ей пришлось выхаживать раненых, которые нескончаемым потоком прибывали из Франции.

Мой прощальный визит в Пюгген продолжался с 11 по 13 мая. Я простился с семьей. Возвращаясь на Восточный фронт офицером, я не знал, где буду служить и вернусь ли я когда-нибудь домой.

Я не предполагал, какой тяжелый, сокрушительный удар обрушится на вермахт в июне. Летом 1944 г. Германия столкнулась с целым рядом кризисных ситуаций, с каждым разом усугублявшихся, которые привели к дальнейшим страданиям и бедствиям в стране и на фронте.

Глава 14. Возвращение на фронт. Май-октябрь 1944 г.

Когда мой поезд прибыл 15 мая в Тильзит[46], город на границе Третьего рейха, меня уже ждала телеграмма, поступившая в армию резерва командования вермахта, от полковника Беренда, командира 154-го гренадерского полка.

В ней он просил начальство позволить мне вернуться в полк, в мою роту тяжелого вооружения на смену убывшего командира роты лейтенанта Райхардта. Я мог получить назначение в любую роту группы армий «Север», и потому обращение ко мне Беренда принять командование над моим старым подразделением было отличной новостью, хотя это было совсем неожиданное решение, на которое я никак не мог повлиять.

Идя навстречу просьбе Беренда, командование срочно издало приказ о моем направлении в 13-ю роту. Я вновь сел на поезд и отправился в 700-километровую поездку в Северо-Восточную Эстонию, где располагалась 58-я дивизия. В поездке у меня было время поразмышлять о случившихся на Восточном фронте за последние полгода событиях.

В январе 1944 г. Красная армия перешла в наступление и сняла нашу долгую блокаду Ленинграда, заставив всю группу армий «Север» отойти на запад. Этот организованный отход[47] на северном участке фронта стал частью больших изменений в стратегической ситуации, сложившейся после Сталинграда.

Несмотря на то что немецкий солдат продолжал все так же умело сражаться, постоянно росли потери, которые было невозможно возместить. В то же время Красная армия постоянно наращивала свое превосходство в численности личного состава и в материальном отношении, отвоевывая ранее потерянные территории. Существовала надежда, что если вермахт сократит линию фронта, то это поможет как-то компенсировать нехватку солдат. К тому же наши пути снабжения станут короче, а у противника, наоборот, вырастут.

Этой зимой 154-й полк вместе с 58-й дивизией отходил на северо-запад от Невеля, разбившись на более мелкие подразделения с целью более действенного противостояния противнику при отступлении. Стало обычным явлением, когда отходившие под напором противника полки, батальоны и даже роты сражались самостоятельно. Располагая ограниченными резервами, немецкая армия использовала эти «пожарные команды» для «затыкания дыр», постоянно возникавших на линии подвижного фронта и в других критических ситуациях.

К февралю 1944 года 154-й полк, вновь в своем полном составе, присоединился к 58-й дивизии в месте ее дислокации близ Нарвы. Полк занял свои позиции на заранее обустроенном оборонительном рубеже, который шел от побережья Балтийского моря до Чудского озера. Действуя на этой линии «Пантера»[48], 154-й полк помогал отбивать атаки Красной армии в районе населенного пункта Сиргала, расположенного в 22 километрах к западу от Нарвы и места нашего старого боя в 1941 г. у реки Плюсса.

Прибыв 20 мая в расположение 13-й роты, я сразу же приступил к исполнению обязанностей командира. В течение месяца полковник Беренд утвердил меня на этом посту. Обычно его занимал капитан, а не лейтенант, но отчаянная нехватка офицеров в немецкой армии привела к тому, что назначения, подобные моему, перестали быть исключением. Я был единственным офицером в роте и поэтому был вынужден поставить во главе взводов фельдфебелей, которые обычно командовали отделениями.

Гаупт-фельдфебель Юхтер по-прежнему отвечал за тыловое обеспечение, а обер-фельдфебель Элерт все так же командовал взводом связи, но теперь я был их начальником. Панибратские отношения с бойцами роты были уже невозможны. Теперь, когда ко мне обращались «господин лейтенант», некая непривычная отстраненность появилась в отношениях со старыми боевыми товарищами роты, такими как Вилли Шютте.

Однако благодаря дисциплине и уважению к званию, выработанным длительной военной подготовкой, мы скоро освоились с новыми взаимоотношениями и привыкли к ним. Если во время боя кто-нибудь получал ранение, мы по-братски относились друг к другу. Мне помогал в общении с бойцами тот факт, что я был все время с ними в окопах.

Хотя потери среди личного состава в роте и были незначительными за первые два месяца после моего возвращения, в результате тяжелых боев за предшествующий период численность роты сократилась до 200 человек. Это было значительно меньше первоначального состава в 250 или 300 человек в первые два года войны в России. К счастью, период затишья на фронте помог нам в какой-то мере восстановиться, когда мы начали получать подкрепления, а из госпиталей возвращаться излечившиеся раненые.

Тот факт, что вермахт набирал призывников для каждой дивизии из определенной области страны, способствовал укреплению духа дружбы и товарищества среди солдат, но это приводило к значительному напряжению в частях, когда приходили подкрепления из «чужаков» или когда подразделениям с личным составом из разных областей надо было воевать в тесном взаимодействии.

В то время как в других подразделениях это могло привести к конфликтам, несколько солдат нашей роты, призванные за пределами Северной Германии, прекрасно справлялись со своими обязанностями. Так, австриец из Вены, ефрейтор, в бою был одним из самых надежных солдат, которым я когда-либо командовал. Его несколько замедленная реакция сначала вызывала у меня опасения, но он быстро выполнял приказы и сохранял под обстрелом полнейшее спокойствие, хотя вы никогда не сможете заранее сказать, как солдат поведет себя в бою.

Мне, как офицеру, полагалось личное оружие. Это был пистолет «Люгер». Я воспользовался им всего лишь несколько раз в бою, и он хорошо зарекомендовал себя при стрельбе на 20–30 метров. Позднее мне удалось достать носившийся на поясном ремне испанский пистолет «Астра-600», который стал моим любимым оружием. В некоторых случаях я пользовался карабином «Маузер» образца 1898 г. и пистолетом-пулеметом МР-40, хотя в бою я предпочитал карабин из-за его большей дальности и точности стрельбы.

Согласно моему офицерскому званию мне был выделен солдат, который заботился о моей одежде и приносил мне еду с ротной полевой кухни. В роте было несколько машин, и в моем распоряжении был «Ситроен» и шофер. Поскольку наша семья никогда не имела автомобиля или грузовика, я не обучался вождению и не имел водительских прав.

В моем распоряжении была также лошадь по имени Теа. Я редко ездил на ней, только если мы были на марше или когда на фронте было тихо. Имея фермерскую закалку и научившись обращаться с лошадьми, я знал о них больше, чем приставленный к Теа конюх. Однажды, когда фельдфебелю попалась лошадь с норовом, я вскочил на нее и сделал несколько кругов, заставив ее слушаться поводьев.

Несмотря на повседневные командирские заботы, Аннелиза всегда была в моих мыслях. Хотя мне как солдату часто приходилось попадать в трудные положения, самым тяжелым испытанием для меня была разлука с ней и мысль о том, удастся ли нам когда-либо встретиться вновь. В наших письмах мы говорили о том, как хотим скорее увидеть друг друга, о нашей будущей свадьбе и о нашем желании жить обычной, нормальной жизнью. Помимо объяснений в любви, мы выражали надежду на скорое окончание войны. Перед лицом все более безотрадных новостей мы старались морально поддержать друг друга.

Аннелиза писала из Бельгии об армадах английских бомбардировщиков, пролетавших над их госпиталем и направлявшихся в Германию или возвращавшихся обратно в Англию. Став свидетельницей ужасной судьбы Гамбурга, она задавалась вопросом, какой следующий город обречен на разрушение.

Она также сообщала мне новости об Отто, полученные из писем и телефонных разговоров с ним. Часть, в которой служил мой брат, располагалась недалеко от нее во Франции. Вскоре после давно ожидавшейся высадки 6 июня 1944 г. войск союзных держав в Нормандии связь с Отто прервалась, что сильно обеспокоило моих домашних и Аннелизу. Три месяца о нем ничего не было слышно, прежде чем наконец-то дома получили известие из Красного Креста, что Отто 30 августа попал в плен.

Теперь, когда брат нашелся, я начинал все больше беспокоиться об Аннелизе, особенно когда я узнал, что Генк бомбили в середине июня.

Даугава. Середина июля – 7 августа 1944 г.

Со времени моего возвращения в середине мая в Нарвском секторе бои то вспыхивали, то затухали. Но вскоре положение на Восточном фронте обострилось. 22 июня, в третью годовщину нашего вторжения в Россию, Красная армия начала масштабное наступление. Группа армий «Центр» была полностью разгромлена, сотни тысяч немецких солдат были убиты или взяты в плен.

Полное уничтожение одной из трех групп армий вермахта на Восточном фронте было стратегической катастрофой, подобной поражению под Сталинградом. Положение немецкой армии на Востоке резко ухудшилось. Южный фланг группы армий «Север» оказался почти открытым, и Верховное командование спешно перебросило в середине июля часть соединений с северного участка фронта в Южную Латвию.

Когда мы уже были готовы к передислокации из района Нарвы, из дивизии в нашу роту поставили две дюжины 210-миллиметровых реактивных снарядов с различными типами боеголовок. В первом случае снаряд был начинен стальными шариками, разлетавшимися при сильном взрыве, во втором – шрапнель рассеивалась при помощи взрывных емкостей со сжатым воздухом, и в третьем – использовалась как зажигательное вещество нефть.

Перед эвакуацией нам было необходимо привести в негодность или уничтожить часть артиллерийских орудий, вывезти которые у нас не было возможности, чтобы они не попали в руки противника. Когда я был в военном училище, нам показывали в Мюнстере действие реактивных снарядов, и сейчас мне было интересно оценить эффективность их стрельбы.

В отсутствие необходимого оборудования для запуска снарядов я подумал, а не использовать ли для пусковой установки контейнеры, в которых их перевозили. Мы работали за холмом, чтобы противник не мог наблюдать за нами. Вскоре были готовы две простые деревянные опоры, а затем мы срубили два дерева с толщиной ствола 15 сантиметров, которые были использованы как поперечные балки.

Подперев одним из контейнеров балку под определенным для стрельбы углом, мы на глазок нацелили нашу импровизированную пусковую установку на советские позиции. Подсоединив электрический спусковой механизм одного из снарядов к обычному ручному детонатору для подрыва мин, мы заложили в контейнер снаряд. После воспламенения запала снаряд, прочертив в воздухе огненную дугу, поразил цель.

После столь успешного запуска я отдал приказ привести в боевую готовность оставшийся запас реактивных снарядов, поставив встроенный часовой механизм на определенное время с паузой между выстрелами.

Когда повернули ручку детонатора, ракеты, быстро пролетев над ничейной землей, точно поражали цель на краю ближнего леса. Это был настоящий огненный смерч, деревья при взрыве боеголовок взлетали на воздух, а от зажигательных снарядов мгновенно запылал большой участок леса.

Несмотря на то что мы не знали, какие силы русских располагались перед нашими позициями, эти реактивные снаряды уничтожили все, что там находилось. Если бы у нас были приспособления для запуска снарядов, они могли стать высокоэффективным оружием. Но больше нам их не поставляли.

Оставив линию «Пантера», 58-я дивизия отошла на 160 километров к западу к Ревелю (Таллину) в Эстонии.

Обычно на большие расстояния нас перевозили в эшелонах, короткие расстояния мы преодолевали пешим маршем или используя конный транспорт. Несмотря на неоднократные попытки моторизовать 58-ю дивизию, предпринимавшиеся на всем протяжении войны, все они были непоследовательны. Во время боев во Франции нам не хватало грузовиков, уже после завершения кампании вермахт поставил нам автомобили «Бедфорд», захваченные у войск союзных держав.

Где-то с конца 1942 г. нам начали поставлять из Германии автотранспортные средства немецкого производства. Эта попытка моторизации дивизии скоро начала давать сбои, и во второй половине 1943 г. больше машин не поступало. Когда прекратились поставки новых автомашин, было забавно снова наблюдать солдата в седле, ведь имевшиеся у нас грузовики или были уничтожены, или стояли в бездействии из-за нехватки запчастей.

Моторизация в условиях военных действий в Советском Союзе имела неоднозначный характер. Когда весной или осенью в распутицу дороги в России становились непроезжими и тонули в грязи, лошади имели явное преимущество перед грузовиками, которые часто приходилось вытаскивать из вязкой грязи при помощи танков. Даже в хорошую погоду было невозможно передвигаться по примитивным дорогам с повышенной скоростью, да еще тянуть за собой на прицепе 150-миллиметровые гаубицы.

По здравом размышлении я понял, что многие комментаторы переоценивали значимость проблемы, когда говорили о недостаточной моторизации, особенно когда Германия уже перешла к стратегической обороне. Лошади, в отличие от машин, не требовали топлива из нефти и не зависели от поставки продукции машиностроительных заводов. Если рассматривать вопрос с этой точки зрения, то можно сказать, что Германия тем самым экономила свои ресурсы для производства более необходимого оружия и боеприпасов. Какие бы ни были относительные преимущества моторизованного транспорта перед конным, наша дивизия к тому времени, когда я вернулся на фронт в середине 1944 г., вновь полагалась почти исключительно на лошадей при перевозке лошадей и другого снаряжения.

Вскоре после прибытия в Ревель (Таллин) наша дивизия была переброшена в южном направлении. Эшелон, покрыв расстояние более чем 550 километров, прибыл в Даугавпилс, расположенный на берегу Даугавы в Латвии. Затем был 50-километровый марш, и 17 июля к западу от города Рокишкис, уже в Литве, мы вступили в тяжелый бой с наступавшими советскими войсками, но не смогли удержать город. Мы оборудовали оборонительный рубеж с сетью окопов в 120 километрах к юго-востоку от Риги, столицы Латвии.

Хотя я уже и не был передовым наблюдателем, но все равно, как офицер, я был впереди на передовой. Однажды я решил проехаться на Теа и пошел на неоправданный риск. День выдался спокойным, и я приблизился на очень близкое расстояние к вражеским позициям.

Вскоре надо мной засвистели пули. Это был опасный момент. Пленные русские рассказывали, что в частях Красной армии всем был известен приказ – открывать огонь прежде всего по тем немецким бойцам, на которых были офицерские форма и сапоги. Я развернул Теа и, перемахнув на лошади через забор, поскакал в тыл. Мне снова удалось избежать смертельной опасности и спастись.

В дополнение к визуальным способам наблюдения за передовой линией противника мы прибегали и к помощи слухачей, улавливавших посторонние шумы. Когда мы занимали позиции у города Рокишкис, нам послышался отдававшийся эхом на ничейной земле женский смех. Я приказал пулеметчику сделать несколько очередей в этом направлении, и снова наступила тишина.

Вскоре после этого случая ночью на расстоянии около 50 метров от моего бункера по нашим позициям открыли огонь из тяжелого пулемета. Несколько мгновений спустя из темноты возник пехотинец и подтвердил, что советские части сейчас атакуют наши позиции.

Наши солдаты нуждались в немедленной огневой поддержке, поэтому я вышел из бункера, чтобы отдать приказ расчету 105-миллиметровых минометов. Я отдавал себе отчет в том, что их огонь будет более эффективным, чем у гаубиц. Мины уходили почти вертикально вверх, а нашим гаубицам мешали высокие деревья, росшие по берегам Даугавы. Находясь в неведении, насколько глубоко русские вклинились в нашу оборону, я отдал приказ открыть заградительный огонь на расстояние 100 метров от передовой.

Когда несколько залпов никак не повлияли на интенсивность боя, я приказал минометчикам перенести огонь ближе к нашим позициям на 50 метров. Усиливавшийся пулеметный огонь подсказывал нам, что противник подошел еще ближе. Наметив рубеж в 20 с лишним метрах от нашего переднего края, я приказал сделать последний залп. Вести огонь дальше было уже невозможно, иначе опасности попасть под обстрел могли подвергнуться наши части.

Когда минометные мины ударили в последний раз по прямоугольному участку 20 с небольшим на 65 метров перед нашим фронтом, атака противника была наконец-то отбита. В отличие от дневной атаки, когда русские наступали, рассредоточившись, ночью в темноте бойцы Красной армии просто сбились в толпу и потому несли большие потери от нашего заградительного огня. Пехотинцы позднее рассказывали мне, что один снаряд иногда убивал от десяти до двадцати русских. Полный список потерь противника от выпущенных приблизительно тридцати минометных мин доходил до нескольких десятков человек.

Несколько дней спустя после боя я отдыхал в своем бункере в 100 метрах от линии фронта. Подполковник Вернер Эбелинг, только что принявший командование над полком, зашел ко мне и спросил: «Люббеке, у тебя есть что-нибудь выпить?» Обрадовавшись неожиданно предоставившейся возможности поговорить с ним, я вытащил из-под койки бутылку коньяка.

Почти сразу же появились еще три офицера, которых я знал по полковому штабу, и поинтересовались: «Это все, что у тебя есть?» Готовый поделиться своими запасами, я достал еще несколько бутылок.

Проблема в данном случае заключалась в немецком обычае произносить тосты. При каждом тосте присутствующим надо было полностью осушить содержимое своих стаканов и перевернуть их дном вверх, в знак того, что все выпито. После того как были провозглашены все возможные тосты, мы едва держались на ногах.

Выйдя из бункера, мы как-то доковыляли два с половиной километра до наших обозных частей, напоминая, вне всякого сомнения, компанию подвыпивших матросов. В тылу у нашего интенданта мы раздобыли немереное количество соленой селедки и тут же ее съели.

Мне казалось, что мы все же вернулись на передовую, но я был слишком пьян, чтобы вспомнить точно. На следующий день голова просто раскалывалась, так плохо мне еще не было никогда. До конца своей жизни я не мог переносить даже запаха коньяка.

Отход к Риге. 7 августа – 5 октября 1944 г.

Вскоре после нашего застолья обстановка сложилась следующим образом: в результате наступательных действий Красной армии немецкие войска близ Рокишкиса оказались под угрозой окружения, что вынудило нас 7 августа на нашем участке фронта впервые отступить. Мы отошли к северо-западу в последующие пару дней, и 180 солдат моей роты заняли новые позиции в том месте, где делала поворот на запад река Мемеле. Мы находились в 65 километрах к северо-западу от города Рокишкис или приблизительно на таком же расстоянии от Риги.

Когда мы отошли на наши новые позиции, я приказал выстрелить один раз. Мы сообщали о нашем новом расположении, как это было принято. После выстрела из гаубицы, расположенной позади меня, я ждал взрыва на линии фронта.

Вместо этого взрыв прогремел рядом со мной, и я подумал, что это был просто недолет. Сразу же к нам подбежал солдат с криком «Эти сукины дети все-таки подстрелили меня!».

Не зная, была ли это моя ошибка в расчетах, я не хотел признаваться в том, что вина в этом «дружеском огне» могла лежать и на мне. К счастью, ранение солдата было легким, и никто больше не пострадал.

Один августовский день сменял другой, линия фронта близ Даугавы была подвижной, и мы все чаще перемещались. Противостоя постоянным атакам Красной армии, немецкие войска все чаще прибегали к помощи так называемых «пожарных бригад», формировавшихся на случай проникновения противника через наши позиции. Их эффективность была невысокой, поскольку было неясно, находится ли противник впереди нас, проник ли в тыл или зашел во фланг. Чтобы избежать опасности окружения или обхода с фланга, не было иного выбора, как только отступать по всей линии фронта.

Действуя как одна из таких «пожарных бригад», наша рота тяжелого вооружения иногда занимала участок по фронту отдельно от полковой пехоты или оказывала поддержку частям другой дивизии. На нашем участке фронта русские не предпринимали масштабных наступательных действий, случались лишь частые, но небольшие боестолкновения.

В то время как в наступательных операциях мы применяли орудия с целью сломить сопротивление противника, то в обороне мы старались заранее подавить огнем места его сосредоточения перед атакой. Когда нам не удавалось с помощью артиллерийского огня сдержать наступавшие части Красной армии, то мы пытались не дать им возможности максимально приблизиться к нашим отступавшим частям.

Когда поступал приказ оставить позицию, то наша рота тяжелого вооружения отходила первой среди всех подразделений полка, так как нам требовалось больше времени на то, чтобы погрузить боевую технику, и к тому же мы передвигались значительно медленнее. Полк оставлял в арьергарде два или три пехотных отделения с пулеметами, которых поддерживали две 75-миллиметровые гаубицы или 105-миллиметровые минометы нашей роты. Когда пехотинцы арьергарда отходили, у артиллерийских расчетов оставалось очень мало времени, чтобы быстро отойти вместе с орудиями по заранее намеченному маршруту и оторваться от наступавших русских.

В Балтийском районе у вермахта было несколько больших складов с громадным количеством боеприпасов и военной техники для снабжения группы армий «Север». Эти склады с боеприпасами и продовольствием или уничтожали, или просто бросали, отступая под натиском стремительно наступавшей Красной армии. За нашими отступавшими войсками к небу поднимались огромные клубы черного дыма.

Потеря складов привела в некоторых случаях к ухудшению снабжения, но иногда нам доставались настоящие предметы роскоши. Так, наша дивизия однажды получила множество бутылок коньяка «Хеннесси», которые в противном случае могли достаться противнику. В условиях постоянной угрозы советского наступления выдавалось не так уж много свободного времени, чтобы от души выпить. Злоупотребление выпивкой было особенно опасно в нашем тяжелом положении, поэтому я ввел жесткое рационирование коньяка.

Во время нашего отступления очень редко выдавались случаи, когда дивизионная артиллерия координировала свои действия во время обстрела вражеских позиций с нашей ротой.

Наша рота тяжелого вооружения поддерживала действия полковой пехоты на линии фронта, дивизионная артиллерия наносила удары по тылу противника. Передовой наблюдатель нашей роты работал в непосредственной близости и обменивался сведениями с наблюдателем основного артиллерийского полка дивизии, но их различные задачи по организации огня приводили к тому, что они почти всегда действовали независимо друг от друга.

В это самое время дивизионная разведка доложила, что подразделения противника сосредотачиваются в лесном районе площадью 4 гектара прямо перед нами по фронту. Для их уничтожения дивизионная артиллерия попросила у нашей роты огневой поддержки.

Имея богатый опыт передового наблюдателя, я мог с точностью до секунды вычислить время подлета снарядов из наших гаубиц и минометных мин из минометов до намеченной цели. Координируя свои действия с действиями передового наблюдателя артиллерии, мы намеревались с наибольшей точностью определить время удара, чтобы обеспечить максимальную эффективность огня, обрушив снаряды на ничего не подозревавшего противника.

Сверяясь по своим часам, я отдал приказ на открытие огня сначала расчетом 105-миллиметровых минометов, потому что им требовалось больше времени, вследствие высокой траектории полета их мин, чтобы поразить цель. Затем открыли огонь все 75-миллиметровые и 150-миллиметровые гаубицы.

Через полминуты или чуть больше сотни снарядов из наших и дивизионных орудий одновременно ударили по лесу. Этот разрушительный шквал огня, несомненно, уничтожил всех вражеских солдат, которые могли там находиться. Невозможно было не посочувствовать русским.

В письмах к Аннелизе в эти августовские дни нашего непрекращавшегося отступления отразилось мое мрачное настроение. С глубоким пессимизмом воспринимая наше будущее, я писал: «Мы с тобой выполним свой долг до конца». И неуверенно добавлял: «Дай бог, мы увидимся снова».

И все же наша любовь давала мне надежду, которая выразилась в моих словах: «Я благодарен тебе, Аннелиза, за то, что ты у меня есть». Когда она прислала мне в конце августа в письме локон своих волос, я положил его в нагрудный карман как талисман.

Тем временем наступление войск союзных держав через Францию и Бельгию привело к поспешной эвакуации 8 сентября 1944 г. ее полевого госпиталя в Генке. В наступившем хаосе медицинский персонал был вынужден спасаться самостоятельно.

После того как ей удалось добраться до Германии, она получила временный отпуск. Из-за постоянных бомбардировок Гамбурга она остановилась на ферме моих родителей в Пюггене, пока ее снова не призвали.

В это время беженцы с Востока, спасавшиеся от советской угрозы, и жители больших немецких городов, подвергавшиеся постоянным бомбежкам, начали в большом числе прибывать в Пюгген и другие сельские поселения. Моя семья пригласила всех дальних родственников со всей Германии, но приезжали и совсем чужие жителям Пюггена люди. Возможно, из-за давних антагонистических отношений между моей семьей и нацистами местные власти поселили на нашей ферме двадцать беженцев.

Им были отданы все свободные комнаты в доме. Кроватей не хватало, и на полу стелили солому. Чтобы всех накормить, мои родители зарезали несколько свиней. Присутствие беженцев было дополнительной ежедневной нагрузкой для моей матери, которая старалась обеспечить всех постояльцев питанием и удовлетворить другие их основные потребности.

Несмотря на отсутствие у нас симпатии к нацистам, моих сестер вынуждали регулярно посещать собрания Союза немецких девушек, нацистскую женскую молодежную организацию. Это была сознательная попытка не дать сестрам посещать церковные службы, поскольку Союз проводил свои собрания по утрам в воскресенье.

Однажды, уже в самом конце войны, мои сестры шли на собрание в соседнюю деревню, когда появился низко летевший самолет союзников и начал обстреливать всех шедших по дороге. Моим сестрам пришлось укрыться в придорожном кювете. Похожие истории рассказывали и о других случаях, когда истребители, прикрывавшие бомбардировщики, снижались и открывали огонь по работавшим в поле людям. Несмотря на то что сельские районы Германии избежали англо-американских бомбардировок, основными целями которых были города, к некоторым сельским жителям смерть также пришла с неба.

На обоих фронтах война приближалась к родной Германии, и никто не мог остаться в стороне от нее.

Глава 15. Отступление на землю рейха. Октябрь 1944 – январь 1945 г.

«Крепость Мемель». 5 октября 1944 – конец января 1945 г.

Когда 5 октября нам отдали приказ отходить из Латвии к немецкому порту Мемель (Клайпеда), большая часть регулярной пехоты 58-й дивизии погрузилась на грузовики и отправилась в порт Риги, откуда морским путем должна была следовать вдоль Балтийского побережья до следующего места расположения. Перед их отбытием подполковник Эбелинг передал мне во временное командование весь конный обоз 154-го полка с материальной частью, в который входила и моя рота тяжелого вооружения.

Мы должны были двигаться к Мемелю по шоссе; я вывел из Риги колонну войск, растянувшуюся на 5 километров, и повел ее в юго-западном направлении; нам предстояло пройти около 300 километров. В начале марша советские самолеты часто открывали по нашей колонне пулеметный огонь с бреющего полета, что заставляло нас искать укрытие в кювете или каком-либо еще подходящем для этого месте. Но когда мы оставили район Риги, налеты стали редкими.

Когда наша медленно двигавшаяся колонна прошла больше половины пути до Мемеля, Красная армия вышла к побережью Балтийского моря впереди нас, преградив нам путь по суше. Новый приказ предписывал нам идти к порту Либава[49] в Северо-Западной Латвии, все еще находившейся в руках наших войск. Там должны были ждать нас морские суда, чтобы переправить всех оставшихся в Мемель.

Вскоре после получения приказа произошло неожиданное событие. На марше я находился впереди колонны. Задремав в седле, неожиданно я услышал чей-то голос у себя за спиной. Вопрос был, по-видимому, обращен ко мне: «Куда вы направляетесь?»

Резко обернувшись, я увидел ехавший слева от себя штабной автомобиль. В нем сидел фельдмаршал Фердинанд Шёрнер, командующий группой армий «Север»[50].

Застигнутый его появлением врасплох, я тут же отсалютовал ему и ответил: «В Либау, насколько мне известно, господин фельдмаршал».

Шёрнер был известен тем, что требовал от всех строжайшей дисциплины. Он всегда появлялся на фронте там, где его никто не ожидал. Стала широко известной история о том, как его шофер допустил какую-то ошибку и Шёрнер, приказав тому остановиться, сразу понизил его в звании. В другой раз поступок шофера чем-то понравился фельдмаршалу, и он, опять приказав остановиться, вернул шоферу его первоначальное звание. К счастью, мне удалось избежать неудовольствия фельдмаршала, и я продолжил выполнение своей задачи.

Наша колонна 15 октября в полдень достигла наконец-то порта Лиепаи. При помощи кранов тяжелое вооружение было погружено на корабли в считанные часы. Ночью мы вышли в море, и наше судно с потушенными огнями, держась ближе к берегу, прошло около 90 километров в южном направлении до цели пути. Оставшиеся позади нас дивизии группы армий «Север» продолжили сражаться в блокаде в Курляндии до конца войны.

Утром наше судно пришвартовалось в «крепости Мемель», так называла город нацистская пропаганда, стараясь поднять дух его защитников. Теперь мы находились в составе группы армий «Центр» на территории немецкого рейха, приблизительно в 40 километрах от того места, где 58-я дивизия начинала свой боевой путь в Россию три с половиной года назад.

Ко времени нашего возвращения потрепанные пехотные части полка уже отбили несколько яростных советских атак на Мемель. Вся их надежда до сих пор была только на пулеметы и легкое стрелковое оружие, они срочно нуждались в поддержке наших тяжелых орудий. В течение нескольких часов орудия и боеприпасы были разгружены, и мы направились к линии фронта, пролегавшей в 10–11 километрах от гавани.

Мы быстро разместились на позициях на городской окраине сразу же за пехотой, сделав несколько пристрелочных выстрелов, чтобы определить нашу зону огня. В результате нескольких атак противника наши позиции были разрушены, но большого наступления не последовало. В течение последовавших недель Красная армия проводила операции против нашей оборонительной линии силами только рот и батальонов; и даже эти действия имели спорадический характер.

Хотя на нашем участке фронта установилось относительное затишье, немецкая линия обороны в течение нескольких недель медленно отодвигалась в сторону города под напором русских подразделений. Несмотря на постоянные вражеские атаки, большинство немецких частей в Мемеле были переброшены на юг от города, чтобы противостоять новой угрозе наступления на этом направлении. И в итоге только две пехотные дивизии – наша и 95-я – остались защищать город, но их сил оказалось достаточно, чтобы удержать Мемель.

У советского Верховного главнокомандования были намечены другие важные цели. Оно, вероятно, пришло к мнению, что не стоит прилагать усилий, чтобы покончить с нами. Ситуация в точности повторяла положение, сложившееся на Ораниенбаумском плацдарме, где были блокированы советские войска. Трудно одержать верх над противником, загнанным в угол; он будет отчаянно драться за свои жизни.

На протяжении всех оборонительных боев я занимал бункер на полпути между фронтом и Мемелем, в то время как моя рота находилась на ферме ближе к городу на 3 километра. Гражданское население было эвакуировано на запад, и теперь это был город-призрак.

Между боями я как-то зашел в покинутый дом и насладился ванной, которую принял впервые за много месяцев. В одном из оставленных домов офицер нашего полка нашел дробовик. Он иногда одалживал его мне, чтобы я мог поохотиться на зайцев, из которых наш повар готовил вкуснейшие блюда.

Однажды утром, часов в девять, я отдыхал в своем бункере, – накануне я лег поздно, – как вдруг на пороге неожиданно появился подполковник Эбелинг. Не успев одеться, я вскочил с койки и отдал честь, но это не произвело на него впечатления. У нас были нормальные отношения с командиром полка, но мне было крайне неудобно, что меня застали спящим в койке, когда утро уже давно наступило.

В это же время случилось более серьезное происшествие. Поскольку солдаты в моей роте давно не практиковались в стрельбе из карабина, я решил подыскать для этих целей какое-нибудь подходящее место. Холм, расположенный недалеко от места нашего постоя на ферме, отвечал всем требованиям. Мне как-то и в голову не пришло, что штабной бункер находится на другой стороне холма.

После пяти минут практической тренировки моей роты ко мне подбежал унтер-офицер с приказом подполковника Эбелинга немедленно прекратить стрельбу. Шальные пули пролетали со свистом над полковым бункером. Хотя мои солдаты профессионально обращались с орудиями, в меткости стрельбы из карабинов, к сожалению, они замечены не были.

Мои солдаты повесили указатели со словами «подразделение Люббеке» на окраинных улицах города недалеко от фермы, где расположилась наша рота. Это помогало быстрее нас найти.

Обычно на конвертах писем, которые посылали солдату на фронт, не указывалось, какая это рота или полк, так как это была военная информация. Вместо этого адресат имел постоянный номер полевой почты.

Возможно, из-за резкого ухудшения положения на фронте огромное число писем на родину прошло в это время серьезную военную цензуру. Несмотря на этот строгий контроль, я никогда не задумывался над тем, о чем мне разрешалось писать. Таким же образом я узнавал из писем, полученных из дома, обо всем, что реально происходило в жизни моей семьи и Аннелизы.

Вызов, брошенный командиру

20 января 1945 г. я получил повышение: вместо исполняющего обязанности командира роты согласно штатному расписанию я становился командиром роты; это был уже постоянный статус. Это обрадовало меня. К тому же мои подчиненные неформально отметили это событие на ферме. В конечном счете уважение ко мне солдат, которых я водил в бой, было важнее для меня поощрений со стороны тех, кто мной командовал. Вскоре за этим 30 января последовало и повышение меня в звании до обер-лейтенанта. Однако на первый план вышли другие события.

Обязанности командира роты, которые я выполнял в Мемеле, были несравненно легче того, что выпало на мою долю у Даугавы. Но появились проблемы с личным составом. К концу 1944 г. пополнения, которые прибывали из Германии, не смогли полностью восполнить нехватку солдат на фронте и компенсировать наши потери. В подобном положении, как и моя рота, оказались и другие подразделения, части и соединения немецкой армии. Я мог только провести реорганизацию моих 150 оставшихся солдат, чтобы наиболее эффективно выполнять наши боевые задачи.

Вести в бой солдат – это было то, к чему я стремился, но у командира были и другие обязанности. Когда солдаты погибали, моей обязанностью было посылать их женам и семьям похоронные извещения. Мне необходимо было высказать им слова сочувствия, и это было самой тяжелой обязанностью в моей службе.

И все же смерть – это неизбежная реальность войны. Та сторона, за которой осталось поле сражения, хоронит мертвых и подбирает раненых. Часто о судьбе пропавших без вести так ничего и не удавалось разузнать. Несмотря на то что нас продолжала беспокоить судьба тех, кто остался лежать на поле боя, внимания требовали повседневные обязанности. Противник не заинтересован в подсчете ваших потерь, и бои продолжаются. Тела мертвых солдат лежат в лесах и сгнивают. Это страшно, но об этой уродливой стороне войны часто забывают.

Бои в конце войны на Восточном фронте становились все более жестокими. После ряда побед, одержанных советскими войсками в 1943 г., они иногда начинали пристреливать после боя раненых и не считали нужным хоронить убитых немецких солдат. В таких случаях только тех бойцов, кто еще мог идти, отправляли в лагеря для военнопленных. В итоге то, как относятся к солдату, все больше зависело от того, где и когда шли боевые действия.

По своему опыту я знаю, что вермахт никогда не отдавал приказов, запрещавших брать пленных. Я никогда лично не видел, чтобы немецкие солдаты убивали раненых или сдававшихся в плен солдат Красной армии, хотя подобное имело место. Правда, мы не всегда хоронили мертвых солдат противника, но оказывали помощь раненым и отправляли сдавшихся русских солдат в лагеря для военнопленных, хотя условия содержания там не отвечали самым основным требованиям.

Несмотря на то что немецкие солдаты не всегда вели себя должным образом, военный кодекс поведения никто не отменял. Будучи командиром, я иногда применял дисциплинарные меры наказания к тем, кто нарушал его.

Один раз военно-полевой суд рассматривал дело моего старого товарища в чине фельдфебеля. Он был так же, как и я, призван в 13-ю роту в 1939 г., дослужился до командира орудийного расчета 75-миллиметровой гаубицы. В Мемеле он обнаружил зарытое во дворе семейное серебро, приказал своему подчиненному выкопать его и упаковать в посылку для отправки в Германию.

Когда мне стало известно об этом, я передал дело для дальнейшего расследования и отослал фельдфебеля в дивизию, чтобы ему вынесли окончательный приговор. Последнее, что я услышал о нем, – что он попал в штрафной батальон, который должен был выполнять самые опасные задания.

Несмотря на отсутствие офицеров в роте, которые должны были помогать мне в исполнении обязанностей командира, полковой штаб изредка предоставлял мне необходимую помощь. Нельзя не сказать о еще одном помощнике – фельдфебеле роты и ее «отце» интенданте Юхтере. Его поддержка была неоценимой, когда я занимался административно-хозяйственными делами: писал заявки в службу снабжения, просил о подвозе боеприпасов или сена для лошадей.

В мои обязанности также входило давать разрешение на отпуск для рядового и унтер-офицерского состава, в чем мне помогал Юхтер, писать представления на награждения и повышение в звании. По моей рекомендации двое бойцов моей роты вернулись в Германию для подготовки на офицера. Отрицательной стороной этого решения было то, что я лишился двух лучших своих подчиненных.

По моим подсчетам, 50 процентов бойцов были женаты, их количество значительно выросло с начала войны, когда большинство составляли молодые новобранцы. В это время немецкое общество с неодобрением смотрело на разводы. Женатые пары прибегали к разводу только в том случае, если отношения отягчали серьезные и неразрешимые проблемы. И война, как правило, не только обостряла эти проблемы, но и создавала новые. Разлука с женами и любимыми девушками, оставшимися в Германии, была причиной того, что сложившуюся ситуацию использовали в своих интересах нечистоплотные личности.

В бытность мою командиром было по крайней мере четыре случая, когда я письменно отвечал на официальные запросы, действительно ли не получал отпуска солдат в течение 10 месяцев до рождения у его жены ребенка. Подтверждение этого факта имело следствием, что или солдат, или его жена имели законные основания для развода.

Кроме того, мне пришлось пять или шесть раз отвечать на бумаги из суда от жен, требовавших развода с солдатами из моей части. Тогда я вызывал солдата в свой бункер и требовал рассказать обо всем как мужчина мужчине.

Когда солдат узнавал о том, что его жена требует развода или у нее есть кто-то еще, он часто терял контроль над собой. Такая травмирующая его психику новость сказывалась на его поведении в бою. Конец всех связей с женой или знакомой девушкой был настолько мучителен, что затмевал собой даже скорбь от потери товарища в бою.

Когда я разбирался во всех этих любовных историях, мысль об Аннелизе беспокоила меня все больше. Я написал ей в очередном письме: «За войну приходится платить не только на полях сражений».

Аннелиза

После эвакуации из Бельгии Аннелиза провела почти два месяца с моей семьей в Пюггене. 10 ноября она получила приказ прибыть в госпиталь военно-морских сил в Цевене, который располагался в 160 километрах северо-западнее Пюггена между Бременом и Гамбургом. Раньше она работала в госпиталях вермахта, теперь же – в кригсмарине и получила новую форму.

Через пару месяцев работы в Цевене ее перевели в госпиталь в Альтенвальде, пригород городка Куксхафен, близ впадения Эльбы в Северное море.

Ранее в Бельгии и затем в Северной Германии Аннелизе грозили другие опасности, помимо бомбардировок союзников. Привлекательная двадцатитрехлетняя медицинская сестра работала в суровых условиях военного госпиталя, к чему она была совсем не подготовлена своим воспитанием. Она была одинока и беззащитна без моей поддержки и ее родных, которые могли бы помочь ей.

Мое беспокойство за ее безопасность и благополучие приводило меня в состояние стресса. Аннелизе приходилось каждый день отбиваться от домогательств солдат и матросов, а также пресекать попытки ухаживания со стороны врачей. В нескольких письмах я просил соблюдать осторожность при общении с такими людьми.

В одном из писем, датированном 20 июля 1943 г., Аннелиза рассказала мне о боли, которую она до сих пор испытывает из-за того, что в детстве ей не хватало любви: «Насколько же ты был счастливее меня в юности. Девушке так тяжело жить без материнской любви». Теперь она стала самостоятельной женщиной, но у нее не было матери, которая могла бы посоветовать ей, как правильно выстроить взаимоотношения с мужчиной.

В юности Аннелизе недоставало чувства привязанности и любви, став взрослой, она еще больше нуждалась в ней. В госпитале ее преследовали агрессивные мужчины, искавшие женской компании. Они бесчестно вели себя с ней, утверждая, что они хотят только знакомства с женщиной. В этом отношении ее госпитальное окружение представляло большую опасность, чем окружавшая меня фронтовая обстановка. Рядом со мной не было женщин, которые могли бы увлечь меня.

Осознавая всю опасность ее положения, мне, двадцатичетырехлетнему молодому человеку, было очень трудно переносить нашу разлуку, одновременно выполняя обязанности командира. Строчки моих писем отражают мое горячее стремление уверить ее в моей любви и пожелать ей оставаться такой же сильной.

«Сколько раз в день я думаю о тебе?»

«Самая большая проблема, что я тоскую по тебе, Аннелиза».

«Взаимная любовь преодолевает все разлуки».

«Наша любовь дарит нам мир в эти скорбные дни».

«Воспоминания о наших встречах в прошлом доставляют боль».

«В мыслях я всегда с тобой, моя дорогая».

«Я не могу словами описать мою любовь к тебе».

«Я благодарен Богу, что он указал дорогу к тебе, Аннелиза».

Мое воспитание наделило меня сильным характером и научило самоконтролю, я был готов нести тяготы жизни. Аннелиза была воспитана по-другому, и ей было тяжелее справляться с разлукой. Как мне стало известно позднее, это не обошлось без последствий.

Я никак не мог отогнать одолевавшее меня беспокойство, и мы с Аннелизой решили пожениться, не дожидаясь конца войны. Сейчас мы ждали необходимого официального разрешения после окончания расследования дела о еврейской фамилии ее матери. Мы уже обговорили в письмах все мельчайшие подробности нашей свадьбы в Гамбурге.

У меня сохранился купленный во время службы в Бельгии отрез материи, из которого портной в Гамбурге пошил мне костюм. Аннелиза тем временем приобрела свадебное платье. Мы планировали нанять крытый экипаж, запряженный парой белых лошадей. В нем мы должны были отправиться в церковь, а затем к тете Фриде на праздничный свадебный прием. Наш краткий медовый месяц мы должны были отметить в отеле в Гамбурге.

23–24 января 1945 г. в дивизии, а затем и в полку были подписаны последние необходимые документы, дававшие разрешение на брак. Так как я был вторым в очереди на получение трехнедельного отпуска, я отбросил прочь всякие дурные мысли и с нетерпением стал ожидать нашей с Аннелизой свадьбы.

Изменчивые представления о войне

На войне немецкие солдаты были постоянно в курсе последних новостей из еженедельных выпусков дивизионной газеты и военных радиопередач, но тщательно проверенная цензурой информация давала нам только общее представление о том, какие события происходили в России и на других театрах военных действий.

Объявление Германией войны Америке, о чем я услышал зимой 1941 г. в Урицке, прошло почти незамеченным, что было типичным случаем. В то время нам казалось, что Соединенные Штаты расположены где-то далеко и это никак не повлияет на нашу войну с Россией. Однако вскоре стало ясно, что американская промышленность предоставила значительную материальную поддержку России, которая помогла восстановить военную мощь Красной армии после ее первых поражений.

Капитуляция наших войск под Сталинградом в начале 1943 г. сильно встревожила нас, но большинство все еще был уверено в окончательной победе Германии. Некоторые надеялись на заключение выгодного договора о мире. Выход из войны в сентябре 1943 г. Италии, основного союзника Германии в Европе, только вдохновил нас на дальнейшее сопротивление для достижения победы. Несмотря на сообщения из России о постоянном отступлении наших войск, почти каждый из нас в тылу и на фронте продолжал верить в то, что мы выиграем войну где-то к середине 1944 г.

Этот постоянный оптимизм был следствием нацистской пропаганды, которая с помощью средств массовой информации навязывала немецкой общественности свое видение будущего. Распространялись также слухи, поддерживаемые главным образом Геббельсом, что Германия разрабатывает секретное чудо-оружие, которое приведет к окончательной победе. Когда летом наше «оружие возмездия» начало наносить удары по Англии, казалось, все поверили слухам, хотя действенность этого оружия могла быть преувеличена.

В то время как режим своими обращениями и заявлениями искусно манипулировал общественным мнением, страхами и надеждами людей, мне казалось, что немцы сами готовы на самообман при оценке сложившегося положения, для того чтобы морально поддержать себя перед лицом неблагоприятных обстоятельств.

В мае 1944 г. я вернулся на фронт, а вскоре нам стало известно о высадке войск союзных держав во Франции. Этого мы уже ждали, потому что союзники давно начали бомбить наши города, словно не решаясь противостоять вермахту на суше во Франции. Была надежда на то, что если они высадятся, то получат новый Дюнкерк и угроза с Запада будет на ближайшее будущее ликвидирована.

Когда в течение первых двух недель десант отбить не удалось, стало ясно, что у Германии появился второй фронт. Если бы у Германии было больше ветеранских дивизий на Западном фронте, таких как 58-я, то высадка тогда бы не удалась, но ощущалась их явная нехватка.

До войны существовало глубокое чувство обиды в отношении Запада, навязавшего Германии жесткие условия Версальского мирного договора. После высадки войск союзников в Нормандии я рассматривал конфликт с западными державами скорее как игру по сравнению с жестокими боями с русскими на Восточном фронте.

Немецкий солдат, захваченный в плен союзниками, имел все шансы выжить. В русском плену у него их не было[51]. Узнав о том, что мой брат Отто был взят в плен американцами летом 1944 г., я не был расстроен, потому что знал, что ему ничто не угрожает.

Отношение к западным странам в Германии было различным. Немцы ожидали от американцев и англичан, что те будут соблюдать Женевскую конвенцию, и потому были глубоко потрясены бомбардировками городов и гражданского населения Германии, унесшими сотни тысяч жизней. Однако вместо того, чтобы подорвать боевой дух немцев, эти бомбардировки привели к тому, что большинство немцев только преисполнились решимости к дальнейшему сопротивлению.

Солдаты, воевавшие со мной в России, не придавали большого значения событиям на Западном фронте, но успешная высадка войск союзников усугубила наш пессимизм. Я писал Аннелизе, что мы, «без сомнения, победим в этой войне», но сомнения одолевали меня все больше.

Во время нашего отступления прошлым летом после разгрома группы армий «Центр» я впервые подумал о том, что Германия может проиграть войну. Даже в том случае, если у нас появится «оружие возмездия». Все-таки признав возможность неизбежного поражения Германии, я признавался в письме к Аннелизе: «Я перестал надеяться на сверхъестественное в нашей жизни». Когда вермахт отступал по всем фронтам, надежды на мирные переговоры с союзными державами все больше улетучивались. Не зная, что нас ожидает впереди, мы продолжали сражаться за наше выживание в надежде, что нам как-то удастся выйти из тяжелого положения.

Во второй половине 1944 г. впервые за всю войну среди солдат начались политические дискуссии. Мы понимали, что с Гитлером и нацистами что-то не так. Можно было более открыто, чем на родине в Германии, выражать свое мнение в разговорах с товарищами. Конечно, было необходимо соблюдать осторожность в разговорах. Если бы вы открыто стали утверждать, что «Гитлер – идиот», вам грозили бы самые неприятные последствия.

Прошло несколько недель после высадки союзников во Франции, когда провалился заговор против Гитлера 20 июля, организованный офицерами. Как и некоторые бойцы в моем окружении, я сожалел о неудавшемся покушении. Далеко не все немецкие солдаты его поддерживали, но наблюдалось глубокое недовольство нацистским руководством и все большее безразличие к судьбе Гитлера.

Когда нацисты издали приказ от 23 июля 1944 г., требовавший от солдат всех частей вермахта отдавать нацистское приветствие, принятое в партии и СС, 58-я дивизия отказалась ему подчиняться, сохранив обычное приветствие, которое существует во многих армиях. Возможно, из-за наших боевых заслуг мы не были наказаны за наш отказ.

Если бы наше соединение попало под командование каких-либо твердолобых нацистов, им бы здорово досталось от нас. Наши солдаты были патриотами, сражавшимися за Германию, а не отрядом нацистских коричневорубашечников, защищавших Гитлера. Большинство моих солдат не поддерживало нацистскую партию, даже если в результате одержанных нами побед укреплялось господство нацистской партии. Возникала неразрешимая дилемма, когда вы хотели служить своей стране, но были против ее политического руководства.

В то время как я чувствовал все большую враждебность к режиму, Аннелиза осудила немецких офицеров, составивших заговор против Гитлера, как изменников, сохранив при этом глубокую веру в фюрера и победу Германии. Даже в самые последние месяцы войны Аннелиза была абсолютно убеждена в том, что Германия получит обещанное «чудо-оружие», которое спасет нас. Когда она сообщила мне в письме, что фотография фюрера в рамке висит на стене в ее комнате, я ей просто не поверил.

Несмотря на то что многие немцы сохраняли подобную преданность режиму, я считал ее нелепой. И все же, какие бы разные чувства мы ни испытывали к нацистскому руководству, мы были готовы сражаться до конца. В отличие от Первой мировой войны, когда перемирие было заключено в результате переговоров, судьба этой войны должна была решиться на поле битвы.

Нацистского орла немцы в шутку прозвали «обанкротившимся стервятником». Подобное сравнение намекало на то, что нацисты, добившиеся вначале больших успехов, теперь вели Германию не к светлому будущему, а роковому финалу.

Глава 16. Катастрофа. Январь-май 1945 г.

Земланд. Конец января – 13 апреля 1945 г.

13 января Красная армия начала новое большое наступление на Восточную Пруссию. Наступавшие к югу от Мемеля советские войска могли отрезать нас от наших основных сил в этом районе[52]. Отмена всех отпусков перечеркнула мои планы жениться на Аннелизе. Пройдет еще полгода, прежде чем мне удастся связаться с ней и моей семьей, хотя мы пытались посылать друг другу письма.

Эвакуация немецких войск из Мемеля в район Восточной Пруссии Земланд[53] началась в последнюю неделю января (Мемель был потерян 28 января). На узкой косе Курише-Нерунг (ныне Куршская коса), между Балтийским морем и Куришес-Хафф (ныне Куршский залив) заливом, образовался затор из-за двигавшегося через нее на юго-запад транспорта.

Советские части намеревались блокировать выход с косы в район Земланда, и последние подразделения 58-й дивизии стремительно начали отходить с нее. Немецкая артиллерия довольно долго сдерживала продвижение русских, давая возможность отойти всей дивизии. Соединившись с основными частями немецкой армии в Восточной Пруссии[54], мы тут же вступили в бой в условиях холодной восточнопрусской зимы.

Задачей вновь сформированной оперативной группы «Земланд» (9 дивизий) было оборонять Восточную Пруссию и служить щитом для немецких гражданских лиц, спасавшихся бегством от наступавшего противника. Нашей непосредственной целью было прийти на помощь Кёнигсбергу, который был окружен русскими в конце января. В то время как 58-я дивизия и другие немецкие дивизии должны были деблокировать город извне, наши окруженные части одновременно предпринимали попытку пробиться из кольца к подошедшим немецким частям оперативной группы «Земланд».

Наступление началось ранним утром 19 февраля. Наша дивизионная артиллерия, к которой присоединились орудия и нашей роты, открыла огонь по тыловым частям противника. Огневая подготовка должна была помочь атаке нашей пехоты. Я поставил моего старого товарища Шютте в тылу для управления огнем наших тяжелых орудий, а сам занял привычное место на передовой, откуда я мог получать исчерпывающую информацию обо всем происходящем.

В то время как части нашего полка продвигались через лес к передовой линии советских войск, я выдвинулся вперед вместе с тремя-четырьмя самоходно-артиллерийскими установками, пересекавшими открытую, с пологими холмами местность. Одновременно наша пехота пошла в атаку в двух сотнях метров справа от меня.

К сожалению, наша артиллерия не смогла подавить огнем позиции противника. Как только началась наша атака, советские противотанковые орудия, замаскированные за деревьями в сотне ярдов впереди нас, один за другим начали выводить из строя самоходки.

Оставшись без прикрытия, я начал отходить к нашим ротным огневым позициям в около 300 метрах позади меня. Задолго до того, как я подошел к ним, 75-миллиметровые и 150-миллиметровые гаубицы нашей роты нанесли ответный удар по врагу, обрушив до двухсот снарядов на его позиции среди деревьев.

Атакующая пехота преодолела 8 километров, прежде чем ее наступательный порыв окончательно выдохся. Впоследствии выяснилось, что наша атака застала части Красной армии врасплох. Мы на несколько часов предупредили планировавшееся ее командованием наступление.

Скорострельные противотанковые пушки американского производства, которые русские расположили на расстоянии около 20 метров друг от друга на краю леса, как нельзя лучше подходили для наступательных действий, но их близкое расположение делало их более уязвимыми для огня моих ротных орудий. К таким же результатам привел огонь нашей артиллерии по тылу русских позиций. Две русские дивизии понесли большие потери, их штабы и многие другие объекты были уничтожены. Это был явный успех, но и последний.

Когда скоординированное наступление группировки «Земланд» началось по всему фронту русских, немецким частям в Кёнигсберге удалось пробить коридор шириной около 10 километров в позициях частей Красной армии, окружившей город. Беженцы, оказавшиеся в осажденном городе, быстро начали покидать его, воспользовавшись этой спасительной лазейкой. Трагическое положение гражданских лиц, убегавших на запад, воскресило в моей памяти подобные картины из другого времени, лета 1940 г. во Франции. Причем опасность оказаться под контролем советских властей была неизмеримо выше.

В небольшом районе, освобожденном нами от советской оккупации, мы узнали от прямых свидетелей о зверствах вражеских войск. Один из самых ужасных случаев произошел в католическом монастыре для слепых монахинь, где каждая сестра была изнасилована. Примеры такого варварства заставляли нас упорнее сопротивляться, удерживая позиции как можно дольше перед отступлением. Это также подтвердило необходимость скорейшей эвакуации всего немецкого гражданского населения на запад, применяя для этого, если необходимо, и силу.

Моя рота также приняла участие в этой миссии наряду с другими частями. Для эвакуации местных жителей командование дивизии выделило пару грузовиков. Приехав на ферму, расположенную в нескольких километрах от линии фронта, мы застали там престарелую пару, обоим было за семьдесят. Жену подсадили на грузовик, но муж, отказываясь покидать дом, твердо стоял на своем: «Я останусь здесь и умру здесь». Выполняя приказ, мои солдаты насильно посадили старика в грузовик, но это зрелище глубоко ранило душу. Если бы мои родители были вынуждены покинуть свою родную ферму в Пюггене, это разбило бы им сердце.

Мы старались защитить гражданское население, но и наше положение было безнадежным, что рождало отчаянную решимость драться до конца за свою жизнь. Отступать было некуда, и исчезли последние иллюзии относительно того, что какое-то чудо может спасти Германию. У нас не было выбора, как только принять участь, уготованную нам судьбой. Во мне еще жил инстинкт выживания, но я чувствовал, что все могло закончиться в любой момент.

В этих критических обстоятельствах армейское командование на фронте все чаще прибегало к помощи фольксштурма. В него входили старики-ветераны Первой мировой войны, которым было уже за шестьдесят. Многие из них были местными фермерами, которые после эвакуации своих семей остались защищать родные дома. Несмотря на свой возраст, это были опытные и надежные солдаты.

Командование вермахта начало присылать в нашу дивизию необученное подкрепление из состава военно-воздушных сил и военно-морских сил, не имевшее никакого боевого опыта. Когда группа военнослужащих люфтваффе появилась на позициях нашей роты в середине ночи, освещаемой трассирующими очередями пулеметов, и при грохоте артиллерийской канонады, они явно были напуганы до смерти. Тем не менее я отдал приказ отправить их на передовую, где каждый человек был на счету.

Еще не наступил рассвет, как один из вновь прибывших солдат вернулся с передовой, раненный в руку. Было видно, что это был самострел. Я понял, что солдат был необучен и поступил так из страха. Согласно военному уставу, я приказал отправить его в тыл, чтобы он мог предстать перед военно-полевым судом, хотя все это мне страшно не нравилось.

Во время боев в Земланде подполковник Эбелинг проявил себя опытным командиром. Больше, чем кто-либо другой в нашем полку, он способствовал успешным действиям наших войск в обороне благодаря своим командным способностям и знанию тактики. И это несмотря на то, что численное превосходство противника лишало нас каких-либо шансов на победу.

24 марта Эбелинг в устном приказе присвоил мне звание капитана, но при этом сообщил мне, что при всеобщем хаосе письменного подтверждения, вероятно, никогда не будет.

Вслед за производством в капитаны все предыдущие командиры 13-й роты уходили командовать батальоном, в котором было четыре пехотные роты. Поскольку офицеры командовали в условиях фронта и пехотные части несли основную тяжесть боев, они недолго оставались в строю. Война для меня закончилась довольно быстро, и меня миновала участь многих.

Фишхаузен. 13–16 апреля 1945 г.[55]

Вслед за сдачей Кёнигсберга начавшееся 13 апреля новое советское наступление привело к окончательному падению фронта в Земланде. Все немецкие части начали отступать в западном направлении к косе Фрише-Нерунг. Эта узкая песчаная полоса земли давала единственную возможность уйти по ней на запад. Она играла такую же роль, как коса Курише-Нерунг при эвакуации немецких подразделений из Мемеля тремя месяцами ранее.

Советская артиллерия и авиация безжалостно обстреливали и наносили удары с воздуха по нашим отступавшим войскам, которые теперь были призрачными тенями тех соединений, что начинали войну в 1941 г. Наличный состав нашей потрепанной дивизии сократился до нескольких тысяч, в то время как в 13-й роте оставалось около ста солдат, десятка два лошадей, одно 150-миллиметровое орудие, четыре 75-миллиметровые гаубицы, четыре 105-миллиметровых миномета и несколько повозок для матчасти. С тех пор, как мы отошли к Мемелю, у меня уже больше не было времени для поездок на Теа из-за интенсивных боев, и я передвигался пешком.

Как только начинался обстрел или появлялась авиация, мы сразу же разбегались, ища укрытия. Когда угроза со стороны противника исчезала, мы возобновляли марш. Наш слух обострился, мы прислушивались к каждому звуку, стараясь определить траекторию летящего снаряда и представляемую им опасность. Даже если нам удавалось предугадать, куда и когда ударит снаряд, мы не могли избавиться от постоянного нервного напряжения. Мы были измотаны до предела.

Кроме артиллерийских обстрелов и авианалетов, нас все время преследовал огонь русского оружия, которое немецкие солдаты называли «Сталинский орган», а русские – «Катюша». Выполняя в бою ту же роль, что и артиллерия, эта установка, которая вела огонь реактивными снарядами, начала все чаще использоваться во второй половине войны. Услышав в отдалении высокий, пронзительный звук быстро выстреливаемых одна за другой ракет, мы сразу же замечали от них в небе след инверсии, шедший в нашем направлении. «Сталинские органы» оказались наиболее опасным оружием, потому что оно могло уничтожить все живое на большой по площади территории за короткий период времени, подобно нашим новым 210-миллиметровым реактивным минометам.

Когда в полдень второго дня отступления наша колонна шла по дороге, зазвучал «Сталинский орган», и, спасаясь от залпа реактивных снарядов, все попрятались где только было можно. В поле моего зрения попал один из оставленных бункеров для боеприпасов, расположенных рядом с дорогой и замаскированных под цвет местности; до входа оставалось всего каких-то 6 метров. Прежде чем я ввалился внутрь, осколок снаряда ударил в висок, не защищенный шлемом.

Хлынула кровь, но рана оказалась небольшой, и наш санитар забинтовал мне голову за пару минут. Когда я вернулся на дорогу, рядовой моей роты, спотыкаясь, подошел ко мне. Он обратился ко мне, его голос был спокоен: «Господин капитан, передайте моей жене – я умираю». Мне показалось, что солдат не был ранен, я не принял во внимание его просьбу и ответил ему: «Вы не умрете».

Впоследствии я стал укорять себя, что мой ответ был поспешным. Я мог хотя бы поинтересоваться его состоянием. Может быть, его действительно поразил осколок, а внешне это было совсем не заметно. Если я не позвал санитара оказать ему медицинскую помощь, то мог хотя бы поддержать его словесно. Я так никогда и не узнал о его последующей судьбе в наступившем хаосе. Мысль о том, что я не поддержал, может быть, умиравшего человека, не дает мне покоя и сегодня.

Все, что нам пришлось перенести за предыдущие две недели, было только прологом событий, произошедших два дня спустя, в полутора десятках километров к западу. 16 апреля четыре советские армии при поддержке нескольких сотен самолетов и артиллерии перешли в последнее наступление против еще оборонявшихся в Земланде немецких частей с целью их окончательного уничтожения. Вслед за этим разразилась самая большая катастрофа, которую лично мне довелось пережить в этой войне.

Наша рота вышла к небольшому городку Фишхаузен тем утром. Здесь сходились дороги с севера и востока, а сам город располагался у начала узкого полуострова, на котором дальше к юго-западу располагался Пиллау, а еще дальше, за узким проливом, начиналась коса Фрише-Нерунг. Артиллерия противника, расположенная километрах в трех к востоку, продолжала вести убийственный обстрел наших войск. Небо было заполнено вражескими самолетами, снижавшимися до 150–300 метров, которые вели огонь с воздуха.

Присматриваясь к дороге, я шел впереди в 20 метрах от солдат моей роты и орудий. Узкая основная дорога вела в город. Артиллерийский обстрел и бомбардировки усиливались, их интенсивность возросла вдвое с тех пор, как мы вошли в город. Скопление войск и техники и непрерывный огонь противника привели к заторам. Беспорядок усиливался, и справляться с лошадьми становилось все трудней.

Держась ближе к одной стороне улицы, к тому, что осталось от покинутых домов в один-два этажа, я не пытался зайти внутрь уцелевших зданий, опасаясь прямого попадания в дом снаряда. Когда слышался свист подлетавшего снаряда, я тут же прижимался к стене или вставал в дверном проеме. Грохот разрывавшихся снарядов и бомб оглушал; каждый раз после очередного разрыва, подчиняясь инстинкту, я менял укрытие, продвигаясь понемногу вперед.

Когда я уже углубился метров на восемьсот в улочки Фишхаузена, ураганный артиллерийский огонь и непрерывные бомбовые удары превратили их в сущий ад, в кровавую баню и царство хаоса. Подобной картины бедствия мне не довелось видеть прежде на протяжении всех долгих лет войны.

Груды искореженной техники, оставшейся от всего вооружения четырех или пяти немецких дивизий, виднелись повсюду. Обезображенные, почерневшие тела людей и трупы лошадей усеивали улицы. Только громовые раскаты вражеского огня не давали мне услышать стоны раненых и предсмертное ржание лошадей.

Я стал свидетелем столь ужасающих сцен, что мои чувства притупились; я просто онемел и впал в крайне подавленное состояние. В этот момент я уже был готов распроститься с жизнью.

Но все же я не был готов к смерти. Моей единственной целью стало убежать от этого кошмара и собрать всех оставшихся в живых солдат роты.

К этому времени бомбардировки настолько усилились, что стало ясно: мне надо сойти с основной дороги или я буду убит. Будучи не в состоянии установить связь в этом хаосе с оставшимися позади бойцами моей роты, я мог только надеяться, что они каким-то образом поймут, что их единственный шанс выжить – бросить все и попытаться выбраться из Фишхаузена.

Свернув в переулок слева от меня, я быстро прошел два небольших квартала и оказался на южной окраине города. Затем я повернул на запад и вышел на тропу, параллельную основной дороге на расстоянии около 30 метров справа. Держась ближе к домам, я осторожно шел вперед. Местность слегка поднималась над заливом, видневшимся в 100 метрах от меня. Хотя бомбили преимущественно основную дорогу, бомбы и снаряды продолжали рваться вокруг меня.

Выйдя на дальнюю окраину города, я вернулся на главную улицу, метрах в восьмистах от того места, где я повернул к берегу. В это время советский истребитель Як пронесся в бреющем полете над Фишхаузеном вдоль дороги, поливая огнем из пулеметов всех на своем пути.

Заметив ряд одиночных окопов недалеко от улицы, я сразу же спрыгнул в один из них. Но вместо того чтобы спрятаться на дне полутораметрового окопа, я остался стоять, с глубоким интересом наблюдая за происходящим.

Обнаружив меня, пилот Яка направил машину резко вниз в моем направлении. Словно загипнотизированный, глядя из-за бруствера, я наблюдал за яркими вспышками пламени, которые выбрасывали дула пулеметов самолета, с воем снижавшегося надо мной.

Пули стали взбивать землю перед окопом, забросав мне глаза грязью, а дождь мелких осколков изъязвил мне лицо. Самолет с ревом промчался надо мной, рухнувшим на дно окопа.

Минуту спустя я попытался оценить ситуацию. Лицо болело, но раны были незначительные. Вот только, когда я открыл глаза, вокруг был все тот же мрак. Сидя на корточках, я старался понять, останусь ли я на всю жизнь слепым.

Прошло несколько томительных минут, как зрение начало возвращаться ко мне. Но видел я смутно, глаза залепила корка крови и грязи.

Выбравшись из окопа, я вышел, еле волоча ноги, на главную улицу и осмотрелся. Окружающее я видел смутно. Несмотря на продолжавшийся обстрел, несколько солдат забивали стволы орудий, намеренно выводя из строя после того, как перевозивших их лошади были убиты.

Оккупированная Германия в 1945 г.

Только час с чем-то прошел после того, как я оказался в Фишхаузене, и было видно, что немецкие войска, оборонявшиеся на Земландском полуострове (оперативная группа «Земланд»), разгромлены. Теперь, когда противник должен был вот-вот войти в город, мне оставалось только искать выживших бойцов моей роты и получить новый приказ. Катастрофа в Фишхаузене означала для меня потерю всего привычного и знакомого, но именно здесь началось мое чудесное спасение от угрозы русского плена.

Глава 17. Цена поражения. Май-июль 1945 г.

Военнопленный

«Господин обер-лейтенант, война окончена», – сообщил мне матрос утром 9 мая; прошло всего лишь несколько часов после отплытия нашего эсминца из Хеля.

О безоговорочной капитуляции Германии было официально объявлено 8 мая в 23.01 по среднеевропейскому времени, хотя переговоры уже начались за несколько дней до этого.

Гитлер совершил самоубийство 30 апреля в Берлине. Его место занял адмирал Дёниц, ставший рейхспрезидентом. 4 мая Великобритания приняла капитуляцию немецких войск в Нидерландах, Северо-Западной Германии и Дании в местечке Вендиш-Эверн, где я проходил подготовку в учебном лагере.

В ночь на 4 мая Дёниц, с согласия Британии, издал приказ о перебазировании всех немецких кораблей и судов на Балтийском море в Хель и в устье Вислы вблизи Штуттхофа. Они должны были эвакуировать как можно больше немецких солдат и гражданских лиц на запад за то короткое время, что оставалось до окончательной капитуляции. Последние из находившихся здесь кораблей, эсминцы «Карл Гальстер» и Z-25, отплыли из Хеля в полночь 8 мая. Только по чистой случайности меня взяли в ту ночь на борт одного из этих эсминцев вместе с пехотой силезского полка.

Наш небольшой конвой утром 9 мая находился близ к территории, уже занятой Красной армией, но мы были полны решимости не сдаваться русским в плен. Игнорируя требования советского командования, чтобы наши корабли проследовали в один из портов, находившихся под советским контролем, командир нашего небольшого конвоя обратился к англичанам за инструкциями. Наш конвой получил разрешение проследовать в Копенгаген, и, кроме того, англичане уполномочили нашего командира сопротивляться любым попыткам принудить нас к иному решению.

Отказ подчиниться приказу русских привел к тому, что утром нас атаковали патрульные советские катера. Немецкие матросы отстреливались из всего оружия, что только было на наших кораблях, и вскоре корабли противника вышли из боя и скрылись в тумане. Хотя я и не наблюдал за этим коротким боем, в моей каюте под палубой были слышны глухие залпы корабельных орудий. Я слышал их в последний раз на этой войне.

Годы спустя подполковник Эбелинг рассказал мне, что он эвакуировался в это же самое время на борту буксира, тянувшего баржу с двумястами солдатами. Когда они вышли в море, разразился шторм. Буксир уцелел, но все находившиеся на барже утонули. Это была одна из бесчисленных трагедий последних дней войны.

Когда наш эсминец в полдень прибыл в Копенгаген, всем было приказано сойти на берег. На контрольно-пропускном пункте британские солдаты разоружили нас, и с этого времени мы уже считались военнопленными.

Еще до высадки на берег я достал свой «Люгер» из кармана кителя, снял боек ударника и выкинул его за борт. Вытащив из кобуры пистолет «Астра», я вместо него засунул в нее бесполезный теперь «Люгер». На всякий непредвиденный случай я оставил себе «Астру», положив ее в карман мундира. Затем я снял Железный крест 1-го класса и тоже спрятал его в карман.

На пропускном пункте я отдал «Люгер» английскому солдату. Я сильно удивился, когда он закричал на меня на чистейшем немецком. С выражением ненависти на лице он сорвал с моего мундира знаки отличия и награды, до крайности унизив меня.

Не говоря больше ни слова, он велел мне проходить. С большим трудом сохраняя спокойствие, я принял мой новый статус военнопленного. Вспоминая об этом случае теперь, я предполагаю, что этот солдат был евреем-иммигрантом, отомстившим мне за тот горький опыт, что он получил до отъезда из Германии. Что касается британских солдат, то они вели себя вежливо и профессионально, хотя относились к нам, как мне казалось, настороженно.

После контроля и проверки я присоединился к уже находившимся на борту большого грузового судна немецким солдатам, которых было около 3 тысяч человек. Судно взяло курс на юг. Знакомых людей среди пассажиров я не встретил, и все 20 часов нашего путешествия был предоставлен самому себе. Однако я чувствовал лежавшую на мне обязанность помочь всем, чем могу, другим немецким офицерам поддерживать дисциплину среди солдат. Это была проблема, заявившая о себе очень скоро.

Один офицер рассказал мне, что на судне было проведено заседание временного военного трибунала, в состав которого вошли четверо или пятеро полковников, рассмотревшего дело одного солдата, напавшего на немецкого офицера. Солдату был вынесен смертный приговор. Он был застрелен, на спину ему повесили тяжелую плиту от миномета и выбросили за борт.

Когда на следующий день мы вошли в небольшую гавань Хайлигенхафен, расположенную в земле Шлезвиг-Гольштейн в Северной Германии, британские солдаты уже ждали нас на берегу. Как только мы сходили по трапу, нас всех тут же посыпали специальным порошком от вшей. Только после этого нас отправляли в лагерь.

Лагерь для военнопленных на открытом воздухе широко раскинулся в 5–6 километрах от гавани среди холмистых фермерских полей. Подобно овцам, сбившимся в загоне, сотни тысяч немецких солдат теснились на территории площадью около 80 квадратных километров в окрестностях небольших деревень Гремерсдорф, Нанндорф и Альтгалендорф. Британские солдаты патрулировали границы лагеря, но по периметру он не был обнесен забором.

Англичане возложили на офицеров вермахта ответственность за поддержание порядка среди интернированных. Они даже разрешили нам носить личное оружие, вероятно не задумываясь о том, где мы могли бы раздобыть его.

Под моим началом была рота в сто или двести человек, располагались мы на изолированной от внешнего мира ферме. Я не предпринимал особых усилий для поддержания дисциплины, поскольку скоро понял, что будет сложно обеспечивать даже минимальный порядок, несмотря на «Астру» в кобуре.

Вскоре после нашего прибытия на ферму один из солдат прошел мимо меня, не вынимая руки из карманов, даже не собираясь приветствовать офицера. Когда я сделал ему замечание: «Почему вы не отдаете честь?», он только рассмеялся и пошел прочь.

Хотя я обращался к нему дважды, он продолжал игнорировать меня. Это полнейшее отсутствие уважения к офицерскому званию привело меня в бешенство, но рядовой, вероятно, рассчитывал на то, что я не буду стрелять за несоблюдение субординации в сложившихся обстоятельствах. Или же он был абсолютно равнодушен к своей судьбе.

После шести лет войны, закончившейся поражением Германии, большинство из нас находилось в каком-то тупом оцепенении, мы были бессильны хоть в чем-то, повлиять на свою судьбу. Мы не чувствовали радости, что война наконец позади. Нами владела безысходная обреченность, и мы с тревогой задумывались о нашем будущем. Та Германия, которую мы хорошо знали, ушла в прошлое. Не было той сильной личности, что повела бы нас за собой. Не было ничего.

Совершить побег из лагеря не представляло особой трудности, но никто не попытался это сделать. Не было места, где можно было бы скрыться, ведь вся Германия была в оккупации. Более того, если кому и удалось бы убежать, то для того, чтобы устроиться на работу и обрести легальный статус, было необходимо иметь справку об освобождении, заверенную британскими властями. В этом была характерная черта немецкой нации – уважение к властям и закону. Кроме того, мы были морально подавлены после поражения.

На ферме большой деревянный коровник давал нам надежное укрытие. Было тяжело с бритьем и помывкой, но основной проблемой было скудное питание. В наш ежедневный рацион входило четыре-пять крекеров размером с небольшой кусок хлеба. Голод стал нашим постоянным спутником. Однажды я до того отчаялся, что начал жевать листья одуванчика, зная еще из детства, что они съедобны.

Когда солдаты спросили меня, а не организовать ли нам самую примитивнейшую кухню, я дал свое согласие. Мы тщательно обыскали окрестные поля в поисках чего-нибудь съедобного. Обнаружив немного колосьев ячменя на соседней брошенной ферме, мы обжарили зерно в небольшой печке, чтобы сделать его более съедобным. Вкус его был ужасен, но это было хоть какой-то пищей, столь необходимой для нас.

Недостаток продовольствия в лагере привел к потере веса у каждого. Имея рост в 183 сантиметра, я поддерживал свой вес на войне на уровне около 82 килограммов. После пары месяцев в лагере я отощал до 68–72 с небольшим килограммов и даже начал задумываться о том, удастся ли мне выжить.

Мы не устраивали каких-либо спортивных мероприятий, никто не проявлял к ним интереса, и, кроме того, мы просто хотели сохранить свои силы. Появилось время написать родным о гибели солдат в последних боях, но при мне не было их адресов и имен.

Тем более что в условиях хаоса последних недель войны я не мог знать о том, живы ли еще пропавшие без вести солдаты моей роты, хотя я точно знал, что некоторые из них убиты. Меня страшно огорчала сама мысль, что многие семьи так и не получат извещения о своих любимых, которые никогда не вернутся.

Размышляя о том, как мне удалось выжить на войне, я все больше склонялся к мысли о божественном вмешательстве в мою судьбу. Несмотря на мои небольшие четыре ранения, я ни разу не попал для серьезного лечения в военно-полевой госпиталь, а излечился, не покидая фронта. Бог имел в отношении меня другие намерения и потому дал мне уцелеть.

Конечно, Аннелиза и моя семья не знали, что я выжил, так же как и я не знал об их судьбе. Писать письма в лагерь было практически невозможно, но Красный Крест вручил каждому военнопленному по прибытии в лагерь две почтовые открытки, чтобы можно было сообщить о себе своим родным. В обеих открытках, Аннелизе и своей семье, я кратко сообщил, что я жив и относительно здоров и нахожусь в британском лагере для военнопленных в Шлезвиг-Гольштейне. Я надеялся, что хотя бы одна открытка дойдет по назначению в условиях послевоенной неразберихи.

В течение лета многие военнопленные на ферме получили освобождение. В конце июля я узнал, что и меня скоро освободят. Понимая, что на британском контрольно-пропускном пункте меня могут обыскать, я решил закопать свой пистолет и солдатскую книжку.

Незадолго до того, как покинуть ферму, я пошел в лес в полутора километрах от нас. После того как я тщательно упаковал подлежащие конфискации предметы в водонепроницаемый пакет, я закопал их и пометил место камнем. Я вернулся на это место год спустя, чтобы достать этот пакет.

Когда я прибыл в центр, рассматривавший дела освобождаемых военнопленных, я неожиданно встретил там Отто Тепельмана, друга моего детства из Пюггена. Выяснилось, что он тоже воевал в России и избежал русского плена. Несмотря на присутствие советских оккупационных частей в Пюггене, он намеревался вернуться в родную деревню.

Поскольку я знал, что советские оккупационные власти продолжали уже после окончания войны отправлять офицеров вермахта в лагеря для военнопленных в Советский Союз, я понимал, что многим рискую при возвращении, и поэтому назвал местом своего рождения Люнебург. Незадолго до освобождения Тепельмана я передал ему краткую записку для моих родителей и попросил его передать ее им. Ведь я до сих пор не был уверен, получила ли семья мою открытку Красного Креста.

27 июля я смог уехать. Мне повезло, так как небольшой пересыльный лагерь не имел достаточно мест для временного размещения военнопленных – были только одни землянки. Перед самым отъездом англичане назначили меня главным команды из более чем двадцати немецких солдат, возвращавшихся в Люнебург. Нас посадили на три грузовика с водителями-англичанами, командовал которыми капрал.

Тем временем Аннелиза за два дня до моего освобождения получила открытку Красного Креста и узнала о том, что я все-таки вернулся на родину и был интернирован. Она решила встретиться со мной и оставила без разрешения начальства, находившегося под контролем англичан, место своей работы в Зюдердайхе, где она исполняла обязанности медицинской сестры. Затем ей удалось пробраться на паром, ходивший через Эльбу.

Оказавшись на восточном, правом берегу реки, Аннелиза каким-то чудом раздобыла велосипед и проехала на нем 160 километров до места моего интернирования в Шлезвиг-Гольштейне. На пределе своих физических сил она добралась до лагеря, чтобы только узнать о моем освобождении накануне.

В то время я ничего не знал об этом. Когда мы прибыли в Люнебург, я попросил водителя головного грузовика отвезти нас на биржу труда в центре города. После того как солдаты построились, я отдал им последний приказ: «Война окончена. Возвращайтесь домой».

Итак, в конце июля 1945 г. в возрасте 25 лет я вновь стал гражданским человеком после шести лет войны.

Иностранная оккупация

До тех пор пока Отто Тепельман не передал мою записку, мои домашние понятия не имели, где я нахожусь, не знали, жив ли я. Они не получили ни одного письма со времени оставления нами Мемеля, ни открытку Красного Креста. Это письменное известие от меня было первым с января.

Хотя мои дядя и тетя Шторк усыновили моего младшего брата Германа, мои отец и мать, вполне понятно, тоже беспокоились о его судьбе. Призванный в 16 лет за полгода до окончания войны, он был направлен служить на противовоздушную батарею в Берлине. Бежав на запад перед самым приходом русских, Герман переправился через Эльбу и вскоре после окончания войны добрался до дома приемных родителей в Люнебурге.

Несмотря на то что Отто тоже был военнопленным, мои родители были за него спокойны. По крайней мере, он был в безопасности. Он оказался в Соединенных Штатах и занимался сбором апельсинов и винограда в Аризоне и Калифорнии. В то время как многие немецкие семьи потеряли по двое, по трое сыновей, это было замечательно, что мы трое выжили.

После поражения в войне Германии союзные державы поделили страну на зоны оккупации: советскую, американскую, британскую и французскую. Территория Германии еще больше сократилась, чем после Первой мировой войны. Согласно Версальскому мирному договору 1919 г., вновь образованному Польскому государству отошли части трех больших сельскохозяйственных областей – Восточной Пруссии, Померании и Силезии, а Франции вернули Эльзас и Лотарингию. В 1945 г. вся Померания, Силезия и часть Бранденбурга к востоку от рек Одер и Нейсе были переданы Польше, а Восточная Пруссия была поделена между Польшей и Советским Союзом.

Кроме территориальных приобретений Советский Союз в качестве военных репараций получил промышленное оборудование многих предприятий Германии. В одном случае сталелитейный завод в Зальцгиттере близ Брауншвайга был полностью демонтирован и по железной дороге отправлен в Россию. На восточной границе Польши заканчивалась узкая европейская колея, и все оборудование из вагонов надо было выгрузить и заново погрузить в другие товарные поезда, следовавшие на восток по широкой колее.

Когда демонтированный завод прибыл на пограничный железнодорожный узел, немецкие военнопленные, занятые на погрузке, намеренно забили вагоны нескольких составов оборудованием в полном беспорядке, что делало практически невозможным собрать его заново. Это был пусть небольшой, но акт сопротивления советскому грабежу[56].

Возможно, в более незначительной мере, но союзные державы тоже использовали в своих интересах сложившуюся в то время ситуацию. Например, британские солдаты срубили тысячи деревьев в районе Люнебурга и отправили древесину морем в Англию. Немцы снисходительней относились к оккупационной администрации западных стран, в отличие от советской. Но когда западные державы допускали нечто подобное, людей это сильно огорчало. «Они выиграли войну и теперь хотят забрать последнее, что у нас осталось». Прошло два-три года, прежде чем немцы на Западе начали смотреть на американцев и англичан как на союзников в наступавшей холодной войне с Советами.

В конце апреля 1945 г. американские части заняли Пюгген и потребовали от всех жителей освободить свои дома на то время, пока деревня будет использоваться ими в качестве базы будущих операций. Моя семья разместилась на фермерском лугу под открытым небом, здесь же ели и спали в повозках. Через десять дней американцы покинули деревню, хотя весь район оставался в их зоне ответственности. Хотя в окрестностях Пюггена не было боев, деревенские дома оказались в очень плохом состоянии. Большей частью это было делом рук освобожденных военнопленных армий союзных держав.

В первое время после войны по всей стране встречалось множество бывших немецких солдат, пробиравшихся домой. Стремясь помочь им, моя мать снабжала их провизией и гражданской одеждой, чтобы они меньше привлекали к себе внимание со стороны патрулей союзников.

В конце июня английские части временно сменили американцев в районе Пюггена, как раз под 1 июля, когда должен был состояться согласованный между союзными державами переход Пюггена в советскую зону оккупации. Все в деревне боялись этого.

Большинство беженцев, проживавших в деревне, решили уйти с английскими частями дальше на запад. Много деревенских жителей решили присоединиться к ним, взяв с собой только лошадей и повозки, бросив почти все свое имущество. В моей семье обсудили создавшееся положение и решили остаться, понадеявшись на случай.

Сразу же после того, как англичане ушли, русские начали патрулировать границу между восточной и западной зонами оккупации, которую первоначально обозначили только столбами. За бутылку шнапса русские разрешали тем, кто еще не уехал, перейти границу. Те же, кто оставался на своих фермах, с беспокойством ждали прибытия новых советских властей.

Когда в деревню входили части советской армии в рваной форме, вслед за которыми небольшие лошадки тянули четырехколесные повозки, то они напоминали жителям скорее цыганский табор, а не регулярную армию. Советские военные, приезжавшие позже, имели более презентабельный вид, но, несмотря на это, как позднее рассказывала мне мать, она была сильно удивлена и расстроена и не могла понять, как подобный сброд мог разгромить современную и дисциплинированную немецкую армию.

Вначале Красная армия пыталась представить себя как освободительницу, спасшую немцев от нацистской тирании, но враждебность русских к немецкому народу скоро стала явной, особенно когда солдаты напивались. Русские практически не появлялись днем, но ночью они приходили к жителям, не уехавшим на запад, и всячески запугивали их. Обычно они проводили обыски в домах в поисках оружия и заставляли готовить для себя из крестьянских припасов самые лучшие блюда.

Если приходили русские солдаты, немки сразу прятались, опасаясь быть изнасилованными. Когда их солдаты в первый раз пришли к нам в дом, матери как-то удалось отговорить их от намерения подняться в верхние комнаты, где прятались мои сестры. Даже спустя время после прихода русских женщина могла безопасно ходить по деревне и в ее окрестностях только в сопровождении самое меньшее двух мужчин.

В то время как на войне командование Красной армии терпело случаи изнасилования, советские офицеры в своей зоне оккупации начали предпринимать жесткие дисциплинарные меры против насильников, покусившихся на немецкую женщину. Был случай в Тюрингии, когда советский офицер разрешил женщине опознать насильника, который был расстрелян на месте в назидание другим.

Конечно, жизнь в оккупации при русских таила для немцев и другие опасности. Поскольку гестапо обыскивало дома всех, кто подозревался в нелояльности к правительству, моя мать предполагала, что представители советских оккупационных властей сделают то же самое. Опасаясь, что семья окажется в опасности, когда станет известно о том, что один из ее сыновей воевал в России, она выкинула мой мундир, пистолет «Вальтер» и награды, что я оставил дома, в отхожее место рядом со свинарником.

Однако она оставила мой офицерский кортик и спрятала его под матрасом в спальне, подумав, что он мне будет дорог как память. Когда его обнаружили во время обыска, вся семья была допрошена в местном отделении оккупационных советских войск в Пюггене. Они были отпущены только после тщательного расследования.

Каждой деревней управлял русский комиссар с помощью местных немецких коммунистов, которые часто вели себя с подвластным населением более грубо, чем иностранные оккупанты. По распоряжению комиссара печатались листовки, в которых сообщалось о том, какое количество и каких продуктов должен был поставить каждый немецкий фермер. В это число включались продовольствие, одежда и, что было наиболее важно, шерстяные одеяла. Если назначенный комиссаром немецкий бургомистр не мог обеспечить выполнение этих заданий, русские просто реквизировали у фермеров все необходимое.

Вскоре началась конфискация ферм площадью более 100 гектаров. Как только советские власти издавали приказ о выселении, у ее владельца оставалось всего несколько часов на то, чтобы собрать свои вещи и съехать. Одна семья была принуждена покинуть свой дом в 17 часов вечера в Рождественский сочельник. Если хозяева по какой-либо причине не выполняли распоряжение, их отправляли в концентрационные лагеря. В таких условиях многие бежали в западную зону оккупации.

Часто новые владельцы заранее подъезжали к ферме, чтобы вступить во владение теперь уже их собственностью. Этих новых хозяев выбирали немецкие коммунисты с помощью русских. Земли ферм площадью в 100 гектаров и больше распределялись между десятью или пятнадцатью новыми фермерами, большинство из которых прежде были наемными рабочими на этих же фермах или просто идейными коммунистами.

Каждая новая семья преследовала только свои личные интересы, что часто приводило к ожесточенным спорам между собственниками. Из-за того что коммунисты установили высокие показатели по сдаче продукции, многие были не в состоянии продолжать вести свое хозяйство. Обычно они уезжали ночью, взяв с собой все, что можно. Те, которые оставались, вынуждены были также решать и другие проблемы, поскольку все оборудование и сельскохозяйственная техника предназначалась для больших хозяйств, а не для обработки мелких участков.

Поскольку коммунистические власти дали новым фермерам большие права, чем старым хозяевам, что остались в деревне, ссоры между ними стали обычным явлением. Этот конфликт усугублялся системой квотирования производимой продукции. В то время как квоты для новых землевладельцев, которые, естественно, поддерживали коммунистов, каждый год снижались, потомственные фермеры сталкивались с их ростом.

Все большая часть урожая сдавалась коммунистическим властям, чтобы кормить население Германии, или отправлялась в Советский Союз[57]. У фермера оставалось все меньше пропитания для своей семьи и корма для скота. В особенности была постоянная нехватка масла, яиц и мяса.

Хуже, чем дефицит продуктов, был психологический стресс. Фермеры боялись, что не смогут выполнить завышенные задания по поставкам зерна, мяса, яиц и других продуктов. Больше всего они опасались в случае невыполнения разнарядки высылки в сибирские трудовые лагеря.

Некоторые семьи, обрабатывавшие поколение за поколением небольшой участок земли, не могли больше выносить это бремя и решались бежать на Запад. В других случаях на Западе жили дети, а их родители продолжали работать на ферме. Если кого-нибудь из беженцев ловили, то за побег полагалась депортация в Сибирь. Таковы были реалии послевоенной жизни в советской зоне оккупации.

Глава 18. Послевоенная Германия. 1945–1949 гг.

Жизнь в новых условиях. 27 июля – 24 декабря 1945 г.

Расставшись со своими бойцами в Люнебурге, одетый в ту же форму, что была на мне в Фишхаузене, я отправился пешком восьмикилометровое путешествие в Хаген на ферму дяди. Было странно возвращаться туда, где шесть лет назад я получил телеграмму, предписывавшую мне явиться на сборы. Сколько всего произошло с того времени.

Подойдя к парадному входу знакомого дома, я постучал. Дверь открыла тетя, она смотрела на меня с выражением глубокого разочарования на лице. Скорбным голосом она произнесла: «А я подумала, что это Генрих».

Старший сын моих тети и дяди стал капитаном в артиллерии. Шли последние недели войны, и он возвращался на фронт из своего отпуска, когда получил приказ принять под свое командование срочно сформированное подразделение, которое должно было защищать Берлин. Через некоторое время пришло известие, что он был убит.

Храня память о Генрихе, тетя и дядя радушно приняли меня. Я вздохнул с облегчением, когда мне показали полученную ими открытку от Аннелизы, в которой она писала, что я остался жив. Это было первое известие от нее более чем за полгода.

Проведя пару дней в Хагене, я отправился на поезде в Гамбург. Когда я пришел в дом Аннелизы в районе Вандсбек, ее отец тепло приветствовал меня и сообщил, что он сам только что вернулся домой после службы в подразделениях фольксштурма в Бельгии и Германии. Он предложил мне пожить у него и дождаться Аннелизу, а также подыскать себе собственное жилье.

После стольких лет боев меня мучили по ночам ужасные кошмары. Вскоре после моего приезда к Берндтам мне приснилось, что я в России, что меня завалило в бункере и я не могу из него выбраться, и я начал кулаком бить в стену. В результате бомбардировок слой штукатурки на стенах из-за постоянного сотрясения уже не был столь прочным, как прежде, поэтому от моих сильных и частых ударов штукатурка быстро поддалась, и на меня и на пол вокруг кровати посыпались ее куски и пыль.

Услышав громкий шум, все в доме проснулись и бросились в мою комнату. Я был крайне расстроен и раздосадован этим случаем. Мне было трудно объяснить, как это все со мной случилось. Хотя я и страдал от последствий посттравматического синдрома, мне были знакомы солдаты-фронтовики, у которых были более серьезные психические расстройства. Только по прошествии пяти, а в некоторых случаях и десяти лет война постепенно забывалась, уходила из снов и памяти.

Не найдя меня в лагере для военнопленных, Аннелиза вернулась в Зюдердайх, где 6 августа 1945 г. она официально сложила с себя обязанности медицинской сестры.

Когда чуть позже в этот же день она переступила порог своего родного дома в Гамбурге, она сразу же бросилась в мои объятия. Я никогда не забуду, как долго мы стояли обнявшись и плакали от радости и счастья. На протяжении всех тяжелых лет войны только моя любовь и надежда на это мгновение поддерживали меня. Несмотря на все препятствия, мы были снова вместе.

В течение этих нескольких месяцев Аннелиза была вся в смятении. Не получая больше от меня писем после нашего исхода из Мемеля в январе, она не знала, убит я или попал в плен. Из-за небывало больших потерь в немецких войсках было вполне объяснимо, что она могла подумать, что уже не встретит меня живым. Теперь, вопреки всему, мы снова соединились.

Вскоре после нашего эмоционального воссоединения я узнал о судьбе денег, что я должен был сэкономить за годы войны. Все время моей службы мне выплачивали денежное содержание согласно моему званию, а также дополнительно платили за участие в боевых действиях. Поскольку я практически не выходил из боя, мне хватало этих денег на ежедневные расходы на фронте, а основное жалованье армейское начальство откладывало на мой счет в банке Бремена. С 1941 г. я копил эти деньги, чтобы потратить их на обучение в институте после демобилизации из армии.

Когда закончилась война, армии уже не существовало, а банк исчез. Я не увидел ни пфеннига из этих денег. Возможно, было бы лучше заранее перевести их в какое-нибудь более надежное место. Но к тому времени, когда поражение Германии стало неизбежным, мне пришлось больше думать о спасении собственной жизни, чем о деньгах. Все же для меня было тяжело узнать, что все мои сбережения исчезли. Наши семьи могли оказать нам самую небольшую помощь, поэтому нам с Аннелизой пришлось начинать строить нашу жизнь практически с нуля.

Прежде чем вступить в вермахт, я уже прошел полуторагодичную подготовку учеником электротехника. Не было смысла возвращаться к старым планам, и теперь я решил закончить уже четырехлетнее обучение, чтобы стать квалифицированным рабочим-электриком, работающим по найму, а уже потом поступать в институт. Профсоюз сократил на один год срок обучения в качестве компенсации за мою военную службу, мне оставалось пробыть в учениках полтора года, однако почасовая оплата моей работы обеспечивала только самое скудное существование.

Вскоре после возвращения Аннелизы я нашел работу помощника электрика в компании А. Лемана, которая направила меня в распоряжение своего субподрядчика «Блом и Фосс», крупнейшую судостроительную компанию Гамбурга. На дорогу от моей новой квартиры до гавани у меня уходило на трамвае 15 минут, а затем на пароме добирался до верфи.

Однажды, приехав на работу, я получил распоряжение от мастера ждать его у высоковольтного выключателя, а сам он вышел, чтобы включить ток. Как он и предполагал, внезапный оглушительный громовой разряд сильно испугал меня. Такие шутки помогали снять напряжение во время работы, которая была интересной и позволяла узнать много нового.

Во время работы на верфи я наблюдал, как специальные бригады проводили демонтаж огромных бетонных бункеров, возведенных для защиты немецких подводных лодок от бомбардировок вражеской авиации. Когда они взорвали заложенную взрывчатку, бетонная крыша лишь приподнялась и снова вернулась на свое место.

Только после нескольких попыток их усилия увенчались успехом. Нельзя было не испытывать гордость за немецких рабочих, но теперь я понимал, что отныне нам необходимо направлять нашу энергию на мирную и продуктивную деятельность.

Тем временем Аннелиза сняла квартиру через улицу от питомника ее отца, где теперь она работала неофициально. Ее квартира была в нескольких кварталах от моей, и мы могли чаще встречаться.

Как-то мы с Аннелизой прогуливались в замечательном парке «Плантен унд Бломен» в центре Гамбурга, где стали свидетелями сцены, которая нас шокировала и привела в замешательство. Почти за каждым кустом мы видели пары немецких девушек и английских солдат, которые целовались, занимались любовью. Это было непристойное зрелище. Мы никогда не занимались подобными делами открыто в общественных местах.

В эту осень начали распространяться слухи, которые вновь поставили под вопрос нашу свадьбу. Уличная почта сообщала, что британские оккупационные власти планировали с 1 января 1946 г. запретить все браки между немецкими мужчинами и женщинами на срок до 3 лет с целью сократить население Германии. Слухи не прекращались, и мы с Аннелизой предположили, что в этом есть доля правды.

Встревоженные тем, что придется ждать годы, мы решили назначить день свадьбы на 22 декабря 1945 г. Мы оставили наши планы на большую свадьбу, но я все-таки смог нанять крытый экипаж, запряженный двумя белыми лошадьми, который должен был отвезти нас в церковь. Церемония была очень краткой и состоялась утром.

Затем в экипаже мы отправились на квартиру тети Фриды, где я только что снял комнату, чтобы устроить прием для самых близких родственников и моего брата Германа. Моя сестра Марлен не могла дольше оставаться в Гамбурге и дождаться дня свадьбы, но до того, как вернуться в Пюгген в советской зоне оккупации, она подарила нам на празднество жаркое из свинины с нашей фермы.

Было сложно в условиях послевоенной разоренной Германии и при наличии у меня скудных денежных средств организовать полноценный медовый месяц. Большая часть послевоенного Гамбурга лежала в развалинах, но в центре города на Мёнкебергштрассе недалеко от железнодорожного вокзала все еще стоял уцелевший отель. По телефону никто на мой звонок не ответил, я пошел сам и спросил у управляющего, могу ли я снять номер для двоих.

Когда мне сказали, что мест нет, я объяснил, что мы поженились и нам нужно место, где мы могли бы остановиться на время медового месяца. «Тогда другое дело», – ответил управляющий. Два дня мы провели в номере люкс со всеми удобствами начиная с роскошной ванны с горячей водой, которая была для нас недоступна дома. Это было счастливое начало нашей совместной жизни.

Борьба за выживание. Декабрь 1945 – август 1949 г.

Как только союзные державы предоставили немцам возможность в западной части страны начать восстановление экономики и промышленности, условия жизни начали улучшаться. Хотя постепенно жизнь налаживалась, в общей экономической ситуации в послевоенной Германии еще не произошло значительных изменений. Даже карточная система, введенная во время войны, еще продолжала существовать года два после ее окончания. На карточки мы могли приобрести только ограниченное количество продовольствия или предметов одежды. Трудно было с жильем и транспортом.

После свадьбы Аннелиза переехала ко мне, в комнату у тети Фриды. К счастью, район Гамбурга Винтерхуде, где жила тетя и был ее магазин, был одним из немногих районов города, который уцелел в наибольшей степени после бомбардировок.

Несмотря на то что мы снимали комнату у тети Фриды, наше финансовое положение было исключительно тяжелым. После свадьбы Аннелиза оставила работу в питомнике ее отца. Хотя мы и теряли добавочный доход, замужние женщины редко работали вне дома в то время. Во всяком случае, устроиться на работу было сложно.

Теперь, когда я стал мужем Аннелизы, на меня легла обязанность содержать ее. Несмотря на наши постоянные усилия хоть как-то сэкономить, моей небольшой зарплаты едва хватало на скудное питание. Нашу постную диету пополняли продукты из питомника господина Берндта. И все же постоянное чувство голода заставляло меня искать другие возможности пополнить наш рацион.

Однажды в конце недели я поехал в Гифхорн, небольшой городок в 160 километрах к югу от Гамбурга. Рядом с городом располагалась ферма моего дальнего родственника. Придя к нему домой, я попросил у него картошки. Немного поворчав, он все же выполнил мою просьбу, хотя ясно дал понять, что не приветствует мой визит. Подобно многим фермерам, ему не нравились горожане, которые приезжали в деревню за продуктами питания.

Поздним вечером я вернулся домой к жене и тете Фриде с полным мешком картофеля, усталый и униженный. Ужасное положение, в котором мы находились, было гораздо хуже того, что мы испытали во времена Великой депрессии. После еще одной поездки в Гифхорн, уже к осени 1946 г., стало ясно, что мы должны найти иной источник пропитания.

Моя сестра Марлен сильно рисковала, когда приносила нам несколько раз посылки с едой из Пюггена, переходя через «железный занавес». Я же был в последний раз дома уже больше двух лет назад. Конечно, я стремился повидать свою семью, но отправляться в зону советской оккупации, тайно пересекая границу, было рискованным предприятием. Прежде мы с Аннелизой на это не могли отважиться. Но голод не тетка. У нас не оставалось выбора.

Мы сели на поезд, отправлявшийся в городок Берген, расположенный в 120 километрах от Гамбурга. Здесь можно было перейти границу. Несмотря на поджидавшую нас опасность, Аннелиза задремала на моем плече. Тот сентябрьский день был уже на исходе, когда наш поезд подошел к станции. Пройдя короткое расстояние по Банхофштрассе к границе, мы стали ждать сумерек.

Соловьи пели в ночи, а мы с Аннелизой в небольшой группе таких же, как мы, людей переходили границу. Вдоль нее еще не успели установить минные поля и колючую проволоку, но сектор безопасности в 3–5 километров шириной, где имели право находиться только местные жители, патрулировался солдатами-красноармейцами. Когда мы прошли уже половину пограничной зоны, в темноте раздался окрик на русском «Стой!», от которого у меня неприятно похолодело внутри.

К нам подошли два русских солдата, не говорившие на немецком. Один из них жестами дал знать Аннелизе, что она может идти, а мне приказал следовать за ним. Поскольку солдаты были вооружены автоматами, было бесполезно сопротивляться или бежать. Стараясь сохранять спокойствие, я сказал Аннелизе, что она должна покинуть меня, прежде чем солдаты не передумали.

На мгновение растерявшись, она направилась к лесу. В ее глазах, когда она бросила на меня испуганный взгляд, стояли слезы. Пограничник подтолкнул меня в спину автоматом, и мы пошли. Через полтора километра мы вышли к большому каменному фермерскому дому. Мне велели оставаться в гостиной.

Вне всякого сомнения, что меня, как офицера вермахта, если только они узнают об этом, сразу же направят в лагерь для военнопленных в Советском Союзе. Русские уже в этом году арестовали одного из моих кузенов. Он был студентом-медиком в одном немецком университете в советской зоне оккупации. Ему дали два года лагерей в Сибири без всякого объяснения. Если так поступили с ним, то тогда что же ждало меня – бывшего немецкого офицера.

Прошло три-четыре минуты, я нажал на дверь, и она оказалась не заперта. Распахнув дверь настежь, я спрятался за ней. Но никто не вошел, чтобы проверить, где же я. Тогда я решил рискнуть и ударился в бега. Русские услышали подозрительный шум, раздались гневные крики.

В кромешной тьме леса я бежал, пригнувшись, солдаты начали вслепую стрелять из автоматов в моем направлении. Очереди хлестали по кустам и стволам деревьев вокруг меня. Давно привыкший к грохоту стрельбы, я продолжал уходить от преследователей, не останавливаясь. В полусогнутом положении, чтобы быть менее заметным, я, словно спринтер, рвался вперед, стараясь как можно дальше убежать от дома.

Опасаясь, что советские военные патрули в этом районе могли быть подняты по тревоге, я бежал, не переводя дыхания, через лес в направлении деревни Хоэндольслебен, находившейся на расстоянии 5 или 6 километров, в надежде, что Аннелиза придет туда к моей тетушке. Для меня было большим облегчением увидеть мою жену на пороге дома. Мы долго стояли обнявшись, и я осознал, что уже в который раз одолел судьбу-злодейку.

Несмотря на мой побег, оставалась реальная угроза со стороны местных немцев-коммунистов, которые могли узнать о моем присутствии в деревне и сообщить об этом русским. Еще большую опасность представлял тот факт, что семья была под подозрением из-за членства моего дяди в нацистской партии, хотя он сам теперь находился в английском лагере.

Рано утром на следующий день представитель местных коммунистических властей неожиданно нагрянул с проверкой, нет ли в доме контрабанды. Взбежав по лестнице на чердак, я спрятался под грудой старой одежды, в то время как Аннелиза осталась с тетушкой внизу. Последовали долгие расспросы и обыск, я все больше начинал нервничать, что начнут проверять и на чердаке. Даже когда проверяющие ушли полчаса спустя, я понял, что дом тетушки – место небезопасное и, кроме того, она сильно рискует из-за меня.

Наутро мы с Аннелизой отправились из Хоэндольслебена в Пюгген, где было безопаснее, и без происшествий прошли все 25 километров пути. В моем родном доме мы могли более надежно скрыться от местных информаторов. Два дня спустя, соблюдая предельную осторожность, мы пересекли границу в обратном направлении с двумя рюкзаками, плотно набитыми самым разнообразным продовольствием. В пути на этот раз не было никаких чрезвычайных ситуаций. Взвесив риск попасть в плен и оказаться в заключении, я всего лишь один раз после этого посетил нашу ферму.

Во время нашего второго посещения Пюггена поздней осенью 1946 г., несмотря на опасение, что наше присутствие привлечет внимание коммунистических властей, мы с Аннелизой очень легко вошли в ритм повседневного привычного труда на ферме. Рабочий день на арендованной молотилке, на всем протяжении которого мы вместе с отцом и сестрами только успевали подносить снопы к машине, подходил к концу, и отец предложил закончить молотьбу завтра. Работы оставалось всего на час, хотя и было поздно, но я убедил всех продолжить наши труды и закончить все сегодня.

Вскоре после этого тракторный мотор, приводивший в действие молотилку, начал выстреливать искры, и легковоспламеняющаяся солома вся мгновенно вспыхнула. Несмотря на все наши усилия затушить огонь, вся рига была вскоре охвачена пламенем. Нам все же удалось помешать распространению пожара на другие строения, но тем не менее это было самым большим несчастным случаем за все время на нашей ферме. Поскольку я настоял на продолжении работ, я видел в этом свою вину, но уже невозможно было ничего поделать.

Весной 1947 г. Аннелиза убедила меня, что она одна сможет отправиться в Пюгген. Действительно, она вскоре возвратилась с полным рюкзаком продуктов. Однако ее готовность встретить опасность лицом к лицу была проявлением не только ее смелости, но и некоторой наивности. В то время как ее первое самостоятельное путешествие прошло нормально, ее вторичная попытка имела последствия.

Вернувшись, Аннелиза рассказала мне, как она в тот последний вечер чуть было не столкнулась с советским патрулем вблизи границы. К счастью, солдаты не заметили ее, и она спряталась в коровнике. Утром пришел хозяин фермы задать корм коровам и обнаружил ее. Несмотря на грозившую ему опасность со стороны коммунистических властей в случае недонесения, он позволил ей беспрепятственно уйти.

Выслушав ее рассказ, я запретил ей какие-либо попытки проникнуть за «железный занавес». Когда я сейчас задумываюсь о той опасности, которой подвергалась моя жена, я не могу понять, как я мог разрешить ей рискнуть хотя бы раз. Мое согласие в этом случае служило лучшей иллюстрацией той степени отчаяния, которое мы переживали в те годы.

В апреле 1947 г. я наконец-то стал участником программы по подготовке электротехников в федеральном техническом училище в Гамбурге. Я получил разрешение работать как профессиональный электрик и несколько месяцев получал зарплату до поступления в училище, но квалификационный экзамен на специалиста-профессионала я сдал только в июле. Профессионал-специалист получал достаточную зарплату для содержания семьи. Я понимал, что не смогу работать электриком даже неполное рабочее время, если собирался по-настоящему целый день отдавать учебе.

Первый семестр я закончил в училище Нюрнберга, остальные семестры посещал в Вольфенбюттеле вблизи Брауншвайга. Теперь, когда я был безработным и Аннелиза не могла найти работу, я обратился к дяде Шторку, занимавшемуся продажей автомобилей «Опель» в Люнебурге, с просьбой ссудить мне одну тысячу марок. Даже с этими деньгами наша жизнь в Вольфенбюттеле была хуже, чем в Гамбурге. Принимая во внимание и то, что продуктами нас снабжал господин Берндт.

Мы были глубоко благодарны Марлен за помощь продуктами из Пюггена, но она не могла кардинально решить для нас с Аннелизой проблему питания. Иногда мне приходилось принимать отчаянные решения. Дважды я закладывал сделанные на заказ ювелиром из Дрездена обручальные кольца. В другой раз, когда не было денег, я проник на участок одного фермера в 400 метрах от нашей квартиры, чтобы нарвать бобов. Это было воровство, но я был готов сделать все возможное, чтобы накормить нас с Аннелизой.

Несмотря на то что у моей семьи в Пюггене не было проблем с продовольствием, их положение постоянно ухудшалось по мере того, как коммунисты усиливали свой контроль над фермерами. Для предотвращения забоя животных без официального разрешения уполномоченные начали часто посещать фермерские хозяйства и проводить пересчет голов скота. Во время одной из этих инспекций моя сестра Криста спрятала двух маленьких ягнят в своей спальне, сделав все возможное, чтобы проверяющие не услышали их слабое блеяние.

Моей семье власть коммунистов доставляла также беспокойство иного рода. Хотя давление, иногда даже запугивание, со стороны руководящих органов было отчасти следствием невыполнения фантастически завышенных разнарядок по сдаче продукции, причина коренилась также и в том, что отец часто при всех, не скрывая своих взглядов, открыто высказывался против коммунистической партии[58].

В послевоенные годы мой отец регулярно посещал моего дядю и других родственников в Хагене. Когда в конце 1948 г. он в очередной раз гостил у своих родных, наш местный лютеранский пастор Шмершнайдер посетил мою мать и предупредил ее, что отец может быть арестован после своего возвращения из западного сектора. Мой отец, получив известие об этой угрозе, принял трудное решение остаться в Хагене у моего дяди. Разлука с семьей длилась много лет.

Тем временем мой брат Отто из лагеря для военнопленных в США был переведен в английский лагерь и в мае 1948 г. окончательно вернулся в Германию три года спустя после окончания войны. После своего возвращения он погостил две недели у нас с Аннелизой в Вольфенбюттеле. Я пытался убедить его, чтобы он после женитьбы на своей старой подружке переехал с ней жить в западную зону. Вместо этого он выбрал восточную, ближе к ее родителям. Впоследствии он пожалел о своем решении. Оба эпизода с членами моей семьи наглядно показывали последствия для людей разделения Германии.

Во время моего последнего года обучения в Вольфенбюттеле Аннелиза забеременела. Когда она была на восьмом месяце, мы вышли на прогулку; она неожиданно споткнулась и упала на живот. Я боялся вести ее домой, раздобыл где-то детскую коляску и довез ее до дома. После падения у Аннелизы появился большой синяк на животе, но, к счастью, обошлось без всяких осложнений. В июне 1949 г. она родила Гаральда, здорового мальчика.

Жизненные тяготы, которые мы с Аннелизой разделяли вместе, сплотили нас еще больше. Несмотря на все трудности, вторая половина 1940-х гг. была для нас счастливой порой просто потому, что мы были теперь вместе после стольких тяжелых лет разлуки и неизвестности в годы войны.

Глава 19. Новая жизнь на чужбине. 1949 г. – наше время

Расставание с родиной

После того как я получил диплом инженера в августе 1949 г., я сразу же устроился в компанию Мюллера в Гамбурге, филиал «Филипс электроникс». Моя работа была связана с продажей и обслуживанием рентгеновских аппаратов и другого медицинского оборудования.

Во все свои командировки я отправлялся из Вольфенбюттеля. Я изъездил на поезде весь район от гор Гарца до Северного моря. У меня было много деловых встреч с дантистами и врачами других специальностей в поликлиниках и больницах. Один врач предложил протестировать рентгеновское оборудование на моей руке. На снимке был четко виден металлический осколок от русского снаряда, застрявший в пальце. После того как врач удалил осколок, он купил аппарат.

Несмотря на то что в послевоенной Германии было трудно получить хорошо оплачиваемую работу, это было не совсем то, к чему я стремился. Не то чтобы у меня отсутствовали способности агента по продажам, моя работа просто не приносила мне удовлетворения. Мои надежды найти настоящее, интересное дело своим рукам, используя полученное техническое образование, не могли быть воплощены в условиях того времени. Мне также не нравился внешне незаметный подход к найму работника, когда едва ли не основную роль играл его социальный статус. Я хотел, чтобы меня оценивали по моим способностям, а не по моей принадлежности к аристократическому сословию или отсутствию таковой.

Положение осложнилось обострением в 1948 г. холодной войны в результате конфронтации между западными державами и Советским Союзом в вопросе допуска в Западный сектор Берлина. Несмотря на то что западные державы в ответ на советскую блокаду города не прибегли к силовому решению вопроса, а наладили его снабжение всем необходимым по воздуху, в начале 1950-х гг. в Европе продолжался рост напряженности и возникла непосредственная угроза новых боевых действий. Когда я слушал новости, мне казалось, что, вероятнее всего, вместо установившегося хрупкого мира придет война.

Если бы начался очередной конфликт, то, вне всякого сомнения, меня сразу же призвали бы на военную службу, принимая во внимание мой прошлый военный опыт. Коммунистическая Россия все еще представляла угрозу Германии, но шести лет службы, преимущественно в боевой обстановке, было вполне достаточно, чтобы я мог сказать – я выполнил свой долг перед страной. Моей первейшей обязанностью теперь была забота о жене и ребенке.

В начале лета 1951 г. международное положение и послевоенные экономические проблемы давали мало надежд на процветающее и безопасное будущее Германии. Меня все больше одолевала мысль, что моя семья сможет иметь более обеспеченное будущее в какой-либо другой стране. После мучительных раздумий о положении Германии в Европе и о наших семейных финансовых проблемах мы с Аннелизой все-таки приняли трудное решение эмигрировать. Мы планировали пожить и поработать в другой стране несколько лет до тех пор, пока не наступит стабильность в денежных вопросах нашей семьи, пока не возродится немецкая экономика и не исчезнет опасность новой войны.

Нашим первым выбором была Аргентина, куда эмигрировали многие немцы, но я не говорил по-испански. Хотя мне было легче объясниться по-французски, чем на английском языке, я подумал, что наибольший шанс построить такую жизнь, какую мы хотим, дают нам Соединенные Штаты Америки. Для многих иммигрантов Америка была страной больших возможностей, и потому наш выбор был понятен. К нашему большому сожалению, мы узнали, что квота для немецких иммигрантов заполнена, и мы решили поехать в Канаду.

После того как мы окончательно решили эмигрировать, я продолжал работать в Вольфенбюттеле на Мюллера, пока три месяца спустя я не получил канадскую визу. В августе 1951 г. мы распродали часть нашей мебели, чтобы собрать необходимую сумму денег на три билета на рейсовое судно в Канаду. Аннелиза и Гаральд временно оставались в Гамбурге у тестя. Прежде чем они приедут, мне было необходимо найти работу и жилье на новом месте.

Мое образование и желание добиться достойного существования для моей семьи должны были мне помочь. Но чтобы начать новую жизнь за океаном, предстояло выдержать трудную борьбу в условиях нехватки денег, связей и ограниченного знания языка. В то время когда я готовился отправиться в путь один, острое чувство неизвестности угнетало меня.

Было тяжело расставаться с женой и сыном. Еще тяжелее было сознавать, что мы расстаемся с родной землей и оставляем наши семьи. Может, в то время мы и не осознавали всего этого, но теперь я понимаю, что наш отъезд был настоящим потрясением для моей семьи, и особенно матери. Поскольку все мои близкие находились за «железным занавесом», я даже не мог попрощаться с каждым лично. Они только из письма узнали о нашем намерении уехать из Германии.

На железнодорожном вокзале Гамбурга я попрощался с тестем, Аннелизой и сыном. Все плакали, когда я садился в вагон поезда, шедшего до Кале, французского города на побережье океана. Когда полчаса спустя поезд сделал первую остановку в Люнебурге, на перроне уже стоял отец, которого я обнял на прощание.

С тяжелым сердцем я покидал любимых, не зная, где мне придется начать строить собственный дом и когда я снова увижу жену и сына. Возможно, только шесть лет войны могли закалить меня настолько, чтобы я смог оставить их и мою родину ради неизвестного будущего.

Канада. Август 1951 – июль 1956 г.

Во время путешествия через Францию в поезде я получил первое представление о том, что меня ждет по другую сторону Атлантики. Между мной и американской парой завязался разговор на английском. Меня спросили, что я сделаю, если мой носок прохудится. Я ответил, что мне придется как-то зашить дырку самому, раз теперь я путешествую один.

Мой ответ несколько смутил американку, она сказала, что в Соединенных Штатах они поступают по-другому. Если носки только начинают рваться, их тут же выбрасывают и покупают новые. Я подумал, что американцы, должно быть, богаты, если позволяют себе поступать столь экстравагантным образом.

Когда мы отплыли из Кале, у меня начались приступы морской болезни. Наше грузовое судно водоизмещением 1500 тонн болталось как пробка на поверхности океана. Все мои надежды были на возможно более быстрый переход. Однако шторм, разразившийся над Атлантикой, заставил нашего капитана повернуть назад во Францию, чтобы там, в гавани, переждать его. В итоге, чтобы пересечь океан, потребовалось не восемь дней, как обычно, а две недели.

Наконец 27 августа я сошел на берег в Мон-Жоли, городе в провинции Квебек, расположенном на полуострове Гаспе[59] в устье реки Святого Лаврентия. У меня с собой были два чемодана, радиоприемник и 10 долларов в кармане. Чтобы заработать еще 5 долларов, я трудился в доках целый день на погрузке древесины на то же самое судно, отправлявшееся в обратный рейс. Уже страшно скучая по Аннелизе и Гаральду, я был готов, если бы только это было возможно, хоть сейчас отплыть на нем.

По железнодорожному билету, предоставленному канадским правительством, я отправился в Монреаль в путь протяженностью в 560 километров. Первое, что привлекло мое внимание, как специалиста электротехника, – это линии электропередачи и телефонные линии. Провода были натянуты между столбами, а не располагались под землей, как в Европе. Мне еще не раз в последовавшие месяцы приходилось сталкиваться с подобными различиями.

Оформив в Монреале свой статус канадского иммигранта, я начал искать работу на местных промышленных предприятиях. Из-за ограниченности средств я не мог позволить себе ездить на автобусах и трамваях и был вынужден все время ходить пешком на большие расстояния.

Под конец первого дня я страшно устал, ноги были стерты. Мне было тяжело объясняться с людьми, в моей речи мешались английские и французские слова. Я плохо понимал франко-квебекский диалект, хотя и прилично говорил по-французски.

Возвратившись в хостел под вечер первого дня, я познакомился со шведом, который делил со мной кровать. Я сразу же заснул, как только лег. Проснулся я в середине ночи, почувствовав, что меня ощупывает чья-то рука. Вскочив на ноги, я был в состоянии шока. Прежде мне не приходилось попадать в столь щекотливые ситуации. В приступе гнева я намеревался выкинуть парня из комнаты, но это означало, что мне пришлось бы иметь дело с полицией.

Не зная, что предпринять, я осознавал, что мне нельзя больше оставаться в комнате. Быстро упаковав свои чемоданы, я вышел на улицу в три часа ночи. Испытывая крайнюю потребность в отдыхе, все же я был не намерен дольше здесь оставаться. Найдя после долгих поисков подходящее место для ночлега, я мог спокойно уснуть. Последней мыслью было, а не сделал ли я непоправимую ошибку, покинув Германию.

Несмотря на одолевавшие меня сомнения, на следующий день я продолжил поиски работы. Хотя канадские предприниматели и признавали, что у меня был многолетний практический опыт работы электротехником, мой диплом немецкого инженера в этой стране был недействителен. В конце недели я уже не мог позволить себе продолжать поиски и согласился на менее интеллектуальную работу электрика в компании «Сорель индастриз лимитед». Ее предприятие располагалось в городе Лонгёй, пригороде Монреаля, и это была одна из самых крупных компаний по производству тяжелого оборудования в Восточной Канаде.

Моей обязанностью было разбирать, чистить и снова собирать электрические моторы. Вечером я возвращался в свой новый хостел. Пару недель спустя после того, как я нашел работу, я ужинал в ресторане, находившемся недалеко от моего места жительства. Я был неприятно удивлен, когда канадский солдат за моим столиком стал делать то же самое, что и мой бывший сосед швед. Уже охваченный тоской по дому, я еще больше почувствовал свое несчастное одиночество.

Между тем на родине в Германии у Аннелизы кончились деньги, но она была слишком горда, чтобы просить о помощи. Это казалось ей унизительным, и она решила заложить еще остававшиеся у нее некоторые наши драгоценности. Этих наличных денег ей хватило только до ее отъезда.

Спустя три недели после того, как я начал работать в компании «Сорель», меня перевели на более интересную работу чертежника. Моим нанимателям требовался немецкоговорящий инженер, чтобы помочь им в работе с захваченными немецкими чертежами, которыми они хотели воспользоваться для разработки огневых систем для военно-морского флота США. Теперь я зарабатывал достаточно, чтобы содержать себя и снимать однокомнатную квартиру в центре Монреаля, и уже ожидал приезда Аннелизы и Гаральда.

После трех долгих месяцев разлуки они наконец-то прибыли в Канаду на океанском лайнере в октябре 1951 г., и с моим одиночеством было покончено. Наше финансовое положение быстро улучшалось, и мы вскоре смогли переехать из тесной квартиры в центре Монреаля в более просторную, расположенную в пригороде Лонгёй недалеко от места моей работы. 9 октября 1952 г. родилась наша дочь Марион. Наша семья и счастье прибавлялись одновременно.

Случались, конечно, и трудности на нашем новом жизненном пути. Труднее всего приходилось Гаральду, который все еще говорил с акцентом. Из-за слабого знания английского языка Гаральду даже пришлось пару раз подраться с одним одноклассником.

В нашей жизни на новом месте в Канаде были свои преимущества. Как-то мы с Аннелизой открыли для себя, что топленый свиной жир стоил здесь всего 15 центов за фунт (0,454 кг). Мы привыкли намазывать его на хлеб и готовить на нем. В Германии он был для нас предметом роскоши, и теперь мы намазывали лярд на все, что только было возможно, пока не узнали, что он вреден для здоровья.

В мае 1953 г. мы с Аннелизой решили в целях моего карьерного роста переехать в город Гамильтон, в провинции Онтарио, расположенный в 600 километрах к юго-западу от Монреаля. Почти сразу же я получил предложение от «Стил компания оф Канада», владевшей самым большим сталелитейным заводом в стране. Проработав чертежником в течение двух месяцев, я был переведен в инженерный отдел, где я отвечал за работу электропечи.

Печь со съемной крышкой изнутри была выложена огнеупорным кирпичом. В печь загружался скрап – металлический лом, крышка закрывалась, и оператор вводил через нее три электрода. Образовывалась электрическая дуга, которая расплавляла металлолом. Электрические печи прежде использовались исключительно только для этой цели, но мы начали использовать недавно разработанную технологию, которая позволяла сразу получать из скрапа высококачественную сталь.

Я никогда не требовал давать больше продукции, но постоянно призывал моих подчиненных к большей ответственности. На собственном опыте я убедился, что большая ответственность ведет к большей зарплате. Наряду с этим полученный мной опыт работы на первой электрической печи подобного типа в Северной Америке оказался для меня бесценным для моего профессионального роста.

Аннелиза и я были честолюбивы, и мы, работая в Гамильтоне, три раза улучшали наши жилищные условия, переезжая на новые квартиры, и впервые купили автомашину. За это время благодаря повседневной практике я лучше овладел английским языком.

В ноябре 1954 г. Аннелиза открыла свой собственный магазин «Кенилворт флорист» в центре города. Я поддерживал жену в этой давней ее мечте, хотя это и привело к переменам в нашей жизни. Гарольд (теперь так произносилось его имя) начал ходить в начальную школу, но Марион, пока Аннелиза была на работе, мы отдавали на день в пансион на попечение монахинь. Во время ланча и в свободное время я выполнял обязанности посыльного в цветочном магазине. К сожалению, несмотря на старания жены, магазин приносил лишь небольшой доход.

В канун Рождества 1954 г. Аннелиза была занята в своем магазине, в то время как я развозил на машине по заказам цветы. Наши дела не давали нам возможности проводить праздник вместе с детьми. Слушая рождественские песнопения по радио и наблюдая за кружением снега вокруг, я был растроган до слез, представив, как Марион и Гарольд сидят теперь в одиночестве. Я вспомнил сказочные встречи Рождества в моем детстве. Это заставило меня больше ценить время, проведенное с детьми. Вечером всей семьей в канун Рождества мы все-таки собрались за праздничным столом.

Все же Аннелиза решила закрыть свой магазин, несмотря на то что она вложила столько сил в свое дело. Это произошло до того, как наступило следующее Рождество.

Побег из Восточной Германии

В начале 1950-х гг. мой брат Ганс продолжал жить на ферме в Пюггене с матерью, моими сестрами и тетей Ядвигой. Брат Отто женился, и теперь он жил и работал на ферме родителей своей жены близ Хоэнгрибена.

Наша ферма в Пюггене еще не была конфискована правительственным постановлением, но разнарядки на поставку продуктов после того, как мой отец остался на Западе, постоянно увеличивались. Другие фермеры тоже постоянно не выполняли разнарядку, но коммунистические власти преследовали именно мою семью из-за ее враждебности к режиму.

Незадолго до Рождества 1951 г. Отто был вызван к мэру Пюггена. Моя сестра Марлен, обеспокоенная тем, что прошло полтора часа, а Отто все еще не возвращался, решила узнать сама, что случилось. Оказалось, что ждали приезда из Зальцведеля, расположенного в 16 километрах, представителя властей. Когда он приехал, Отто вывели из здания администрации в наручниках и увезли.

В Зальцведеле судья приговорил Отто к 15 месяцам тюрьмы за невыполнение нашей фермой продуктовой разнарядки. Судья, видимо, не знал, что всеми делами на ферме занимается моя мать, а Отто проживает в Хоэнгрибене. В суде Отто также сообщили, что ферма будет конфискована, потому что она не справляется с плановыми заданиями, а его отец в 1948 г. бежал на Запад.

Когда жители Пюггена узнали о судебном приговоре Отто, они были настолько возмущены, что собрались вокруг полицейского участка, располагавшегося в подвале, и не расходились до тех пор, пока Отто не освободили. Полиция Восточной Германии вскоре повторно арестовала его, но в середине февраля 1952 г. он был выпущен из тюрьмы. Отто вернулся в Хоэнгрибен и редко появлялся на ферме в Пюггене.

В это же самое время правительство конфисковало ферму и передало ее в опеку доверенному лицу, а также арестовало ее счет в банке. В доме была реквизирована мебель. Правительственные чиновники начали забирать лошадей с конюшни и использовать их где-то в другом месте; забивали скотину на мясо, даже если корова должна была вскоре отелиться.

Поскольку моя сестра Криста работала в фотоателье в Зальцведеле, моя старшая сестра Марлен должна была присматривать за матерью и сестрой Маргарет. Теперь Марлен была государственным работником и получала почасовую зарплату за работу на нашей ферме. Моя семья больше не могла получать продовольствие – яйца, молоко – и другую продукцию с фермы, ведь теперь она была в государственной собственности. Всякие другие работы, кроме выращивания скота и ухода за ним, были прекращены.

В марте 1953 г. местный лютеранский пастор Шмершнайдер, который предупредил в 1948 г. моего отца об аресте в случае его возвращения, передал новую информацию. В этот раз он сообщил моей матери и сестрам, что коммунисты собираются отправить Марлен и Кристу в трудовой лагерь на остров Рюген в Балтийском море в наказание за нелегальный отъезд отца несколько лет назад.

Моя мать и сестры в условиях все более ухудшавшегося положения приняли тяжелое для них решение оставить навсегда нашу старую родительскую ферму и бежать в Западную Германию. Это было нечто большее, чем бросить дом и собственность; это значило поражение в правах целой семьи, отказ от земли, на которой наши предки жили столетиями.

Готовясь к отъезду, моя мать и сестры начали собирать свои личные вещи, одежду и все самое необходимое и затем отправляли почтой отцу в Западную Германию. Посылки высылались из разных мест, чтобы не вызывать подозрений. Хотя по почте можно было отправить отдельные ценные вещи, они не могли рисковать и выслать таким путем все остальное имущество.

Среди неотосланных ценностей были старинные монеты, которые отец откопал еще в 1920-х годах в нашем саду. Эти монеты времен Тридцатилетней войны 1618–1648 гг., вероятно, спрятали давние жители этих мест перед тем, как скрыться в окрестных лесах, спасаясь от солдат-мародеров.

Когда я учился в Вольфенбюттеле, у моих родителей было трудно с деньгами, и они, чтобы помочь мне, отдали мне часть коллекции. Хотя я и заложил ее в свое время, но перед тем, как уехать в Канаду, я отдал оставшуюся часть монет матери. Когда она готовилась к отъезду в Западную Германию, то решила доверить всю коллекцию одному из соседей, который, как ей казалось, заслуживал доверия. К несчастью, он оказался человеком нечестным и продал наше семейное сокровище.

Заборы из колючей проволоки, минные поля и сторожевые собаки на границе стали непреодолимым препятствием для тех, кто намеревался нелегально пересечь ее. Но оставалась возможность побега на Запад из разделенного Берлина. Поскольку каждому, кто пытался уехать на Запад без официального разрешения, грозили арест и тюрьма, мать и сестры хранили в тайне от соседей свое намерение и вели обычный образ жизни до того дня, когда настало время бежать.

Они оставляли все, взяв с собой только небольшие чемоданы, и 3 апреля 1953 г., в пятницу, за два дня до наступления Пасхи, начали по одному уезжать из Пюггена, чтобы не привлекать к себе внимания тайных осведомителей.

Моя мать села на поезд в Бетцендорфе; Маргарет присоединилась к ней в Зиденлангенбеке. Тем временем Криста осталась в Зальцведеле после окончания рабочего дня в пятницу, а Марлен в это время задавала корм скотине.

Сообщив опекуну, что она собирается присутствовать на церковной конфирмации близкого родственника и не вернется до начала следующей недели, Марлен попрощалась с тетей Ядвигой. В то пасхальное утро она в последний раз вышла из ворот нашей фермы. Сев на поезд в Зиденлангенбеке, Марлен встретилась с Кристой в Зальцведеле.

Добравшись до Восточного Берлина, моя мать и сестры отдельно друг от друга воспользовались метро, которое продолжало связывать Восточную зону, контролируемую коммунистами, и Западную зону под управлением западных союзников. Радостное воссоединение в Шпандау в Западном Берлине означало, что они отныне были в безопасности и свободны, хотя у них и не было денег на билет в Западную Германию.

Месяц спустя они все же купили авиабилеты на рейс в Ганновер на отправленные мной из Канады деньги. Когда они в мае добрались на поезде до Люнебурга, мой отец уже ждал их на платформе, чтобы обнять после четырех с половиной лет разлуки.

Узнав об их отъезде, власти Восточной Германии немедленно взяли под свой полный контроль собственность моей семьи в Пюггене. Вскоре они снесли все строения фермы, за исключением дома моего деда.

Судьба отчего дома и фермы была трагична, но эту потерю с лихвой компенсировало небывалое, радостное чувство свободы, которое охватило мою мать и сестер после бегства из Восточной Германии, когда они избавились от тотального контроля коммунистов. Хотя моя семья не надеялась вернуть себе свою ферму, в 1990 г. после воссоединения Германии три моих сестры в результате судебного процесса восстановили свое право на нашу собственность.

Моя семья была глубоко потрясена, когда в результате восточноевропейских революций 1989 г. исчезла граница, разделявшая Германию, но Отто был счастливее всех. Он и его семья отныне могли жить в свободном обществе и свободно путешествовать после десятилетий запретов. Но к радости примешивалось чувство скорби: некоторые члены нашей семьи уже скончались, когда пала стена. Как и для большинства немцев, разделение нашей нации имело большие последствия, чем поражение в войне.

Соединенные Штаты. Июль 1956 – декабрь 1982 г.

В середине 1950-х гг. мы с Аннелизой решили не возвращаться в Германию, мы были довольны нашей жизнью в Северной Америке, но не оставляли надежду переехать в Соединенные Штаты, как и планировалось нами изначально.

Я подал прошение в американское консульство в городе Ниагара-Фолс на канадской стороне границы о предоставлении мне визы, которая позволила бы мне как иностранцу вместе с моей семьей переехать в Соединенные Штаты на законном основании. Принимая во внимание мое образование и трудовой стаж, мне была выдана виза менее чем через три месяца.

Вскоре после получения разрешения летом 1956 г. на эмиграцию я ушел с работы в «Стил компани оф Канада» и переехал в Кливленд в штате Огайо. В течение недели мне поступило пять предложений от строительных компаний и одного металлургического предприятия, после того как работодатели узнали из анкеты о моем опыте работы. Все предложения были интересны, но я решил поступить на место инженера по электрооборудованию в одной крупной строительной фирме, которая предложила вдвое увеличить мой предыдущий оклад.

Погостив три месяца в Германии, Аннелиза, Марион и Гарольд приехали в Соединенные Штаты в Кливленд, где я подыскал для семьи новый дом. Потекла размеренная семейная жизнь, по уик-эндам мы посещали на машине достопримечательности северного Огайо. Год спустя 22 октября 1957 г. родился сын Норман Ральф. Позже мы с Аннелизой шутили, что наши дети – это Организация Объединенных Наций в миниатюре, представляющая Германию, Канаду и Соединенные Штаты Америки.

В конце 1958 г. я ушел от моего первого американского работодателя и начал работать в другой фирме в Кливленде. В возрасте 38 лет я стал главным инженером в «Джонс энд Лавлин стил компани». В результате моих экспериментов на двух дуговых электропечах мне удалось достичь их максимальной производительности в 200 тонн, поставив выпуск стали в зависимость от времени процесса и затраченной энергии. Мой опыт стал известен специалистам во многих странах.

В наши дни этот тип электропечей дает приблизительно 50 процентов стали, получаемой этим способом, в Соединенных Штатах, но впервые их начали использовать во второй половине 1950-х гг.

В последующие десятилетия мы каждый год вместе с детьми посещали наших родственников в Германии. Мои родители души не чаяли в своих внуках. Вот только моя мать, одевавшаяся строго и просто, иногда делала нам замечания, что Марион носит «слишком яркие» платья. Хотя мы и скучали по нашим близким и Германии, но никогда не жалели о своем решении начать новую жизнь в Америке.

Аннелиза и я, будучи иммигрантами, никогда не забывали о нашем немецком наследии, хотя твердо следовали американскому образу жизни. Между собой мы говорили по-немецки, но с нашими детьми мы старались говорить на английском. Мы прививали детям немецкие ценности, прежде всего говорили об обязанности каждого упорно трудиться и быть пунктуальным в делах. Вероятно, из-за этого мы с Аннелизой более строго относились к детям, чем это было принято в американских семьях. Мы поручали детям работу по дому и во дворе, которая была им по силам, чтобы приучить их к ответственности. Дети знали, что, когда я говорил им, что нужно быть в пять часов вечера дома, это значило пять часов, и никак иначе. Они также научились ценить проведенное в семейном общении время.

В моем детстве в Пюггене воскресенье всегда посвящалось семье. Я и Аннелиза старались сохранить эту традицию и в Кливленде. Утром мы посещали церковь, а вернувшись, мы старались приготовить на обед что-нибудь особенное и по очереди готовили национальные немецкие блюда. Затем с детьми мы садились в машину и отправлялись на экскурсию по окрестностям, или шли прогуляться в парк, или занимались скалолазанием. Иногда по воскресеньям мы ездили на пикник к озеру Эри.

По возвращении домой у нас был легкий ужин с бутербродами. Воскресенья заканчивались, как и в других американских семьях, общим сбором семьи у телевизора; смотрели детективные фильмы о ФБР и шоу. Возможно, из-за того, что мы были оторваны от нашей многочисленной родни в Германии, наши семейные узы стали прочнее.

Дважды в год в Кливленде проходил фестиваль, посвященный немецкому наследию. Готовили традиционные немецкие блюда, исполняли национальные песни и танцы. Мы с Аннелизой всегда любили танцевать, часто вспоминая ту памятную встречу на танцплощадке в Люнебурге.

Мне пришлось лечь в больницу, так как у меня появились серьезные проблемы со спиной; это было наследием войны. Когда я лежал на растяжке, в палату ко мне подселили человека с переломом бедра. Ночью он попросил закурить. Я сказал ему, что не могу двигаться, тогда он попытался встать, чтобы достать сигареты из тумбочки. Он тут же упал и лежал на полу, не двигаясь. Я нажал кнопку и вызвал дежурную сестру, и его снова положили на кровать.

Это повторилось за ночь трижды. Я начал курить со дня начала войны в России, курил много каждый день – сигары, сигареты, трубку. Теперь этот ужасный случай стал предупреждением для меня. Если к курению можно было пристраститься настолько, что оно вызывало такое ненормальное поведение, то я не хотел иметь с ним ничего общего. Так я бросил курить навсегда.

В 1961 г., после того как прошел необходимый пятилетний срок, наша семья приняла участие в торжественной церемонии, во время которой нам объявили, что отныне мы являемся гражданами Соединенных Штатов Америки. Прерывалась наша последняя юридическая связь с отечеством. Я решил, что я и члены моей семьи будем американцами, почти полностью отказавшись от немецкой идентичности. Даже фамилия теперь официально имела произношение Лаббек, поскольку мне надоело, что мою фамилию постоянно коверкают, произнося ее как «Лаббеки» вместо «Люббеке».

1 января 1964 г. я перешел на работу в «Юнион Карбайд корпорейшн». Довольно быстро я стал менеджером по технологии в цехе, производящем графитовые электроды для дуговых электропечей.

Работая в «Юнион Карбайд», я изъездил всю страну и мир, давал консультации в больших и малых сталелитейных компаниях по установке электропечей и по оптимизации производственного процесса. Хотя работать оператором на электропечах было гораздо безопаснее в сравнении со многими моими прежними занятиями, опасность при этом никуда не девалась.

Однажды, управляя работой одной из печей, я зашел в очень тесный контрольный отсек, чтобы отрегулировать процесс плавки. По стенам помещения сверху вниз шли неизолированные медные стержни, поэтому перемещаться надо было предельно осторожно.

Когда я случайно задел локтем один из стержней, находившихся под напряжением 380 вольт, я чуть было не потерял от удара сознание и с трудом устоял на ногах. Упади я, меня убило бы электрическим током. Этот несчастный случай стал мне предупреждением, что я никогда не должен забывать об опасности моей работы.

Моя известность как эксперта в своей области росла, времени на все не хватало. Я стал членом с полдюжины профессиональных обществ; написал несколько статей для научных журналов для промышленности и книгу о технологии выплавки стали в электропечах. Я провел до пятисот презентаций технологического процесса для групп заинтересованных лиц от пятнадцати до трехсот человек. Я понял, насколько важно доступным и понятным языком рассказывать о своей работе.

Несмотря на то что график моих рабочих командировок несколько нарушал размеренный семейный быт, мне удавалось почти каждый уик-энд проводить дома. Во время моих поездок в Европу, Южную Америку и Южную Африку иногда меня сопровождала Аннелиза, которая так проводила свой отпуск.

В 1968 г. мой старший сын Гарольд учился в Университете Пердью на отделении электромашиностроения, Марион уже ходила в старшие классы средней школы, а Ральф только пошел в среднюю школу. В это время мы приобрели 8 акров (3,24 га) лесистой земли близ города Медайна, недалеко от Кливленда. Поскольку наш дом в Севен-Хиллс был быстро продан и было невозможно снять квартиру всего на несколько месяцев, Аннелиза предложила провести лето 1969 г. в палатке на нашем земельном участке, пока рядом будет строиться новый дом.

Каждое утро я мылся под импровизированным душем, в палатке надевал костюм для работы и выходил из леса к припаркованной на улице близ нашего участка машине. Это было не совсем удобно, но зато это было настоящее шестимесячное приключение. Наконец мы переехали в наш новый дом, живописно расположившийся среди леса. Для нас это было убежище, где мы отдыхали от суеты и шума городской жизни.

Хотя и до и после эмиграции я посещал лютеранскую церковь, у меня, как инженера, часто возникали сомнения в правдоподобности отдельных библейских событий, не находивших научного объяснения. Только уже во второй половине 1960-х гг. я полностью принял христианскую веру и нашел душевный покой.

В 1974 г. эта вера подверглась испытанию, когда мы получили трагическое известие. Аннелизу начали мучить боли, и доктора поставили ей диагноз рак груди. На протяжении последующих 14 лет Аннелиза перенесла много операций, ее лечили химиотерапией и облучением. Наступала ремиссия, но затем рак возвращался.

Несмотря на постоянные боли, она оставалась жизнерадостной и старалась не показывать окружающим свои страдания. Ее глубокая вера в Бога придавала ей сил жить насыщенной, полной жизнью, несмотря на болезнь. Моя вера помогала мне поддерживать жену в ее изнурительной борьбе, в то время как моя любовь к ней становилась только глубже.

Уход на пенсию. Январь 1983 г. – настоящее время

Первоначально мы с Аннелизой планировали купить дом, когда я выйду на пенсию, в Южной Каролине, отличавшейся теплым климатом; но, с одной стороны, назойливые москиты этого штата, а с другой – потрясающие горные пейзажи Северной Каролины заставили нас изменить принятое ранее решение. В конце апреля 1983 г. Аннелиза и я переехали в наш новый дом на склоне Сансет-Маунтин в Ашвилле, в Северной Каролине. Поскольку у меня накопилось много неиспользованных отпусков, я продолжал получать регулярную зарплату в «Юнион Карбайд» до конца года.

Сразу же после моего официального ухода на пенсию 1 января 1984 г. я зарегистрировал «Уильям Лаббек ком-пани инкорпорейтед» и продолжил работать, теперь уже консультантом в сталелитейной промышленности. Работая неполную неделю, я посещал моих бывших контрагентов, с которыми у меня сложились добрые отношения.

Гарольд к тому времени окончил университет, получив диплом инженера, и начал работать в энергетической компании в Акроне, в штате Огайо. Марион окончила отделение гуманитарных наук Оксфордского университета в Оксфорде, в Огайо. Ральф стал инженером после окончания Университета южного Иллинойса.

Все они завели семьи и родили детей, которые стали неиссякаемым источником радости для меня с Аннелизой. После стольких лет борьбы с раком здоровье Аннелизы было подорвано, но она, собрав последние силы, решилась на поездку в Медайну в Огайо в конце лета 1988 г. на церемонию крестин нашего самого младшего внука.

2 декабря 1988 г. моя жена, единственная моя любовь на протяжении 43 лет совместной жизни, угасла. Хотя мы знали, что этот день близок, ее смерть стала ужасной потерей для меня и нашей семьи. Я постоянно вспоминаю ее, иногда мне становится невыносимо тяжело, и я продолжаю тосковать о ней каждый день.

Она была замечательной женой и любящей матерью, и я знаю, что ее душа воспарила на небеса, освободившись от физических мучений. Когда Господь призовет меня к себе, меня похоронят рядом с ней на кладбище в Вендиш-Эверне, близ Люнебурга, где мы впервые встретились.

Эпилог

Когда я признаюсь американцам при встрече, что я родом из Германии, они часто отвечают, что у них тоже есть родственники, приехавшие из Германии. По крайней мере 50 миллионов американцев говорят о своем немецком происхождении. Тем самым Германия занимает второе место после Англии среди европейских стран, которые дали наибольшее количество переселенцев в Соединенные Штаты.

В то же время американцы немецкого происхождения менее заметны среди других национальных сообществ в США. Это можно объяснить тем, что они в большей степени склонны интегрироваться в американское общество, а не жить изолированно большими общинами, как представители других национальностей. Могу сказать, что я по-прежнему горжусь своим немецким происхождением и принимаю участие в различных общественно-культурных мероприятиях моих бывших соотечественников, но моя цель остается все той же – быть полноценным участником общественной жизни Америки.

Теодор Рузвельт в письменном послании к собранию общественности 3 января 1919 г., за три дня до своей смерти, словно выразил мои собственные мысли об иммиграции: «Прежде всего, мы должны подчеркнуть, что если иммигрант, который приезжает в нашу страну с открытыми намерениями, становится американцем и ассимилируется с нами, то к такому человеку надо относиться как к равному среди равных. Потому что грубым нарушением гражданских прав является дискриминация любого человека, будь то по причине веры, места рождения или происхождения. Следует помнить о том, что человек становится фактически американцем, и только американцем… Преданность государству должна быть одна для всех. Любой гражданин, кто говорит, что он американец, но в то же время ощущает себя и кем-то иным, – такой человек вовсе не американец… У нас может быть только одна лояльность – американскому народу».

В то же время я не забыл те ценности, что я воспринял в годы юности в Германии. Это были дисциплина, стремление к образованию и семья. В США мне была дана возможность реализовать свой потенциал и прожить жизнь в гармонии с этими ценностями. Несмотря на мое завещание быть похороненным рядом с Аннелизой в Германии, за время жизни в новой стране я стал стопроцентным американцем.

США были благосклонны ко мне и позволили мне, приехавшему в Северную Америку из Германии с 10 долларами в кармане, так построить свою жизнь, что можно было только мечтать об этом. Мой сын Гарольд служил офицером в армии США. У меня на глаза наворачиваются слезы, когда показывают похороны американского солдата или когда под торжественные звуки государственного гимна поднимают звездно-полосатый флаг.

Прошлое снова напомнило о себе, когда 6 июня 2004 г. праздновалось 60-летие высадки американцев во Франции. Мы, несколько человек, решили устроить праздничный обед в местном ресторане в Ашвилле в честь ветерана и нашего друга, сражавшегося в Нормандии. Я не раз участвовал в подобных торжественных мероприятиях за все 50 лет моего проживания в США, и мне не казалось странным чествовать человека, сражавшегося против той армии, в которой воевал я. Я уважал его как друга и ветерана, который служил своей стране, тоже ставшей моей.

В конце обеда официантка внезапно подошла ко мне с куском торта и мороженым. Полагая, что я тоже ветеран американской армии, она сказала мне искренне: «Спасибо вам за вашу службу». Все сидевшие за столом взорвались смехом, и я присоединился к ним.

В том, что меня случайно почтили как американского ветерана, была известная доля иронии. И все же я гордился своей военной службой, даже если я служил своей старой родине Германии, а не моему новому отечеству Америке. Подобно тому как две страны заключили мир, я примирил между собой этапы моего прошлого.

Со дня окончания войны я не встретил никого из моей бывшей 58-й пехотной дивизии, за исключением моего полкового командира Вернера Эбелинга, который стал генералом в послевоенном бундесвере. Он выбрал карьеру, непопулярную после войны.

В современной Германии немногие граждане изъявляют желание служить в армии. Во времена моей юности к солдатам относились в обществе с уважением, и повсюду можно было видеть людей в военной форме. Подобное отношение к немецкому солдату в наши дни полностью отсутствует, и военнослужащие редко носят вне казарм военный мундир. По-моему, современные американцы большие патриоты, чем немцы. Они открыто выражают любовь и веру в свою страну, что несколько напоминает собой те чувства, что были в немецком обществе в 1930-х и 1940-х гг.

Несмотря на многочисленные книги, художественные и документальные фильмы о Второй мировой войне, я не испытывал никакой дискриминации из-за моего немецкого происхождения, и никто не пытался связать мое имя с преступлениями нацистского режима. Я не был солдатом нацизма; я был немецким солдатом, исполнявшим свой долг как гражданин и патриот.

Многие книги о войне неверно представляют эту ситуацию, но я верю, что большинство американцев понимают эту разницу. Несмотря на то что сами немцы привели Гитлера к власти, они поступили так по причине бедственного положения в экономике страны вследствие Великой депрессии, что сделало немцев более восприимчивыми к нацистской пропаганде.

Снова возвращаясь к событиям прошлого, я считаю, что Вторая мировая война началась из-за жестких требований Версальского мирного договора, ставшего итогом Первой мировой войны. Все же я полагаю, что союзные державы сделали ту же самую ошибку после окончания Второй мировой войны, приняв решение о разделении Германии и лишив ее исконных земель – сельскохозяйственных областей Восточной Пруссии, Померании, Силезии и Восточного Бранденбурга.

В то время как Западная и Восточная Германия воссоединились (в 1990 г.), трагическая судьба жителей, изгнанных из этих бывших немецких областей, теряется в тени гитлеровских преступлений. Миллионы людей потеряли свои дома и землю и стали беженцами. В сравнении с тем трудным положением, в котором оказалась моя семья после войны, этим немцам выпала гораздо более тяжелая судьба. Последствия той войны ощущаются еще до сих пор.

История последних 60 лет сложилась совсем по-другому, чем я ожидал. Западная Германия быстро восстановила свою экономику вскоре после того, как мы с женой эмигрировали. Это я приписываю двум факторам. Во-первых, немецкий народ проявил большую энергию и решимость возродить страну, лежавшую в руинах. В этих условиях предприниматели и профсоюзы работали совместно над восстановлением промышленности. Во-вторых, план Маршалла помог предоставить финансовые средства для интенсификации этого процесса. Хотя я никогда не сожалел о своем решении эмигрировать, я верю, смотря из сегодняшнего дня, что если бы я остался, то тоже смог бы добиться успеха.

Только после окончания Второй мировой войны и начала холодной войны немцы начали рассуждать в терминах «Восток» и «Запад». Однако на страны Запада и Россию в самой Германии смотрели по-разному. Перед войной немцы чувствовали, с одной стороны, отчужденность от развитых западноевропейских стран, а с другой – ощущали свое превосходство в культуре над Советским Союзом.

Вслед за национальной катастрофой жители Западной Германии осознали себя полноценными членами западного сообщества. Кроме того, немцы, как и жители Западной Европы, считали, что внешняя угроза исходит прежде всего от Советского Союза, они восприняли более либеральную культуру, сблизившую их с жителями западноевропейских стран. Возможно, что этот процесс интеграции, пришедший на смену политике изоляционизма, частично объясняет, почему немцы стали более терпимо относиться к территориальным потерям, чем это было после окончания Первой мировой войны.

У меня был собственный опыт существования в условиях нацистской диктатуры в течение 12 лет, а моя семья жила в Восточной Германии при диктатуре коммунистов, и я могу сказать, что на практике действия диктаторских режимов всегда одинаковы, несмотря на их расхождения в идеологии. Они сделают все возможное для того, чтобы только удержаться у власти. В этой борьбе за сохранение контроля над обществом велика роль средств массовой информации, особенно когда правительство препятствует выражению альтернативных точек зрения.

За время моей жизни у меня накопилось много вопросов и появилось циничное отношение к власти. Я многое узнал о правлении Гитлера, что мне было неизвестно во время войны. Когда я прочитал о концентрационных лагерях и других негативных сторонах диктатуры нацистов, мне открылись глаза на репрессивную и зловещую природу режима.

Вспоминая прошлое, можно сказать, что нацистская пропаганда, направленная против евреев, была высокоэффективной в создании атмосферы безразличия к их судьбе. В те времена у меня возникали сомнения в справедливости предпринимаемых против них мер, когда у них отнимали магазины и изгоняли из отдельных мест, но я не задумывался всерьез, что же происходило с ними. Кроме антиеврейских событий «хрустальной ночи», я ничего не знал о других случаях насилия в отношении евреев.

Мне было известно, что нацисты бросают своих политических противников в тюрьмы, включая евреев, но я не мог предположить, куда их потом высылают и что случается с ними в дальнейшем. Некоторых из них отпускали, и я полагал, что и остальные арестованные рано или поздно будут освобождены. Конечно, никогда при нацистах подобные вопросы не обсуждались открыто.

Если бы немцам стало известно о массовых убийствах евреев и других идеологических противников в лагерях смерти во время войны, я уверен, что это вызвало бы у них резкое неприятие нацистов. Все эти действия были совершенно незаконны и отвратительны с моральной точки зрения для большинства немецкого народа[60]. Это было не что иное, как преступная жестокость расистских фанатиков.

Когда я вспоминаю о страданиях советского гражданского населения во время войны, то они представляются мне частью общих страданий, вызванных войной. Трагическая гибель от голода сотен тысяч советских граждан во время блокады в Ленинграде может быть сопоставлена со смертью сотен тысяч гражданских лиц в Германии в результате бомбардировок авиацией союзных держав. Наша борьба была против коммунистической диктатуры, а не против русского народа, подобно тому как союзники сражались с диктатурой нацистов, а не с немецким народом. Жертвы войны очень часто являются безвинными жертвами, и я оплакиваю их всех.

Какие бы нас ни одолевали подозрения о нацистах и их политике, солдаты, вместе с которыми я сражался, с оптимизмом смотрели на будущее послевоенной Германии. Вместо этого, как выяснилось, мы были подопытными кроликами при осуществлении сумасшедшего плана Гитлера построить арийскую утопию в Европе.

Когда американцы вспоминают ту войну, важно, чтобы они понимали, почему так много немцев были готовы сражаться и умирать. Я попытался убедить всех читателей моей книги, что мы рисковали своими жизнями ради любви к своей Родине, и мы исполнили свой долг перед нашей страной в войне, которая, как мы считали, была неизбежной.

Хотя теперь мне ясно, что нацистские пропагандисты манипулировали немецким обществом, мы были искренне уверены, что Запад старался сохранить несправедливый мир, навязанный Германии в Версале, в то время как коммунистические власти Советского Союза представляли постоянную и смертельную угрозу Германии и европейской цивилизации. В то время для нас еще даже не началось осознание сущности нацизма.

Преступления нацистов имели место еще задолго до того, как родилось нынешнее поколение немцев, но почти все немцы сегодня признали злодеяния того времени и осуждают их. Я надеюсь, что мои друзья американцы также поймут, что сегодняшняя Германия совершенно другая страна, чем она была в 1945-м.

Война закончилась больше чем 60 лет назад, и я покинул Германию 55 лет назад. Приехав в Америку иммигрантами, мы с женой смогли построить новую жизнь и стать полноценными гражданами американского общества. Наши дети достигли успеха и подарили нам десять внуков и правнуков, настоящих американцев по взглядам и поведению.

Это наследие бывшего немецкого солдата, сражавшегося 60 лет назад за свою страну в войне и с Соединенными Штатами. Мой иммигрантский опыт отчасти уникален, но это составная часть совокупной истории американского народа. Возможно, в какой-то мере он похож на опыт немецкого народа, прошедшего трудный путь для того, чтобы стать полноправным членом западной общности наций со времени окончания Второй мировой войны.

Эта книга остается завещанием моей семье и моим согражданам, написанным с надеждой добиться наилучшего понимания тех страданий, которые перенесли на войне люди с обеих сторон. Жизнь коротка, но для многих она была слишком коротка.

Да сохранит Всемогущий Бог наше будущее и принесет людям надежду, любовь, понимание и мир этому миру.

Ко всем участникам нашего проекта

В работе над книгой нам помогали многие.

Мы благодарны Маури Хёрту, который познакомил нас и вдохновил на совместную работу. Его постоянная готовность поддержать проект всеми возможными способами оказалась бесценной. Мы также хотели бы поблагодарить его семью, предоставившую нам возможность собираться для работы в его доме в Ашвилле (Северная Каролина).

Проживающие в Германии сестры автора Марлен, Криста и Маргарет помогли вспомнить подробности большинства событий, описанных в книге. В США нам оказали помощь в этом дети автора Гарольд, Марион и Ральф.

Можно упомянуть многих других помощников в реализации нашего проекта. Уильям и Мэри Элеанор Хёрт, Эмми и Фред Трейнер отредактировали текст и сделали много ценных замечаний по его содержанию. Мы также высоко ценим своевременную помощь Скотта Дженкинсона в решении ряда технических проблем.

Профессор Билл Фортсхен из Технологического колледжа Монреаля дал нам ценные советы по написанию мемуаров и компоновке материала книги. Мы также благодарим за содействие профессоров Стефана Фрица из Восточного университета штата Теннесси и Курта Пилера из Университета Теннесси, высказавших ряд ценных идей в процессе написания книги.

И наконец, мы хотели бы поблагодарить Дэвида Фарнсуорта и Стива Смита, работников издательства «Кейсемейт», которые оценили важность нашего труда и помогли при его публикации.

Уильям Лаббек и Дэвид Хёрт

Приложение

Структура и снаряжение пехотного полка вермахта 1940 г.

А) Полковые подразделения.

1. Полковой командир, полковой штаб, офицер связи, начальник боепитания, капитан штаба. Также взвод штаба – писари, вестовые и шоферы.

2. Подразделения полкового снабжения (обоз).

Полковой офицер – врач, 2 ветеринара, взвод ремонта оружия, кухня, части снабжения продовольствием, интендант, казначей, вещевой обоз.

3. Взвод связи.

Фельдфебель, 4 отделения телефонистов (радиус действия 15 километров), 4 группы телефонистов (радиус действия 4 километра)

4. Кавалерийский взвод.

3 отделения, 1 повозка, 1 кузнец, 1 кухня.

5. Инженерное подразделение.

6 взводов, 6 легких пулеметов, 3 повозки с оборудованием.

Б) Три пехотных батальона.

1. В каждом батальонный командир, адъютант, начальник боепитания, батальонный офицер – врач, ветеринар и штаб батальона.

2. 1-й батальон.

Пехотные роты 1, 2 и 3-я. В каждой 12 легких пулеметов, 3 50-миллиметровых миномета. 1 пулеметная рота (4-я) с 12 тяжелыми пулеметами и 6 81-миллиметровых минометами. Также подразделение поддержки.

3. 2-й батальон.

Пехотные роты 5, 6 и 7-я. 1 пулеметная рота (8-я). Вооружение такое же, как и в 1-м батальоне.

4. 3-й батальон.

Пехотные роты 9, 10 и 11-я. 1 пулеметная рота (12-я). Вооружение такое же, как и в первом батальоне.

В) 1 рота тяжелого вооружения (13-я).

1 командир роты, 4 взвода, взвод связи и части поддержки.

Вооружение: 1, 2 и 3-й взводы – 2 75-миллиметровые легкие гаубицы в каждом (дальность стрельбы 5150 м[61]). 4-й взвод – 2 150-миллиметровые тяжелые гаубицы (150-миллиметровых пехотное орудие «33», дальность стрельбы 4700 м).

В 1942 г. к роте был добавлен взвод с 3 105-миллиметровыми минометами.

Г) 1 противотанковая рота (рота истребителей танков – 14-я).

1. Командир роты и 4 взвода.

Вооружение: в каждом взводе 3 37-миллиметровые противотанковые пушки, 1 легкий пулемет и части поддержки.

В 1941 г. 2 37-миллиметровые пушки были заменены 2 50-миллиметровыми пушками.

Д) В каждой роте был унтер-офицер, командовавший частями поддержки, унтер-офицер – оружейник, полевая кухня и санитар.

Унтер-офицеры обычно командовали ротными взводами.

Е) Общее вооружение полка:

118 легких пулеметов

36 тяжелых пулеметов

27 50-миллиметровых минометов

18 81-миллиметровых минометов

6 75-миллиметровых легких гаубиц (в 1942 г. появилось 3 105-миллиметровых миномета)

2 150-миллиметровые тяжелые гаубицы

12 37-миллиметровых противотанковых пушек (в 1941 г. 2 50-миллиметровые пушки)

В завершение

154-й пехотный полк[62], в котором я служил с 1939 по 1945 г., понес за все это время следующие потери: выбывшие из строя – 13 351 человек[63], из них убитых – 2382, раненых – 10 021 человек; 948 бойцов пропало без вести. Потери среди офицеров: из 300 выбывших из строя 73 убиты. Среди унтер-офицеров (соответственно) – из 2241 человека убитых 485. Среди остальных военнослужащих – из 10 810 человек 1824 убитых. 58-я пехотная дивизия заняла 2-е место среди дивизий группы армий «Север» по количеству награжденных военнослужащих (Зидовиц К. фон. История 58-й пехотной дивизии. 1939–1945 гг. Киль, 1952).

Иллюстрации

Студийный портрет автора книги, сделанный в 1939 г. в Люнебурге, Германия, вскоре после его призыва на военную службу

Принятие присяги 2 сентября 1939 г. в Люнебурге

На побывке в Пюггене, в кругу семьи, в начале 1940 г.

Соревнования в беге на 400 м в 154-м полку, лето 1940 г. Вервье, Бельгия

Обучение специальности радиста во взводе связи осенью 1939 г.

Воронка, оставленная 305-миллиметровым снарядом русского линкора «Красный Октябрь» («Октябрьская революция». – Ред.)

Рота на марше. Прибалтика, 1941 г. Автор шагает сзади и слева от командира роты, обер-лейтенанта фон Кемпски

Фотография, сделанная в Урицке. Помещена на первой полосе газеты, издававшейся в Ревеле (Таллине) на немецком языке

Фото, сделанное весной 1942 г.

Бункер в Урицке «У четырех старых служак»

На перекрестье дорог. Одна из стрелок указывает на Петербург (Ленинград). Поздняя осень 1941 г.

Короткий переход на лыжах от передовой до бункера. Урицк, зима 1941/42 г.

Автор – обер-ефрейтор, награжденный Железным крестом 2-го класса

На пороге бункера близ Ораниенбаума (с 1948 г. Ломоносов) летом 1942 г. (автор в центре)

Празднование Рождества 1942 г. в бункере близ Демянска

Студийный портрет, сделанный во время отпуска в 1942 г.

Автор у входа в бункер близ Демянска, Россия. Начало 1943 г.

Короткий отдых после боя

Удостоверение медицинской сестры Аннелизы Берндт, датированное 1 мая 1943 г.

Автор рядом со 105-миллиметровым минометом. Близ Ладожского озера. Лето 1943 г.

Во время отпуска в Германии весной 1943 г. Автор и его будущая жена на скамейке в парке

Вильгельм Люббекке – передовой наблюдатель, 1942 г. «У меня пистолет-пулемет МР-40 и бинокль»

На берегу озера Ильмень близ Новгорода. Осень 1942 г.

После награждения Железным крестом 1-го класса

150-миллиметровую гаубицу провозят по улицам города

Снайпер с винтовкой с оптическим прицелом. Демянск, зима 1942/43 г.

75-миллиметровая гаубица в действии. Вблизи Ладожского озера. Лето 1943 г.

Минометный взвод роты тяжелого вооружения

Одна из 75-миллиметровых гаубиц роты тяжелого вооружения ведет огонь в районе Ладожского озера. Лето 1943 г.

13-я рота на марше. 1943 г.

Новоиспеченный лейтенант рядом с бункером в Нарве. Эстония, 1944 г.

Автор рядом со своей лошадью Теа близ реки Даугавы, Латвия. Конец лета 1944 г.

Награждение бойцов роты тяжелого вооружения. Латвия, 1944 г.

Студийный портрет, сделанный во время отпуска. Начало 1944 г.

150-миллиметровая гаубица в Прибалтике

Новый командир роты В. Люббекке в окружении своих бойцов под Нарвой. Май 1944 г.

Одна из повседневных задач солдата на Восточном фронте – борьба со вшами

Студийный портрет автора и его жены Аннелизы. 1946 г.

Рядом с домом в Кливленде в Огайо, 1967 г. Справа налево: автор, жена Аннелиза, дочь Марион, сын Гарольд; в центре младший сын Ральф

Автор с женой на празднике Октоберфест в Северном Огайо, 1980 г.

Автор стоит рядом с 75-миллиметровым орудием на Абердинском испытательном полигоне в штате Мэриленд. 2003 г.

Примечания

1

Переехав на жительство в США, Вильгельм Люббеке изменил свое имя на Уильям Лаббек.

2

Ныне Приморск в Калининградской области России. (Здесь и далее примеч. ред.)

3

Скорость до 450 км/ч, бомбовая нагрузка до 3000 кг, мощное оборонительное вооружение – от 7 до 12 крупнокалиберных пулеметов.

4

Ныне Балтийская коса на российской стороне и коса Межея-Висляна на польской стороне.

5

Ныне Балтийск.

6

Ныне Штутово в Польше.

7

Ныне Гданьский залив.

8

Вермахт – вооруженные силы, на базе рейхсвера, по закону от 16 марта 1935 г. «О всеобщей воинской повинности» – в нарушение Версальского мирного договора 1919 г.

9

Люфтваффе – военно-воздушные силы – также в нарушение Версальского договора, по условиям которого Германии запрещалось иметь ВВС и строить военные самолеты.

10

А также США, Италией, Японией и объединившимися с ними 22 державами (Бельгия, Боливия, Бразилия, Китай, Куба, Эквадор, Греция, Гватемала, Гаити, Хиджаз, Гондурас, Либерия, Никарагуа, Панама, Перу, Польша, Португалия, Румыния, Сербо-Хорвато-Словенское государство, Сиам, Чехословакия и Уругвай).

11

Советскому Союзу пришлось пойти на заключение этого неоднократно предлагавшегося Германией договора из-за саботажа Англией и Францией усилий СССР по созданию системы коллективной безопасности, блокировавшей агрессивные устремления Германии. Сыграл свою роль и продолжавшийся на Дальнем Востоке (на р. Халхин-Гол) военный конфликт с Японией, союзницей Германии, что было чревато войной на два фронта.

12

Происхождение названия (как и многих других в Восточной и даже Центральной Германии) связано со славянами (вендами, как их называли немцы), которых в этих местах германские колонизаторы истребили или онемечили в течение X–XVII вв.

13

Германия потеряла в Первой мировой войне убитыми и умершими 2 037 000 солдат и офицеров.

14

После капитуляции голландской и бельгийской армий и эвакуации английских и некоторых французских соединений из района Дюнкерка, а также потерь в распоряжении французского командования из 147 дивизий осталась только 71 ослабленная дивизия против 140 дивизий немцев.

15

Всего вермахт с 10 мая по 24 июня потерял около 45,5 тыс. человек убитыми и пропавшими без вести и 111 тыс. ранеными. Французская армия потеряла 84 тыс. человек убитыми и пропавшими без вести, 1 млн 547 тыс. солдат и офицеров оказались в германском плену. Англичане потеряли свыше 68 тыс. человек убитыми, пропавшими без вести и пленными. Некоторые потери понесли также голландцы и бельгийцы.

16

Ныне Мамоново в Калининградской области России.

17

Ныне Полесск в Калининградской области.

18

После выборов на основе прямого, равного и тайного голосования в июле 1940 г. в Литве, Латвии и Эстонии к власти пришли народные блоки, которые решениями от 21 июля (народные сеймы Литвы и Эстонии) и 22 июля (государственная дума Эстонии) восстановили в своих республиках советскую власть, после чего приняли решение о вступлении своих республик в состав СССР. В первых числах августа VII сессия Верховного Совета СССР приняла Литву, Латвию и Эстонию в Союз Советских Социалистических Республик в качестве полноправных союзных республик.

19

Ныне Шилуте в Литве.

20

Советские гарнизоны размещались в республиках Прибалтики после подписания с ними в конце сентября – начале октября 1939 г. пактов о взаимопомощи и в ход демократических выборов не вмешивались.

21

Для нападения на СССР было выделено 5,5 млн человек. Из них 4,6 млн – германские войска, в т. ч. 3,3 млн сухопутные войска, в ВВС и войсках ПВО 1,2 млн человек. Кроме того, в агрессии приняли участие войска союзников Германии – 900 тыс. человек (Финляндии, Румынии, Венгрии и др.). Финны и венгры начали наступать на несколько дней позже. Тогда же фронт боевых действий расширился еще на 1300 километров от Балтики до Баренцева моря.

22

В 65 километрах, ныне в зоне затопления Нарвского водохранилища.

23

Обычное соотношение 1:3.

24

После контрудара 14–18 июля советской 11-й армии под Сольцами.

25

Определенное преувеличение. Однако 305-мм снаряд (фугасный) имел массу 470,5 кг.

26

Имеется в виду линкор «Октябрьская революция». До 1925 г. назывался «Гангут».

27

В советских источниках говорится только о танках КВ-1.

28

Вероятно, это были танки Т-26, несколько на них похожие, из 51-го отдельного танкового батальона, который имел танки КВ-1, БТ-7, БТ-5 и Т-26 и участвовал в этих боях, главную роль в которых сыграли 32 тяжелых танка КВ-1 124-й танковой бригады.

29

Т-26 или другие легкие советские танки.

30

В основном добровольцы из указанных стран воевали не в пехотной полицейской дивизии СС (с февраля 1943 г. 4-я полицейская моторизованная дивизия СС), а в добровольческой моторизованной дивизии СС «Викинг» (с ноября 1942 г. 5-я моторизованная дивизия СС, с октября 1943 г. 5-я танковая дивизия СС «Викинг»).

31

С 1796 до 1923 и с 1944 г. – Гатчина, в 1923–1929 гг. Троцк, в 1929–1944 гг. Красногвардейск.

32

27 марта войска 52-й и 59-й армий пробили узкую, 3–5 километров, горловину, соединившую 2-ю ударную армию с фронтом.

33

В Любанской наступательной операции 7 января – 30 апреля 1942 г. безвозвратные потери (в основном убитые и пленные) советских войск составили 95 094 человека, санитарные 213 303 человека. В операции по выводу из окружения 2-й ударной армии с 13 мая по 10 июля 1942 г. безвозвратные потери (пленные и убитые) составили 54 774 человека, санитарные 39 977 человек.

34

Так автор называет Ораниенбаумский плацдарм.

35

Это памятник «Тысячелетие России» (1862 г.). Отступая в январе 1944 г., немцы распилили этот памятник на куски, но вывезти не успели.

36

Так называемый рамушевский коридор, соединявший демянскую группировку немцев с основными силами, первоначально имел ширину 4, затем 6–8 километров и длину до 40 километров.

37

Немцы так держались за Демянский выступ фронта потому, что планировали встречными ударами из района Демянска и района Ржева в общем направлении на Осташков устроить котел Красной армии. Это им не удалось, но в 1942 г. эта угроза отвлекала крупные советские силы, пытавшиеся ликвидировать оба этих выступа. В начале 1943 г., когда нехватка войск стала явственно ощущаться, немцы, после понесенных страшных потерь зимой 1942/43 г. и замышляя реванш под Орлом, Курском и Харьковом, начали вывод войск сначала из района Демянска (до 28 февраля), затем и Ржевского выступа (2–31 марта 1943 г.) – под ударами советских войск.

38

Помимо уничтоженной 6-й немецкой армии были разгромлены 4-я немецкая танковая армия, 3-я и 4-я румынские, 8-я итальянская, 2-я венгерская армия, а немецкие 1-я танковая и 17-я армии бежали с Северного Кавказа.

39

Уже в Сталинградской битве (17 июля 1942 – 2 февраля 1943 г.) ситуация стала меняться – немцы и их союзники потеряли 1,5 млн человек убитыми, ранеными и пленными, больше, чем советские войска, потерявшие здесь 1 129 619 человек (в т. ч. 478 741 человек безвозвратные потери и 650 878 санитарные потери).

40

Немецкое командование тоже, если было надо, жертвовало огромными массами войск, пример – 6-я армия, которую заставили стоять под Сталинградом и умирать.

41

Аналогичные функции выполняла немецкая фельджандармерия.

42

Имеется в виду операция «Искра» 12–30 января 1943 г. Пробитый вдоль берега Ладожского озера коридор шириной 8–11 километров восстановил прямую сухопутную связь Ленинграда со страной. В течение 17 суток по берегу были проложены железная и автомобильная дороги. Вражеская блокада была прорвана.

43

Восточный фронт протягивался от места, где находился автор, на север еще более чем на 1000 километров к Баренцеву морю.

44

Согласно Нюрнбергским законам, принятым в нацистской Германии в 1935 г., брак немцев по крови с полукровками требовал особого разрешения (брак, когда у одного из супругов была четверть еврейской крови, а другой был немцем по крови, такого разрешения не требовал).

45

Имеется в виду пятиствольный «Небельверфер-42».

46

Ныне (с 1946 г.) Советск в Калининградской области России.

47

Группе армий «Север» было нанесено тяжелое поражение, было уничтожено 3 и разгромлено 23 дивизии противника.

48

Линия «Партера» простиралась от Балтийского моря далеко на юг до района Полоцка.

49

Так до 1917 г. называлась Лиепая.

50

Шёрнер (1892–1973) в описываемое время был генерал-полковником, а фельдмаршалом стал в апреле 1945 г.

51

Из общего числа попавших в советский плен военнослужащих вермахта, учтенных в лагерях НКВД по 22 апреля 1956 г. (2 733 739), умерло в плену 13,9 % (381 067), остальные вернулись домой.

52

Мемель (Клайпеда) был отрезан от Восточной Пруссии на суше уже с 10 октября 1944 г. в результате Мемельской операции советских войск. Связь Мемеля с Восточной Пруссией осуществлялась только по морю или, после переправы через узкий пролив, по косе Курише-Нерунг.

53

Земландский, ныне Калининградский, полуостров.

54

Группа армий «Север», с 26 января 1945 г. группа армий «Центр». А группа армий «Север», блокированная в Курляндии, с 26 января стала называться группой армий «Курляндия».

55

Ныне Приморск Калининградской области.

56

Советские репарации лишь на малую долю компенсировали последствия невиданного грабежа и варварских разрушений на временно оккупированной немцами и их союзниками территории СССР.

57

В Советский Союз вряд ли что-либо отправлялось – Германия в то время не могла прокормить и свое население.

58

В 1946 г. произошло слияние Коммунистической партии Германии и Социал-демократической партии Германии в Социалистическую единую партию Германии (СЕПГ), которая была правящей в возникшей в 1949 г. Германской Демократической Республике, прекратившей существование в 1990 г.

59

Если строго, то уже не на полуострове Гаспе, а за его пределами в глубине материка.

60

Большинство немцев знало о том, что происходило в концлагерях, сеть которых покрывала территорию Германии и оккупированных стран.

61

Пехотное 75-мм орудие «18» имело дальность стрельбы 3500 м, дальность 75-мм пехотного орудия «37» 4800 м, а вот указанная автором дальность 5150 м была у 75-мм пехотного орудия «42», появившегося в войсках позже – в 1944 г.

62

По штату в пехотном полку вермахта состояло 3049 чел., в том числе 75 офицеров, 7 чиновников, 493 унтер-офицера и 2474 рядовых.

63

То есть 4,5 штатного состава.

Content

Вильгельм Люббеке
У ворот Ленинграда. История солдата группы армий «Север». 1941–1945

Предисловие

Введение

Пролог. Апрель-май 1945 г.

Глава 1. Деревенское воспитание

Глава 2. При диктатуре нацистов. 1928–1936 гг.

Глава 3. Прелюдия к войне. 1936–1939 гг.

Глава 4. Военная подготовка. Август 1939 – май 1940 г.

Глава 5. Война на Западном фронте. Май 1940 – апрель 1941 г.

Глава 6. Блицкриг в России. Апрель-июнь 1941 г.

Глава 7. К воротам Ленинграда. Июль-сентябрь 1941 г.

Глава 8. Зима в Урицке. Сентябрь 1941 г. – март 1942 г.

Глава 9. Контрнаступление на Волхове. Март-август 1942 г.

Глава 10. Демянский коридор. Сентябрь 1942 – март 1943 г.

Глава 11. Оборонительные бои на Ладоге. Март-сентябрь 1943 г.

Глава 12. Кандидат в офицеры. Сентябрь-декабрь 1943 г.

Глава 13. Военное училище. Декабрь 1943 – май 1944 г.

Глава 14. Возвращение на фронт. Май-октябрь 1944 г.

Глава 15. Отступление на землю рейха. Октябрь 1944 – январь 1945 г.

Глава 16. Катастрофа. Январь-май 1945 г.

Глава 17. Цена поражения. Май-июль 1945 г.

Глава 18. Послевоенная Германия. 1945–1949 гг.

Глава 19. Новая жизнь на чужбине. 1949 г. – наше время

Эпилог

Ко всем участникам нашего проекта

Приложение

В завершение

Иллюстрации

Примечания