Джессика Кьярелла

Пропавшие девушки

Посвящается Мэтту и Сьюзан

…Когда она наиболее тесно сочетается с красотой…

Итак, смерть красивой женщины, несомненно,

есть самый поэтический замысел, какой только существует в мире.

Эдгар Алан По

Серия «Психологический триллер»

Jessica Chiarella

THE LOST GIRLS

Перевод с английского М. Прокопьевой

Печатается с разрешения G.P. Putnam’s Sons, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC.

© Jessica Chiarella, 2021

© Перевод. М. Прокопьева, 2021

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

Глава 1

Мир полон пропавших девушек. Их великое множество. Это девушки, которые растворяются в ночи, которые вкалывают себе героин и исчезают с лица земли, которые влюбляются в других девушек, а потом, вернувшись домой, обнаруживают, что родители сменили замки. Девушки, которые убегают сами, девушки, которых похищают. Грешные девушки, чей интерес к противоположному полу сильнее любви к Иисусу. Девушки, которых запирают в подвалах и держат там, пока они не произведут на свет очередных девушек. Их общий вес мог бы пустить ко дну корабли целого флота. Мне все про них известно. Знать эти вещи — моя работа.

Запись льется из динамиков в переполненном зале театра в Мидтауне. Свет на время выключен, а над сценой парит логотип в виде радиомикрофона в стиле ретро, освещенный фиолетовыми неоновыми лучами. Словно распятие в церкви.

Одних девушек ищут. Иногда за дело берется полиция, иногда проводятся бдения при свечах, добровольцы открывают горячие линии, на местных новостях появляются убитые горем родители, умоляющие о помощи. Других никто даже не пытается разыскать. Если они вели себя неподобающим образом и имели подпорченную репутацию, родились в неподходящем месте или в неподходящей семье, им позволяют просто исчезнуть. Бывает и так, что никто даже не знает о том, что девушка пропала. Потому что до нее изначально никому не было дела. В этом смысле моей сестре повезло: ее любили. Ее искали. И не думаю, что когда-нибудь я перестану ее искать.

Я стою у барной стойки слева от зрителей и чувствую, как ко мне приближается мужчина. Мне даже не нужно смотреть в его сторону, я просто это чувствую, словно статическое электричество на волосках на руке. Подобное шестое чувство формируется у тех, чья жизнь похожа на мою. Такой у меня дар. По этому поводу друзья в колледже подшучивали надо мной, говорили, что я обладаю какими-то экстрасенсорными способностями. Конечно, это неправда. Просто я очень внимательна.

По моим подсчетам моя сестра была шестнадцатой пропавшей девушкой за всю столетнюю историю Сатклифф-Хайтс, штат Иллинойс, и одной из двух похищенных — хотя другой была шестилетняя девочка, которую отец увез в Висконсин в ходе судебного процесса об опеке в тысяча девятьсот семьдесят третьем году. Спустя два дня та девочка вернулась живой и здоровой, как только полиция объявила ее в розыск. Остальные в основном сбежали из дома сами. Девушки, работавшие на крупных фабриках в Чикаго в начале сороковых. Сообразительные подростки, которых в шестидесятые сманили на запад калифорнийскими обещаниями. С Мэгги все было совсем не так.

Он заказывает выпить, «Саузен Комфорт» с колой, и напиток липнет ко льду в бокале, будто сироп. Я и не глядя знаю, кто он. Если бы он заказал индийский светлый эль, то оказался бы одним из молодых продюсеров в твидовом пиджаке с энциклопедическим знанием аудиооборудования. Если виски — значит, бойкий журналист, занимающийся расследованиями. Наверняка его голос хорошо звучит на радио, и вещать ему удается чуть лучше, чем писать. Но «Саузен Комфорт» с колой? Да это инвестор, один из тех типов, которые финансируют продюсерские компании, потому что вычитали где-то, что подкасты начинают приносить немалую прибыль, а на то, чтобы заниматься техникой, им не хватает мозгов.

Мэгги пропала шестнадцатого октября тысяча девятьсот девяносто восьмого года. Она села в машину с каким-то мужчиной. Возможно, это был ее знакомый. Возможно, она чем-то привлекла его внимание, когда в тот день возвращалась домой. Этого мы не знаем. Не знаем даже, что это была за машина — то ли синий, то ли серый, то ли серебристый седан. В сумерках трудно было разглядеть, особенно восьмилетнему ребенку. Особенно испуганному. Я бросилась бежать, как только Мэгги отпустила мою руку. Она осталась на месте, а я помчалась домой. Я убежала, потому что она мне так велела. Это было последнее, что сказала мне сестра.

Звук стихает, зал взрывается аплодисментами, а на экране появляются слова: «“НЕИЗВЕСТНАЯ”, номинант в категории “Лучший многосерийный дебют”». Сверху курсивом тонкими золотистыми буквами написано: «Ежегодная церемония вручения наград АПА». Выглядело бы утонченно, если бы пол возле бара до сих пор не был липким после состоявшегося вчера в этом зале рок-концерта.

— Вот этот и победит, — говорит мужчина рядом со мной, потягивая напиток через крошечную соломинку.

На нем пиджак поверх футболки с V-образным вырезом. Волосы, подстриженные в стиле «фейд» и приглаженные дорогой помадой, слишком ярко блестят в отсветах софитов. Слегка выпирающий живот нависает над пряжкой пояса. Видимо, спортзалу не под силу одолеть все эти сахаросодержащие напитки.

— Откуда такая уверенность? — спрашиваю я, а его рука тем временем скользит по барной стойке и почти касается моего локтя. Кажется, он не собирается в ближайшее время возвращаться на место.

Чертово платье — вот в чем проблема. Это платье моей подруги и соавтора Андреа, она убедила меня надеть его, утверждая, что кто-то должен и дальше получать удовольствие от одежды, которую она носила до беременности. А я согласилась, даже не подумав о том, что и без каблуков на три дюйма выше ее, а сегодня я на каблуках. Платье короткое и как будто заявляет о каких-то намерениях, словно я героиня судебного сериала девяностых, пытающаяся сделать громкое заявление на тему моды и феминизма. Я решила как можно больше стоять во время этого нескончаемого мероприятия, а значит, мне приходится ошиваться около бара и заказывать напитки с невероятной даже для меня скоростью. При этом я, судя по всему, выгляжу так, будто весь вечер ждала, когда мужчина, у которого волосы на груди торчат сквозь футболку из натурального хлопка, начнет оказывать мне знаки внимания.

— Все любят истории о мертвых девушках, — говорит он. — Люди просто обожают подобную муть.

— Пропавших. О пропавших девушках, — уточняю я, и мой собеседник, слизывая капли коктейля между большим и указательным пальцами, издает на удивление высокий смешок.

— Да она точно мертва! Быть не может, чтобы выжила. — Он делает большой глоток. — Отстой… Шоу, которое продюсирует моя компания, намного лучше.

— Да ну? Это какое же? — без всякого выражения спрашиваю я, потягивая сухой мартини.

Вот она я, девушка в коротком платье, с коротко стриженными волосами, играю отведенную мне роль, как и все остальные. Ношу растушеванные тени. Пью терпкие напитки. Крутая и хитрая, как суперзвезда с картины Уорхола.

— «Шоу Чака Хоффмана», — отвечает он.

Слышала про такое. Чак Хоффман пытается подражать Бену Шапиро, но, скорее, попадает в одну категорию с Алексом Джонсом[1].

— Это награда за лучший дебют, — говорю я. — Уверена, ваше шоу в другой категории.

— Ну и ладно, — говорит он. — Оно все равно лучше. Никаких мертвых девушек.

— Может, вы, ребята, просто недостаточно стараетесь, — отвечаю я, и он снова начинает пьяно хихикать.

— Мило, — говорит он, как будто приятно удивлен моим остроумием. Кончиком пальца он, словно экспериментируя, проводит по моей руке. — А ты забавная.

На секунду позволяю себе вообразить, как разбиваю бокал о его переносицу. Интересно, что проще разбить — ножку бокала для мартини или мягкие ткани его лица? Впрочем, время неподходящее. На сцене к микрофону подходит женщина в платье с блестками. На темном экране у нее над головой появляются слова, и она зачитывает названия:

ЛУЧШИЙ МНОГОСЕРИЙНЫЙ ДЕБЮТ

«ТЕАТР АБСУРДА»

«ЧЕМПИОНЫ С МЕСТА СОБЫТИЙ»

«СОЛГИ МНЕ»

«НЕИЗВЕСТНАЯ»

— Тебя как зовут? — спрашивает мужчина.

— Марти, — честно отвечаю я, потому что не могу здесь назвать свой обычный псевдоним, а значит, делать нечего, приходится сказать правду.

По залу разносятся аплодисменты.

— Ну, что я говорил? — спрашивает он.

— Что? — переспрашиваю я.

Он указывает на сцену. На экране тем же самым золотистым шрифтом написано: «“НЕИЗВЕСТНАЯ”, победитель в категории “Лучший многосерийный дебют”».

— Так что мне будет за то, что я угадал?

Похоже, он собой чрезвычайно гордится. Вытаскиваю из бокала оливки и допиваю мартини. Оно обжигает горло. Чисто ради прикола опускаю шпажку с еще мокрыми оливками ему в стакан и слегка помешиваю.

— Какого хрена? — возмущается он, скривившись.

— Поздравляю, — отвечаю я и иду на сцену забрать награду.

Если честно, несмотря на то, что я сказала мистеру «Саузен Комфорт» с колой, все действительно началось с мертвой девушки. Неизвестную номер 4568 привезли в офис судмедэксперта округа Кук семнадцатого апреля две тысячи восемнадцатого года. Ее бросили на улице возле «Масонского медицинского центра» во время весенней грозы. Согласно отчету судмедэксперта, в венах у нее было полно героина и моноэтиленгликоля, более известного как антифриз. Ей было лет тридцать-тридцать пять. У нее были удалены миндалины и наблюдалась легкая анемия, скорее всего, из-за того, что она недавно родила. На правом бедре — большая татуировка в виде ящерицы. И у нее были светлые волосы.

Звонок застал меня за обедом с Андреа. Если бы детектив Ричардс еще работал в полиции Чикаго, он, наверное, сам бы со мной связался. Но когда пропала моя сестра, ему уже было за сорок, и в две тысячи семнадцатом он вышел на пенсию. Сменивший его на этом месте детектив — какой-то сопляк, только что получивший повышение после работы под прикрытием в отделе нравов, — видимо, не счел нужным набрать мой номер, хотя бы из вежливости. К счастью, каждые шесть месяцев в течение последних десяти лет я угощала секретаря в приемной судмедэксперта завтраком, так что когда у нее на столе оказалось это дело, она вспомнила Мэгги и связалась со мной.

Все-таки многие детали совпадали. Возраст, волосы, удаленные миндалины. Секретарь даже не знала, что любимой плюшевой игрушкой Мэгги была синяя игуана, которую отец купил ей в зоопарке Линкольн-парка, когда ей было семь лет. Остальных особенностей с лихвой хватило, чтобы предположить, что неизвестной могла быть Мэгги.

Идея записать все случившееся принадлежала Андреа. Мы с ней раньше работали вместе, она брала у меня интервью для серии подкаста в жанре true crime, который продюсировала несколько лет. Да и дружим мы с колледжа, где она изучала журналистику, а я сначала увлекалась криминологией, потом социологией и, наконец, перешла на отделение английской литературы. Когда у меня зазвонил телефон, мы сидели во французском бистро в Лейквью, поскольку Андреа утверждала, что во время первого триместра беременности ее не тошнит только от круассанов с кучей неподсоленного масла. Должно быть, она почувствовала, что речь идет о Мэгги, когда я встала из-за стола, чтобы ответить на звонок. Должно быть, она все поняла по тому, как я стояла на солнце у входа в бистро, прислонившись к побеленной кирпичной стене. Может, я выглядела шокированной. Может, я ухватилась рукой за дверь, опасаясь потерять равновесие; может, на стекле остался белый след в форме полумесяца из отпечатков пальцев. Ничего про тот момент не помню. И все же Андреа наверняка все поняла, потому что когда я вернулась, она уже включила диктофон и положила его на стол между нами.

— Что случилось? — спросила она и подняла руку с серебряным кольцом на пальце, чтобы не дать мне поспешно ответить. Журналистка до мозга костей. — Чтоб ты знала, я записываю.

— Ага, — ответила я, чувствуя, как от лица отливает кровь, а в пальцах ощущается нервное покалывание. Как будто я спала в неудобной позе и только что проснулась. — Ну, видимо, в морге появилась неизвестная.

Я взяла вилку и воткнула ее в несколько тонущих в заправке листиков салата, прежде чем поняла, что никак не смогу поднести их ко рту, прожевать или проглотить. Андреа так поджала губы, что не стало видно ее темной помады.

— Там думают, это Мэгги? — наконец спросила она, переходя прямо к делу.

Это напомнило мне о том, почему мы дружим. Она знала, что я буду огрызаться, если начать со мной сюсюкать. Я всегда злюсь, стоит мне почувствовать, что меня жалеют.

Я перечислила приметы неизвестной. Андреа достаточно хорошо изучила дело Мэгги, чтобы все понять и сделать собственные выводы.

— Значит, в ее деле появилось что-то новое впервые за… сколько? — спросила Андреа.

— Лет за восемь, — ответила я, вспоминая прошлый случай, прошлую «девушку, которая могла бы быть Мэгги». Раньше, когда моя сестра только пропала, такое случалось чаще. Но по прошествии двадцати лет ее уже никто не искал. Никто не знал, что нужно искать. — У нее на бедре татуировка. По словам помощника коронера, синяя ящерица.

Помню, как Андреа быстро поднесла руки к лицу, коснувшись мизинцами рта, а остальные пальцы растопырив на щеках. Она глядела на меня поверх кончиков пальцев, на лбу у нее проступили морщины.

Я знала, о чем она думает. Что у меня тоже есть татуировка синей игуаны — на ребрах справа в дань памяти пропавшей сестры. Что вселенная, разумеется, не могла подстроить столь потрясающее совпадение. Что это наверняка она. Наконец-то, моя сестра.

На следующей неделе мы записали шесть серий нашего будущего подкаста, начиная с нечеткой записи нашего разговора в бистро. Сначала мы собирались предложить их в качестве продолжения той старой серии о деле Мэгги, которую мы записали раньше, но потом, когда оказалось, что многочасового материала хватит больше чем на одну серию, решили выпустить его сами. Мы перебрали все подробности дела моей сестры и выяснили все, что могли, из отчета о вскрытии неизвестной. Я часами торчала на форумах true crime в Сети, обсуждая детали дела и получая советы от других помешанных сыщиков-любителей, полицейских в отставке и скучающих студентов, пытавшихся расследовать нераскрытые преступления. Андреа разыскала санитара из больницы, обнаружившего труп, и забросала его вопросами, пока он обедал в небольшой пекарне напротив «Масонского медицинского центра». И я говорила, просто говорила, часами, без перерыва. Выдвигала предположения о том, почему Мэгги исчезла так надолго. Что значит, если неизвестная действительно моя сестра. И что значит, если это не так.

После того как подкаст вышел, многие из оставивших отзыв говорили, что именно в этих беседах его изюминка. Слушателям нравилось, что это не только история моей сестры, но и моя собственная, искреннее изображение детской травмы, подробный анализ чувства вины выжившего человека. Я говорила о смерти отца, о разбитых отношениях с матерью, о кошмарах, которые не покидали меня. О том, что с тех пор, как я позволяла себе надеяться найти разгадку исчезновения сестры, прошли годы, потому что надежда может обернуться кошмаром, превратиться в свинцовый груз и утащить человека на дно, если он это допустит. Слушая подкаст после того, как Андреа смонтировала наши разговоры в логичное повествование, я даже не всегда помнила, как говорила что-то из этого. Не могла представить, что захочу выразить словами все то, что бушевало внутри меня. В собственном голосе я слышала, как отчаянно хочу найти ответ. Я цеплялась за все. Значит, я все еще тонула.

Разумеется, я рассказала им далеко не все. Есть вещи, которые я так и не смогла заставить себя признать — о том, что происходит, когда твоя сестра садится в машину с незнакомцем и больше ее никто никогда не видит. Когда пропала сестра, я была совсем ребенком, поэтому еще долго убеждала себя, что, может быть, где-то там, в большом мире, она живет своей жизнью. Вместо того чтобы представлять себе все, что могло с ней случиться, как это делали другие, я рисовала в своем воображении возможные варианты ее жизни. В восемь лет я думала, что она, наверное, сбежала в Голливуд и стала кинозвездой. Я ездила на велике в наш крошечный городской видеомагазин и искала на обложках видеокассет лицо сестры. Или, к примеру, ее похитили пришельцы. А может, у нее амнезия, или она скрывается по программе защиты свидетелей, или же у нее тайный роман, нехороший бойфренд. Возлюбленный-вампир. Религиозная секта. Сова, бросающая нам в камин приглашения в какое-нибудь волшебное место. Я перебирала все возможные причины, по которым девушка может исчезнуть, не попрощавшись с сестрой. Не передать весточку родным. Не попытаться дать им знать, что где-то там, в другом месте, с ней все в порядке.

Вслух я бы ни за что не призналась, что двадцать лет спустя все еще позволяю себе верить в нечто подобное. Оберегаю себя от более мрачных вероятностей, строю нормальную жизнь в пустоте между мыслями о Мэгги. Именно это позволило мне окончить школу, поступить в колледж, выйти замуж. Жить обычной жизнью, притворяясь, что не дергаю постоянно за крюк у себя в груди, привязывающий меня навечно к тому моменту моей жизни, когда мне было восемь.

Существовала также и более мрачная правда. Если бы неизвестная номер четыре-пять-шесть-восемь оказалась моей сестрой, всем этим мечтам пришел бы конец. Это оборвало бы все жизни, которые я годами сочиняла для нее. Она бы действительно исчезла, так же, как давно уже исчезла для многих других людей.

Конечно, той неизвестной была не Мэгги. Это доказал анализ ДНК. Поскольку во время розысков преобладала версия, что Мэгги сама сбежала из дома, полиция не стала брать образцы ДНК у членов нашей семьи. Так что ДНК неизвестной сравнивали с мазком, который взяли у меня. Хотели установить родство. На то, чтобы получить результаты, ушло три дня, и мы записали финальную серию сезона, когда детектив Кайл Олсен, новичок, взявшийся за дело моей сестры, позвонил мне, чтобы сообщить результаты. Я так и не смогла послушать ту финальную серию, хотя прошло уже несколько месяцев, хотя подкаст стал одним из самых популярных за год. Даже несмотря на то, что надежда едва не уничтожила меня.

Не хочу слышать нотку облегчения, проскользнувшую в тот момент у меня в голосе. Часть меня совершенно очевидно благодарна за то, что тайна моей сестры до сих пор не раскрыта. Не хочу слышать то, что, вероятно, слышат другие: благодарность женщины, которой все еще позволено надеяться, что ее пропавшая сестра жива. Ведь, если честно, я больше не надеюсь, что она жива. Не думаю, что когда-либо снова увижу ее. Облегчение теплится лишь в той части меня, которая предпочитает представлять, как она живет где-то отдельно от меня, чтобы я все еще имела право ненавидеть ее за это.

Сейчас рано — только что пробило шесть утра, а я, до конца так и не протрезвев, еду в аэропорт. Вчера после церемонии вручения наград меня зачем-то понесло на вечеринку в баре отеля, а потом еще на одну — в баре неподалеку. Время поджимало, и я успела только заскочить в отель, снять мятое, пропахшее пролитой водкой платье Андреа и заказать такси в аэропорт.

Тяжелую награду беру на борт в ручной клади. Она заостренная, стеклянная, с гравировкой. Выглядит так, будто при определенных обстоятельствах ее можно использовать как холодное оружие. Ну, скажем, когда героиня фильма ужасов, красивая и стройная, вся в крови, во время финальной погони пронзает ею убийцу. Даже странно, как это мне разрешили пронести ее в салон самолета.

Конечно, у меня в квартире нет для нее места. Там недостаточно места даже для полок, чтобы расставить книги. Не то что моя прежняя квартира, где было три спальни, встроенные полки и винтажные витражи в чикагском стиле над дверью черного хода. Думаю, награда займет достойное место в офисе Лэйн — главы нашей продюсерской компании. Андреа дома она точно не нужна, ведь совсем скоро ее малышка начнет везде ползать.

Большую часть полета я сплю, несмотря на то что мужчина в соседнем кресле на полной громкости смотрит в ноутбуке фильм про супергероев и я даже слышу звуки каждого взрыва, вырывающиеся из его наушников. Как только мы приземляемся в Чикаго, вывожу телефон из авиарежима, и на экране выскакивает уведомление о голосовом сообщении. Эрик. Наверняка что-то о моей победе. Стоило мне сойти со сцены, как Лэйн, Андреа и все остальные члены нашей команды кинулись мне звонить, но Эрик всегда ложится рано, даже по выходным. Он из тех, кто спит в одежде для бега и встает на рассвете. А еще ему прекрасно удается образ сочувствующего бывшего. Он по-прежнему поддерживает меня, по-прежнему желает мне самого лучшего. Несмотря на все, что я сделала.

Я страшно устала, меня сильно мутит, поэтому вместо того, чтобы сесть на поезд Синей линии из аэропорта О’Хэр, беру такси. Считаю, что моя победа заработала мне как минимум еще одну поездку за счет продюсерской компании. В конце концов, это ведь история моей сестры принесла им известность.

Моя крошечная однокомнатная квартирка расположена в квартале Аптаун над хэдшопом[2] и напротив одного из лучших в городе вьетнамских ресторанов. Именно в такое место переезжаешь, когда уходишь от мужа, не взяв с собой ничего, кроме степени бакалавра английской литературы и обширного послужного списка в различных барах. Конечно, Эрик предлагал дать мне больше, потому что он исключительно порядочный человек. Но я не сочла возможным взять у него деньги, когда уходила, ведь за те пять лет, что мы прожили вместе, серьезная работа была только у него. С тех пор как мы расстались, я в основном работаю барменом в готическом клубе в Эвондейле по ночам, а днем продвигаю подкаст. «Лучший дебютный подкаст две тысячи восемнадцатого года», — думаю я, отпирая дверь в квартиру и забрасывая сумку — с наградой и прочими вещами — на диван из магазина подержанной мебели.

По правде говоря, квартира не так уж плоха. Просто никому пока не пришло в голову начать перестраивать старые здания в этом районе, представляя их «винтажными». Поэтому краска на стенах выглядит пожелтевшей и шероховатой, поскольку каждый из жильцов за прошедшие сто лет добавлял новый слой, а истоптанные деревянные полы, испещренные царапинами — следами неоднократной перестановки мебели, местами обесцветились из-за дождливых весен и периодически протекающих труб. Окна такие тяжелые, что я с трудом их поднимаю, а чтобы они не закрылись, приходится подставлять под раму чурбан. Батареи всю зиму трещали, шипели и грохотали, а теперь, летом, жарко и влажно. Но все это кажется мне более искренним, чем гранитные столешницы и элитный холодильник «Саб-Зиро» в старой квартире. А может быть, это я стала более искренней, чем была в безукоризненно отделанной трехкомнатной квартире, где жила с мужем. В этом заключается трагедия. Она заставляет тебя прекратить лгать по привычке.

В кармане вибрирует телефон. Иду в кухню, наклоняюсь над раковиной и пью воду прямо из-под крана, и к черту всякие там фильтры. Из-за похмелья и перелета чувствую себя выжатой, от обезвоживания болит все тело. Голова словно песком набита, и малейшее движение вызывает острую боль, курсирующую по всему черепу. Телефон выдает два уведомления, и, бросив взгляд на экран, вижу голосовое сообщение с неизвестного номера и смс от Андреа: Еду. Мелкая со мной.

Прохожу по комнате, падаю на диван вместе с сумкой и кладу на нее ноги. Близость к квартире Андреа — одно из несомненных преимуществ этого жилья. Она живет неподалеку в Андерсонвилле вместе со своей супругой Триш, дизайнером по интерьеру, которой моя квартира безумно понравилась, несмотря на то, что у меня нет денег на ремонт.

— У этого места огромный потенциал, — сказала она, когда в первый раз зашла в гости. В помещении тогда еще пахло краской и гипсокартоном. — Любой дизайнер может превратить свежеотреставрированный дом в прекрасное жилье при наличии бюджета в двадцать тысяч долларов. А это настоящий вызов, — добавила она.

У нее загорелись глаза. Она уже представляла, во что может превратиться эта квартира после того, как она с ней закончит.

Так что последние полгода Триш рыскала по распродажам и магазинам подержанной мебели, собирая очаровательную, пусть и весьма эклектичную, коллекцию мебели. Поначалу это напоминало заговор, целью которого было вытащить меня из дома по выходным, чтобы отвлечь от неудачного брака, но и после того, как подкаст набрал популярность, Триш раза два-три в месяц посылает мне фотографии обнаруженных ею в городе вещиц. Светло-зеленое бюро с выдвижной крышкой, которому «легко подобрать новую отделку», или сервант, который никак не поднять по узкой лестнице моего здания. Хоть я и ценю ее помощь, мне все же интересно: неужели она рассчитывает, что я задержусь в этой дешевой, разваливающейся на части съемной квартире дольше, чем хотелось бы?

Отправляю Андреа смайлик в виде поднятого вверх большого пальца и слушаю голосовое сообщение. Шумы на линии на мгновение наводят меня на мысль, что сейчас запустится запись, которая уведомит меня, что я выиграла отдых на Гавайях. Или, что еще хуже, это один из тех звонков, которые я начала получать с тех пор, как подкаст вышел в эфир. Звонков, при которых не высвечивается номер, на линии царит тишина, и возникает ощущение, будто на том конце провода кто-то дышит. Однако вместо этого раздается тихий, осторожный голос:

— Здравствуйте, я пытаюсь связаться с Марти Риз. Прошу прощения за то, что звоню на ваш личный номер, но в вашей продюсерской компании выразили сомнение, стоит ли связывать меня с вами, а мне удалось достать ваш номер через общего знакомого. Меня зовут Ава Вриланд. Думаю, у меня есть информация о преступлении, которое, возможно, как-то связано с делом вашей сестры.

Это не первый подобный звонок с тех пор, как подкаст вышел в эфир. Наверное, как минимум пятнадцатый. Многие передают наводки или советы, так что Лэйн даже подумывает нанять частного сыщика, чтобы отследить как можно больше наводок, ведь мы с Андреа уже по уши в этом погрязли. Но эту женщину отличает спокойствие, глубина голоса. Она не пытается заинтриговать меня, как другие, те, кто едва сдерживает волнение, сообщая мне, что «знают кого-то, кто может быть в этом замешан», или «могут помочь добиться прорыва в деле». Судя по интонации, она даже не знает, что конкуренцию за мое внимание ей составляет множество людей, имеющих свою версию о том, что произошло с Мэгги. Ее официальный голос и четкая дикция напоминают чересчур профессиональный выговор магистра делового администрирования во время рабочего собеседования.

— Я была бы рада поговорить с вами, когда вам будет удобно, — говорит она и оставляет мне свой номер.

Я его не записываю. От сонливости мне трудно сосредоточиться. Все звонки — Аве Вриланд и остальным — подождут, пока я не передохну. В конце концов, Мэгги никуда не денется. Мэгги вообще нигде нет.

Глава 2

Меня будит звук ключа, поворачивающегося в замке входной двери.

— Марти?

Голос Андреа. Не вставая с дивана, поднимаю руку. Секунду спустя на меня сверху вниз смотрят две пары глаз. Большие темные глаза Андреа, глядящие из-под собранных в пучок кудрявых волос, и круглые, светло-карие глазки Олив на пухлом детском личике. Поднимаю обе руки, выполняя пальцами преувеличенные хватательные движения, и получаю награду: Андреа вытаскивает Олив из нагрудной сумки и вручает ее мне.

— Ну и где она? — спрашивает Андреа.

— В сумке.

Ненадолго приподнимаю Олив и смотрю, как она улыбается мне, но потом у нее на нижней губе выступает капелька слюны, и я сажаю ее себе на живот, прежде чем эта капелька упадет мне на лицо. Олив хихикает и ерзает, пока я рукавом вытираю ей подбородок. От нее пахнет персиками и тальком.

— Можно? — спрашивает Андреа, указывая на мои ноги. Я приподнимаю их с сумки, чтобы она могла стащить ее с дивана и расстегнуть молнию. Порывшись в ворохе одежды, Андреа извлекает награду во всем ее стеклянном великолепии. — Поверить не могу, что все пропустила. Триш убить мало за то, что мне пришлось работать.

Сдвинув кипу рекламных рассылок на край кофейного столика, она присаживается. На ней комбинезон, и так носить комбинезон умеет только Андреа. На ней зеленая водолазка с короткими рукавами, а штаны подвернуты над рабочими сапогами из коричневой кожи. Как будто она пришла с фотосъемки для журнала о материнстве, целью которого является продажа джинсов. Или заставить женщин завести ребенка в двадцать с хвостиком.

— Ну, как все прошло? — спрашивает она.

— Чинно, — отвечаю я, преувеличенно хмурясь в сторону Олив, которая широко мне улыбается.

— В каком смысле? — Краешком пледа на диване она стирает с награды случайный отпечаток пальца.

— Ни с кем потрахаться не хотелось, — отвечаю я, потому что знаю, какую это вызовет реакцию.

— Прошу, не произноси слово «трахаться» при ребенке! — Сама она произносит это слово шепотом.

— Приношу глубочайшие извинения, — на полном серьезе обращаюсь я к Олив. — Ни с кем не хотелось… поиграть.

— Так, может, это прогресс, — говорит Андреа. — Помнится, еще недавно не было никого, с кем бы тебе не хотелось… поиграть.

— Ой-ой, — отвечаю я.

Но она права. Как показывают исследования, лучший способ разрушить прекрасный брак — трахать всех, кого ни попадя. А с тех пор, как мы запустили «Неизвестную», я провела собственные исследования на эту тему.

— Ты что-нибудь ела? — спрашивает она.

— За всю жизнь? — отвечаю я, хотя на самом деле очень люблю, когда Андреа разыгрывает из себя наседку.

— Господи, у меня как будто двое детей, — закатив глаза, бормочет она, затем встает, с трепетом ставит награду на кофейный столик и идет на мою крошечную кухню.

Слышу, как она копошится в холодильнике, и мысленно прикидываю, что она там найдет. Бутылку сухого вермута, полупустую банку дижонской горчицы, увядший пучок зеленого лука и штук пятнадцать старых контейнеров навынос. Из этого не приготовишь роскошное блюдо.

— Да ну, на хер! — восклицает она, захлопывая дверцу холодильника. — Одевайся, пойдем во «Вкусняшку».

— Андреа, — в притворном ужасе восклицаю я, хватаясь за воображаемые жемчужные бусы у себя на шее. — Не произноси слово «хер» при ребенке.

— Проблема в том, — говорит Андреа, как только официант приносит мне соевые крылышки, а ей омлет, — что Лэйн нет дела ни до чего, кроме как удержаться на этом уровне. Ты же знаешь.

Олив, которую мы усадили на высокий детский стульчик, щелкает языком, соглашаясь с матерью. Под слоем эпоксидной смолы наш столик покрыт вырезанными изображениями персонажей «Звездных войн». Над гулом голосов вокруг нас плывет музыка группы Pixies.

— С чего хотя бы начать? — спрашиваю я, насаживая на вилку кусок тофу и окуная его в соус. Удивительно, но я вдруг понимаю, что прямо умираю с голоду. — У меня телефон не замолкает. Кто-то все время предлагает какие-нибудь зацепки по делу Мэгги.

— У меня тоже, — отвечает Андреа. — Но с нераскрытым преступлением двадцатилетней давности далеко не уедешь. Из стекла бриллиант не сделаешь, равно как не запишешь целый новый сезон на основании этих крох.

— Так что, — спрашиваю я, — думаешь, стоит выбрать совершенно новое дело?

— Возможно, — говорит Андреа. — Это Чикаго. Здесь часто пропадают женщины. Многим не уделяют должного внимания. А у многих людей нет таких ресурсов, какими располагала твоя семья.

— Знаю…

Понимаю, слишком эгоистично просить Андреа сосредоточить передачу исключительно на деле Мэгги. И все же я не могу не думать о прошлом годе, о молитве, которую я повторяла про себя, передавая образец ДНК детективу Олсену. Дайте мне еще один шанс. Еще один шанс найти ее.

Андреа складывает руки на столе перед собой. Заметив серьезность ее позы, даже Олив обращает на нее внимание.

— Я имею в виду, что, возможно, пришло время тебе сосредоточиться на чем-то, что не будет так сильно задевать тебя.

— Со мной все в порядке, — с некоторой хрипотцой в голосе отвечаю я. — Разве по мне не видно?

Этот вопрос я адресую Олив, и малышка улыбается и хлопает пухлыми ладошками в знак согласия. Но так думает только она. Почти уверена, что по мне вовсе не скажешь ничего такого, ведь я толком так и не пришла в себя после обильной выпивки и не стерла вчерашние тени с глаз. И соевые крылышки заглатываю, будто только что проснувшийся оголодавший лунатик.

— Я просто хочу сказать, — продолжаю я, — что «Неизвестная» сама на нас свалилась. Мы ведь даже не искали Мэгги. Подумай, что мы можем обнаружить, если начнем серьезные поиски.

— Ладно, — соглашается Андреа, хотя ясно, что она просто до поры до времени предпочитает идти у меня на поводу. Знаю, мы еще вернемся к теме перехода на другое дело. Но пока меня устраивает даже самая незначительная победа. — Тогда нужно найти зацепку. Самую правдоподобную. И начать с нее. Покопаться в этом деле и преподнести его Лэйн.

— Хорошо. Слушай, я разве не говорила, что ночью почти не спала? — спрашиваю я. Голова у меня все еще немного гудит, хотя после еды стало значительно легче.

Андреа пропускает мои жалобы мимо ушей.

— Если займемся всеми сразу, будет похоже, как будто мы позволяем толпе управлять ходом передачи. Надо подумать, в каком направлении двигаться дальше, а не то у нас упадет рейтинг.

— На самом деле я вообще не спала. Всю ночь глаз не сомкнула.

Андреа откладывает вилку и нож, вытирает рот салфеткой и наклоняется так близко ко мне, что ее комбинезон вот-вот коснется омлета.

— Марти, — тихо говорит она, будто имитируя Элизабет Холмс[3]. — У меня восьмимесячный младенец, который не спит по ночам и полностью зависит от питания из моих сисек. Мне нельзя кофе. Мне нельзя алкоголь. Так что смирись уже со своим похмельем и одной бессонной ночью, хорошо?

— Да, конечно. — Вяло поднимаю большие пальцы. — Так какую версию будем рассматривать? Дама из мафии?

Игриво улыбаюсь Андреа, проверяя ее настроение. Лично я обожаю версию о мафии. Ее выдвинула звонившая четыре раза женщина, которая якобы когда-то была женой члена мафиозного клана Карлотти. Утверждает, что Мэгги — точная копия девушки, которая в девяносто восьмом встречалась с младшим сыном Вито Карлотти — тем самым il capo di tutti capi[4]. Если закрыть глаза на то, что до своего исчезновения Мэгги никогда не ездила из Чикаго в Нью-Йорк, мне нравится размах этой версии.

— Я серьезно, — без намека на улыбку отвечает Андреа.

— Ну да, серьезную версию предложил мужик, который считает, что моя сестра снималась в украинском порно, на площадке которого он работал в две тысячи пятом, — говорю я.

Именно этот кошмарный сценарий преждевременно свел моего отца в могилу. Мэгги садится в машину, ее везут на заправку на трассе I-94, запихивают в багажник или в кузов грузовика. Затем в грузовой контейнер. Она вливается в поток таких же девушек, возникший благодаря расцвету Интернета, и становится рабыней, которую дают в аренду жестоким, ненасытным мужчинам.

С тех пор как подкаст набрал популярность, тема торговли женщинами всплывает все чаще. Если девушка ее возраста бесследно исчезает при подобных обстоятельствах, то, скорее всего, причиной тому именно торговля. Из-за этой версии я с бокала вина за ужином перешла на водку в любое время суток. Лишь бы отключить мозг. Лишь бы не представлять себе все это.

— И позволь заметить, — прибавляю я, — нет ничего удивительного в том, что после того, как я четыре дня подряд копалась в этих помоях, мы с Эриком перестали заниматься сексом.

— Да ладно, вы задолго до этого перестали заниматься сексом, — отвечает Андреа. — Но я понимаю, о чем ты.

На детском стульчике Олив начинает хныкать.

— Есть хочет? — спрашиваю я.

Андреа качает головой.

— Просто капризничает.

— Давай ее сюда, — говорю я.

Приподняв маленькую ворчунью, Андреа передает ее мне. Сажаю ее себе на колени и целую пушок у нее макушке. Глубоко дышу, позволяя ее присутствию изгнать из меня тьму.

— Хорошо. Нужно что-то посерьезнее версии дамы из мафии, — говорит Андреа, пока я качаю Олив на коленях. — Но, наверное, стоит избегать зацепок, которые превратят наше расследование в поиск иголки в… ну ты поняла.

— В глубокой сети, — подхватываю я.

— Именно, — отвечает она.

В ее голосе слышится облегчение. Уж я-то знаю: хуже того, чтобы представлять, как Мэгги заталкивают в грузовой контейнер, может быть только одно: быть матерью девочки и растить ее, зная, что когда-нибудь она вырвется из твоей хватки и ее проглотит окружающий мир. И останется лишь надеяться, что она не исчезнет навсегда.

— Как насчет версии побега из дома? — спрашивает Андреа.

Олив хватает шнурок моей толстовки и начинает сосать узел на кончике.

Помимо торговли женщинами, это самая популярная версия: Мэгги бежала из угнетавшего ее заточения в состоятельном доме и растворилась в мире, который с большей готовностью принял ее такой, какая она есть. Веса этой версии придали показания одноклассницы по имени Лорен Прайс, утверждавшей, что они с Мэгги многократно занимались сексом в подвале дома Лорен. По ее словам, они даже обсуждали возможный побег вместе, хотя ни то ни другое заявление не было подкреплено доказательствами. Впрочем, девочка сообщила, что за год до исчезновения Мэгги они разошлись и перестали общаться, поэтому никакой дополнительной полезной информации о возможном местонахождении Мэгги она предоставить не смогла.

Однако версия бегства из дома весьма привлекательна, особенно учитывая другие ужасающие варианты. Еще более привлекательной ее делает то, что за несколько недель до исчезновения Мэгги снимала крупные суммы денег со счета, который для нее открыли родители. В целом — более шестисот долларов. Никто не знает, что она сделала с этими деньгами, но среди вещей в ее комнате у нас в доме их не нашли.

— Тогда кем был мужчина в машине? — спрашиваю я.

Потому что версия побега держится на том, что я сама ошиблась. Что за рулем той машины не было никакого мужчины. Что Мэгги ничего не боялась. Что она не велела мне бежать. Но, к сожалению, я не ошиблась.

— Хорошо, а что, если она забеременела?

Вариант версии бегства из дома. Из названия все уже понятно. Смысл версии в том, что, хотя Мэгги на момент исчезновения состояла в невинных отношениях с мальчиком из школы по имени Спенсер Тальбот, она забеременела от мужчины постарше. От мужчины в машине.

Впрочем, на этом все и заканчивается. Несмотря на то что в девяностые, когда половое воспитание преподавали черт-те как, девочка-подросток вполне могла забеременеть, все равно непонятно, почему после этого она исчезла без следа. А значит, версия беременности становится версией убийства, и Мэгги мертва, как и в большинстве прочих версий.

— Проще говоря, это означает, что мужчина в машине убил ее, — отвечаю я. — Не могла же она настолько бояться огорчить родителей, что сбежала из дома, родила ребенка и до сих пор продолжает скрываться. Да, мама у меня, конечно, суровая, но не настолько же.

На ум приходит последний разговор с матерью, когда мы обе кричали друг на друга по телефону. Насчет моего развода. Насчет того, что я выставляю напоказ семейные тайны. Я годами терпела шквал гнева и горя матери. И если я — случайный ребенок, родившийся, когда родители уже были в возрасте, — выстояла, то уж Мэгги, любимица мамы, которой она посвятила всю жизнь, тоже смогла бы.

— Все сводится к мужчине в машине, — говорит Андреа, проводя кончиками пальцев по волосами до пучка на макушке. Зайдя в тупик, Андреа всегда теребит волосы.

Проблема на самом деле, в общем-то, во мне. Во мне и в том, что я никак не могу вспомнить ничего конкретного о мужчине или его машине. Кроме того, что никогда раньше их не видела.

— Значит, будем рассматривать те звонки и письма, в которых упоминаются предположения, кем мог быть тот мужчина? — спрашивает Андреа.

— Наверное, неплохое начало.

Олив, вне всякого сомнения, поняв, что шнурок моей толстовки ее не накормит, начинает всхлипывать у меня на коленях. Через секунду она уже громко воет.

— О господи! — Я поднимаю малышку и передаю ее Андреа. — Полная боеготовность.

— Ага, она миленькая и хорошенькая, пока не начнет орать тебе в лицо, — говорит Андреа, закатив глаза. Не могу понять, к кому она обращается — к Олив или ко мне.

Глава 3

Остаток дня я намерена отсыпаться, хотя обещала Андреа просмотреть «крохи» — так мы называем звонки и письма от слушателей подкаста — перед собранием на следующей неделе. Однако мне сегодня на работу, а я никак не смогу выстоять за барной стойкой, проспав всего несколько часов в самолете. «Крохам» придется подождать.

Вот только меня снова одолевают сны.

Она стоит передо мной и выглядит так же, как в шестнадцать лет. У моих ног лежит что-то тяжелое или острое. В темноте за нами — мужчина. Мужчина, которого я не узнаю, и чем больше я пытаюсь разглядеть его лицо, тем сильнее оно меняется. Он молчит. Ему не нужно ничего говорить: я знаю, что должна сделать.

Подбираю с пола какой-то предмет. Осколок стекла. Нож. Обломок металлической трубы. Пускаю его в дело. Перерезаю ей горло. Тяжелым кирпичом разбиваю мягкий, будто глина, череп. Говорю ей, что должна это сделать. Что у меня нет выбора. Я должна спасти себя.

От этих снов я никогда не просыпаюсь резко. Сон так плотно окутывает меня, что на то, чтобы вынырнуть из него, у меня уходит немало времени. Волосы мокрые, кровать тоже. Тело сходит с ума, реагируя на сон так, словно это зараза. Пытается выжечь ее.

Чувствую себя вялой и сбитой с толку, как будто я не на своем месте, хотя на самом деле нахожусь у себя дома. Порой мне кажется, что я всегда смотрю не в ту сторону, как будто жизнь, которую я должна вести, идет в другом направлении по сравнению с той жизнью, которую я веду сейчас. Сильнее всего ощущение становится, когда я просыпаюсь в этой квартирке. В полубессознательном состоянии мой разум ожидает увидеть квартиру, где я жила с Эриком, или — хуже того — дом, где я выросла. Словно мой разум застрял в юности и не в состоянии понять путь, по которому пошла моя жизнь.

Не могу больше спать. Только не после одного из таких снов. Натягиваю старую, изношенную футболку и шорты, забираю с лестничной площадки велосипед и тащу его вниз по лестнице. Еду на юг в сторону Бродвея. Транспорта в субботу вечером мало, в воздухе чувствуется прохлада, небо подернуто оранжевой дымкой заката. Объезжаю притормозившие машины, ожидающие посетителей баров или отправившийся пораньше поужинать народ. Надеюсь, что с озера подует ветерок, который сможет согнать пот у меня с кожи, пока еду, но вокруг лишь неподвижный соленый воздух. В этом особенность Чикаго: воздух здесь похож на глоток холодного неба, а зимой в определенных частях Чикаго-Луп[5] разносится запах шоколада от расположенной неподалеку кондитерской фабрики. Но летом весь город воняет выхлопными газами, асфальтом и испарениями из канализации. Этого почти достаточно, чтобы начать мечтать о похолодании.

В спортзале по вечерам всегда кто-то занимается, даже в выходные. Обычно это те, кто работает посменно. Как и я, они выпускают пар, прежде чем выйти на работу. Или расслабляются после субботней смены, во время которой приходилось наблюдать за тем, как развлекаются другие. Это зал для бокса, очень старомодный, тут в основном мужчины, а я к такому не привыкла. И все же это лучше, чем ничего. Пристегиваю велосипед у входа и ныряю в зал. Здесь влажно от пота, а грохот хип-хопа придает ритм каждому движению. Взмахом руки приветствую Рэнди за стойкой регистрации и иду к матам, чтобы размяться. Всего несколько прыжков с разведением рук и ног, несколько отжиманий — в основном упражнения для верхней части туловища, поскольку по пути сюда я крутила педали. Затем оборачиваю руки тканью и занимаю место у подвесной груши.

Когда кулаки врезаются в туго натянутую ткань, по пальцам проходит болезненное покалывание. Постепенно, не без протеста, руки просыпаются, и я вхожу в ритм. Скорость. Мне нужна скорость, потому что мне никогда не хватит силы.

Если ты женщина, то этот урок усваиваешь быстро. Поэтому я боксирую только для того, чтобы поддерживать себя в форме и не потерять преимущества над противником. В целом бокс для меня бесполезен — в основном потому, что этот вид спорта придуман для мужчин. Его правила создают равные условия, но дают преимущество тем, у кого больше вес и сильнее торс. Стоя в двух футах от противника и обмениваясь ударами, побеждают те, кто может дальше дотянуться, те, кто мощнее. Я стала приходить сюда только потому, что этот зал недалеко от моей квартиры в Аптауне, и потому, что больше не могу позволить себе посещать свой старый спортзал.

Живя с Эриком, я ходила в школу джиу-джитсу в Бактауне. Это были серьезные тренировки. Я училась болевым приемам и захватам, борьбе на ковре, тому, до чего судья никогда не позволит дойти боксерскому поединку. На ринге у меня нет ни единого шанса против парней, тренирующихся бок о бок со мной. Поэтому в спорте и есть весовые категории — поставь кого-то вроде меня против тяжеловеса, и схватка закончится очень быстро.

Но если убрать правила, перенести поединок на ковер и дать мне возможность использовать скорость, силу и технику, я могла бы вырубить противника, полагаясь на скорость. Если достаточно тренироваться. В реальности мне бесполезно бить человека вдвое тяжелее меня. Там нет арбитра, который определил бы, честная схватка или нет. Что бы ни показывали в кино, в реальности у меня мало шансов нанести серьезный ущерб мужчине, который весит намного больше меня. Но могу ли я застать его врасплох, выиграть для себя несколько секунд, чтобы бежать? Это я умею. И все же, пока я бью по груше, я думаю, что иногда хорошо просто что-нибудь на хрен побить.

Побоксировав с одним из парней более легкой весовой категории, я, как всегда, устаю оттого, что не могу подобраться к нему ближе и сбить его с ног. Сейчас я не чувствую никакого триумфа. Не радует даже сам удар. Я хочу сделать противника беспомощным, а не наставить ему легких синяков. Хочу представить, что могла бы убежать от него, если бы возникла такая необходимость. Если бы до этого дошло.

Почувствовав себя достаточно выжатой, я поворачиваюсь и замечаю у стены наблюдающего за мной знакомого. Коулман. Я догадывалась, что рано или поздно столкнусь с кем-нибудь из прошлой жизни, но то, что я вижу его здесь, в непривычной обстановке, немного сбивает меня с толку. В последний раз я видела Коулмана на вечеринке, когда занималась сексом с официантом в ванной комнате на втором этаже его таунхауса. Очень надеюсь, что он об этом не знает.

Встретившись со мной взглядом, он приподнимает воображаемую шляпу и идет мне навстречу. Я как раз выхожу с ринга.

— Не сразу тебя узнал, — говорит он, указывая на мою стрижку. — Минутка понадобилась.

— Ага, — отвечаю я.

Сам-то он ни капельки не изменился. Невысокий и крепкий, как и большинство здешних парней. Коулман питает одинаковую страсть к смешанным боевым искусствам и своей работе в сфере финансов, потому что он из тех, кому всегда нужно быть на тропе войны, даже если на нем деловой костюм. Интересно, как много Эрик рассказал Коулману о нашем разрыве. Никогда не считала их близкими друзьями. Так, приятели по работе. Но, может, Эрик все же что-нибудь говорил ему. Знать бы, что Коулман теперь обо мне думает.

— Как работа? — спрашиваю я.

— Хорошо. В этом квартале мы просто в ударе, — говорит он, будто передает важную информацию. — А Синди беременна. В октябре должна родить.

— Поздравляю, — отвечаю я. — Ты, наверное, счастлив…

— Конечно! — Он кивает. — Я попросил Эрика стать крестным отцом. Знаешь, подумал, ему это пойдет на пользу.

— Очень мило с твоей стороны, — отвечаю я.

Видимо, Эрик и Коулман все-таки ближе, чем я думала.

А может, Коулман слышал, как на одной из прошлогодних вечеринок мы с Эриком чуть не поругались из-за заказанного мною в баре джина с тоником. Эрик, настоящее воплощение ответственности, счел нужным тихо напомнить мне статистику относительно фертильности и потребления алкоголя. На любом другом этапе нашего с ним брака я бы закатила глаза, но смирилась, лишь бы не затевать ссору в присутствии коллег Эрика. Или посмотрела бы ему прямо в глаза, при этом продолжая потягивать джин, и пусть бы попробовал на меня рассердиться.

Но это был не любой другой этап нашего брака. Это произошло через две недели после появления в морге Неизвестной. После того, как я передала полиции образец ДНК, поздно ночью вышла на пробежку и переспала с нашим любимым барменом в подсобке нашего любимого бара. После того, как на протяжении многих дней я засыпала с мыслями о детективе Олсене, к которому меня влекло с тех пор, как мы встретились в полицейском участке. Работа этого человека — беспокоиться о том, что случилось с моей сестрой. Его работа — найти ее.

С тех пор как Олсен позвонил и сообщил мне, что моя ДНК не совпадает с ДНК Неизвестной, я начала понимать: что бы я ни делала, я никогда не смогу стать прежней, такой, какой была раньше. В ночь вечеринки у Коулмана все, что я удерживала в себе, чтобы казаться нормальной — исполнять роль хорошей жены, терпеливой дочери, преданной, несгибаемой сестры, — просачивалось сквозь некогда крепкие, но теперь разошедшиеся швы. А Эрик пока этого не заметил. Он не понимал, что последние две недели я обезумела от горя, при этом чувствуя себя неуязвимой. Мне как будто снова было восемь лет, но я уже не имела права вопить во всю глотку, топать ногами, валиться на пол. Если бы он знал, то никогда не стал бы настаивать на посещении той вечеринки. Если бы я рассказала ему, в чем дело, он непременно проявил бы ко мне больше сочувствия и внимания.

Но я ни о чем ему не сказала. А он не заметил. Так что я просто вручила ему свой джин с тоником и вышла на задний двор, чтобы стрельнуть сигаретку у компании официантов, вышедших на перекур.

Помню, как, присоединившись к ним, расслабила плечи, сбрасывая налет зрелости и респектабельности, который наложило на меня дорогое платье с цветочным рисунком и необходимость пойти на коктейльную вечеринку с мужем. Я пыталась дать им понять, что на самом деле я одна из них. В конце концов, я три года работала в баре, пока училась в колледже, чтобы оплатить занятия джиу-джитсу, потому что матери и в голову не пришло бы дать денег на что-то столь непристойное, как тренировки по боевым искусствам.

Двое официантов явно не купились на это. Они смотрели на меня, как будто я коп из сериала «Джамп-стрит, 21»[6], который подкатывает к группе детишек, надеясь взять их с поличным. Но третий лишь улыбнулся, вытащил из заднего кармана брюк пачку сигарет и достал одну сигарету.

— Конечно, мэм, — с притворным почтением произнес он, протянув ее мне на раскрытой ладони, будто тарелку с закусками.

— А зажигалка? — спросила я, напуская на себя надменный вид супруги финансиста.

Ночь выдалась ветреная, и нам обоим пришлось загородить сигарету руками, чтобы она зажглась. Мы склонились друг к другу, будто обмениваясь секретами.

— Как вас зовут? — спросил он, когда мы наконец отстранились.

— Мэгги, — ответила я. Это имя вылетело у меня изо рта идеальным белым облачком.

Это воспоминание обжигает меня. Коулман скрещивает мощные, безволосые руки. Должно быть, он и во время деловых совещаний закатывает рукава, рассчитывая, что благодаря сетке сухожилий под кожей будет выглядеть более внушительно.

— Ну, год у него выдался трудный, — говорит Коулман. Обычно он само дружелюбие, но сейчас холодеет прямо у меня на глазах.

«Он знает, — думаю я. — По крайней мере, знает достаточно, чтобы ненавидеть меня».

— Я все говорю ему, что в конечном счете ему повезло, — продолжает Коулман. — Теперь он может начать встречаться с кем-то, кто оценит его по достоинству. Ну, знаешь, за все то, что он может предложить женщине.

— Уверена, так и есть. — Я расстегиваю застежки боксерских перчаток. — Ему повезло.

— Я ему говорю, что надо быть гребаной дурой, чтобы не разглядеть, какой он потрясающий парень. Так плохо с ним могла обойтись только по-настоящему, непоправимо ненормальная баба.

— Ему повезло, что у него есть такой хороший друг, — отвечаю я и не могу удержаться, чтобы не стукнуть Коулмана костяшками пальцев по плечу. Немного сильнее, чем если бы это был просто игривый жест. — Рада была встретиться, Коулман. Удачи с ребенком.

— Иди на хер, — бормочет он через плечо, когда я, протиснувшись мимо него, направляюсь к двери.

Еду на велосипеде домой, по дороге немного успокаиваюсь, однако не полностью. Пристегнув велосипед к задним воротам, на мгновение замираю. Голос Коулмана давит на меня, вызывая головную боль. Открываю приложение «Поиск друзей» в телефоне. Через мгновение на экране возникает синяя точка. Эрик сейчас дома. В нашей старой квартире, которую он все предлагает продать, но я настаиваю, чтобы он оставил ее себе. Не хочу, чтобы там, где когда-то был мой дом, поселились чужие люди.

Поскольку я уже опаздываю, быстро принимаю душ и разогреваю обнаруженную в кухонном шкафчике упаковку макарон с сыром быстрого приготовления. Ем на диване и одновременно накладываю макияж перед работой. В крошечном телевизоре вещает Джон Оливер[7]. Что-то про Рассела Кроу, хотя я не особенно прислушиваюсь. У меня есть два разных набора косметики. Один полностью состоит из сияющих коралловых оттенков и нежных тональных кремов, которые я собрала во время замужества. Я до сих пор пользуюсь ими, когда хожу на рабочие совещания или не хочу, чтобы по лицу было видно, в каком я похмелье. Все остальное — винного цвета помада, светлая пудра и черные накладные ресницы — это то, чем я пользуюсь, когда иду в клуб. Я будто надеваю маску, словно сейчас Хеллоуин и я одета как Мортиша Адамс, разве что парик, который я надеваю поверх короткой стрижки, представляет собой темное каре с челкой. А еще одежда. Если открыть мой шкаф, там обнаружится отделение, содержимое которого больше подходит доминатрикс, чем ведущей подкаста. Кожаные юбки и черные кружевные кофточки, чокеры с тяжелыми пряжками. Сегодня выбираю легкое кружевное платье, ботинки с высокими берцами, колготки в сеточку и кожаную куртку. Мортиша Адамс и Джоан Джетт[8] в одном флаконе.

В таком наряде, парике и с таким макияжем чувствую себя весьма комфортно. Поэтому я и устроилась на работу в готик-клуб, хотя могла бы выбрать бар поближе к дому или роскошное заведение в районе Фултон-маркет, где в каждом коктейле по восемь ингредиентов и дают гигантские чаевые. Но вместо этого я решила пять ночей в неделю работать здесь. Надевать доспехи. Именно это чувство возникало у меня с другими мужчинами, вроде бармена в кладовой или официанта в ванной у Коулмана. Волнение оттого, что будто бы надеваешь чужую кожу. Представляешься чужим именем. Становишься другим человеком.

Представляться незнакомцам именем Мэгги не зря вошло у меня в привычку. Даже в те годы, когда я думала, что избавилась от сестры, не было ничего, на что бы не повлияла Мэгги. Вещи, которые мне нравились, мужчина, за которого я вышла замуж, одежда, которую я носила, — на всем остался ее отпечаток. Эрик поддразнивал меня, говоря, что в своих музыкальных предпочтениях я застряла в девяностых, но это потому, что все мои любимые песни сначала были любимыми песнями Мэгги. Я никогда не выбирала украшение, или блузку, или обувь, которые не могла бы представить на Мэгги. Психоаналитик однажды предположил, что в отсутствие сестры, человека, которому я всю жизнь подражала, все, что мне оставалось, это пытаться создать для себя какую-нибудь личность. Перестать зависеть от мифа, который я сотворила вокруг нее. И хотя в целом я не поклонница психоаналитиков, вынуждена все же признать, что именно этот был в чем-то прав.

На автобусе мне никак не успеть на работу вовремя, поэтому беру такси. В клуб захожу с бокового хода, через железную дверь, выходящую в вонючий, душный переулок, весь заставленный по обеим сторонам мусорными баками. Сразу чувствую в груди пульсирующий ритм музыки, хотя еще даже не вышла в зал. Клуб забит под завязку — обычное дело для субботней ночи, — а Марко, один из двух других работающих барменов, угрюмо косится на меня, когда я устраиваюсь за стойкой. На нем сетчатая рубашка и тонна подводки. Он вполне пришелся бы ко двору в клубе «Хайдрейт»[9] на улице Холстед.

— И что, ты теперь такая крутая, что не можешь вовремя на работу прийти, да? — говорит он, когда я прохожу у него за спиной.

— Интересный способ поздороваться с человеком, — замечаю я, принимая заказ у девчонки с таким количеством железа в носу, что от него может завизжать металлодетектор. Марко выгибает аккуратно выщипанную бровь.

Марко — поэт, судя по всему, хороший. Он получил степень магистра изящных искусств в одном из невероятно престижных университетов свободных искусств на востоке. Никто толком не понимает, почему он здесь работает, особенно учитывая слух, что он на самом деле гений, официально принятый в «Менсу»[10]. Один из охранников утверждает, что, по слухам, Марко знает по меньшей мере шесть языков. И хотя Марко постоянно жалуется, что в наше время поэзией на хлеб не заработаешь, я подозреваю, что он работает здесь просто потому, что ему это нравится. Потому что не может представить себя на заседаниях научных комитетов или в должности штатного преподавателя, где надо носить галстук, работать по часам и выпускать журнал альтернативной литературы. Поэтому он кажется мне родственной душой, кем-то, кто очутился здесь, потому что вести нормальную, образцовую жизнь — это не для него.

— Ты изменилась, дорогуша, — говорит он, поджав губы, словно разочарованный школьный учитель. — Теперь, когда люди с деньгами воспринимают тебя серьезно, ты ведешь себя как дива.

— Ой, да ладно! — отмахиваюсь я, смешивая коктейль «Олд-фешен» для той девицы. — Я и раньше, до всяких наград, опаздывала на работу.

— И то правда, — соглашается Марко. Странно, но это напоминание его как будто подбодрило. На секунду он чем-то занят за стойкой, а когда поворачивается, в руках у него два шота. — За твою награду, — говорит он, протягивая один из них мне.

Мы чокаемся, и я так быстро выпиваю, что не сразу понимаю, что это было. А потом жжение уступает место вкусу, как если сунуть голову в мужскую раздевалку и глубоко вдохнуть. Я слегка давлюсь.

— Господи, — хриплю я. — Это что, «Малёрт»?

Марко так ехидно улыбается, что я сразу понимаю, какой ответ он даст.

— Тебе — «Малёрт». Мне — «Ковал»[11].

— Ну ты и козел, — говорю я, а в ответ получаю усмешку и шлепок по заднице, и мы с Марко снова начинаем принимать заказы.

В клубе темно и жарко, всё вибрирует, и вскоре на меня накатывает то особенное состояние, в которое я, как правило, погружаюсь, снова и снова выполняя одни и те же бездумные действия в неоновых лучах ламп над барной стойкой. На мне маска черного макияжа. Вокруг пульсирует музыка. Темнота скрывает всё, кроме наиболее ярко накрашенных черт людей в толпе.

— Ты ведь предупредишь меня перед тем, как уволиться? — спрашивает Марко, проходя у меня за спиной на пути к кассе.

— От меня так просто не избавиться, — бросаю я через плечо. — Все зависит от того, какой материал мы соберем для следующего сезона.

— Что ж, тогда пора за работу, — говорит Марко, постукивая по запястью, где должны быть часы, с легкостью и напускной храбростью двадцатишестилетнего выпускника колледжа. Он явно не завидует моему положению. Мне почти тридцать, и вдруг приходится воспринимать карьеру серьезно. В этом возрасте бесцельность превращается в слабость.

Я понимаю, что он прав. Мне пора браться за работу. Думаю о том утреннем звонке. У кого-то есть сведения по делу, возможно, связанному с Мэгги. Вспоминаю голосовое сообщение по телефону.

— Эй, я просил водку!

Кто-то оперся о барную стойку. Какой-то чел с начесом и кольцом на губе, кажется, фальшивым. Небось работает преподом в школе и считает себя брутальным, потому что по выходным надевает в клуб кольцо на губу и черную футболку. У него еще с колледжа подписка на Suicide Girls[12], и он искренне верит, что крут, потому что мастурбирует, глядя на девушек с пирсингом сосков. Замечаю, что готовлю для него коктейль с клюквенным соком и «Егермейстером», и если бы он не следил за моими действиями внимательнее, чем я сама, это был бы неприятный сюрприз. Однако в ответ на его не слишком вежливый тон бросаю на него угрюмый взгляд и начинаю смешивать новый напиток.

Как только у меня выдается свободная минутка, проталкиваюсь обратно в переулок, где меня не побеспокоит музыка, и опять слушаю сообщение. Ава Вриланд. Хочет встретиться, когда мне будет удобно. Проверяю, сколько сейчас времени, — уже за полночь. Слишком поздно, чтобы звонить незнакомому человеку. Да и она, наверное, перевела телефон в режим «Не беспокоить» — она производит впечатление делового человека, ведущего размеренный образ жизни. В конце концов решаю отправить сообщение. Вряд ли в наше время она могла позвонить мне не с сотового телефона.

«Это Марти Риз, отвечаю на ваше сообщение. Я бы хотела встретиться и обсудить ваше дело».

Уже собираюсь убрать телефон и вернуться в клуб, как вдруг под моим сообщением появляются три точки. А потом:

«Где вы сейчас?»

У меня в сознании вспыхивает маленький сигнал тревоги, алая вспышка, вкус которой я практически чувствую на языке. На том конце провода может оказаться кто угодно. Вполне возможно, это какая-то афера. Или даже серьезная угроза. Думаю о звонках, которые я получала. Тишина на том конце провода — кому-то достаточно просто позвонить мне и молчать в трубку. Чтобы я знала, что он знает обо мне. Думает обо мне. Что он заметил меня.

И все же я отвечаю на сообщение.

«Клуб “Раш”. Работаю в ночную смену».

Все-таки насколько опасным было бы встретиться с кем-то именно здесь? Одного взгляда на охранников хватит, чтобы человек развернулся и сбежал.

«На Уолкотт-стрит?»

«Да».

«Могу подъехать через 20 минут. Подойдет?»

«Хорошо».

После этого она не отвечает. Я тут же начинаю сомневаться, что поступила правильно. В конце концов, что за человек вот так готов сорваться с места в выходной после полуночи и приехать в готик-клуб, чтобы обсудить нераскрытое преступление с барменом и по совместительству радиоведущей? Псих, вот кто.

Всерьез подумываю о том, чтобы сейчас же уйти. Притвориться больной, поймать такси до дома. И пусть Ава делает, что пожелает, а я заблокирую ее номер и забуду о ней. И все же меня терзает любопытство. Хочу узнать, что она за человек. Хочу услышать, что она скажет.

Она появляется не через двадцать, а через пятнадцать минут. Сразу же замечаю ее, потому что она сильно выделяется из здешней толпы, но все равно двигается так, будто это место ей принадлежит. На ней темный тренч и черный деловой костюм, шею обвивают нити тонких золотых цепочек, а на ногах туфли на каблуке, кажется, от Кристиана Лубутена. Темные, вьющиеся волосы примерно до подбородка. Губы такие красные, что при клубном освещении кажутся черными и вощеными. Она очень красива, сразу видно, хорошо за собой следит. И, конечно, она заметила меня сразу же, как и я ее. Она смотрит на барную стойку и встречается со мной глазами, а я еще даже не прекратила пялиться на нее с открытым ртом. Из-за макияжа, парика и дешевого платья с кружевами я вдруг чувствую себя шутом. Будто маленький разукрашенный ребенок, которого застали врасплох во время игры в переодевание.

Несмотря на обилие народу в зале, она на удивление быстро пробирается сквозь толпу. Похоже, люди, сами того не сознавая, расступаются перед ней.

— Марти? — спрашивает она, подходя ко мне.

Киваю и приглашаю ее присесть на единственный стул, который никогда не бывает занят, потому что скрыт от танцпола за большой бетонной колонной сбоку от стойки. Прежде чем сесть, она снимает пальто, и я замечаю, что к карману ее пиджака пристегнут бейджик: «Система здравоохранения “Адвокат”. Ава Вриланд, д. м.». Уж не для меня ли оставлен этот бейджик? Видимо, она сочла, что профессия врача вызовет у меня большее доверие. Честно говоря, это действительно помогает. Она следит за моим взглядом.

— Ой, — вздыхает она, отстегивая бейджик и убирая его в скромную, но явно чрезвычайно дорогую сумочку. По-моему, это «Гуччи». Десять лет, как уехала из Сатклифф-Хайтс, но дизайнерские швы до сих пор распознаю. — Когда вы написали, я как раз просматривала медицинские карты.

Поворачиваюсь к напарнику за барной стойкой.

— Марко, мне нужно еще пять минут, — сообщаю я, и хотя он преувеличенно закатывает глаза, все же взмахом руки отпускает меня. Марко чувствует себя как дома, когда достаточно занят и может болтать с клиентами. Я поворачиваюсь к Аве. — Хотите что-нибудь выпить?

Наблюдаю, как она заглядывает за стойку и рассматривает наш ассортимент. Она явно не привыкла пить в подобном заведении. Наверное, обычно она заказывает «Негрони», если у нее вообще есть время ходить по барам. Или, может, «Апероль шприц».

— Ну, может, «Виски сауэр»? — спрашивает она, видимо, пытаясь припомнить, что пила в колледже. За основу беру «Мейкерс». Сделав глоток, она приподнимает брови. — Хорошо. — Она складывает руки на стойке. Какое-то время мы разглядываем друг друга. Ясно, что обе не знаем, с чего начать. — Прежде всего поздравляю с наградой.

— Спасибо.

— Теперь второй сезон вам гарантирован?

— Думаю, зависит от материала, — отвечаю я. — Сейчас мы рассматриваем разные источники.

— И я один из этих источников? — спрашивает она.

Между зубами у нее небольшая щель. С таким лицом, как у нее, подобный изъян лишь придает очарования. И все же, несмотря на теперешний ее роскошный вид, вряд ли она родилась в богатой семье. С такой улыбкой это невозможно. Там, откуда родом я, все косметические операции начинаются с ортодонтии. Зубы не просто выпрямляют, но и всячески подпиливают, меняют им форму или, если больше ничего нельзя сделать, тщательнейшим образом отбеливают. И ни один уважающий себя дантист-педиатр не закрыл бы глаза на такую щель, как у Авы, если у ее родителей имелись деньги, чтобы убрать ее. А значит, денег, скорее всего, не было.

— Подкаст дал нам несколько зацепок, — говорю я. — Мы пытаемся изучить наиболее правдоподобные из них.

— И вы, наверное, нашли меня в Сети и сочли сертифицированного врача достойным доверия?

Я ее не искала в Сети. Вот почему не стоит действовать по наитию и писать человеку, не подумав. Но я подыгрываю ей.

— Мне нравится такой подход, — отвечаю я. — Вместо того чтобы и дальше исследовать историю Мэгги, стоит рассмотреть похожее дело. Похищение?

Ава качает головой:

— Убийство.

Чувствую внутри покалывание, будто я проглотила кусочек стекла, хотя я подозревала нечто подобное. Последние десять лет я следила за всеми исчезновениями девушек в регионе. Мне известны все случаи, хоть сколько-нибудь похожие на историю Мэгги.

— Кто? — спрашиваю я, доставая из кармана телефон, чтобы вести заметки.

— Девушка по имени Сара Кетчум. Семь лет назад ее задушили и похоронили в заповеднике ЛаБаг-Вудс.

— В Нортсайде? — уточняю я, поскольку название парка кажется знакомым. Несколько лет назад я слышала об этом, но всерьез никогда не занималась этим делом. Не помню почему. — Так почему вы решили, что меня это заинтересует?

— Поищите ее онлайн, — говорит Ава.

Ищу, хотя связь в клубе просто ужасная. Через некоторое время на экране телефона появляется фотография из ежегодника. У Сары курносый нос, волнистые светлые волосы, большие глаза и ровные, блестящие белые зубы. Видимо, то самое отбеливание.

Она как две капли воды похожа на Мэгги.

— Когда ее убили, ей было восемнадцать, — продолжает Ава, пока я рассматриваю фотографию.

— Не обижайтесь, но там, где я родилась, куда ни кинь, всюду такие девчонки, — говорю я.

Я сама так выглядела, пока не отрезала волосы, а под глазами не появились мешки.

— Если бы вы десять лет назад что-нибудь кинули там, где вы родились, то непременно попали бы в Сару Кетчум, — отвечает Ава.

Я качаю головой.

— За последние двадцать лет в Сатклифф-Хайтс не была убита ни одна женщина моложе двадцати пяти. — Это я знаю наверняка. Я обязана знать такие вещи.

— Дело в том, что в полицейском отчете написано, что она жила в Палос-Хиллс, — говорит Ава. — Юго-западный пригород, — поясняет она, увидев, что я нахмурилась. — После развода родителей она жила с матерью. Там и училась. Но каждые две недели по выходным и половину лета она проводила с отцом.

— В Сатклифф-Хайтс? — спрашиваю я.

— На Гэлли-роуд, — отвечает она.

У меня чуть сердце не выскакивает из груди. Начинаю кашлять. На мгновение мне становится трудно дышать.

— Гэлли-роуд…

— Сорок шесть-ноль-четыре, — говорит она.

Хватаю ближайшую бутылку — как оказалось, с джином, — и наливаю себе шот. Быстро выпиваю в надежде, что это заставит мозг снова работать как следует. Ава потягивает «Виски сауэр» через тоненькую коктейльную соломинку.

— Господи… — Наливаю себе еще шот. В доме, где я выросла, три балкона, и все выходят на задний двор — целый акр лесистой местности. Если смотреть на северо-запад с любого из этих балконов, то сквозь деревья, за домом Миллеров и участками на Салливан-Вэй, можно разглядеть крыши домов на Гэлли-роуд. — Почему я ничего об этом не слышала? — спрашиваю я.

Эта девушка младше меня всего на четыре года. Заповедник ЛаБаг-Вудс не то чтобы близко к Сатклифф-Хайтс, но это все равно Нортсайд, а значит, я должна была обратить внимание на это дело. Единственная причина, по которой я не стала бы следить за ходом событий, — это если дело уже раскрыли.

— Постойте, убийцу уже поймали? — спрашиваю я, смутно припоминая что-то подобное. Вроде бы я смотрела новости об аресте у себя в общежитии Северо-западного университета.

— Его признали виновным в ее убийстве и приговорили к пожизненному без шанса на освобождение, — отвечает Ава.

— Но он же был подростком, разве нет? — спрашиваю я, воскрешая в памяти образ молодого человека, которого в наручниках вели в здание суда округа Кук.

— Да, — отвечает Ава. — Сейчас ему только что исполнилось двадцать пять.

— То есть это дело никак не может быть связано с Мэгги, и неважно, откуда была Сара Кетчум, — говорю я, чувствуя, как в животе у меня растворяется осколок.

Когда исчезла Мэгги, убийце Сары Кетчум было четыре года. Вместо облегчения я испытываю разочарование. Со мной всегда так — перепады от невероятного возбуждения к отчаянию. Никакого утешения. Никакого теплого, ободряющего порыва.

— В полиции тоже так говорят, — отвечает Ава.

— А вы что думаете? — спрашиваю я.

Она так бесстрастна, смотрит на меня с почти наигранным спокойствием. Ясно, что отчасти ей нравится вот так медленно приоткрывать факты, следить за моей реакцией на каждый из них. Как городская сплетница, наслаждающаяся всеми признаками ужаса и изумления, которые выказывают соседи, когда она пересказывает им свои истории.

— Вы ведь не искали меня в Сети? — спрашивает Ава.

— Нет, — говорю я. Какое это вообще имеет значение? — Я была немного занята.

— Что ж, я думаю, они взяли не того, — небрежно замечает она. — Я думаю, что тот, кто убил Сару Кетчум, похитил и вашу сестру. И я думаю, что он все еще на свободе.

— Это притянуто за уши, — замечаю я, но Ава тут же качает головой.

— Сами подумайте. Две молодые девушки, примерно одного возраста, внешне очень похожие. Обеих забрал мужчина на машине. Обе — по меньше мере какое-то время — жили в миле друг от друга. Разве это может быть совпадением?

— С разницей в четырнадцать лет?

— Подобный интервал можно объяснить как угодно, — отвечает Ава.

«Интервал», — думаю я. Интервал в шаблоне поведения. Убийца, ведущий себя определенным образом, — это Святой Грааль для каждого сыщика-любителя на уголовных форумах, которые я читаю. Мы ищем порядок в окружающем нас безумном хаосе. Какая соблазнительная идея.

— Эй, — перебивает нас чей-то голос. Оборачиваюсь и ловлю на себе суровый взгляд Марко. — Ты работать-то собираешься? Или мне вызвать кого-нибудь тебе на смену?

— Отвали, Марко, — беззлобно отвечаю я. — Еще пять минут. И я сама закрою.

— И в следующую субботу тоже, — говорит он.

— Ладно, — отвечаю я, и Марко с победоносной улыбкой возвращается в другой конец стойки. Ава снова отпивает коктейль.

— Знаю, это кажется притянутым за уши, — говорит она. — Но если я права, это значит, что невинный человек проведет в тюрьме всю жизнь и в любой момент может погибнуть еще одна девушка.

— Вы ее знали? — спрашиваю я. — Сару Кетчум?

— Не особенно.

— Не особенно? Тогда откуда вам известно, где она проводила лето?

Ава поигрывает трубочкой, медленно проводя ее по кругу сквозь толщу быстро тающего льда в бокале.

— Потому что… — Ее глаза блестят зеленью от света неоновых ламп над стойкой. — Потому что в тюрьме за ее убийство сидит мой младший брат.

Глава 4

Просыпаюсь по сигналу будильника в телефоне, хотя не помню, чтобы ставила его. Сегодня воскресенье, так что я имею полное право отсыпаться. Однако слева от меня раздается резкая мелодия, словно шипящая в воздухе, и мне приходится подавить желание швырнуть телефон в стену, чтобы заткнуть его. Вот что значит отсутствие нормального будильника. Нельзя нажать на кнопку сброса, потому что есть только дисплей с подсветкой. Только воображаемая кнопка. Этого недостаточно, чтобы я могла излить гнев по поводу того, что меня разбудили в восемь утра в воскресенье, хотя легла я после трех. После того, как сказала Аве, что не собираюсь рисковать собой ради мужчины, обвиненного в убийстве женщины. После того как она ушла, а я провела остаток ночи, смешивая напитки и попутно разыскивая в Интернете подробности дела. После того, как сама закрыла бар, на что ушло вдвое больше времени, чем если бы Марко мне помог. Но сейчас я вспоминаю, что меня ждут в Сатклифф-Хайтс на ежеквартальном обеде Фонда имени Маргарет Риз — благотворительной организации, ставшей единственным смыслом жизни моей матери после исчезновения Мэгги.

Я стараюсь не думать о том, каким человеком была мать до исчезновения Мэгги. Какой элегантной и доброй она когда-то была. И как неподготовлена она оказалась к тому, что в мире есть не только то, что она в нем видела. Не только порядок и благопристойность. Вернее, порядок есть, но это порядок мясорубки, пожирающей все, что в нее попадает, и извергающей из себя кровавое, перемолотое месиво. Мне повезло — я рано усвоила этот урок. Матери падать было больнее, и нанесенный ей ущерб, возможно, оказался сильнее.

Она выросла в Лейк-Форест, штат Иллинойс, где живут самые родовитые из чикагских богачей. Когда она вышла замуж, они с моим отцом — профессором физики в Северо-западном университете — получили деньги с ее трастового фонда и приобрели наш семейный дом в Сатклифф-Хайтс. По меркам этого района наш дом считался скромным — всего четыре спальни за три с половиной миллиона долларов. На северном берегу озера Мичиган соседи могли похвастаться домами, которые стоили вдвое или даже втрое дороже. Мы с Мэгги в детстве причисляли себя к среднему классу, особенно по сравнению с бабушкой и дедушкой. Как будто кто-то, кроме избранных богатеев Иллинойса, может жить в шаге от пляжа. Третий пляж принадлежал нам, только нам, потому что он был очень маленький, и мы жили как в сказке.

Однако близость Сатклифф-Хайтс к Чикаго имела огромное значение, когда дело дошло до расследования исчезновения Мэгги. Каждому было ясно, что Мэгги могла бы доехать до города всего за пятнадцать минут по линии метро Юнион-Пасифик. За полчаса она могла бы добраться до станции «Огилви» в самом сердце города, а там уж похожие на артерии линии Амтрак доставили бы ее куда угодно. Если она сбежала. Если она сама решила исчезнуть.

Такого мнения придерживались следователи из полиции Сатклифф-Хайтс, опрашивавшие нас в гостиной в ночь исчезновения Мэгги. С самого начала их больше заинтересовало поведение Мэгги — вероятность того, что она просто сбежала из дома, — чем мужчина, которого я видела. Возможно, это вовсе не похищение; возможно, им здесь нечего делать.

По крайней мере в этом средства массовой информации были нашими союзниками. Нет ничего более ужасающего и вместе с тем волнующего, чем богатая белая девушка, похищенная в лесу недалеко от собственного дома, поэтому именно эту историю репортеры и представили. Той ночью, когда полиция опрашивала нас, наш дом уже окружили новостные фургоны, светившие фарами в окна. Оглядываясь назад, я понимаю, что удача тут ни при чем. Знаю, полиция и журналисты отнеслись к пропаже Мэгги серьезно из-за того, кем мы были, откуда мы родом и как она выглядела. И все же трудно не чувствовать, что нам повезло, хоть полицейские и предпочли бы признать ее побег добровольным и забыть об этом. За двадцать лет я видела немало пропавших женщин, чье исчезновение не вызвало никакой реакции в городе.

— У нее есть какие-нибудь друзья в городе? — спросил один из следователей, что-то записывая в тонком блокноте. Мама покачала головой. — Может, кто-то, о ком вы не знаете? Она когда-нибудь ездила в город на поезде одна?

— Ей шестнадцать. Ей запрещено ездить на поезде без нас, — сказала мать, указывая на отца зажатой между двумя пальцами сигаретой.

Никогда не видела, чтобы мама курила в доме. Небывалое поведение — оно напугало меня до такой степени, что я подумала, не настучать ли на сестру. Она не раз красилась достаточно ярко, чтобы выглядеть старше, лет на восемнадцать, натягивала толстовку с эмблемой Северо-западного университета поверх платья для вечеринки, а потом стайка девчонок с блеском на губах — и Мэгги в их числе — ехала на метро в город. Признать, что она нарушила основное правило нашего детства — никогда не покидать Сатклифф-Хайтс, — это казалось мне самым низким предательством. Но перед глазами у меня стоял мужчина в машине. Сестра, которая отпустила мою руку… Велела мне бежать…

— Есть друзья, — сказала я, перебив взрослых. — Она все время ездит в город.

Даже спустя много лет я все еще помню чувство, возникшее у меня, когда эти слова сорвались с губ. Чувство, что я каким-то образом разрушаю образ Мэгги в глазах родителей. А они так злились на нее, и еще сильнее на меня, потому что ее не было, а я осталась, и меня можно было наказать за ее безрассудство. Когда мама кричала на меня в присутствии тех следователей, а пепел падал с сигареты на белый ковер, я впервые ощутила, какой на самом деле будет жизнь без Мэгги. Впервые увидела человека, которым стала впоследствии моя мать.

Теперь, спустя полгода после нашей последней громкой ссоры, необходимость посещать мероприятия фонда кажется глупостью. Особенно притом что причины ссоры — популярность подкаста, наш с Эриком развод — за прошедшие месяцы лишь обострились. А еще потому, что в ответ на все это мама заблокировала мне доступ к семейному трастовому фонду, поскольку на двадцатидевятилетнюю женщину уже не действовали угрозы домашнего ареста и военной школы или приказ идти в свою комнату.

Но все равно, хотя я уже не могу лишиться семейных денег, хотя мне не нужно больше осторожничать в отношениях с матерью, я не имею права пропустить семейное фото. Это было бы действительно непростительным преступлением, а я пока не готова сжечь последние мосты, связывающие меня с оставшейся маленькой семьей, какими бы соблазнительными ни представлялись мне еще несколько часов сна.

Бросив взгляд на экран телефона, замечаю голосовое сообщение с заблокированного номера. Сообщение, оставленное ровно в три тридцать утра. В то же время, что и остальные.

Еще до того, как прослушать его, я уже знаю, что там. Тяжелая, угрожающая тишина. Сообщение длится тридцать секунд. Удаляю, не слушая.

Принимаю душ, пытаясь согреться. От голосового сообщения у меня по коже бегут мурашки. Потом роюсь в той половине шкафа, которая получила бы одобрение семьи, ищу, что бы надеть. Большую часть старой одежды — бренды типа «Реформэйшн», «Эверлейн» и «Антроположи», гардероб, необходимый молодой жене инвестиционного банкира из Кенилворта, — я распродала, чтобы покрыть депозит за квартиру и оплату адвоката при разводе. Мне пришлось спорить с Эриком, который настаивал на том, чтобы самому покрыть эти расходы, но я бы ни в коем случае не позволила ему оплачивать развод, причиной которого стала я сама. И все же знай он, что я платила собственными деньгами, а не семейными, он бы ни за что не уступил.

Наконец выбираю мешковатые твидовые брюки, шелковую безрукавку и ботильоны, хотя не уверена, что на прошлый квартальный обед не надевала этот же костюм. Просто тот факт, что на каждой фотографии, которые висят дома у матери, мы с Мэгги обе всегда только в платьях, заставляет меня упорно надевать брюки.

Сажусь на электричку в Рэйвенсвуде, и, как всегда, это вызывает ощущение диссонанса, как будто я повторяю путь подростка, но в противоположном направлении. Меня всегда тянуло в город, а не выталкивало из него.

Все-таки поездка занимает не так много времени. Сатклифф-Хайтс — первый по-настоящему богатый пригород к северу от Чикаго. Конечно, есть еще Эванстон, где находится университет и красивые старинные особняки, но в Эванстоне все равно надо быть осторожной, если идешь ночью одна. Там можно снять квартиру-студию меньше чем за тысячу баксов в месяц, бетонные стены подземных переходов покрыты граффити, а по соседству с тобой могут жить люди любой расы, убеждений и вероисповедания. И там не одна, а — о ужас! — семь остановок по линии «L». Слава богу, Сатклифф-Хайтс не угрожает все это многообразие — само слово здесь звучит как ругательство, если только вы не прославляете неоднородность мышления, столь популярную среди интеллигенции из загородных клубов Чикаго. Сатклифф-Хайтс скрывает ограда из денег, за которую не проникнет Управление общественного транспорта Чикаго. Выстроившиеся на берегу озера дорогие дома отделены друг от друга участками леса. Единственное место, где дети из Сатклифф-Хайтс могут услышать арабскую речь, это классные комнаты частной школы, где этот язык преподают наряду с латынью, китайским и французским. Это сточная канава богатства и привилегий, и Мэгги была гораздо младше меня, когда поняла это. Вот почему она так любила Чикаго.

Она была не единственным ребенком в Сатклифф-Хайтс, кто иногда ездил развлечься в Чикаго. Мы все были независимы от родителей, хотя ни у кого матери не работали. Моя мать редко бывала дома. Ей всегда нужно было планировать какое-нибудь благотворительное мероприятие, обедать с подругами или идти в спа-салон. Все-таки это было в девяностых, еще до того, как оставлять детей без присмотра на летних каникулах стало считаться смертным грехом. Тогда мир не просто казался больше — прежде чем Интернет, мобильные телефоны и социальные сети сделали все доступным по первому требованию. Он казался свободнее. До того как текстовое сообщение могло найти тебя и оставаться важным независимо от того, прочла ты его или нет. В те времена можно было пропустить телефонный звонок и никогда-никогда не узнать, кто звонил. Летом мы определяли время по солнцу. Случись нам забыть наручные часы, закат означал время ужина. Важнее всего было вернуться домой, когда накроют стол, в остальном же никто не интересовался тем, где мы пропадали.

Мэгги начала присматривать за мной, когда ей было десять, а к шестнадцати годам она уже стала моим проводником в огромном, запутанном мире Чикаго. Я всему охотно училась у нее. Она научила меня искусству скрываться, и я во всем ей подражала. За полгода до ее исчезновения она провела меня в электричку, и мы укрылись в одном из душных туалетов и заперли дверь. Давясь от смеха, мы переждали пять минут до станции “Дэвис”, а потом Мэгги вывела меня оттуда — контролеры нас так и не заметили, — в видавший виды бетонно-кирпичный Эванстон, купила нам билеты на пурпурную линию «L» и отвезла меня в центр города.

Мы прошли пешком всю дорогу до пирса, где Мэгги купила мне мороженое, а себе сережки из ракушек. Длинная линия пирса была заполнена продавцами и туристами. Она курила сигарету, и мы наблюдали за парящими чайками, то и дело пикирующими, чтобы подобрать брошенную на камни картошку фри. За свою недолгую жизнь я никогда не испытывала более пьянящего чувства свободы. Глядя на сестру, я знала, что мы можем отправиться куда угодно. Я бы последовала за ней хоть на край света. До сих пор я измеряю все счастливые моменты своей жизни относительно того дня. Вряд ли что-нибудь сможет с этим сравниться.

Низкие кирпичные постройки Роджерс-парка и Эванстона быстро сменяются зеленью Северного берега. Как будто между ними провели линию, отмечающую, где кончается бетон и начинается лес. А потом автоматический голос объявляет остановку Сатклифф-Хайтс, и двойные двери поезда открываются навстречу легкому солнечному свету северных пригородов. Я выхожу из электрички и вижу прислонившегося к «мерседесу» Уилсона, который приехал, чтобы отвезти меня домой, хотя я не звонила и не сообщала, на каком поезде прибуду. Я еще не дошла до машины, а он уже открывает передо мной дверцу.

— Давно ждете? — спрашиваю я, опускаясь на прохладное кожаное сиденье.

Переднее сиденье. Уилсон знает, что сколько бы он ни настаивал, сзади я не сяду.

— Не очень, — отвечает он.

На лице у него играет бесстрастная, всезнающая улыбка. Вокруг носа и в уголках глаз залегают глубокие складки. Нос испещрен нитями поврежденных кровеносных сосудов. Сколько себя помню, он всегда выглядел таким же старым и таким же потрепанным.

— Несколько часов? — уточняю я.

— Нет, — говорит он, закрывает дверь, обходит машину спереди и занимает водительское место.

— Врете, — отвечаю я, поднимая с приборной панели книгу в мягкой обложке. «Дэвид Копперфильд». Уголок страницы загнут чуть ли не посередине.

— Я начал читать несколько дней назад, — поясняет он, когда мы вливаемся в редкий поток воскресного транспорта.

— Ну да, конечно.

— Вы бы предпочли, чтобы она позволила вам идти пешком?

— До дома десять минут. Думаю, я бы справилась.

— То есть за это вы бы на нее не разозлились? — спрашивает он.

В ответ угрюмо смотрю на него.

— Знаете, мы с Карлой слушали ваш подкаст, — говорит он. — По-моему, он очень хорошо сделан.

— Я не выдам вас маме, — отвечаю я, хотя мне на удивление приятно слышать похвалу из уст Уилсона.

Они с женой работали на нашу семью с тех пор, как мы с Мэгги были детьми. Карла готовила, иногда присматривала за нами, исполняла роль экономки. Уилсон водит машину, ухаживает за садом и заботится о Карле. Приятно знать, что кто-то еще, кто знал Мэгги — кто любил ее и остро ощутил ее потерю, — одобряет мою работу.

— Не говорите глупостей, — отвечает он. — Я сказал ей то же самое.

— Вы сказали маме, что слушали мой подкаст? — спрашиваю я.

— И что счел его очень хорошим.

— Вы смелее, чем я.

— Это она попросила меня его послушать, — говорит он.

Это настолько невероятно, что даже смешно. Я поворачиваюсь к нему лицом.

— Моя мать попросила вас послушать? Моя мать? Саманта Риз? Блондинка, ростом около пяти футов восьми дюймов, спина такая прямая, как будто она завела интрижку с хиропрактиком?

— Она самая, — отвечает Уилсон. — Она попросила меня послушать и дать ей знать, нет ли там чего-нибудь, потенциально компрометирующего семью.

— Ах, понятно, — вздыхаю я. — Наверное, у нее в расписании нет времени для подобных вещей. Защищать честь семьи от дочери-предательницы.

— Вы к ней слишком суровы, — говорит Уилсон. Знакомая песня, как будто он ждет, когда я наконец достигну возраста, при котором забуду, насколько мама осложнила мне детство. — Она боялась, что слишком расстроится, если сама послушает, — продолжает он.

— Это не ей пришлось прожить все это в реальном времени, — возражаю я. — Ей не пришлось говорить с человеком, который нашел тело. Ей не пришлось сдавать образец ДНК.

Обычно я стараюсь не вспоминать то утро, когда я сидела, прижав вспотевшие ноги к пластиковому стулу в полицейском участке Двадцать четвертого округа, пытаясь разобраться, о чем мне молиться, пока я ждала, что меня вызовут сдавать генетический материал, который может совпасть с ДНК Неизвестной.

Без сомнения, Бог осудил бы меня, начни я молить о смерти сестры, просто чтобы наконец получить ответ. Я могла бы молить о прощении за то, что провела столько лет, пытаясь забыть сестру, пытаясь забыть вопросы, на которые не было ответа, пока я ходила дегустировать вино с Эриком, тренировалась в спортзале и смотрела сериалы на Netflix Андреа.

Я наконец поняла все, когда детектив Олсен опустился возле меня на колени. Он ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. С извиняющимся видом он открыл упаковку набора для анализа ДНК. Импульс, который я ощутила как трепетный звон колокола, пробудил во мне желание найти утешение в объятиях мужчины. Лишь танец на краю той бездны, которой я боялась больше всего, мог умиротворить меня: будучи беззащитной, бросить им вызов, пускай попробуют причинить мне боль. Когда они этого не делали, удовольствие было во сто крат слаще.

— Результаты будут через несколько дней, — сказал он. — Я вам позвоню. Приходить необязательно.

Я кивнула, не в силах выдавить ни слова.

— Держитесь, хорошо? — сказал он, положив руку мне на плечо и озабоченно глядя на меня, как будто сумел предугадать, что я собиралась совершить.

Как, например, той же ночью, когда я, не в состоянии заснуть, отправилась на пробежку и впервые с тех пор, как мне было двадцать, переспала с кем-то, кроме Эрика, в подсобке бара «Матильда». Или как несколько недель спустя, когда один из официантов Коулмана прижал меня к раковине. А после этого было еще много других.

Но в тот первый момент с детективом Олсеном вместе с яркой вспышкой желания я вспомнила, о чем должна попросить. И я обратилась к тому, кто мог меня услышать: «Дай мне еще один шанс. Дай мне еще один шанс, я больше никогда не забуду о ней».

— Думаете, ваша мать не сделала бы этого, если бы ее попросили? — говорит Уилсон, сворачивая на длинную, обрамленную деревьями улицу, ведущую к нашему дому.

Пытаюсь представить себе, как Уилсон отвозит маму в Роджерс-парк, ждет вместе с ней на одном из этих пластиковых стульев, пока детектив Олсен не принесет набор для анализа ДНК.

— Я думаю, что они не просто так позвонили именно мне, — отвечаю я, вспоминая, сколько раз за последние десять лет я угощала регистраторшу из приемной коронера завтраком. Чтобы она держала Мэгги в памяти. Чтобы убедиться, что у нее есть мой номер телефона на случай, если понадобится. — Потому что я единственная, кто все еще ищет ее.

Некоторое время Уилсон молчит, и я решаю, что в этом раунде победа за мной, но тут он тихо продолжает:

— Она ищет. По-своему.

— Ну да, устраивает обед для фонда имени Мэгги, на котором одна тарелка стоит пятьсот долларов.

— А еще она пригласила репортера из «Трибьюн», — возражает он.

— Который пишет в колонке о моде. Но маме не особо понравилось, что подкаст получил три колонки на передовице.

Седые брови Уилсона подрагивают. В доме это явно обсуждали, хотя я не могу определить, чью сторону он принял и с кем спорил.

— Ваша мать предпочла бы, чтобы ваше расследование было не столь… публичным.

— Она бы предпочла, чтобы я не обсуждала на публике подробности жизни Мэгги. Например, то, что она, возможно, занималась сексом. С девушкой.

— Не в этом дело, — говорит он. — Ей не дает спать по ночам то, что вы живете в том городе одна. Зная, что человек, похитивший вашу сестру, возможно, тоже там.

Это тоже знакомый повод для беспокойства. Для мамы. Для Андреа. Для меня. Чем известнее я становлюсь, чем больше вероятность, что человек, похитивший Мэгги, обратит внимание на меня. Снова думаю о звонках. Только за последний месяц их было уже пять, если считать голосовое сообщение сегодня утром.

— Тогда зачем она лишила меня денег? — спрашиваю я, чтобы замаскировать, насколько сильнее бьется у меня сердце от подобных мыслей. — Позвольте заметить, я могла бы сейчас жить там, где стоят куда более надежные замки.

— Она надеялась, вы вернетесь домой, — отвечает Уилсон, сворачивая с дороги и останавливаясь на обрамленной деревьями подъездной аллее дома, где я выросла. — Мне кажется, она до сих пор на это надеется.

— Что ж, кому-то придется ее разочаровать. — Я театрально выгибаю брови и сверлю его взглядом, пока он наконец не замечает этого.

— На меня не рассчитывайте, — с легкой усмешкой отвечает он.

Войдя, вижу, что мероприятие уже началось. В воздухе стоит тяжелый запах духов и свежих цветов. Лилии, мамины любимые цветы. Сестра посмеялась бы: цветы для похорон. Стоит мне войти, как ко мне бросается Джаспер, бабушкин карликовый шпиц. Подхватываю его и позволяю ему лизнуть мне подбородок, а потом, сунув его под мышку, лавирую между группами женщин в дизайнерских костюмах, которые болтают в гостиной. Ищу бабушку. Теперь, когда она в инвалидной коляске, ее проще заметить. Она сидит на задней террасе. И внутренне я готова к тому, что, когда она повернется и заметит меня, лицо ее на секунду выразит разочарование. Так происходит всегда. Разочарование от того, что подкравшаяся к ней внучка, которую Джаспер бросился приветствовать, соскочив с ее колен, — это не Мэгги. Нет смысла напоминать ей, что Джаспер никогда не видел Мэгги, что в детстве мы играли с Пеппер. Я давно уже усвоила этот урок: моя бабушка никогда не будет по-настоящему рада видеть меня.

— Ты похожа на ту девушку. На ту, чей муж обманом заставил ее родить антихриста, — говорит она, разглядывая мою прическу.

Наклоняюсь и, поцеловав ее в напудренную щеку, сажаю Джаспера обратно ей на колени.

— На Миа Фэрроу?

— Да, на нее.

— Вот и хорошо, — отвечаю я. — Теперь, если кто спросит, почему я развожусь, можешь распустить этот слух.

Я не говорю ей правду, а правда в том, что всю жизнь я носила длинные волосы, потому что так всегда делала Мэгги. Я всегда хотела быть такой же красивой, как сестра. Но однажды я больше не смогла этого выносить, не смогла быть живым памятником Мэгги.

— Только представь! Твоя мать была бы в шоке.

Она тихонько хихикает. Ее забавляет собственное озорство. В конце концов, собравшиеся здесь люди — не ее круга. Мамина семья всегда была богатой, а вот бабушка работала на почте и практически одна вырастила моего отца. Деньги, связи и статус она получила тем же способом, что и мой отец — через его женитьбу на моей матери. В этом наши с ней взгляды всегда совпадали: несмотря на то, что отец воспринял семейное состояние как должное, бабушка, как и я, всегда чувствовала себя не в своей тарелке в светских кругах.

— Еще сильнее ее бы шокировало, если бы ты предложила им погадать, — отвечаю я, хотя понимаю, что чересчур дразню ее.

— Этим-то? — спрашивает бабушка. — Это как выжимать воду из камня. Что я могу им сообщить? Как играть на бирже?

Бабушка знает, что я не особенно верю во все это: карты Таро, чайные листья или ту магию, которую практикует она, куда более похожую на то, что показывают на дневном телевидении. Я как-то нашла статью в газете из восьмидесятых, где рассказывалось, как полиция Чикаго пригласила ее в качестве консультанта для расследования исчезновения пятилетнего ребенка. Два дня спустя мальчика нашли живым, хотя журналисты все же не стали приписывать этот результат напрямую моей бабушке.

И я до сих пор помню, как прибежала домой в ту ночь, когда исчезла Мэгги, и застала там бабушку — необычно, особенно в рабочий день. Едва я вошла, пытаясь отдышаться и давясь слезами, как она тут же спросила, что случилось с Мэгги. Еще до того, как родители поняли, что что-то не так, бабушка, казалось, уже все знала. Но мне больше не интересно, что она может сказать о Мэгги. Какими бы необычными талантами она ни обладала, они так и не помогли нам найти мою сестру.

— А где мама? — спрашиваю я, заглядывая сквозь французские двери в кухню открытой планировки.

На белом кафеле, гранитных столешницах и кремовых шкафчиках со стеклянными дверцами ни пятнышка. Официанты, разумеется, раскладывают угощения внизу, в подвальном баре, и таскают подносы в гостиную и из нее по узкой черной лестнице.

— Около получаса назад пробежала мимо. Спросила, не хочу ли я выпить. Посмеялась, когда я попросила принести мне «Рики» с джином, и с тех пор я ее не видела.

— Бабушка, тебе вообще-то нельзя пить, — журю ее я.

Год назад бабушка пережила небольшой удар, и теперь она сидит в инвалидной коляске и пьет постоянный курс разжижающих кровь лекарств. Поскольку она больше не может подниматься по лестнице у себя в дуплексе в Джефферсон-парк, она переехала к маме в комнату для гостей на первом этаже, и с тех пор они постоянно грызутся. Мне даже немного жаль маму, ведь бабуля куда дружелюбнее, когда немного выпьет, а из-за лекарств она большую часть прошлого года провела трезвой.

— Я тебя умоляю! Думаешь, врач знает больше о том, что со мной станет, чем я сама? Поверь мне, милочка, когда я умру, это будет не оттого, что я слегка набралась за обедом.

— Я бы предпочла не думать об этом, — говорю я, снова почесав голову Джаспера и сжав бабушкино плечо. Но когда я выпрямляюсь, она хватает меня за руку.

— Знаешь, ты ведь найдешь ее, — тихо говорит она, пристально глядя на меня.

Не хочу это обсуждать. Мэгги и все остальное. Не хочу задавать вопрос, на который отчаянно жажду получить ответ: живой или мертвой? Поэтому просто киваю.

— Знаю, — говорю я, сжав ее руку.

Бабушка машет мне рукой, и я захожу обратно в дом, едва не столкнувшись с удивленным официантом по пути к черной лестнице. Поднимаюсь наверх, не зажигая свет, хотя на этой лестнице всегда темно. Если не включать люстру над ступеньками, единственным источником света остается естественное освещение из кухни и верхнего коридора. Однако я все детство шныряла вверх и вниз по этим ступенькам в темноте, из-за чего, если понадобится, смогу преодолеть их даже с завязанными глазами.

Наверху царит тишина, несмотря на гомон разговора внизу. Дверь в главную спальню открыта. Скидываю обувь и ступаю по безупречно белому ковру и, минуя мамину идеально застеленную кровать с четырьмя сотнями подушек — Карла утром прибралась, — направляюсь к заднему балкону. Выхожу на нагретый солнцем бетон и рассматриваю карту Гэлли-роуд в телефоне. Оттуда, где я стою, сквозь зазор в кронах деревьев видно череду трех домов: один грязно-белый, другой темно-серый, третий бледно-желтый. Но номер сорок шесть ноль три — голубой и находится слишком далеко к западу от желтого дома, поэтому отсюда его не разглядеть. Меня это разочаровывает, хотя на самом деле важно лишь близкое расположение само по себе. То, что Сара Кетчум жила рядом с тем домом, где выросли мы с Мэгги. То, что две девушки, жившие по соседству друг с другом, обе были вырваны из привычной жизни, возможно, обе погибли насильственной смертью. Представить невозможно, что бывают такие совпадения.

Честно говоря, я все утро думала о Саре Кетчум. Хотя сказала Аве, что ее история меня не интересует. Хотя заявила ей, что мне нет дела до ее брата и я не собираюсь превращать свой подкаст во второсортную подделку — очередное документальное расследование истории о невиновном человеке за решеткой, как будто убитая девушка — всего лишь реквизит в постановке на тему его несправедливого осуждения. Как будто Сара — всего лишь источник неудобства в его жизни, а несправедливость его истории важнее несправедливости того, что произошло с ней. В конце концов, в мире должен быть кто-то, кого волнуют только пропавшие девушки, кто хочет расследовать их дела не для того, чтобы добиться правильного вердикта в суде, а потому что хочет узнать, что случилось. Дать им законченную историю вместо приложения к судьбе мужчин, которые то ли убили их, то ли нет.

И все же не могу не согласиться, что в данном случае необходим более широкий взгляд на вещи. Если брат Авы не убивал Сару Кетчум, значит, убийство Сары Кетчум может быть связано с исчезновением Мэгги и это не просто совпадение. Если я займусь делом Авы и помогу оправдать ее брата, это может помочь мне достичь собственной цели. Понять, кто забрал у нас Мэгги. Понять, что на самом деле случилось с Сарой.

Вернувшись в комнату, медленно привыкаю к полумраку. Все вокруг как в тумане, после залитой солнцем улицы перед глазами танцуют тени. Выхожу в коридор и смотрю на всегда закрытую дверь в комнату Мэгги. В моей спальне, расположенной напротив, нет ничего, кроме кровати, комода, где осталась кое-какая старая одежда, и стола у окна. Но в комнате Мэгги до сих пор хранится все, что когда-то ей принадлежало. Там все еще полно вещей, из которых состояла ее жизнь. Там скрыты все ее тайны. Поэтому я захожу. Знаю, что маме это не нравится, но я хожу туда всякий раз, как приезжаю домой, делаю это и сейчас. Маме не нравится, даже когда Карла вытирает там пыль. Однако у меня на эту комнату прав столько же, сколько у мамы, поэтому последние десять лет я методично изучала личные вещи Мэгги. Снова и снова перебирала все, что там лежит, пока мой разум не превратился в карту ее личного пространства, каталог всего, что она покупала, коллекционировала или подбирала.

Сидя на кровати, смотрю на подвесную скульптуру из полированных ракушек, висящую над окном. На фотографии, заткнутые за раму зеркала над туалетным столиком. На заляпанный краской мольберт, источник такого беспорядка, что мать настаивала, чтобы она рисовала только на балконе. На пейзажи, прикрепленные к дверцам гардероба, этюды нашего двора летом, осенью и даже зимой, когда Мэгги сидела на улице в митенках, греясь у электрического обогревателя, который поставил для нее папа. Сначала я замечаю это на зимнем этюде, среди оголенных деревьев. Но потом, поднявшись с кровати и вглядевшись в осенний, весенний, летний пейзажи, понимаю, что оно все еще там. Этот кусочек синевы гонит меня на балкон. Прищурившись, смотрю на горизонт. Отсюда зазор в деревьях немного сдвинулся, открывая вид на фрагмент того голубого дома. Окно второго этажа. Это номер сорок шесть ноль три по Гэлли-роуд, дом Сары Кетчум. Пульс резко отдается у меня в руках, корень языка будто пульсирует. Если Сара Кетчум когда-нибудь стояла у того окна в детстве, она, возможно, видела, как Мэгги рисует на балконе. Или — я едва позволяю себе представить такое — кто-то, кто жил в любом из домов поблизости, мог видеть Мэгги, мог знать об обеих девушках. Мог наблюдать за ними. Ждать подходящего момента, чтобы напасть.

— Что ты делаешь?

Обернувшись, вижу стоящую в дверях маму. Ей около шестидесяти, но выглядит она на сорок пять, потому что у нее превосходный стилист и она старается не бывать на солнце. А еще она начала делать контурную пластику, хотя всегда соблюдает меру в инъекциях. То, что она прислонилась к дверному косяку, означает, что она выпила как минимум один бокал. Эта женщина умеет пить, но в ее теле заметна расслабленность, которая обычно появляется после одного-двух бокалов алкоголя.

— Да так, ничего… В гости пришла, — говорю я.

— А я-то думала, ты пришла в гости к тем членам семьи, которые еще здесь, — отвечает мама.

— Бабушка сказала, ты занята.

— Могла бы хоть поздороваться, — ворчит она.

Она заходит в комнату и раскрывает руки, чтобы обнять меня. На ней кашемировая шаль и платье от Живанши, и ткань абсурдно мягкая, настолько, что мне хочется положить голову ей на плечо и замереть. Рассказать ей все тайны, которые я храню. Рассказать ей все, от чего ее оберегаю. Но я этого не делаю. Потому что это будет очередная победа в ее копилке. Мы годами соревнуемся, чтобы посмотреть, кто из нас в ком меньше нуждается.

— Я не знала, станешь ли ты вообще со мной разговаривать, — говорю я, когда она отпускает меня.

— Не говори глупостей… — Мама берет меня за руку и уводит из комнаты Мэгги.

Как будто я просто выдумала произошедший между нами раскол.

— Глупостей, — повторяю я, словно не уверена, что означает это слово.

— Разве я виновата, что меня все это так расстроило? — спрашивает она. — Эрик для меня как сын.

— Ну, тогда тебе, наверное, следовало сегодня пригласить его вместо меня, — отвечаю я.

Она игнорирует мои слова.

— Ты с ним общаешься?

Мы спускаемся по великолепной парадной лестнице. Мы с Мэгги воображали, что это подвесной мост, ведущий в наш выдуманный замок наверху.

— Он звонил несколько дней назад.

— Вы хоть немного отношения выяснили?

— Он оставил голосовое сообщение. Я пока с ним не говорила.

— Ты ему не перезвонила?

Между мамиными бровями появляются морщинки, насколько это позволяет ботокс. Больше всего меня раздражает, что, не имея никакой дополнительной информации, моя мать правильно угадала, что в разводе виновата именно я. А еще она обманывает себя, веря, что все это можно исправить, если просто поговорить по душам.

— Я была немного занята на неделе, — отвечаю я. — Теперь, когда мы получили награду АПА, мы начинаем планировать второй сезон.

— Неужели опять про Мэгги? — прижав руку к горлу, спрашивает она.

— Нет, — увиливаю я. — Про другой случай.

Наблюдаю за тем, как она с облегчением расслабляется. Оттого, что я больше не буду обсуждать на публике ее старшую дочь, не стану и дальше разрушать образ Мэгги, который она создавала годами. Образ идеальной девочки, идеальной жертвы.

— Я бы хотела, чтобы ты просто прекратила этим заниматься, — говорит она, потряхивая платиновыми волосами до плеч.

— Чем? Пытаться выяснить, что с ней произошло? — спрашиваю я.

— Пытаться вынести любую мелочь на всеобщее обозрение, — отвечает она. — Эта твоя потребность во внимании просто неприлична.

— Может, все дело в том, что ребенком я получала мало внимания, — бормочу себе под нос, но я знаю, она меня слышит. Просто пропускает мою реплику мимо ушей.

— О сестре ты рассказываешь всему миру все, что угодно. И о нашей семье тоже. Мне, однако, ты до сих пор не удосужилась объяснить, почему разводишься с моим зятем! Притом что я чувствую себя так, будто снова теряю ребенка!

— Господи, мама! Бьешь по больному месту, да? — восклицаю я.

Впрочем, это не должно меня удивлять: у мамы потрясающий талант сводить все к собственной персоне. К тому, как тяжело она пережила исчезновение Мэгги. Как будто никто в целом мире никогда не страдал больше ее.

— Я хочу, чтобы ты уладила эту ситуацию с Эриком, — говорит она таким тоном, будто я все еще неуправляемый подросток, а брак — это контрольная, которую я завалила, или вмятина, оставленная мною на машине соседа. Или летняя подработка, которую я бросила без предупреждения. — Ты должна все уладить.

Перед глазами у меня невольно встает образ Эрика — он зажмурился и стиснул кулаки, а я умоляю его сказать мне, что делать.

— Не могу, — безжизненно отвечаю я.

Потому что не хочу признавать, что, если бы могла спасти свой брак, сто раз бы уже это сделала. Не хочу объяснять ей, что она права. Во всем виновата я. Моя мать всю жизнь не переносит даже облупившийся лак. Она бы никогда не сумела понять, насколько меня захватило желание разрушить собственную жизнь.

Она сухо откашливается. Теперь, когда она уже выплакала все слезы, у нее развилась такая реакция. Таким способом она выказывает недовольство. Это особенность моей матери: хотя ей нравится выставлять напоказ свои страдания, я уже много лет не видела, чтобы она плакала. Интересно, способна ли она еще на это или же ей пришлось полностью избавиться от способности чувствовать.

— Ладно. Я хочу кое с кем тебя познакомить, — неожиданно говорит она фальшивым, бодрым тоном.

— Хорошо, — отвечаю я.

Она не смотрит на меня. И я достаточно хорошо ее знаю, чтобы понимать: до конца мероприятия она, скорее всего, больше ни разу не взглянет на меня.

— Кое-какие VIP-дарители и журналист из «Трибьюн».

— Ясно. А что здесь можно выпить?

— Как обычно. «Мимозу». И очень хорошее «Совиньон-блан», — ровным голосом отвечает она, словно все утро произносила эту речь.

Следую за ней в гостиную, где все еще полно гостей.

— Бабуля упоминала джин.

— Твоя бабушка знает, что до вечера я не подаю спирт, — говорит мама и ведет меня в толпу. — А ей в любом случае его нельзя.

Это мероприятие очень унылое, как и все благотворительные обеды фонда имени Мэгги. Слабоалкогольные коктейли, тарелки влажных, недозрелых жареных овощей и резиновой курицы. Чрезмерно накрашенные женщины пожимают мне руку, вопросительно глядя на меня. Как будто сумеют разглядеть подтверждение тому, что они обо мне слышали, если будут смотреть достаточно внимательно. Но кое-что в этом году изменилось, и я не сразу понимаю, что именно. А разница в том, как мама представляет меня своим гостям. Раньше она представляла меня как свою младшую дочь, а потом переходила к подробностям моего брака с Эриком. «Мы с вами виделись после приема? Ах, конечно, а сейчас они живут в очень красивой квартире с тремя спальнями в Викер-парк! Разумеется, полностью перестроенной, но там по-прежнему сохранилось то винтажное очарование». Она всегда называла все красивым. Вся моя жизнь была чрезвычайно успешной.

В этом году она представляет меня как сестру Мэгги. Как будто на самом деле я ей не дочь, а какая-то дальняя родственница и наше родство случайно. Или еще хуже — падчерица. Несмотря на то, что прежде ее хвастовство бесило меня, ее пренебрежение все же делает мне больно. Вот она я, вечно второй ребенок, всего лишь сестра пропавшей девушки. Всегда страдаю как от чрезмерного внимания матери, так и от ее пренебрежительного отношения.

Как только со стола убирают посуду, я тихо ухожу. За дверь и по подъездной аллее, на север, туда, где она соединяется с дорогой. Потому что, находясь так близко от дома Сары Кетчум, просто не могу не заняться расследованием.

Дом номер сорок шесть ноль три по Гэлли-роуд очень похож на другие псевдовикторианские дома в Сатклифф-Хайтс — двухэтажное голубое здание, пытающееся выглядеть изящно под налетом денег. Напоминая о тех временах, когда в подобном доме мог бы жить школьный учитель или электрик, а не инвестиционный банкир. Нажимаю на кнопку звонка и играю в игру, в которую всегда играла, когда росла в этом городке. Пытаюсь угадать, кто откроет дверь — член семьи или прислуга.

На пороге женщина средних лет, и я тут же оцениваю ее маникюр, тунику от Айлин Фишер, невыразительную гладкую кожу между бровями — наверняка ботокс — и узнаю в ней хозяйку дома. Но она сама открывает дверь, а значит, я преодолела первое препятствие на пути следователя — сразу нашла источник.

— Здравствуйте, — говорю я, улыбаясь легкой, смущенной улыбкой. — Меня зовут Марта Риз, и я бы хотела немного поговорить о вашем доме.

— О, — говорит женщина, — мы не планируем продавать, если вы об этом.

— О нет, — отвечаю я. — Меня интересует, знаете ли вы что-нибудь о людях, которые жили здесь до вас.

Я посмотрела историю продажи этого дома, и те, кто живут здесь сейчас, купили его пять лет назад. Уже после убийства Сары.

— Прошу прощения, — говорит женщина. — Кто вы?

— Я провожу исследование для подкаста, — говорю я, пытаясь понять, какую тактику лучше использовать. Обычно в таких ситуациях разговоры берет на себя Андреа, так что сейчас чувствую себя немного не в своей тарелке. — Изучаю историю Сатклифф-Хайтс. Здесь произошли кое-какие важные события, которые могли попасть в национальные новости.

— Понятно, — говорит женщина. На ее лице проступает облегчение. — Подкаст? Это что-то вроде TED Talk[13], да?

— Это что-то вроде радиопередачи, которую можно послушать в Интернете, — отвечаю я.

— Ну, — говорит она, — мы с мужем живем здесь всего пять лет. У меня должны где-то быть данные продавца.

Вижу, как она мысленно прикидывает, что делать, и я очень рада, что надела подходящий для благотворительного обеда костюм. Похоже, она пришла к выводу, что я слишком хорошо одета, чтобы замыслить что-то коварное. В конце концов, деньги признают деньги.

— Не хотите зайти? — спрашивает она.

Сижу у нее в гостиной и пью чай со льдом, пока она роется в коробке с бумагами, которую принесла из кабинета. Напротив нас на диване разлеглась пара борзых. Они устало и настороженно наблюдают за мной. Я явно нарушила их привычный распорядок дня. Скорее всего, помешала им вздремнуть после полудня.

— Как их зовут? — спрашиваю я, указывая на собак.

— Чарльз и Диана, — отвечает она. — Их разводит моя сестра, поэтому она и подбирает имена. Можно подумать, в мире не происходило ничего важного с восьмидесятых. Предыдущую пару звали Сонни и Шер.

— Мило, — говорю я.

Она выуживает из коробки лист бумаги и изучает его, слегка приспустив очки для чтения.

— Нашла, — сообщает она. — Прошлую владелицу звали Эбигейл Вудс.

— Эбигейл Вудс? — Странный поворот событий, если Ава ничего не перепутала. — А не Кетчум? — спрашиваю я.

Женщина качает головой.

— Нет, не думаю.

— А, — говорю я, и женщина, вероятно, замечает, что эти новости меня слегка разочаровали, поскольку она снимает очки для чтения и указывает ими на меня.

— Видите ли, по-моему, это был второй дом продавца. Припоминаю, что большую часть года она жила в Нью-Йорке.

— Вы не знаете, может, она кому-нибудь сдавала дом или здесь жил кто-то еще? — спрашиваю я.

— Какое-то время здесь жил ее брат, кажется, занимался ремонтом дома. По словам риелтора, он был подрядчиком в этом районе, дом ремонтировал сам. Но когда мы купили дом, он уже освободился.

— И она не объяснила, почему продает? — спрашиваю я.

— Указала обычные причины, — отвечает женщина. — Слишком дорого держать второй дом. Ну, знаете, все как обычно.

— Вы что-нибудь помните о девушке, которая когда-то здесь жила? — спрашиваю я. — Подросток, которого убили?

Женщина вроде бы слегка бледнеет.

— Убили прямо в доме? — спрашивает она. — О нет, думаю, о таких вещах нужно сообщать, прежде чем выдавать разрешение на продажу дома.

— Нет, — торопливо говорю я. — Не в доме. Согласно имеющейся у меня информации, здесь жил ее отец и подростком она приезжала сюда на лето. Она умерла позже, уже когда переехала в собственную квартиру.

— Знаете, я что-то такое припоминаю, — отвечает она, присаживаясь на диван рядом со мной. На ногах у нее опухшие синие вены под ремнями сандалий. — Она пропала, да?

— Да, однажды вечером исчезла по пути на встречу с друзьями. Два дня спустя ее труп нашли в ЛаБаг-Вудс.

— Верно. — Женщина кивает. — Какой ужас! Я помню, как дамы из моего книжного клуба обсуждали это, когда мы читали «Девственниц-самоубийц».

— Но вы не знали, что она жила здесь? — спрашиваю я.

— Понятия не имела. Просто знала, что она была местная. Может, муж знал, — говорит она. — Слушайте, если вам потребуется взять у кого-нибудь из нас интервью для вашего радиошоу, мы с радостью поможем. — Нацарапав свой номер телефона под контактными данными Эбигейл Вудс, она протягивает мне листок бумаги.

— Спасибо. — Ставлю стакан на стол и встаю. — Если у меня возникнут еще вопросы, я с вами свяжусь.

— Конечно, — говорит она и тоже встает. А потом машет руками, как будто ее только что окунули в холодную воду. — Ой, вспомнила! — восклицает она. — Ее вроде бы звали Мэгги, да?

— Мэгги? — переспрашиваю я и с такой силой стискиваю зубы, что боль ударяет в виски.

— Да, — распаляется она. — Теперь вспомнила! Говорили, она исчезла, а потом ее нашли в лесу. Мэгги как-то-там. Местная девочка. Это полезная информация?

Хочу сказать ей, что Мэгги — не та девушка, которую нашли в лесу. Что Мэгги так и не нашли. Что этой женщине следует сказать своему чертову книжному клубу перестать сплетничать о моей сестре. Но вместо этого заставляю себя улыбнуться.

— Да, — отвечаю я. — Очень полезная.

Глава 5

Как только я сообщаю, что хочу обсудить дело Сары, Ава приглашает меня к себе на обед в пятницу.

«У меня редкие выходные, — пишет она в сообщении. — Так что сможем узнать друг друга поближе».

По адресу, который дает мне Ава, расположена новостройка в Викер-парке, один из тех современных домов, где спереди сплошные окна. Два этажа зеленого стекла отражают небо и улицу позади меня. Звоню в дверь и через матовую панель входной двери наблюдаю, как приближается Ава, слегка покачиваясь на лестнице со второго этажа. За стеклом она напоминает клубок дыма.

— Привет, — говорит она, открывая дверь, и приглашает меня войти. — Я тебя едва узнала без готического прикида.

Поднимаю руку к волосам, вспомнив темный парик, который был на мне в ночь нашего знакомства, и чувствую, как шею охватывает жар.

— Ага, это немного чересчур, да? — спрашиваю я.

Со второго этажа доносится музыка, напоминающая песню «Chain of Fools»[14]. Кудрявые волосы Авы убраны с лица и заколоты, она босиком и держит в руке пузатый бокал красного вина. Выглядит она невероятно молодо для врача, но губы накрашены красной помадой, и я почти уверена, что свободное синее платье на ней — от Ральфа Лорена. А квартира на первый взгляд, наверное, стоит столько же, сколько дом моей матери.

— А по-моему, было здорово, — отвечает она.

— Это тебе, — говорю я, протягивая ей бутылку вина, которую купила, поскольку на распродаже в «Марианос» ее продавали со скидкой за пятнадцать долларов вместо двадцати пяти.

Моих знаний о вине вполне хватает, чтобы определить, что марка так себе. Мы с Эриком когда-то шутили, что стоило бы завести винный погребок в нашей старой квартире, потому что покупали целые ящики «Риохи» в сети «Ликор-парк». Теперь же, когда я не хлещу водку, то считаю бутылку, купленную за шесть долларов в супермаркете «Трейдерс Джо», подарком себе.

— О, как замечательно, — говорит Ава, как будто скромное подношение действительно приводит ее в восторг. — Тед обожает «Божоле».

Иду следом за ней по лестнице на основной этаж квартиры. Попадаю в гостиную с высоким потолком, за которой расположена кухня, похожая на кадр из мультсериала «Джетсоны». За стойкой режет зелень мужчина с перекинутым через плечо полотенцем для посуды. В помещении пахнет укропом, поджаренным чесноком и жареными орехами.

— Марти, это Тед, — говорит Ава.

— Добро пожаловать, — приветствует меня Тед, махнув ножом и улыбаясь невероятно белыми зубами.

Тед — высокий и подтянутый парень, который в старшей школе вполне мог бы быть моделью для «Аберкромби и Фитч». Песочного оттенка волосы разделены на косой пробор и приглажены набок. Наверняка он из тех, кто в кармане пиджака носит черный гребешок с частыми зубцами.

— Могу я предложить вам выпить?

— Марти принесла «Божоле», — проходя у него за спиной, шепчет Ава, словно это потрясающий секрет.

С крючка под шкафчиком она снимает еще один большой бокал.

— Чудесно, — отвечает Тед.

Кажется, так мог бы сказать мой отец. Тед — настоящий Кен из яхт-клуба. Но в нем есть и что-то трогательное, напоминающее очарование щенка золотистого ретривера, который считает мир удивительным местом, потому что люди всегда так восхищаются им. И не скажешь, что у такого парня шурин сидит в тюрьме за убийство.

— Невероятное жилье, — говорю я, осматривая огромные окна, обрамляющие заходящее солнце, камин в гостиной, стеклянную ширму, за которой металлическая лестница ведет на третий этаж.

— Тед работает в агентстве недвижимости, — объясняет Ава, наполняя бокал из графина на стойке и протягивая его мне.

— Теперь я занимаюсь коммерческими площадками, — говорит он и продолжает резать зелень. — Но когда нужно, все еще могу подобрать подходящее жилье.

— Мы здесь уже два года, но иногда по-прежнему кажется, что мы только что въехали, — говорит Ава.

— Это потому, что она спит в больнице не реже, чем тут, — отвечает Тед, как будто между нами существует взаимопонимание. — Лично я вполне освоился.

Ава хлопает его по плечу. С укором, но в то же время игриво.

— Идем, — говорит она, берет графин и жестом приглашает меня следовать за ней. — Пойдем во внутренний двор.

На крыше гаража во внутреннем дворе устроено большое патио, окруженное зеленью. Над ним нависает балкон третьего этажа. Ава удобно устраивается в одном из шезлонгов, и я поступаю так же. Нас окружают подсвеченные изнутри окна более высоких зданий, и то тут, то там я замечаю признаки движения.

— Тед вроде отличный парень, — говорю я. — Готовить умеет.

— Да, он хороший, — отвечает она — скромно, но давая понять, что комплимент ей приятен. — Иногда мне даже жаль беднягу. Он понятия не имел, во что ввязался. Я почти уверена, что, если бы не сделала предложение, он бы рано или поздно одумался и сбежал.

— Ты сама сделала ему предложение? — спрашиваю я.

— Однажды в машине. Кажется, мы как раз ехали в суд к Колину. Я просто взяла и спросила, и он так обалдел, что едва не промчался на красный.

Я замечаю, что она впервые назвала своего брата по имени. Колин. Ее брат, осужденный за убийство девушки.

— Откуда ты родом? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

— Я выросла в Олбани-парк, — отвечает она. — Мама работала в офисе в старшей школе, а папа… ну, папа, как бы сказать, много чем занимался.

Я не прошу ее прояснить, потому что мне кажется, будто она как раз хочет, чтобы я об этом спросила. Я научилась этому, наблюдая за тем, как Андреа берет интервью для подкаста. Никогда не позволяй собеседнику управлять разговором.

— Ты там часто бываешь? — спрашиваю я.

— В последнее время нет, — говорит она. — К тому же мы часто переезжали с одного съемного жилья в другое. Если и возвращаться туда, то только чтобы пройтись по барам. Колин раньше часто туда ездил, но я там практически не бывала с тех пор, как уехала.

Ирония в том, что мы с ней выросли на расстоянии всего нескольких миль друг от друга. Но, судя по тому, что я выяснила, пока в течение недели изучала дело Колина в Сети, ее воспитывали совсем иначе, нежели меня. Прежде всего она выросла в семье рабочих. А еще насилие. Сначала отец — на протяжении десяти лет он каждые несколько месяцев отправлял мать Авы в больницу. А потом судимость Колина. Драка в баре, закончившаяся обвинениями в нападении и побоях. Приговор — сто часов общественных работ.

На слушании об убийстве адвокат Колина представил доказательства семейного насилия со стороны их отца, возможно, рассчитывая тем самым смягчить влияние прошлой судимости Колина. Разумеется, это привело к обратным результатам. Из-за этого Колин выглядел лишь очередным звеном в цепи мужского насилия этой семьи. Уроки подобного насилия усваиваются на примере старших, это сила, которую можно приобрести, только если причинить другому человеку как можно больше боли. Этим семья Колина отличалась от моей: мы проявляли силу, доказывая, что все меньше и меньше нуждаемся друг в друге, пока наконец любое проявление необходимости другого не стало восприниматься как слабость.

И все же, сидя на террасе и глядя, как в окнах окружающих нас домов один за другим вспыхивают огни, я не могу отделаться от мысли, что мы с Авой будто поменялись местами. Несмотря на столь трудное детство, ее талант и ум помогли ей занять причитающееся ей место среди молодых и сильных, сливок чикагского общества. А я, рожденная в старинной, богатой чикагской семье, понаставила ловушек в собственном доме. И почему-то ощутила облегчение, когда сделала неверный шаг и все разрушила.

— Полагаю, ты уже изучила дело? — говорит Ава.

— Только то, что удалось найти в Сети, — отвечаю я. — На то, чтобы запросить копии полицейских и медицинских отчетов, понадобится Закон о свободе информации.

Ава кивает.

— Сообщи, если захочешь, чтобы мой адвокат на них немножко надавил, — предлагает она, и меня несколько удивляет, что у нее нет собственных экземпляров. — Знаю, на первый взгляд все свидетельствует против него, — продолжает она. — Как будто копы или прокурор не давили на него, а просто делали свою работу. Посмотрели на парня, увидели, что у него раньше была судимость за нападение. На жертве обнаружили следы его ДНК. Он даже признал, что был у нее в квартире, когда она пошла на встречу с друзьями.

— И что мне ответить продюсеру, когда она скажет то же самое?

— Скажи ей, что улики также подтверждают его версию истории. Он был у нее днем. Они занимались сексом. Она ушла на встречу с друзьями в баре, а он поспал, принял душ и ушел, заперев за собой дверь. Пошел в «О Шеваль», где праздновал день рождения бабушки со мной и Тедом.

Из кармана платья Ава вынимает тонкую черную электронную сигарету и предлагает мне. Отказываюсь. Думаю, что во время этого разговора следует иметь как можно более ясное сознание. Она затягивается, кончик сигареты вспыхивает синим.

— То, что он спал в ее квартире, — не лучшее алиби.

— Верно. К сожалению, той ночью он не знал, что ему вообще понадобится алиби. Он до самого утра не знал, что она пропала. Друзья, ожидавшие ее в баре, решили, что она просто передумала приходить. О ее исчезновении заявили, только когда она не явилась на работу.

— Так скажи мне, почему я должна поверить в его невиновность, — спрашиваю я.

Ава улыбается. Похоже, мое недоверие, мой скептицизм ей нравятся.

— Все, что у них есть против Колина, — это косвенные улики. Он был ее парнем, последним, кто ее видел, последним, с кем она спала. И его раньше уже арестовывали.

— Правильно, — говорю я, потягивая вино, которое стремительно исчезает.

— Посмотри на нестыковки. Она пропала в Роджерс-парке, но нашли ее в ЛаБаг-Вудс. А значит, ее везли на машине, но у Колина не было машины. У него даже доступа к машине не было, — говорит она. Сдается мне, она не в первый и даже не в двадцатый раз приводит эти доводы в беседе с третьей стороной. — Прибавь к этому временной отрезок. Мы знаем, что ее похитили между шестью и шестью сорока пятью вечера, а Колин пришел на ужин в Вест-Луп к семи тридцати. Ему бы не хватило времени отвезти ее в лес, наполовину захоронить тело, а потом принять душ и в самый час пик добраться до Вест-Луп. Даже будь у него машина.

— Он мог убить ее раньше. Хронология событий основана на том, когда она, по его словам, пошла на встречу с друзьями, так? — спрашиваю я. Несмотря ни на что, я надеюсь, что у Авы есть ответ. И он есть.

— Одна из подруг Сары звонила ей в пять пятьдесят три и просила принести ожерелье, которое хотела у нее одолжить. Она с ней разговаривала.

— У Сары было это ожерелье, когда ее нашли? — спрашиваю я.

— В заднем кармане.

Слышу шаги на лестнице у себя за спиной. Обернувшись, мы обе видим на лестничной площадке Теда.

— Ужин готов, — докладывает он. — А вы?

— Спасибо, милый, — отвечает Ава, хотя мы явно еще не закончили разговор. Тед поворачивается и идет вниз.

Изо всех сил пытаюсь понять, как Колин может быть виновен. Распутываю выводы полиции в обратном направлении, пытаюсь найти нестыковки в ее истории.

— Значит, он где-то спрятал ее тело, — говорю я, — пришел на ужин, вернулся и потом отвез ее в лес.

— Где он мог ее спрятать? — спрашивает Ава. — Ее сосед по квартире вернулся домой в восемь. Он говорит, в квартире никого не было.

— Ее сосед — парень? — спрашиваю я.

Ава кивает.

— Дилан. Приятель по художественной школе. К сожалению, не большой поклонник Колина.

— И у Дилана есть алиби?

— Железное, — отвечает Ава. — Но он помог установить хронологию событий тем вечером. Так что вопрос в том, как Колин перевез тело Сары туда, где он его спрятал, а потом оттуда в ЛаБаг-Вудс? И зачем? — В ее глазах загораются яркие огоньки, будто искры, высекаемые кремнем. Она знает, что поймала меня. — Зачем ему прилагать столько усилий, чтобы бросить ее тело в том заповеднике, если у него нет средств, чтобы спокойно перевезти ее?

— Знакомое место, — отвечаю я, вспоминая записи о процессе, которые прочла в Сети. — На это напирал прокурор, да? Это недалеко от того места, где вы выросли, так что он знал, где спрятать тело, чтобы его не сразу обнаружили.

— Колин не настолько глуп, — говорит Ава. — Слишком рискованно — перевозить тело в место, которое может связать его с убийством. И все равно неясно, как он мог это осуществить.

— Да, — соглашаюсь я. — Неясно.

Теперь уже хватаюсь за соломинки, пытаясь вспомнить все причины, по которым я изначально была настроена против этого дела. Пытаясь вспомнить, почему все были так уверены в виновности Колина.

— Все улики в этом деле косвенные, — с некоторой долей триумфа заявляет Ава. — Их не должно было хватить на то, чтобы вынести приговор. Но ты же знаешь этот город. Знаешь, что здесь ничего никогда не работает так, как должно.

Она знает, что почти победила меня, однако при этом не держится надменно. В ней нет той боевой усталости, которую я ожидала разглядеть в человеке, последние семь лет боровшемся с судебной системой Чикаго. Напротив, она вся светится от того, что может одержать победу, пусть даже и малую. От возможности убедить меня в невиновности своего брата.

И тут я понимаю. Я нужна ей. На протяжении всего вечера она пыталась произвести на меня впечатление, потому что я каким-то образом стала человеком, который больше всего может помочь этим людям. Несмотря на все их богатство и влиятельность, им нужна я.

Ава поднимается и протягивает мне руку, чтобы помочь встать.

— Пошли поужинаем, — говорит она.

И взяв ее за руку, я уже знаю, что делаю. Я соглашаюсь заняться этим делом, помочь Колину. Ничего не могу с собой поделать: эта перспектива вызывает у меня легкий трепет.

На ужин — спагетти с чесноком и жареным фундуком, на гарнир — жареная цветная капуста с каперсами и кунжутной пастой с укропом, а также черный хлеб с джемом, в котором ощущается вкус как апельсинов, так и горчичных зерен. Иными словами, давно я так вкусно не ела. Все это мы сначала запиваем моим «Божоле» — крепким и немного пахнущим разлагающимися фиалками, — а потом каким-то коктейлем из джина с газировкой, который Ава умело смешивает в мини-баре у камина.

Теперь играет стильная и спокойная музыка — Билли Холлидэй и Ани ДиФранко, Дэвид Боуи и Volcano Choir. Тед подробно обсуждает свой план по выращиванию помидоров летом, сорта, питательную среду и потенциальное применение, которое он обдумывает. Соус сальса, маринование, методы высушивания на солнце. Все это очень цивилизованно: подобное хобби появляется у мужчины, когда он понимает, что купить пиво проще, чем сварить его самому. А потом он забегает на кухню, вытаскивает что-то из морозилки и ставит на стойку.

— Десерт, — сообщает он, заметив мой недоуменный взгляд.

— О господи, вряд ли я смогу съесть что-то еще, — говорит Ава и подходит, чтобы рассмотреть пинту мороженого, которую он вытащил. — Кроме «Дженис», конечно, — поспешно добавляет она, увидев этикетку. — Для него у меня всегда найдется место.

В какой-то момент эти двое смотрят друг на друга, и в глазах у них такая нежность, что мне едва ли не становится больно. Такая искренняя любовь между двумя людьми кажется хрупкой, словно мир только и ждет, как бы уничтожить их. Когда-то и мои родители так смотрели друг на друга.

Конечно, я думаю об Эрике. О том, какими мы были в колледже и в первые годы брака. Тогда мы еще приносили друг другу самое лучшее утешение, самую большую радость. Эрик — младший из четырех сыновей семьи из Кенилворта, еще более состоятельной, чем моя, но и он пережил трагедию. В старшей школе его подруга детства погибла от несчастного случая, катаясь на лыжах, и он описывал ее так же, как я описывала ему Мэгги: молодая, энергичная, красивая. С огромным потенциалом. Все так описывают девушек, покинувших мир в этом возрасте, как будто шестнадцать лет — пик жизненного расцвета и потенциала девушки. Неважно, что с ними случилось.

Судя по тому, как он о ней говорил, думаю, Эрик был в нее влюблен. Классическая история: дом полон мальчишек, по соседству живет девочка. Своевольная пацанка, которая таскается за ними, и все они ее любят, но Эрик — больше всех. Подобная детская дружба рождается из общего отвращения к тому, как взрослых забавляет ваша пара, а потом превращается во что-то другое, когда в переходный возраст организм слетает с катушек. Как-то ночью в самом начале наших отношений он признался, что она была у него первой. Во всех смыслах, сказал он. А я могла лишь думать: «Господи, разве я могу с этим соперничать?»

Но когда мы встретились, в наших историях — моей и Эрика — была странная симметрия. Я знала, что если бы его подруга — эта яркая во всех смыслах девушка — выжила, он бы не встречался со мной. И думаю, он подозревал, что если бы Мэгги не пропала, я бы жила совсем иной жизнью, которая не свела бы меня с ним. Однажды он сказал, что я, скорее всего, вообще не поступила бы в колледж, а вместо этого, невзирая на упреки родителей, отправилась бы путешествовать по Европе, Юго-Восточной Азии и Центральной Америке. Научилась бы рисовать, занялась бы серфингом, читала бы всех местных поэтов. Моя юность прошла бы так, как могут себе позволить только женщины, обладающие средствами и бесстрашной уверенностью в собственной свободе. Не знаю, прав ли он, смогла бы я храбро отправиться в большой мир, если бы не пропала Мэгги.

Но поначалу в наших отношениях существовало какое-то равновесие. Он знал, что значит оплакивать того, кто ушел слишком рано. Поэтому он проявлял столько терпимости к моему горю, сколько мне было нужно. Когда мы учились в колледже, Эрику, кажется, ничего не было нужно, кроме как обнимать меня на кровати в общежитии, прижимать меня к груди и слушать, как я изливаю ему душу. Я рассказала ему все: про Мэгги, про мою семью, про безрассудные поступки, которые я, будучи подростком, совершала в надежде все исправить, и еще более безрассудные поступки, которые я совершала, когда уже ничего нельзя было исправить. Наркотики. Парни. Места, которые я посещала, потому что слышала, что там могут объявиться пропавшие девушки. Ночлежки. Стрип-клубы. Автовокзалы. Я раскладывала перед ним свои тайны, словно карты Таро, где каждой картой в колоде была Смерть. Ее призрак появлялся снова и снова. Я понимала, что мои психологические травмы привлекают парней. И мне нравилось привлекать Эрика. Он стал золотым ядром нашей жизни, а я, словно крошечная планета, вертелась вокруг него по нестабильной орбите. Отсутствие света всегда наполовину поглощало меня. Я всегда была отчасти влюблена в темноту.

Сейчас, наблюдая за Авой и Тедом, я гадаю, может ли Тед иногда втайне ненавидеть Аву. Возможно ли, что какая-то часть его терпеть не может ее преданности брату, есть ли в нем хрупкое место, которое так и ждет, чтобы на него надавили. Понимает ли Ава, что ей рано или поздно придется измениться, чтобы удержать его? Этому научил меня горький опыт с Эриком. Женившись на мне, он отгородился от горя по девушке, которую когда-то любил. Постепенно Эрик не выдержал и перестал успокаивать меня, потому что я так и не сумела отгородиться от Мэгги. По правде говоря, как бы я ни пыталась забыть ее, она по-прежнему активно присутствовала в моей жизни; она не позволила бы мне отвернуться от нее.

— Марти, — окликает меня Тед. — Мороженого?

Я возбужденно киваю. Может, дело в вине, или в джине, или в музыке, но я вдруг вспоминаю, что еще не встретила всех, кого смогу полюбить в жизни. Возможно, я все еще сумею найти того, кого полюблю. Сегодня вечером это кажется очень даже возможным.

Мы съели уже половину мороженого, когда предметом разговора снова становится Колин. Ночь убийства Сары Кетчум.

— Хотелось бы думать, что я хорошо разбираюсь в людях, — говорит Тед. Он ест прямо из контейнера, а мы с Авой из креманок. «Как цивилизованные люди», — сказала Ава, накладывая ложкой наши порции. — Я все время заключаю сделки и всегда вижу, понимаешь? Когда они что-то недоговаривают, или когда у них есть больше финансовой свободы, чем они признают. И вот что я скажу: тем вечером Колин пришел в ресторан, и я ничего не заметил. В его поведении не было ничего необычного.

Ава кивает.

— Поначалу я все время об этом думала. Той ночью я бы поняла, если бы он совершил нечто настолько чудовищное.

— Расскажи про его судимость за нападение, — прошу я. Я уже достаточно выпила, чтобы без колебаний требовать информацию.

Ава долго выдыхает.

— Ну, гадкое дело, — с явным сожалением говорит она. — Он учился в колледже. На первом курсе Иллинойского университета в Чикаго. Ты же понимаешь, наш старый район… Он общался с очень жесткими ребятами. И вот он пошел в бар с парой друзей, и там завязалась какая-то ссора с группой парней из-за того, кто следующий за бильярдным столом.

Тед, скривившись, прикусывает губу.

— Знаю, — продолжает Ава. — Знаю. Но надо учитывать контекст, понимаешь? Глупый мальчишка напился, а один из тех парней обозвал его… — Она немного запинается и кривится, прежде чем выдавить слово: — Педиком. И Колин сломал кий о его спину.

Она качает головой, и я замечаю, как ее волосы, выбившись из заколки, облаком темных кудряшек обрамляют ее лицо.

— Это так и осталось бы одним глупым арестом в колледже, если бы он не встретил Сару. Просто пришлось бы указать это в заявлении в коллегию адвокатов, если бы он закончил юрфак.

— Он собирался поступать на юрфак? — спрашиваю я.

— Мы его в этом всячески поддерживали, — отвечает Тед, обменявшись взглядом с Авой. В Теде я замечаю инстинкт старшего брата. Пытаться быть образцом для подражания, хорошим примером для шурина. Может, он даже слегка давил на него. — Он такой умный парень. Но всегда сам себе чинил препятствия.

— Он же не мог предотвратить случившееся, — говорит Ава.

— Знаю, — отвечает Тед. — Просто все время что-то было не так. Если не это…

— Что, обвинение в убийстве?

Теперь в тоне Авы чувствуется напряжение. Так и знала, что где-то в глубине должно быть что-то подобное. Ни одна пара не может быть безоблачно счастлива. Напряженный момент разряжает легкая мелодия телефона Авы.

— Прошу прощения. — Она встает и уходит в противоположный конец кухни, чтобы ответить на звонок.

— Она знает, что я имею в виду, — говорит Тед, как только она берет трубку. Возможно, он обращается скорее к самому себе, нежели ко мне. Он замолкает и смотрит мне в глаза тяжелым взглядом, от которого теперь, когда Ава отошла, мне становится не по себе. — Ава рассказала мне про твою сестру, — говорит он. — Мне очень жаль.

— Спасибо, — без всякого выражения отвечаю я.

Обычно, когда я обсуждаю сестру наедине с мужчиной, события развиваются по другому сценарию. На этом этапе мужчина, как правило, начинает действовать, потому что после того, как я описываю свою детскую травму, слушатель решает, что точно знает, как мне помочь. Обычно я даю им такую возможность, поскольку эта игра доставляет мне удовольствие. Похоже, Тед мог бы попробовать, по крайней мере некоторое время. Но я не позволяю себе и дальше думать об этом.

— Это Колин, — говорит он, указывая на Аву, которая что-то говорит в трубку с такой скоростью, что в разносящемся по просторной кухне разговоре невозможно разобрать ни слова.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я.

— Она говорит по-португальски, — отвечает он. — Они оба его учили, чтобы в детстве разговаривать с бабушкой по материнской линии. Она только эмигрировала и тут же вышла замуж за ирландца. — В качестве доказательства он демонстрирует кладдахское кольцо[15] на левой руке. Такое же я видела у Авы. — Теперь они пользуются этим языком, чтобы их не подслушивали, пока он в тюрьме. Ну прямо американская мечта.

— По крайней мере, она добилась успеха в жизни, — говорю я, указывая на дорогой интерьер вокруг нас.

— Она похожа на свою мать. Слишком умная, чтобы держать свой коэффициент интеллекта в тайне, но недостаточно умная, чтобы избавиться от мужчин в семье прежде, чем они утянут ее за собой на дно. — Он горько улыбается, но влюбленное выражение так и не сходит с его лица. — Думаешь, похищение твоей сестры связано с убийством Сары Кетчум? — спрашивает он.

— Пока не знаю, — отвечаю я. — Сходство определенно есть. Особенно в географии. Но промежуток между этими случаями слишком велик.

— Ага, об этом Ава мне тоже рассказала, — говорит Тед. — Честно признаться, я в это не очень верю. Ну, во всяком случае, не так, как она.

Собираюсь спросить, почему, но тут возвращается Ава. Плюхнувшись на диван рядом с Тедом, она кладет его руку себе на плечи.

— Ну, — говорит она, переводя слегка настороженный взгляд с меня на него и обратно, — о чем это вы тут беседуете?

Глава 6

Я уже больше года не была в полицейском участке Двадцать четвертого округа — с того самого утра, как сдала образец ДНК, который помог установить, что Неизвестная — не моя сестра. Здесь ничего не изменилось. Все выглядит так же, как в первый раз, когда я пришла сюда в ночь исчезновения Мэгги. После того как поступило сообщение о том, что девушку-подростка со светлыми волосами видели около станции «Роджерс-парк» Красной линии. Она выходила из серебристого седана. Именно из-за этой наводки ее делом занималась полиция как Сатклифф-Хайтс, так и Роджерс-парка, а я той ночью просидела в этом участке четыре часа, просматривая толстые, замыленные папки с фотопортретами, пытаясь отыскать человека из машины. Но сегодня все иначе. Я пришла сюда не из-за Мэгги. После вчерашнего ужина у Авы и Теда я решила, что стоит собрать информацию из третьих рук. И вот, как и советовала Ава, я пришла искать дело Сары Кетчум.

Кроме того, я не возвращалась в этот — или любой другой — полицейский участок с тех пор, как подкаст вызвал небольшую сенсацию как в Чикаго, так и по всей стране. Не уверена, что его содержание приведет в восторг местных блюстителей порядка. Отчасти потому, что они не особенно любят, когда граждане сами пытаются расследовать преступления, вторгаясь на их территорию, но еще и потому, что я мало хорошего говорила про то, как они подошли к делу Мэгги. Вряд ли с момента выхода подкаста у меня в полиции Чикаго появились новые друзья, но надеюсь, что хотя бы не потеряла старых.

За стойкой регистрации сейчас сидит Сильвия — сегодня суббота, а она работает по выходным, когда дочь остается у ее бывшего мужа. При виде меня она вся сияет, хотя я-то знаю, что причиной тому — фраппучино с карамелью, который я принесла. Себе я тоже такой купила. Очередной трюк. Чтобы это выглядело не как взятка, а как предлог совершить дурной проступок за компанию с кем-то. Совместное пагубное пристрастие.

— Как Майя? — спрашиваю я, вместо приветствия вручая ей напиток.

— Уже выше меня ростом, проказница, — отвечает Сильвия, сжав трубочку пальцами, увенчанными розовыми акриловыми ногтями, и потягивая через нее кофе.

— В каком она классе, в восьмом?

— В девятом, — говорит она таким тоном, будто необходимо запретить детям расти дальше начальной школы.

— Господи! — Я еще помню, как играла с Майей на покрытом линолеумом полу полицейского участка, когда мне было восемнадцать, а ей всего три.

— Итак, чем могу помочь, дорогая? — спрашивает Сильвия.

Широко улыбаюсь, прекрасно понимая, что я для нее открытая книга. А Сильвия не терпит глупостей; она знает, что нас свела вместе необходимость.

— Я изучаю дело, которое может быть связано с Мэгги, — отвечаю я. — Сара Кетчум. У меня есть номер дела.

Сильвия откидывается на спинку стула.

— Это для подкаста?

Быстро решаю, что враньем делу не поможешь. Скорее всего, если информация, которую даст мне Сильвия, попадет во второй сезон, она об этом услышит. А я не хочу сжигать этот мост.

— Потенциально, — отвечаю я.

Бровь Сильвии дергается. Люди в ее положении добиваются успеха только тогда, когда хорошо умеют скрывать информацию от тех, кто может попытаться слить ее.

— Знаешь, подобные данные можно добыть и через официальные каналы.

— Поверь, я пытаюсь, — говорю я. — Но главный офис тормозит с моим запросом согласно Закону о свободе информации. Говорит, на то, чтобы получить копию ее дела, может уйти от четырех до шести недель.

Это не совсем правда, однако так написано на сайте полиции Чикаго. Если совсем честно, стоит признать, что я пока не подавала запроса. Не очень хочется уведомлять полицейское начальство о том, что в скором времени это дело может быть предано огласке. Сейчас мое имя непременно привлечет ненужное внимание в главном офисе.

— И ты надеешься, что я смогу это ускорить?

— Я надеюсь, что у тебя есть доступ к ксероксу, — отвечаю я. — Ты могла бы… сделать дополнительную копию отредактированного досье и выкинуть ее. Ты не отвечаешь за то, что люди могут стащить из твоего мусора.

Подобное мы проворачивали с ней и раньше. Но тогда я была сестрой пропавшей девушки-подростка, чье нераскрытое дело превратилось в висяк. Дикой, отчаявшейся девчонкой. Тогда Сильвия была готова выйти за рамки дозволенного ради меня. Наверное, понимала, насколько ужасно расти так, как я, находясь в бесконечном поиске. В то время ничто не могло меня удовлетворить. Однако сейчас она более осторожна.

— Прости, дорогая, — говорит Сильвия. — Теперь отдавать тебе досье — это все равно что сливать информацию журналистам.

— Ты права. — Я знаю, что прошу слишком многого. Если надеюсь когда-нибудь еще получить от Сильвии помощь, сейчас нужно сделать шаг назад. — Тогда, может, просто подскажешь, к кому обратиться? Не знаешь, с кем я могла бы обсудить это дело?

— Сегодня здесь только детектив Олсен.

— Конечно, — бормочу я. Помню, как смотрел на меня детектив Олсен, когда брал у меня анализ ДНК. Как будто видел всех разъяренных девушек внутри меня. Одинокого, мучимого чувством вины ребенка. Озлобленного подростка, каждое движение и поза которого выражали ненависть. Женщину, которая уже утратила надежду. — Он сейчас здесь? — осторожно спрашиваю я.

Сильвия указывает себе за спину.

— В офисе, — отвечает она, и на лице у нее проскальзывает намек на озорство. Как будто она собирается приготовить попкорн и посмотреть, как все пройдет. — По коридору в конец и направо.

На мгновение замолкаю.

— Какой он вообще? — после паузы спрашиваю я. — Бойскаут, крутой парень или что?

Даже несмотря на то, что наша встреча год назад была очень короткой, я сразу поняла, что он отличается от детектива Ричардса, который звонил мне в день рождения Мэгги и всегда присылал моим родителям подписанные от руки открытки на Рождество. И все же в Олсене под маской профессионализма скрывалось что-то благородное. Не просто жалость.

— Морпех, — отвечает она. — И то и другое.

— Замечательно.

Обхожу ее стол и направляюсь в большой рабочий офис. По комнате в шахматном порядке расставлены рабочие столы, а по краям — двери в кабинеты. Я знаю, что в конце узкого коридора на южной стороне здания расположены комнаты для допросов. В первой из них я сидела в ночь, когда пропала Мэгги, и просматривала фотопортреты местных преступников. Сотни фотопортретов.

Бекки, женщина, которая тогда сидела за стойкой регистратуры, сделала мне кучу чашек растворимого какао, пока я пыталась вспомнить, как выглядел человек в машине. Его лицо сливалось со всеми каменными, пустыми лицами мужчин на фотопортретах. За четыре часа я так и не нашла его, и, когда папа отвез меня домой, меня стошнило всем этим какао в ванной на втором этаже, а родители тем временем кричали друг на друга в кухне. Родители всегда злились, когда не могли контролировать ситуацию. А после этого они уже ничего не могли контролировать.

Замечаю Олсена за столом в дальнем конце комнаты. За много лет я привыкла иметь дело со старой гвардией чикагской полиции, когда речь идет о моей сестре. Потрепанные усатые мужчины, обычно вдвое старше меня, или знающие, сострадательные женщины, всегда проявлявшие немного женской солидарности. Поэтому детектив Олсен — светловолосый, с ястребиным взглядом, красивее, чем должен быть, — в прошлом году застал меня врасплох. Если честно, он до сих пор застает меня врасплох.

— Детектив Олсен? — подойдя, спрашиваю я.

— Да?

Он поднимает голову, но, судя по всему, не узнает меня. В конце концов, у меня теперь другая прическа. Да и общались мы недолго. Он просто собрал клетки с внутренней стороны моей щеки. В тот день меня переполняло напряженное ожидание, уже с примесью отчаяния. Это я все запомнила, чувствуя себя так, словно с меня содрали кожу. Я еще долго вспоминала его расстегнутый воротник.

Что ж, может, и хорошо, что он меня не помнит. Надо этим воспользоваться.

— Я бы хотела узнать, не можете ли вы помочь мне найти кое-какую информацию, — говорю я.

Мой голос звучит на октаву выше, и я прибегаю к старой испытанной стратегии. Молодая девушка, которую надо спасти. Раз мужчины настаивают на том, чтобы и в двадцать первом веке продвигать культ мачо, я вполне могу использовать это против них.

Он закрывает лежащую перед ним папку. В уголке рта у него торчит зубочистка. Может, недавно бросил курить?

— Чем могу помочь? — Его голос мягче, чем я думала, а небольшая хрипотца содержит еще одну подсказку.

— Я надеялась получить кое-какую информацию по этому делу. — Протягиваю ему листок бумаги с номером досье Сары Кетчум. — Я изучаю социологию насильственной преступности против женщин в Нортсайде.

Он разглядывает номер.

Я уже давно поняла, что не стоит врать копам. Так что вместо того, чтобы обманывать, я научилась говорить обтекаемо, позволяя им самим делать выводы. Ты не говоришь, что ты студентка, но вроде как даешь понять, используя слово «изучаю». Строго говоря, я изучаю два насильственных преступления против женщин в Нортсайде. К тому же во время учебы на факультете социологии в Северо-западном университете я действительно написала курсовую на эту тему. Если он начнет задавать вопросы, я хотя бы смогу дать более или менее компетентные ответы.

— Этим делом сейчас занимаются? — спрашивает он.

— Нет, его закрыли лет семь назад.

— Тогда вам нужно подать запрос в главный офис полицейского управления Чикаго согласно Закону о свободе информации.

— Женщина за стойкой регистрации сказала, что я могла бы обсудить это с детективом. В менее формальной обстановке.

— Это Сильвия вас сюда пустила? — спрашивает он, бросив взгляд в сторону входа в участок. — Как вам удалось это провернуть?

— Что вы имеете в виду?

— Она у нас одна из лучших вышибал города.

— Я сказала ей, что мне нужна помощь, — отвечаю я, стараясь выглядеть невинной. Растерянной. Девушкой, которую можно пожалеть.

— Хотел бы я помочь, — говорит он, возвращая мне листок, — но вам придется действовать через официальные каналы.

— Ладно, — отвечаю я и беру бумагу.

Он поворачивается к экрану компьютера, а я какое-то время топчусь на месте, надеясь, что возможность помочь кому-то, кто в этом нуждается, возьмет верх над свойственной морпехам страстью к протоколу. Вспоминаю, каким ровным голосом год назад он объяснял процедуру взятия образца ДНК, пока я грызла то немногое, что осталось от моих ногтей. Он из тех, кто знает, как разговаривать с человеком, переживающим худший день своей жизни. Я жду до тех пор, пока его пальцы не замирают и он опять не поднимает взгляд на меня.

— Что-то еще? — спрашивает он.

— Извините, — говорю я, и слезы туманят мне глаза. В отличие от мамы я умею плакать по команде. — Просто я не уверена, что могу ждать, пока мне выдадут документы по запросу. Я и так опаздываю со сроками… Я очень надеялась, что вы дадите мне шанс…

Он пристально разглядывает меня, откинувшись на спинку стула. «Вот оно», — думаю я. Тот самый взгляд, которым он смотрел на меня при первой встрече, присев рядом с моим стулом. Неожиданное проявление доброты человеком, которому не обязательно было это делать.

— Как вас зовут? — спрашивает он.

— Марта, — отвечаю я.

Мне приходится приложить усилие, чтобы не сказать: «Мэгги». У меня давно вошло в привычку так отвечать, когда мужчины спрашивают мое имя.

— Марта, — повторяет он и снова протягивает руку за листком бумаги. Я отдаю его ему и жду, скрестив руки на груди, а он ищет материалы на компьютере. — Убийство Кетчум, — произносит он, вынув изо рта зубочистку и бросив ее в урну под столом. Дело явно серьезное.

— Оно вам знакомо? — спрашиваю я.

— Достаточно хорошо, — отвечает он. — Я знаком с человеком, который его расследовал. Теперь он на пенсии.

— С детективом Ричардсом? — спрашиваю я, потому что Ричардс — единственный детектив в этом участке, который ушел на пенсию за последние пять лет.

— Откуда вы знаете?

— Из газет, — отвечаю я. — Он делал заявление, я нашла его в ходе исследования.

То, что один и тот же детектив расследовал дело Сары и дело Мэгги, — не совсем совпадение. В конце концов, детектив Ричардс перешел из отдела розыска пропавших в отдел убийств через несколько лет после исчезновения Мэгги, и он умел управляться с делами, оказывающимися в центре внимания, что явно ценили его начальники. Ничего удивительного в том, что ему передали убийство молодой девушки. Но в некотором роде это все же совпадение, отчего у меня начинает бурлить кровь. Однако я вижу, что теряю Олсена, поэтому переключаю скорость.

— Я пойму, если вы не сможете помочь мне. Но не могли бы вы что-нибудь рассказать мне об этом деле? Просто для контекста… — Вынимаю из кармана записную книжечку в молескиновой обложке и готовлюсь записывать.

— Если вы хотите получить официальные комментарии по этому делу, вам нужно обратиться в нашу пресс-службу, — с долей сожаления говорит он. Вроде бы.

— Я не журналистка… — Стоит мне произнести эти слова, как я начинаю понимать, что это не совсем правда. — Просто… хочу понять это дело, заполнить пустоты, пока не получу материалы. Подойдет все, что вы помните со слов детектива Ричардса.

Он вздыхает и, поджав губы, задумчиво рассматривает меня.

— Ее убил бойфренд, — наконец сообщает он. — Задушил ее в собственной квартире, а потом наполовину закопал труп в ЛаБаг-Вудс. На теле и в квартире обнаружили его ДНК. И у него не было алиби на время убийства.

Он замолкает, наблюдая за тем, как я пишу заметки в блокноте. Я понимаю, что он делает: сообщает мне сведения, которые можно найти в Интернете. Те, о которых сообщали репортеры в ходе расследования и судебного процесса.

— А бойфренд был единственным подозреваемым?

— Он был главным подозреваемым, — отвечает он, внимательно глядя на меня, отчего я начинаю слегка нервничать. Как будто это он задает мне вопросы, пытаясь меня разгадать.

— Машину, на которой он отвез тело в лес, нашли? — рискую спросить я.

И тут же понимаю, что, прибегнув к тактике, использованной в суде адвокатом Колина, зашла слишком далеко. Вопрос о машине, о том, как он мог перевезти тело на такое расстояние без нее. Олсен тут же замыкается.

— Для вынесения приговора машина была не нужна, — отвечает он, скрестив руки на груди. — Из какого, говорите, вы университета?

— Из Северо-западного, — отвечаю я, захлопнув книжку. Замечательно, теперь я действительно вру офицеру полиции.

— С какого факультета?

— Социологии.

— И вы сосредоточились на насилии против женщин в Нортсайде? — спрашивает он. — На мой взгляд, на севере и на западе Чикаго тоже совершается немало насилия, которое неплохо бы изучить. Особенно студентке из Северо-западного университета.

Этот аргумент мне знаком. Хороший аргумент; я сталкивалась с ним в первом сезоне подкаста. И я знаю, что на Андреа это тоже до сих пор давит. Пресса обратила внимание на дело Мэгги, потому что она была молодой, белой и из богатого района. Училась в хорошей школе. Ее родители имели возможность обеспечить долгие, тщательные поиски. Следующим летом в Вудлоне пропала семнадцатилетняя чернокожая девушка, и ей пресса уделила всего день или два, тогда как о Мэгги неделями писали все местные газеты и говорили по телевизору. Меня захлестывает чувство вины, потому что я так многого не смогла сделать из-за узости мышления, сосредоточившись лишь на сестре. Я еще столько должна сделать. Их общий вес мог бы пустить ко дну корабли целого флота. Слышу эхо собственного голоса, льющегося из динамиков на церемонии награждения. Я признаю, что подвожу множество женщин, занимаясь поисками только сестры. Но, конечно, злость наступает на пятки отчаянию.

— Как было бы хорошо, если бы ваши коллеги разделяли ваше мнение, — отвечаю я.

Ведь даже в деле Мэгги полицейские Чикаго проявляли здоровую дозу институционального шовинизма. Например, спрашивали, вела ли Мэгги половую жизнь. Было ли у нее несколько парней. Пила ли она, принимала ли наркотики. Не могла ли она быть беременна. Бунтовала ли она, совершала ли рискованные поступки. Знала ли она, что нельзя подвергать себя опасности, как выразился один коп. Как будто это она несла ответственность за предотвращение собственного похищения. Могу лишь представить, что полиция Чикаго думает о девушках из Саут- и Вестсайда. Но я вижу, что детективу Олсену не понравилось мое замечание, поэтому решаю, что сейчас лучше убраться восвояси.

— Что ж, спасибо, что уделили мне время, детектив Олсен, — говорю я. — Думаю, я получила все, что хотела.

— Материалы по делу вам больше не нужны? — останавливает он меня, когда я отворачиваюсь, чтобы уйти.

— Разве мне не нужно для этого действовать через официальные каналы?

— Ну, я мог бы слегка нарушить правила, — говорит он, и его дружелюбие столь же выразительно, как бумаги на столе. — Если расскажете мне, для чего вам это на самом деле нужно.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что если вы сейчас не достанете из сумочки студенческий билет Северо-западного университета, я продолжу думать, что вы там не учитесь.

Сглатываю, пытаясь держать себя в руках. Я плохо переношу невыгодное положение, необходимость раскрывать карты перед незнакомцем.

— Я пытаюсь понять, связано ли дело Сары Кетчум каким-то образом с другим преступлением, совершенным в том же районе.

— Каким именно? — спрашивает он. Судя по тону, он теряет терпение.

— С делом Мэгги Риз, — отвечаю я.

— Черт возьми! — Теперь, когда он все понял, его поза уже не такая напряженная. — Вы ее сестра.

— Я все думала, узнаете ли вы меня…

Пытаюсь вспомнить детали нашей с ним предыдущей встречи. Тогда у меня были длинные волосы, и я тряслась, пораженная горем, словно болезнью. На левой руке у меня было кольцо с бриллиантом, а с мужем еще не было никаких конфликтов. Ничего удивительного, что Олсен меня не узнал. Иногда я сама себя не узнаю.

— И вы ведете радиопередачу?

— Подкаст, — отвечаю я.

— Вы, кажется, сказали, что вы не журналистка, — говорит он, скривившись. Зубы вдруг кажутся острыми.

— Так и есть, — отвечаю я. — Я представитель жертв. Просто… вношу в подкаст свой вклад.

— И с чего вы взяли, что между этими делами есть что-то общее?

— Общее? Не знаю, есть или нет, — торопливо говорю я. — Но девушки были почти одного возраста. Похожи внешне. Отец Сары жил недалеко от дома, где мы с Мэгги выросли…

— Сару убили более чем через десять лет, — перебивает Олсен. — Вы знаете, сколько человек пропали или были убиты в Чикаго в промежутке между двумя этими случаями?

— Они были похожи внешне. Обе пропали в одно и то же время суток. — Загибаю пальцы, перечисляя факты. — Обеих увезли на машине. У Колина не было машины. Не было доступа к машине. Так кто перевез Сару из Роджерс-парка в ЛаБаг-Вудс?

— У Колина не было машины, — повторяет он. — Вы что, на «ты» с Колином Маккарти?

— Я знакома с его сестрой, — отвечаю я.

Он выдыхает и складывает ладони как для молитвы, на секунду прижимая кончики пальцев ко рту.

— Послушайте, я даже представить не могу, как тяжело для вас вот так потерять сестру, — начинает он, и ярость разгорается во мне с новой силой.

Злость на каждого копа, который высказывал моей семье свое мнение по поводу ситуации. Версия добровольного побега. Версия о беременности. Мысль о том, что Мэгги исчезла по собственному желанию или потому, что посмела заниматься сексом, посмела ездить в город без родителей. Как будто все полицейское управление Чикаго могло бы собрать вещи и отправиться домой, если бы молодые девушки просто научились хорошо себя вести и придерживаться правил.

Что ж, у меня для них есть новости. Я нарушила все возможные правила, но почему-то я еще здесь.

— Мне не нужна снисходительность, — огрызаюсь я. — Кто-нибудь хотя бы рассматривал какого-нибудь другого подозреваемого в деле об убийстве Сары? Вам хоть пришло в голову, что это мог совершить кто-то другой?

— Нет, — говорит он, встретившись со мной взглядом. Никакого притворства. Его прямота нервирует меня. — Послушайте меня, хорошо? — Его голос настолько тверд, что трудно противостоять его убежденности. — Это сделал он. Ту девушку убил Колин Маккарти. Нам даже не пришлось искать кого-то другого. Потому что иногда в подобных делах ты совершенно во всем уверен.

— Ну а я не так уверена, — возражаю я.

Он качает головой и, написав что-то на листке бумаги, протягивает его мне. Имя и номер телефона с чикагским кодом.

— Что это? — спрашиваю я.

— Имя парня, который работает в «Сан-Таймс», — отвечает Олсен. — Он освещал дело Кетчум. До смерти всем тогда надоел в управлении, но у него должна быть копия материалов по делу.

— Почему вы мне помогаете?

Удивительно, насколько просто все разрешилось. Я действительно получила то, за чем пришла.

— Думаю, вам нужно увидеть, что там, — отвечает он. — Зрелище неприглядное.

Олсен оказался прав. Репортер из «Сан-Таймс» с радостью согласился прислать мне электронную копию материалов по делу Сары Кетчум, когда я позвонила ему и рассказала о подкасте.

— Пацана просто прижали к стенке. — По телефону его голос гудит от возмущения. — По-моему, они тогда даже не пытались рассматривать других подозреваемых. То, что сейчас кто-то другой решил покопаться в этом деле — наверное, лучше и быть не может.

Распечатываю файл в офисе «ФедЭкс» на Кларк-стрит, нависая над выплевывающим страницы принтером, опасаясь, что кто-нибудь по ошибке заберет распечатку и увидит жуткие словесные описания тела Сары. Ничего не могу с собой поделать: мне хочется защитить ее, эту девушку, так похожую на Мэгги, прожившую всего на пару лет дольше, чем Мэгги. Не хочу, чтобы незнакомые люди видели список ее одежды, описание травм, улики, собранные с тела. Распечатав файл полностью, засовываю его в рюкзак и еду на велосипеде домой. Когда я представляю себе, что увижу на этих страницах, заранее прихожу в ужас.

Открыв дверь в квартиру, задеваю подсунутый под нее плотный конверт. При виде аккуратного почерка Эрика на записке внутри в горле встает ком кислоты.

«Марти!

Мой адвокат прислал эти бумаги. Это просто черновик. Пускай твой посмотрит. Я надеялся вручить их тебе лично, но получилось только так.

Непременно позвони, если возникнут вопросы. Береги себя.

Эрик».

На листе перед его подписью виднеется небольшая помарка, как будто он начал писать «С любовью», но передумал. В конверте наши бумаги о разводе. Не слишком подходящее время для проявления любви.

Было бы легко обидеться на формальный слог его записки, похожей на вежливое сообщение, адресованное коллеге. Но я достаточно хорошо знаю Эрика, чтобы понимать, что он, должно быть, мучился, придумывая эту записку, писал ее в коридоре за дверью моей квартиры среди выжженной арматуры и разлагающегося ковра. В этом проблема столь дружелюбного развода. От вежливости боль становится лишь сильнее.

Достаю телефон и отслеживаю его, наблюдаю за тем, как синяя точка, представляющая его мобильник, движется на юг по Милуоки-авеню. Интересно, чем он занят. Пытаюсь представить себе его лицо, его черты. Может быть, ему так же одиноко, как мне. Все жду, когда он вспомнит, что мы все еще можем отслеживать местоположение друг друга. Каждый раз, открыв приложение, готовлюсь к тому, что в этот раз мой доступ к его телефону будет заблокирован. Но каждый раз эта синяя точка по-прежнему на месте. И я не могу не гадать, забыл ли он или же он делает то же, что и я. Следит за мной. Гадает, о чем я думаю.

По-своему было бы намного проще, если бы Эрик на меня злился. Вот еще одно проблемное последствие тяжелого детства. Те, кто тебя любит, всегда прощают тебе дурное поведение. Если в морге объявится тело, которое, возможно, принадлежит твоей сестре, а ты весь следующий год будешь разваливаться на части так, что в конце концов обрушится вся твоя жизнь, те, кто любит тебя, будут продолжать любить тебя, даже когда от твоей жизни останутся одни руины. Даже если брак уже не спасти. Даже если обрушение твоих оград ранило их, возможно, непоправимо. А от их прощения чувствуешь себя только хуже.

Иногда я задумываюсь о том, можно ли было спасти наш брак, если бы Неизвестную не доставили в морг. Если бы я послушалась совета Эрика и поступила в магистратуру по криминологии, или стала бы волонтером в приюте для женщин, или снова обратилась бы к психоаналитику. Даже оглядываясь назад, понимаю, что это невозможно. Потому что без Мэгги моя жизнь подобна чашке со сколом — имитации совершенства, которым она могла бы быть, с острым краем, представляющим опасность, которой раньше не было. Бесполезной, но так переполненной воспоминаниями, что от нее не избавишься.

За те несколько часов, которые остались до выхода на работу, изучаю дело Сары Кетчум, ем замороженную пиццу и пью водку с оливковым соком, поскольку с прошлой недели не закупила вермут. В материалах содержится отчет об обнаружении тела Сары и отчет коронера, а также список улик, собранных в лесу, где нашли Сару, и у нее в квартире. На фотографиях с места преступления ее квартира выглядит одновременно голой и загроможденной. Вся мебель — подержанная, из ДСП: футон, кресло-папасан, кофейный столик из «ИКЕА». Стены увешаны постерами музыкальных групп. Florence + the Machine. The Lumineers. Arcade Fire. The Black Keys. А еще постер шести обнаженных спин, нарисованных в стиле обложек альбомов Pink Floyd; когда-то он встречался повсюду. На металлической стойке у стены в гостиной — стопка DVD-дисков, возле кровати — кипа модных журналов. Над столом фотография улыбающейся Одри Хэпберн в брильянтовом колье. В руке, обтянутой черной перчаткой, актриса держит сигарету в длинном мундштуке.

— Ты должна решить, — однажды наставляла меня Мэгги, сидя на полу у себя в комнате и набрасывая мой портрет, — кто ты: Одри или Мэрилин.

В семь лет я понятия не имела, о ком она говорит. Но, как всегда, была готова учиться у нее и не хотела демонстрировать свое невежество, опасаясь лишиться ее внимания.

— А ты кто из них? — спросила я, решив, что буду той, кого выберет она.

Мэгги хитро и озорно улыбнулась.

— Я — Эдди Седжвик[16], — сказала она, и я кивнула. Как будто — да, так и есть.

Листая отчет, провожу рукой по остриженным светлым волосам. В записях приводятся ссылки на фотографии, которых тут, к счастью, нет. Множество личных данных также удалены — вычищены для публичного потребления.

Но здесь по-прежнему много ужасов. Сару нашли лежащей лицом вниз и частично зарытой под кустами в ЛаБаг-Вудс через тридцать шесть часов после того, как ее сосед по квартире заявил о пропаже. В отчете указано, что прошлой ночью лил дождь, и единственные обнаруженные возле трупа следы принадлежали человеку, который ее нашел. На ней были футболка, джинсы и босоножки. В качестве причины смерти указано удушье. Подъязычная кость сломана, в глазах обнаружены точечные кровоизлияния. Все это соответствует вердикту. Под ногтем безымянного пальца правой руки нашли частички кожи, а внутри — сперму.

От прочтения материалов у меня болит все тело, от основания черепа до самого таза. Закрываю папку и кидаю ее в ворох бумаг на кофейном столике. Внезапно чувствую себя изможденной и чересчур пьяной.

Наполняю ванну в ободранной, тесной ванной комнате. Пускаю настолько горячую воду, что окошко над ванной тут же запотевает. Смотрю в глаза своему отражению в зеркале аптечного шкафчика. Я выгляжу старше двадцати девяти, у меня вялые светлые волосы, круги под глазами. Окунаясь в наполняющуюся ванну, чувствую себя лет на сто. Стискиваю зубы, дожидаясь, пока тело не привыкнет к ненормально горячей воде, скрывшаяся под водой кожа становится ярко-красной.

Вода постепенно поднимается до талии, до груди, до плеч, до горла, а я не могу не думать о Мэгги. Как же мне повезло, что я никогда не видела подобного отчета о сестре, перечня травм на ее теле, описания того, как она умерла. Подобные вещи нельзя узнать, не ощутив всего их ужаса, а это, возможно, все-таки слишком высокая цена за подобные знания. Я сжимаю эту мысль, словно жемчужину между зубами, и погружаюсь в воду с головой. Пусть жар выжжет все остальные мысли. Вокруг меня, словно ореол из золотистых, мертвых листьев, поднимаются мои волосы.

Глава 7

На следующее утро мы с Авой едем в тюрьму. Дорога занимает чуть больше трех часов, поскольку, прежде чем выехать из города, мы остановились выпить кофе, а потом по пути забежали в туалет в «Макдоналдсе» и купили хашбрауны. За рулем Ава, потому что я не водила машину уже лет двенадцать. Кроме того, в ее старинном на вид «фольксвагене Кабрио» ручная коробка передач, а я так и не научилась водить машину с механическим приводом. Когда она подъехала к тротуару на кабриолете конца девяностых, я даже застыла от удивления, но Ава лишь пожала плечами.

— Тед тоже считает меня сумасшедшей. Но в рекламе играла песня «Pink Moon»[17], — говорит она. — С тех пор я и мысли не допускала ни о какой другой машине.

Я начинаю кое-что понимать насчет Авы. Если убрать дизайнерскую одежду, роскошный дом и мужа, похожего на Адониса, останется женщина, которая способна любить что-то, даже если это ей совершенно не подходит. Хотя Ава, скорее всего, может позволить себе машину в пятьдесят раз дороже «Кабрио». Хотя она единственная женщина в «Макдоналдсе» с «лубутенами» на ногах. Все равно она водит эту громоздкую машинку, потому что ей наплевать, насколько глупо любить ее из-за рекламы. Все равно она заказывает две порции хашбраунов.

— Как тебе удалось убедить начальника тюрьмы согласиться на это? — спрашиваю я, допивая кофе с горелым и горьким привкусом из картонного стаканчика. — Моя коллега сказала, что подкастерам почти невозможно получить разрешение на запись интервью в тюрьме.

— Тед попросил кое-кого об услуге, — отвечает Ава. — Он занимается крупной застройкой в Нортсайде. Олдермен связался с тюремным начальством.

— Повезло, что у него есть такие связи.

— Это сейчас ему везет, — поправляет Ава. — Семь лет назад, когда Колину только вынесли приговор, у нас было так мало денег, что мы едва смогли нанять адвоката.

— Правда? — в недоумении спрашиваю я.

— Я училась на медфаке и была по уши в долгах, — говорит Ава. — Тед только-только получил лицензию. А родители Теда не собирались оплачивать счета брата его девушки за судебный процесс по делу об убийстве.

Горькая нотка в ее голосе выдает обиду, которая, вероятно, стеной стоит между Авой и родителями ее мужа. Возможно, даже между ею и Тедом. Еще один оголенный провод…

— Никогда не знаю, что ждет меня во время этих визитов, — говорит она, слегка приглушая радио.

Играют летние хиты девяностых. Музыка больше подходит для дорожного приключения миллениалов, нежели для поездки в тюрьму. Но, наверное, чем чаще преодолеваешь этот путь, тем меньше он напоминает серьезное, важное событие и превращается в обычную долгую поездку на машине.

— Мне кажется, тюрьма в некотором роде умерщвляет его эмоции, — говорит Ава. — Чем дольше он там, тем сложнее ему представить, что он когда-нибудь выйдет на свободу. Сразу после вынесения приговора я была уверена, что вытащу его оттуда через год. Видимо, я и его в этом убедила. Но годы идут, а он все еще в тюрьме, и от этого злится все больше. Чаще лезет в драки, подвергает себя опасности. Судя по всему, поддерживая в нем надежду, я сделала только хуже.

— Надежда — это… — Пытаюсь подобрать верное слово, чтобы описать чувство, которое я воспринимаю как осколок стекла. На вид хрупкий, блестящий, но если сжать его слишком сильно, может и порезать. — Сложная штука.

— Кому-кому, а уж тебе это известно, — отвечает Ава. — Надежда может очень быстро обернуться против тебя.

Думаю, ей это тоже известно, — ясно по тому, как она произносит эти слова. Она понимает то, о чем многие не догадываются: чрезмерная надежда может тебя уничтожить.

За окном дома сменяются полями соевых бобов. День хмурый. Повсюду коровы. То и дело на лобовое стекло падают капли дождя, стираемые быстрым движением дворников. Все вокруг окрашено оттенками серого и размытого грязновато-зеленого. Вдалеке невидимое солнце рисует сквозь тучи молочно-желтые узоры.

— Я говорила с одним из копов в Роджерс-парке, — говорю я. — Он не сомневается, что поймали преступника.

— Ну да, они все были в этом убеждены с самого начала, — отвечает Ава. — Какие бы альтернативные версии или другие улики мы им ни предлагали, какие бы слабые места ни находили в их расследовании, они так и не переменили свое мнение. Они всегда были твердо уверены, что Колин виновен.

— Он помог мне достать материалы по делу, — говорю я.

— Ты взяла их с собой?

Киваю. Папка у меня в сумке вместе с микрофоном и портативным диктофоном, который купила мне Андреа.

— Детектив, кажется, думал, что ознакомление с ними меня убедит.

— И как, убедило? — спрашивает она.

— Не знаю, — отвечаю я. — У Сары нашли следы его ДНК. Под ногтем. И… — Не хочется произносить слово «сперма», поскольку речь идет о брате Авы.

— Он признает, что в тот день они занимались сексом, — отвечает Ава, похоже, угадав причину моих колебаний. — Этим объясняются многие улики, которые использовались против него на суде.

— И мы просто должны поверить ему на слово? — спрашиваю я, стараясь сдержать удивление.

Прочитав материалы по этому делу, я смогла вновь сосредоточиться на том, что действительно важно: на Саре. Моя задача — не освобождение Колина. Я здесь, чтобы узнать, что произошло с девушкой, узнать историю, которая выходит за рамки того, что можно и чего нельзя доказать в зале суда. Время от времени неплохо об этом вспоминать.

— Открой мою сумку, — говорит она, указывая на сумку бренда «Берберри» на заднем сиденье. — Там лежат бумаги, которые тебе стоит увидеть.

Потянувшись назад, хватаю сумку. Мягкая кожа тяжелее, чем я думала. Вытаскиваю пачку бумаг и просматриваю их. Это вариант материалов по делу Сары без цензуры. Сравниваю со своим экземпляром, из которого изъяты все личные данные.

— И что? — говорю я. — Они практически одинаковые.

— Да не совсем, — возражает Ава. — Посмотри на страницу, где перечислены улики.

Сравниваю две страницы. В папке Авы — ксерокопия с затененными краями и частицами пыли. Мой вариант похож на скан, вычищенный черно-белый pdf-файл. Однако данные там одинаковые.

А потом я присматриваюсь повнимательнее. В ксерокопии едва заметно какое-то примечание в графе «Улики, собранные в квартире жертвы», и выглядит оно так, словно его замазали.

— Что здесь написано? — спрашиваю я, прищурившись разглядывая нечеткую копию.

— Это третий образец волос, — отвечает Ава. — Его убрали из списка первоначальных улик до того, как он оказался в открытом доступе.

— Правда?

— Боялись, это покажет, что в квартире Сары во время убийства был кто-то еще, — говорит Ава. — В ванную Дилана можно пройти через гостиную, но Сара пользовалась главной ванной. Чтобы попасть туда, надо было пройти через спальню. Так что полиция решила, что это вызовет обоснованные сомнения на суде.

— Разве волос не мог принадлежать гостю или кому-то, кто жил там раньше?

Ава качает головой.

— У нее была такая сетчатая затычка для слива. В ней застрял волос. Так что это наверняка произошло недавно. А ее сосед сказал, что за последние несколько недель никто, кроме Колина, не приходил в гости.

— Значит, в ее квартире побывал кто-то, чье присутствие она скрыла от соседа.

— Принимал душ в ее квартире, — подчеркивает Ава.

— Думаешь, Сара встречалась с кем-то еще? Изменяла Колину? — спрашиваю я, но Ава оставляет мой вопрос без ответа.

— Как считаешь, почему полицейские так уверены, что поймали виновного? — спрашивает она. — Потому что они элементарно оставили без внимания вероятность того, что преступником мог быть кто-то еще. Это называется «сокрытие улик». Они устраняют все, что может поставить под сомнение результаты их расследования. Мы узнали об этом только после вынесения приговора. Кто-то из прокуратуры слил информацию нашим адвокатам. До сих пор не знаем кто.

Говоря о полиции, она использует множественное число. Но скрыть улики по делу Колина, конечно же, решило не все полицейское управление Чикаго в целом. Это наверняка был детектив Ричардс. Человек, несколько часов просидевший со мной в ночь исчезновения Мэгги, наблюдавший за тем, как я листала разложенные передо мной тяжелые папки с фотопортретами. Сказавший мне, что я ему очень помогла, хотя я не узнала ни одного человека. «Один из хороших парней, — думала я каждый раз, когда сталкивалась со свидетельствами о должностных преступлениях сотрудников полицейского управления Чикаго. О расизме и жестокости. С новыми историями о незаконном задержании и секретных тюрьмах в стиле ЦРУ. — По крайней мере, за дело моей сестры взялся один из хороших парней». Однако теперь я в этом не так уверена.

— Но разве одного этого недостаточно, чтобы вновь открыть дело? — спрашиваю я.

— Если верить апелляционному суду штата Иллинойс, нет, — отвечает Ава. — Там сказали, что простого наличия волоса в душевом сливе недостаточно, чтобы защита могла установить обоснованные сомнения.

— А ДНК анализировали?

— Когда мы подали апелляцию, — отвечает Ава. — Но результат не совпал ни с кем из причастных к делу и ни с кем из базы данных. Так что это тупик.

— Господи, — говорю я, снова подумав о детективе Олсене. О том, с какой охотой он помог мне достать отредактированные материалы по этому делу, в которых ничего не говорилось о волосе из душа Сары. Он был уверен, что Сару Кетчум убил Колин. Эта идея ни на чем не основана и исчезает так же легко, как вода сквозь пальцы. — А вторая апелляция?

— Неэффективная защита, — отвечает Ава. — Через три года после вынесения приговора адвокат Колина скончался от передозировки «Викодина». Выяснилось, что он много лет страдал зависимостью, и есть доказательства, что во время большей части процесса над Колином он был под кайфом.

— И этого тоже недостаточно?

— Марти, несколько лет назад суд отказался удовлетворить апелляцию человека, чей адвокат взял и заснул во время перекрестного допроса свидетеля, — отвечает Ава. — Мой совет? Сделай так, чтобы тебя вообще не обвиняли в убийстве.

— Неплохой совет, — говорю я.

Начинаю понимать, почему Колин злится. Думаю о том, сколько лет прошло с тех пор, как пропала Мэгги. Возможно, рано или поздно утрата надежды просто становится прагматичным выбором.

До тюрьмы мы добираемся поздним утром. Ава уже объяснила, что будет дальше, поэтому я готова к металлодетекторам, бланкам, разрешающим посещение, обыску, который проводит скучающая охранница в синих латексных перчатках. Похоже, охрана с особым подозрением относится к Аве, одетой в деловое платье и туфли на шпильках, а заодно и ко мне. Потому что среди остальных визитеров мы выглядим лишними. Аву дважды спрашивают, адвокат ли она, и Ава дважды качает головой. Еще большее подозрение вызывает распечатка электронного письма от начальника тюрьмы, в котором говорится, что нам разрешено взять с собой в комнату для визитов оборудование для записи звука. Нас заставляют ждать двадцать минут. За это время охрана дозванивается до начальника тюрьмы, чтобы тот подтвердил разрешение.

Но все выглядит не так, как я себе это представляла. Не как в кино, где показывают ряд стульев по обе стороны стойки с плексигласовым экраном посередине. Нет, нас провожают в просторную комнату, где в свободном порядке расставлены зеленые пластиковые столы. Большая часть из них уже занята группами. Парами. Семьями. Некоторые привели с собой детей. А заключенные одеты не в оранжевое, как по телевизору, а в серое.

Занимаем места за пустым столом, и я достаю из сумки диктофон, подключаю внешний микрофон и ставлю все это на стол между нами.

— Колин не станет возражать? — спрашиваю я, указывая на оборудование.

Ава качает головой.

— В этом весь смысл нашего визита, разве нет?

Я не успеваю ответить, потому что краем глаза замечаю рыжие волосы, поворачиваюсь и вижу, как в комнату входит Колин Маккарти. На фоне медно-рыжих волос его кожа выглядит болезненно бледной, едва ли не желтушной, а редкая щетина вокруг рта напоминает мне о том, как он все-таки молод. Двадцать пять лет. Но у него такие же глаза, как у Авы, большие и синие, хотя в обрамлении светлых ресниц они кажутся ярче, будто капли лазурной краски. Рот искривлен в почти кошачьей усмешке, а жилистые руки покрыты вздувшимися венами. Он двигается с преувеличенной развязностью, словно подражая боксеру во время выхода на ринг.

— Сестричка, — говорит он, подойдя к Аве и обняв ее одной рукой с напускной небрежностью. Как будто они встретились не в тюремной комнате для визитов, а на барбекю на чьем-то заднем дворе.

— Это Марти, — повернувшись ко мне, говорит Ава.

Мне не нравится, как Колин осматривает меня. Бросив взгляд на диктофон на столе, он что-то отвечает. У него мелкие квадратные зубы, которые делают его еще моложе. Слов я не разбираю, но язык немного похож на испанский. Вспоминаю свой разговор с Тедом. Ну да, они говорят по-португальски.

— Что? — спрашиваю я.

— Не обращай внимания, — говорит мне Ава и, глядя Колину в глаза, хлопает его по плечу, словно усталая школьная учительница, укоряющая ученика. — Она пришла помочь тебе. Давай-ка ты сядешь и ответишь на кое-какие вопросы.

— Конечно, — отвечает он с улыбкой Чеширского кота. Его голос выше, чем я думала. — Рад познакомиться.

— Жаль, что не при других обстоятельствах, — говорю я, но это простая вежливость.

Колин мне уже активно не нравится. Знаю я таких типов. Подобное сочетание развязности и хамоватости убеждает меня, что он как раз из тех, кто готов сломать бильярдный кий о спину другого человека за то, что его обозвали гомофобным ругательством. Неудивительно, что присяжные ему не поверили.

— Что, на сей раз без Теда? — спрашивает Колин, оседлав пластиковую скамью. Мы с Авой сидим напротив него.

— Не его день, — отвечает Ава, и Колин тихо усмехается.

— Теду я не нравлюсь, — сообщает мне Колин, как будто очень этим гордится.

Вообще он подозрительно доволен собой, что несколько странно для человека, получившего пожизненный срок. Держится так, будто хочет быть именно здесь.

— Неправда, — возражает Ава, но это довольно слабая попытка убедить нас в обратном, и мы оба это понимаем.

— Что у тебя с рукой? — спрашиваю я, указывая на его левую руку.

Три пальца в шине, на тыльной стороне ладони — темные синяки.

— Поругался с одним местным. Уже не впервой, — отвечает он, быстро убирая руку, когда Ава тянется к его запястью.

— Дай посмотреть, — просит она.

— Знаешь, тут вообще-то есть врачи, — говорит он. — Мне сделали рентген и все такое. Настоящая медицина двадцатого века.

— Из-за чего на этот раз подрался? — спрашивает Ава.

— Так, из-за пустяка, — отвечает Колин. — Знаешь, что тут было в прошлые выходные? — Он обводит рукой комнату для посещений. — Брат Гая женился. Всю церемонию провели прямо здесь, клятвы и все такое, чтобы мой приятель мог присутствовать. И знаешь, у всех глаза были на мокром месте.

— К чему ты клонишь, Колин? — настолько невыразительным тоном спрашивает Ава, что вопрос кажется риторическим.

— Я просто хочу сказать, было бы здорово, если бы ты пригласила меня на свадьбу, — говорит Колин и снова поворачивается ко мне. Его рот все время кажется влажным. — Вместо этого они поженились в отеле «Дрейк». Тут было бы дешевле.

— Ну, малыш, — отвечает Ава, — когда тебя обвиняют в убийстве, кое-какие семейные мероприятия придется пропустить.

Она напоминает мать, которая предупреждает ребенка, что тот не получит десерт, поскольку не сделал до конца домашнюю работу. Колин весело смеется, и я впервые замечаю в нем что-то, кроме игры в крутого парня. Намек на очарование, которым он, вероятно, когда-то обладал. Когда-то этого хватило, чтобы привлечь такую девушку, как Сара Кетчум. Девушку, которую учили смотреть глубже, искать в хулигане тайное уязвимое место, которое так и ждет, чтобы его обнаружили.

— А что у тебя за история, Марти? — спрашивает он.

— Я думала, это я должна брать у тебя интервью, — отвечаю я. Меня несколько удивляет, что Ава до сих пор не рассказала ему мою историю.

— Сразу к делу, — говорит он. — Мне нравится. Ладно, что ты хочешь узнать?

— Наверное… — начинаю я. Его резкость застает меня врасплох. — Пожалуй, расскажи мне, что ты помнишь о той ночи, когда пропала Сара.

В ответ на вопрос он медленно носом втягивает воздух. Потом пожимает плечами.

— Странно, — говорит он. — Я так много думал о той ночи, что теперь уже не уверен, где настоящие воспоминания, а где то, что я в некотором роде сочинил сам. Понимаешь?

— Не совсем, — отвечаю я.

— Ну, типа, все как в тумане. Мы были под кайфом, и я не приглядывался к ней, понимаешь? Я же не знал, что вижу ее в последний раз. Когда пытаюсь вспомнить, получается неправильно. Например, я готов был поклясться, что она уходила в розовом платье, — говорит Колин. — Она все время его носила, потому что оно было короткое, а у нее были шикарные ноги. Но потом выяснилось, что нет. Когда ее обнаружили, на ней были джинсы и белая футболка. Значит, я, наверное, вспоминал другую ночь, когда на ней было то платье.

— Это называется ложное воспоминание, — перебивает Ава. — Иногда мозг создает воспоминания о том, чего на самом деле не было. Вроде как заполняет пробелы неверной информацией. Вообще это одна из главных проблем в случае со свидетельскими показаниями. Очень часто человек видит то, что хочет видеть.

«Например, машину, которая в моих воспоминаниях то синяя, то серая, то серебристая, — думаю я. — Как лицо человека, которое я так и не смогла узнать».

Эти мысли, словно возникшие из ниоткуда, преследуют меня. Легкие, как пар. Может, я сама все это придумала. Может быть, мужчина и машина растворятся от малейшего дуновения.

— Но я имею в виду, это был обычный день, — говорит Колин. — Утром я был на занятиях, а потом пошел к ней.

— Она тоже была на занятиях? — спрашиваю я.

Он качает головой.

— Она проучилась в художественной школе семестр или два, но потом бросила и съехалась с этим своим дружком. Оба работали в одном агентстве по трудоустройству.

— Дилан Джейкобс, так? — спрашиваю я, пытаясь добавить подробности.

Имя Дилана часто встречалось в полицейском отчете. Сначала он упоминался как человек, заявивший об исчезновении Сары, потом как возможный подозреваемый. По крайней мере до тех пор, пока копы не сосредоточили внимание на Колине. Другом мужчине в жизни Сары.

— Верно. Дилан. Настоящий… — Взгляд Колина падает на цифровой дисплей диктофона. — Ну, он все время высказывал свое мнение об окружавших Сару людях.

— Людях вроде тебя? — уточняю я.

— Кажется, чувак думал, что Сара должна встречаться с кем-то типа него, — говорит Колин, откидываясь назад и скрестив руки на груди. Эта поза выражает спокойную уверенность в себе, которая может быть либо насквозь фальшивой, либо абсолютно искренней. — Оказалось, что чувствительные парни ее не привлекали.

— У него есть алиби, так? — спрашиваю я.

— На той неделе он работал в колл-центре, — отвечает Ава. — Там записывают все звонки сотрудников. Его голос звучит на пленке в течение всего отрезка времени, когда Сару, скорее всего, похитили.

— К тому же ты бы видела этого типа, — усмехается Колин. — По-моему, он ни разу за всю жизнь не был в спортзале. Если бы он напал на Сару, она сумела бы отбиться.

— Он милый, — поправляет Ава. Наверное, для меня. — Устроил ей вечеринку-сюрприз на день рождения, всех нас пригласил и все такое. Он звонил мне пару раз после того, как Сара пропала. Мне показалось, ему больше не с кем было о ней поговорить.

— Он устроил эту вечеринку, чтобы выставить меня в дурном свете, — говорит Колин. — Чтобы все выглядело так, будто он сам все это придумал и спланировал. Как будто я сам не устроил бы ей вечеринку-сюрприз.

— Да брось, дорогой, конечно, ты бы не устроил. У тебя немало уникальных качеств, но планировать ты не умеешь. — В ее голосе достаточно сарказма, чтобы сразу стало ясно: немногие из качеств Колина стоит считать уникальными.

— Ну и ладно, можно я расскажу дальше? — говорит Колин, как будто именно по вине Авы мы отошли от темы. Взмахом руки она предоставляет ему слово. — Ну вот, — продолжает Колин. — Этот козел на той неделе работал, но у Сары был выходной. Так что мы встретились у нее на квартире и пообщались. Немного покурили, перепихнулись, сделали салат с курицей и посмотрели фильм. А потом ей надо было на встречу с друзьями, поэтому я прилег у нее в комнате, пока она собиралась.

— Почему ты не пошел с ней? — спрашиваю я. — На встречу с друзьями?

— Они меня не особо жалуют, — отвечает Колин, ухмыляясь так же, как когда упомянул Теда. — Знаю, трудно себе представить. Но она все еще общалась с приятелями из художки, а они, по-моему, все считали, что это из-за меня она бросила учебу.

— Это правда? — спрашиваю я, и Колин смотрит мне прямо в глаза без всякого выражения.

— Нет. — От этого короткого слова мне становится не по себе, хотя толком не могу понять почему.

— Она попрощалась перед тем, как уйти? — спрашиваю я, пытаясь загладить явно лишний вопрос. Пытаясь снова разговорить его.

— Ага. Разбудила меня и велела запереть дверь, когда буду уходить.

— У тебя был ключ от ее квартиры?

— Нет. Замок был прямо в ручке. Знаешь, такая ручка, которую можно просто повернуть и закрыть дверь. — На мгновение он замолкает и задумчиво кусает нижнюю губу. — Иногда мне кажется, что мне это приснилось. То, что она разбудила меня, поцеловала. Потому что я мог бы поклясться, что она уходила в том самом платье.

Теперь он выглядит почти тоскливо. И внезапно в нем проскальзывает какая-то нежность, неожиданно обнажившаяся под маской надменности и грубости. Все же он еще совсем мальчишка.

— Что было потом? — спрашиваю я, просто потому что хочу приоткрыть эту часть его натуры, вставить что-то в пространство, которое он создал между тем, кем он был, и тем, кем мог бы стать. Хочу, чтобы он продолжал говорить.

— Я поспал еще, — говорит он. — Встал, принял душ и поехал к бабушке на день рождения.

— Как ты туда добрался? — спрашиваю я.

— На такси.

— Полиция это проверила, — перебивает Ава. — Водителя нашли, его история соответствует установленной хронологии событий. Он вспомнил, что Колин молчал и что у него были мокрые волосы. Ничего, что могло бы использовать обвинение.

— Бабушка умерла, — тихо всхлипывает Колин. — Скончалась сразу после суда. Тогда я в последний раз отмечал ее день рождения.

Знакомая жалоба — время, потерянное за решеткой. Украденные годы и утраченные люди. Но я все еще сестра Мэгги Риз, и какая-то часть меня противится распускающейся, как бутон, жалости по отношению к Колину. В конце концов, он все еще здесь. И его сестра тоже. Они по-прежнему могут рассмешить друг друга. Его потерю нельзя даже сравнить с потерей, которую перенесла семья Кетчумов. Время ничего не значит. У меня потерянного времени накопилось на целую жизнь.

— Расскажи мне о Саре.

Сара — вот причина, по которой я здесь. Не Колин. Даже не Ава. Я хочу понять, кем была Сара Кетчум, чтобы ее история не ограничивалась отголосками ее убийства. Чтобы она не стала просто очередной мертвой девушкой.

А еще я хочу увидеть лицо Колина, когда он будет описывать ее. Потому что в глубине души я действительно верю, что смогу понять, он ли ее убил.

— Ну, — говорит он, поворачивая лежащие на столе руки ладонями вверх, как будто молится. — Она была умная. — Он четко проговаривает это слово, чтобы придать ему значимость, как будто если ясно произнесет все звуки, это подчеркнет интеллект Сары. — Она точно не должна была работать в хреновом агентстве по трудоустройству.

— Так почему же она там работала? — спрашиваю я.

— Она была немного с приветом, — объясняет он. — В смысле, не сумасшедшая, а типа: «Я не стану брать долбаные деньги у папочки». Ее отец вроде как бросил ее маму, когда Сара еще подгузники носила. У него была куча денег, а он все равно боролся с ее мамой за каждый цент алиментов. Она рассказывала, они как-то провели зиму в арендованной квартире, где постоянно отключали горячую воду, а отец отказался дать им авансом следующую выплату, чтобы они переехали в другое место. — Его лицо дергается, как будто от злости. — Это он оплачивал ее колледж, но его бесило, что она изучает дизайн модной одежды. Все время грозился лишить ее денег, если она не сменит специализацию. Поэтому она бросила на фиг учебу и избавилась от его власти. Вполне в духе Сары: ей было проще бросить колледж, чем позволить кому-то выбирать за нее.

— Отец разозлился? — спрашиваю я.

— Господи, ты бы слышала, как он орал на нее по телефону, — говорит Колин. — Из другого конца комнаты было слышно. Он нес всякую ахинею, типа, что она импульсивная дура, прямо как ее мать, и что он не позволит своей дочери бросить хренов колледж. По правде говоря, очень жестоко.

Бросаю взгляд в сторону Авы, но она уже качает головой. Как будто читает мои мысли. Как будто симпатия, возникшая между нами, уже способствует телепатии.

— У отца тоже алиби, — говорит она. — Играл в гольф с какими-то мужиками с работы.

— К тому же нельзя так сильно злиться на ребенка, если не любишь его, да? — неуверенно говорит Колин.

«Так чувствует себя мальчишка, которого постоянно бил отец», — думаю я. Впрочем, безразличие моей семьи — обратная сторона той же самой жестокости. Ничего из того, что я делала, не могло отвлечь их от мыслей об исчезновении моей сестры.

Замечаю, что за столами вокруг нас началось движение. Все как будто одновременно собирают вещи. Снова бросаю взгляд на Аву.

— Время почти вышло, — говорит она.

Кажется, это невозможно, но, посмотрев на часы, я понимаю, что она права. Мы провели здесь почти час.

— Ты вернешься? — спрашивает Колин, и я не могу понять, к кому он обращается: к Аве или ко мне.

— Конечно, — отвечает она.

Я молчу.

Мы с Авой молча идем к ее машине. По ощущениям путь от тюрьмы к парковке напоминает побег. Только сейчас я понимаю, что эти стены вызывают клаустрофобию. Постоянный прицел камер наблюдения, постоянное присутствие охраны. Представляю, как живу здесь, не имея возможности пройти более ста ярдов в любом направлении, и не могу подавить прилив жалости к Колину, пусть это и неправильно.

— Ну? — говорит Ава, открывая дверцу. — Что думаешь?

Сев в машину, вжимаюсь в пассажирское сиденье. Проигрываю все это у себя в памяти, пытаясь проанализировать разговор, вспомнить каждое слово.

— Что он тебе сказал, когда вошел? — спрашиваю я.

— Ах, — чуть закатив глаза, говорит она. — Это по-португальски. Своего рода семейная фишка. Мы иногда переходим на него.

— Знаю, Тед рассказал, — отвечаю я, заметив ее попытку уйти от ответа. — Так что он сказал?

— Пошутил, что если уж я собираюсь приводить ему женщин, он бы предпочел, чтобы грудь была побольше, — слегка скривившись, отвечает она.

Почему-то тот факт, что она все же рассказывает мне об этом, вызывает у меня доверие. Она говорит честно, хотя это ее явно смущает. Хотя эти слова могут оскорбить меня. Как будто Колин — очередная вещь, которую она любит, хотя знает, что не стоит. И подобной преданности достаточно, чтобы я могла принять решение.

— Слушай, — продолжает она. — Он, конечно, свинья. Признаю. Но клянусь, он не убийца.

— Ага, — отвечаю я. Она заводит машину и дает задний ход. — Знаю.

Глава 8

Спустя два дня мы с Андреа сидим за микрофонами друг против друга в маленькой студии у нее в спальне, между нами лежат открытые материалы по делу. Естественно, Андреа хочет записать этот разговор. Совсем как когда нашли Неизвестную, а она включила диктофон еще до того, как я вернулась за столик в маленьком бистро в Лейквью. Она уже записывала, хотя еще не знала, что произошло.

— Итак, — говорит она сейчас. — Давай сначала. Постарайся меня убедить.

«Убедить?» — думаю я. Но в чем? Связать убийство Сары с исчезновением Мэгги? Попробовать доказать невиновность Колина Маккарти? Или просто дать понять, что вся история целиком достаточно интересна, чтобы вытянуть наш второй сезон, даже если мы не уверены ни в первом, ни во втором?

Ну, я хотя бы знаю, как начать. Я достаточно давно занимаюсь подкастом, чтобы знать: все определяет нарратив. Попросив меня начать с самого начала, Андреа имеет в виду именно это. Не просто с начала дела Колина, но с начала моей истории. Какова бы ни была моя роль во всем этом, я должна ее сыграть. И я — та, кому доверяют наши слушатели, независимо от того, достойна я этого или нет. Вергилий в этом особом аду.

— Итак, было утро после церемонии награждения АПА, — говорю я в микрофон.

Андреа едва заметно кивает. Именно это она и хотела услышать. Я начинаю с рассказа о загадочном звонке Авы, о своих первых впечатлениях от нее, когда она вошла в бар, о том, как я обнаружила, насколько близко дом на Гэлли-роуд расположен к дому, где я выросла, как Ава убедила меня рассмотреть дело Колина.

— И она права, — продолжаю я. — В материалах по делу есть нестыковки. Что бы ни произошло в той квартире, все не так однозначно, как утверждает прокурор.

— То есть ты думаешь, что одного светлого волоса в ванной Сары Кетчум достаточно, чтобы возникли обоснованные сомнения? — уточняет Андреа.

Она явно в восторге от возможности сыграть роль прокурора в данном случае, хотя хорошо это скрывает. Андреа наверняка затянуло бы в мир юриспруденции, если бы журналистика не добралась до нее раньше.

— Самого по себе? Вряд ли, — говорю я. — Но если принять во внимание другие неучтенные детали этого дела — например, как Колину удалось перевезти тело в рамках установленной полицейским управлением Чикаго хронологии событий? — все вдруг начинает казаться притянутым за уши. А если учесть внешнее сходство Сары и Мэгги, а также близость их проживания…

Замолкаю, потому что это самый слабый из всех моих аргументов. Нельзя допустить, чтобы все выглядело так, будто мне слишком сильно хочется связать эти два дела. Я не могу выставить напоказ собственное неуемное желание получить ответы. Наши критики будут требовать беспристрастности. Пытаюсь осторожно подобрать слова.

— Слушай, эти два преступления действительно были совершены с интервалом во много лет. Но если бы это было не так, если бы между ними прошло хотя бы на пару лет меньше, сходство стало бы более очевидным, как только Сару объявили в розыск. Против только два фактора: время и осуждение Колина Маккарти за убийство Сары. Но если бы полиция Чикаго не сосредоточила все свое внимание только на Колине, у нас было бы два нераскрытых преступления против молодых девушек, внешне очень похожих. Обе какое-то время жили по соседству, обеих забрал мужчина на машине примерно в одно и то же время суток. Так что я думаю, это стоит расследовать. Мне кажется, тут с первого взгляда не все так ясно…

— Хорошо, допустим, все это правда… — говорит Андреа, но я уже вижу, что поймала ее. Ее колено дергается под столом. Сдерживаемая энергия, которую необходимо пустить в нужное русло. — Как думаешь, с чего начать? Этому делу уже семь лет, а Колин уже проиграл две апелляции.

— Думаю, у нас преимущество, потому что нам есть с чем сравнить это дело. Если предположить, что Сара и Мэгги были каким-то образом связаны, то начать стоит именно с этого. Попытаться как можно больше узнать о Саре Кетчум и разобраться, насколько на самом деле крепка связь между ними.

— Хорошо, — отвечает Андреа. — Ну что ж, пожалуй, начнем.

Она нажимает на клавишу, выключая запись, и снимает наушники. Я тоже.

— Что думаешь? — спрашиваю я, как будто уже битый час не говорила с Андреа. Как будто только сейчас намереваюсь добраться до настоящей Андреа.

— Сколько кофе ты выпила? — спрашивает она.

— А что, я выгляжу маниакально?

Ответ: уже три чашки. Но ей я этого не скажу.

— Не очень. Просто я не хочу, чтобы казалось, будто ты воспринимаешь все слишком близко к сердцу.

— Кто бы говорил, — отвечаю я, указывая на ее дергающееся колено.

Колено замирает. Однако у Андреа все на лице написано. Стоит ей попытаться контролировать один выдающий ее жест, как появляется другой. Всего через несколько минут она начнет кусать ногти или дергать молнию толстовки.

— Знаешь… — говорит она, но потом замолкает, словно сомневаясь, стоит ли продолжать.

— Что?

— Ничего, — говорит она. А потом: — Мне звонил Эрик.

— Мой Эрик? — спрашиваю я и тут же упрекаю себя: он уже не мой.

— Да, — отвечает Андреа. По-моему, доброжелательным тоном. — Сказал, давно с тобой не общался.

— Ну, мы же разводимся… Не думаю, что сейчас подходящее время для общения.

— Думаю, он бы оценил периодическое доказательство того, что ты жива.

Закатываю глаза.

— Постараюсь почаще обновлять Инстаграм.

— Честно говоря, я сомневалась, отвечать ли на звонок, — добавляет она. — В смысле, надо ли мне его игнорировать? Ты не объяснила, насколько мне следует на него злиться.

— Вообще не следует, — отвечаю я, хотя мысль о праведном гневе Андреа, направленном в мою защиту, весьма соблазнительна. Но Эрик этого не заслужил. — Он не виноват.

— Дорогуша, я сама в браке, — отвечает она. — Так что мне трудно в это поверить. К тому же все говорят, измена — всего лишь симптом более серьезной проблемы.

«Симптом более серьезной проблемы», — думаю я. Или тысячи крошечных проблемок, всей правды, которую я все эти годы утаивала от него.

— Конечно, так и есть, — отвечаю я.

В отличие от Андреа я хорошо скрываю то, что может меня выдать. Если мои тайны прорываются на поверхность, это потому, что внутри у меня началось землетрясение. От такого количества энергии переворачивается весь мир.

Эрик не виноват, что я так долго скрывала от него все это. Он вошел в мою жизнь именно в то время, когда я пыталась определить, кем хочу быть вне Сатклифф-Хайтс и подальше от людей, знавших меня только как сестру Мэгги Риз. В двадцать один год Эрик был потрясающе серьезен. Изучал экономику в Северо-западном университете и вел себя как мужчина средних лет в роскошном теле игрока в лакросс из старшей школы.

И мне так нравилось, что я представляю для него загадку. Его упорядоченному разуму, казалось, было трудно разгадать меня. Он хмурился в ответ на мое безрассудство и сарказм и то, что я поцеловала его прямо во время второго свидания, а не стала ждать, пока он проводит меня домой и поцелует сам. Мне нравилось то, как я ставлю его в тупик и как далеко я от всех, кто хорошо меня знает. Проведя большую часть своей недолгой жизни в бесплодных попытках привлечь внимание родителей, я обожала находиться в центре его внимания. Так что он не виноват, что я решила — неосознанно — стать девушкой его мечты. Кем бы она ни была. Я хотела быть ею.

В конце третьего курса, устав от общежития и соседей, я переехала к нему в квартиру за пределами кампуса. Эрик был милым, разумным, умел готовить и никогда не позволял мусору заполнить корзину, прежде чем вынести ее. Я хотела выйти вместе с ним в мир. А любить настолько простую, четкую, упорядоченную, восхитительно взрослую жизнь было так легко. По тем же причинам любить Эрика тоже было легко.

Мы поженились через год после того, как я закончила университет. Купили квартиру с тремя спальнями и задним двором, где посадили помидоры. И в те первые годы я заставила себя поверить, что могу быть нормальным человеком. Я могла уменьшить Мэгги, превратить ее в примечание к своей жизни, как погибшую подругу детства Эрика. В конце концов, в нашей общей жизни было что терять. Мы покупали подержанные пластинки и без всякого повода заказывали столик в «Алини». «Среда — вот наш повод». Мы ходили на званые обеды и поражали коллег Эрика, будучи парой, которой, кажется, особенно повезло, потому что оба перебороли нечто страшное. Моя история превратилась в материал для бесед на коктейльных вечеринках. Мы получили сезонный пропуск на фестиваль «Равиния» и каждый год ходили на все концерты, будь то Чикагский симфонический оркестр или группы, исполнявшие каверы на хиты семидесятых. Сидели на траве и пили дешевое вино, а вокруг горели свечи с ароматом цитронеллы. Эрик познакомил Андреа со своей бывшей девушкой, а ныне просто подругой — очаровательным дизайнером по имени Триш, — и на следующий год они уже жили вместе. Эрик намекал, что нам пора подумать о детях, а я делала вид, что всем довольна.

В те годы мне приходилось заставлять себя не думать о сестре. Прилагать для этого физические усилия. Я мотала себе нервы. Рвала кожу на больших пальцах, зарабатывала стрессовые переломы от перетренированности, а по ночам глотала таблетки от страха перед непрекращающимися кошмарами. Я широко улыбалась, когда его коллеги спрашивали меня, чем я занимаюсь, как будто все это притворство не было моей настоящей работой. Пыталась скрыть тот факт, что под личиной женщины, на которой женился Эрик, оставалась дрожащая оболочка из кости, женщина, немигающим взглядом смотревшая на один-единственный миг в прошлом. Она не могла спать, не смогла успокоиться. И для того, чтобы она всплыла на поверхность, потребовалось лишь тело в морге.

Мы с Андреа приезжаем в больницу в сумерках, когда вокруг нас вспыхивают натриевые огни уличных фонарей. «Масонский медицинский центр Иллинойса», внушительное кирпичное здание рядом с платформами станции Веллингтон по линии «L». Именно в этой больнице, около стоянки машин «скорой помощи», оставили труп Неизвестной с героином и антифризом в венах. В ночь, похожую на эту, скорее всего. С той минуты все в моей жизни начало трещать по швам.

Спрашиваем про Аву в регистратуре, через двойные двери выходит скучающий охранник, который отводит нас в небольшую комнату отдыха персонала. Тут всего пара диванов, стол, небольшая кухонька с промышленными кофе-машинами на стойке и пара мерцающих автоматов с едой. Когда мы входим, с одного из диванов поднимается Ава, и я представляю их с Андреа друг другу.

— Можете разместиться здесь, — говорит Ава, указывая на диван и кофейный столик. — До начала ночной смены я просто приглядываю за тем, как тут все проходит.

— Спасибо, что позволила оторвать тебя от работы, — говорит Андреа.

Пока женщины прицениваются друг к другу, я внимательно наблюдаю за Андреа. Знаю, что она видит: идеальный маникюр Авы, профессионально нанесенный макияж, благодаря которому Ава одновременно будто светится и выглядит естественно. Как инженю в кино, просыпающаяся в мягком утреннем свете с идеальной кожей и роскошными ресницами. Но кроме этого — хирургическая форма, белый халат, изношенные пожелтевшие кроссовки. На запястье — практичные цифровые часы с исцарапанным дисплеем. А я знаю Андреа и ее практичность. Знаю, что сначала она будет судить об Аве только по внешнему виду, пока не поймет, насколько это несправедливо. В конце концов, несмотря на все их различия, рано или поздно они увидят друг в друге то, чем являются на самом деле: слишком сообразительных девушек, которые наконец достигли того возраста, когда их можно считать здравомыслящими и умелыми, а не просто не по годам развитыми.

— Ничего, что мы задерживаем тебя после смены? — спрашивает Андреа, положив диктофон на стол между нами, а затем быстро расправив провод микрофона и подключив его.

— Я готова помочь, чем смогу, — отвечает Ава. — Все равно я бы допоздна писала имейлы. А то уже поздновато, чтобы обзванивать приемные конгрессменов.

— А для тебя это обычное дело? — спрашивает Андреа, включая диктофон и проверяя уровень громкости. Затем поясняет: — В свободное время обращаться к членам Конгресса?

— За последние двадцать лет четыре громких приговора были отменены после того, как сенатор запросил пересмотр дела, — деловым тоном отвечает Ава. Трудно ею не восхищаться — как будто она инстинктивно понимает, что Андреа оценит такой подход, и говорит так, чтобы интервью было легко смонтировать. — Я сейчас рассматриваю этот вариант.

— А другие?

— Поскольку нет оснований для очередной законной апелляции, я пытаюсь привлечь проект «Невиновность» и другие организации, занимающиеся реформами уголовного правосудия, к пересмотру его дела. И пытаюсь раскрутить губернатора на помилование.

— И всем этим ты занимаешься в дополнение к двенадцатичасовым сменам в отделении неотложной помощи, — произносит Андреа.

Это не столько вопрос, сколько констатация факта для слушателей подкаста.

— Ну да, — отвечает Ава. — Муж ненавидит мою работу. Считает, что она приведет меня к выгоранию. Особенно он ненавидит ночные смены. Время, которое мы проводим порознь. Я возвращаюсь домой утром и потом весь день просто сплю. По-моему, он рассчитывал, что вся эта ситуация будет временной, но оказалось не так.

— Дело Колина? — уточняю я.

— И работа, — отвечает она. — Например, когда мы отметили пятую годовщину нашей свадьбы, Тед, похоже, надеялся, что я начну снижать скорость. Задумаюсь о будущих детях и все такое. Но дело Колина приняло такой оборот, что мы постоянно пребываем в подвешенном состоянии. Я чувствую, что сейчас не могу переключиться на другие цели или пустить в иное русло то немногое количество энергии, которую вкладываю в его дело.

Вспоминаю, как в тюремной комнате для посещений Колин вроде бы в шутку попенял Аве, что ему пришлось пропустить ее свадьбу. И я знаю, как, должно быть, чувствует себя сама Ава, постоянно откладывая важные события в своей жизни в надежде, что Колин больше ничего не пропустит. По той же причине я не ходила на выпускные церемонии ни в школе, ни в колледже. По той же причине убедила Эрика оформить наш брак в мэрии, не пригласив никого, кроме двух свидетелей — его лучшего друга и Андреа, хотя его католического воспитания как раз хватало на то, чтобы испытывать чувство вины по поводу отсутствия венчания в церкви, а мама упрямо настаивала на том, чтобы потом устроить для нас вечеринку. Наконец, чтобы убедить его пожениться скорее, мне пришлось сказать правду: я не хотела устраивать свадьбу, если на ней не будет Мэгги. Не хотела выходить на сцену и получать диплом, потому что Мэгги должна была получить свой раньше.

Так что я понимаю целеустремленность Авы. Ее навязчивые идеи. К концу моего брака Мэгги превратилась в полтергейст у нас дома. Она звенела тарелками в шкафах и по ночам заставляла лампы мигать. Я больше не могла спокойно сидеть на месте; больше не могла спать.

Ни с того ни с сего вернулись мои подростковые привычки. Я ходила по автовокзалам, стрип-клубам и приютам, показывала фотографию Мэгги любому, кто соглашался со мной поговорить. Проводила бесплодные ночи на онлайн-форумах по расследованию преступлений. Листала Фейсбук, просматривала профили всех, кто когда-либо жил в Сатклифф-Хайтс, искала в их фотоальбомах человека из той машины. В спокойную взрослую жизнь, которую я создала для себя, вторглась Неизвестная, словно напоминание о том, что моя сестра все еще где-то там. Может быть, разлагается в земле. Может, жива и страдает. И мне нельзя было успокаиваться, после этого я не могла позволить себе счастливую жизнь.

Но кошмарная правда заключается в том, что вечно откладывать собственное будущее просто невозможно. Иначе станешь такой, как я. Мне почти тридцать, и жизнь, которой я жила лишь наполовину, лежит в руинах. Я разрушила ее, прежде чем она могла стать чем-то более настоящим. Это памятник, который я воздвигла собственному эгоизму.

Отрываю взгляд от включенного диктофона, записывающего гудение нашего молчания. Встречаюсь глазами с Авой. Между нами вспыхивает искра взаимопонимания. Есть вещи, которые мы видим, просто глядя друг на друга, — и наши слушатели никогда об этом не узнают.

— Ну, а почему тогда непременно неотложка? — спрашивает Андреа. — Разве, работая в другом месте, ты не могла бы чаще успевать домой к ужину? У тебя было бы больше времени, чтобы заниматься делом Колина?

— В смысле, есть ли у меня зависимость от адреналина? — говорит в ответ Ава. — Муж явно так считает. Но если честно, по-моему, это, скорее, связано с Сарой. За тот год, что они с Колином встречались, я довольно хорошо ее узнала. И когда увидела, что с ней произошло… — Ава сглатывает. — Наверное, я хотела иметь возможность исправить хотя бы некоторые ужасные вещи, которые люди творят друг с другом. Хоть как-то выровнять весы насилия — ради таких, как она.

Смотрю, как Ава ковыряет ногтем трещинку в слое лака на другом ногте, увеличивая крошечный, едва заметный изъян, потому что не может оставить его в покое.

— А может, дело просто в том, что мы много времени проводили в неотложке, когда были детьми, — продолжает она небрежным тоном, в котором проскальзывает нотка черного юмора. — Так что я просто… Я никогда не хотела ничего больше, чем стать врачом неотложки.

— Нехилая мечта, — замечает Андреа.

— Ага, — отвечает Ава, указывая на помещение вокруг нас. — Но весь ужас в том, что я ничего не чувствую. После всего, после всех усилий, которые пришлось приложить, чтобы преодолеть колледж, медфак, после всех ссуд и учебы и сумасшедшего расписания в ординатуре я по-прежнему не могу себе позволить почувствовать, что достигла цели. Пока Колин в тюрьме — нет. Не могу позволить себе почувствовать, что моя мечта исполнилась. Даже если это правда.

Я, как зачарованная, смотрю на Аву. Меня завораживает ее честность, то, как она облекает в слова мои собственные ощущения. Мэгги, словно осколок внутри меня, острие, которое не позволяет мне отдохнуть без боли. Я смотрю на Аву и не сразу замечаю, что взгляд Андреа направлен на меня.

— Как будто, — говорит Ава, — я больше не имею права мечтать для себя. Пока не исправлю все это.

В следующем часе мы записываем дальше, вклиниваясь между последними на сегодня пациентами Авы, переходя от одной темы к другой, чтобы у Андреа оказалось как можно больше материала для монтажа. Медицинское образование Авы. Подробности ее детства в Олбани-парк. Каким был Колин в детстве. Ночь якобы не самая загруженная, однако это не мешает медсестрам каждые пять-десять минут приходить за Авой или вызывать ее по пейджеру, как правило, именно когда мы доходим до чего-то важного. И все же мне ясно, что для Андреа важно увидеть Аву в такой обстановке. Увидеть, насколько она профессиональна и компетентна. В конце концов, разве мог подобный человек — человек, который может с ходу назвать медсестре дозу препарата или зашить рассеченный палец трехлетнего ребенка на противоположном конце приемной, — так сильно заблуждаться в отношении брата? Просто не верится, что Ава так хорошо справляется с лечением больных, измерением болевого порога и реанимацией умирающих, но при этом не в состоянии трезво оценить вину или невиновность своего брата.

Когда мы наконец собираемся уходить, уже приближается ночная смена. Ава предлагает угостить нас ужином, но я смертельно устала после прошлой ночи в клубе «Раш», а Андреа нужно успеть домой, чтобы покормить Олив.

— Вот единственный недостаток раскладки с двумя мамочками, — говорит Андреа, вытащив из холодильника в комнате отдыха бутылочку молока, которое слила раньше, и убирая ее вместе с оборудованием для звукозаписи. — Честное слово, если бы я могла подрядить Триш кормить ребенка со мной посменно, это бы так помогло.

— Вы планируете завести еще детей? — спрашивает Ава.

Она ест неоново-красные картофельные чипсы из купленного в одном из автоматов пакетика. Барбекю. Я снова думаю о том, что Аве нравятся самые странные вещи.

— Мы всегда на это рассчитывали, — отвечает Андреа. — Думали чередоваться. Сначала я, а потом через пару лет она. Но, знаешь, теперь мы как-то сомневаемся. Олив такая милая малышка, но это все равно ужасно тяжело. Я иногда думаю, что вносить в семью еще больше хаоса было бы натуральным безумием.

— Ну, я хотела сказать, что если Триш достаточно быстро родит, у тебя все еще останется молоко, чтобы помогать ей со вторым ребенком.

Андреа хохочет, и я понимаю, что мой план сработал. Что бы Андреа ни думала о Колине, Ава ей явно понравилась.

— Ни за что, — говорит она. — Если я сейчас все должна делать в одиночку, то в следующий раз всем будет заниматься только Триш. Честно есть честно.

Вернувшись домой из больницы, я, несмотря на страшную усталость, не могу спать. В квартире жарко, кожа кажется липкой и будто гудит от напряжения в спертом воздухе спальни. Окна я не открываю, даже чтобы впустить легкий ветерок. Слишком много девушек пропадает из спален с открытыми окнами.

Наливаю себе выпить и сажусь просматривать Фейсбук. За прошедшие семь лет страничка Сары превратилась в мемориал, как профили многих погибших миллениалов. Друзья публикуют сообщения, воспоминания, оставляют ссылки на песни, которые напоминают им о ней, создавая своего рода тень девушки, которой была Сара. Если верить ее друзьям, эта девушка любила «Florence + the Machine», Принца и — к вящему огорчению близкого друга по имени Рик — Джастина Тимберлейка. Эта девушка утащила из ближайшего кинотеатра кучу постеров фильма «Сумерки» и спрятала их в квартирах друзей — на дне ящиков, на внутренней стороне душевого занавеса. Один раз даже — просто гениально! — на стене под другим постером, и ее друг обнаружил его, когда стал собирать вещи, готовясь съехать с квартиры. Он написал в Фейсбуке о том, как нашел пришпиленную кнопками к стене фотографию Роберта Паттинсона, глядящего в камеру страстным взглядом. «Хотя тебя уже нет, ты продолжаешь смешить меня», — приписал он.

Сосед Сары, Дилан Джейкобс, тоже часто посещал ее страничку. Особенно сразу после ее смерти, когда Дилан изо всех сил пытался — в те ранние дни социальных сетей — собрать информацию о ее убийстве. Кто-нибудь в районе Гринвью и Тухи видел, как Сара выходила из квартиры? Кто-нибудь видел машину на въезде в ЛаБаг-Вудс девятнадцатого после заката? Семья предлагала вознаграждение в размере двадцати тысяч долларов за любую информацию, которая поможет арестовать преступника.

Конечно, все это было до того, как подозрение пало на Колина. Согласно свободной хронологии событии, которую я составляю, Колина допрашивали на следующий день после исчезновения Сары, но арестовали только в следующую субботу. После того, как ее тело нашли наполовину зарытым в лесу. Видимо, после того, как был сделан анализ ДНК. Как только полицейское управление Чикаго получило результаты, там решили, что преступник пойман.

После ареста Колина тон постов Дилана изменился. Внезапно на первый план вышла необходимость привлечь убийцу Сары к ответственности. Сохранить ее память. Я завидую этой перемене. Какая роскошь — найти, куда направлять свой гнев. Какое облегчение — верить, что справедливость возможна.

Прочесываю комментарии, читаю каждое слово каждого поста. Все-таки это случилось в две тысячи двенадцатом. Еще до того, как взрослые люди поверили, что социальные сети могут что-то изменить, до того, как в новостях начали обсуждать краудфандинг, доксинг, русских ботов и инфлюэнсеров. Сомневаюсь, что сотрудники правоохранительных органов проводили в сетях много времени, если вообще туда заглядывали. Поэтому сомневаюсь, что они заметили комментарий человека, который видел девушку, по описанию похожую на Сару, в баре, где она искала своих друзей. Или комментарий о девушке, замеченной в нескольких кварталах от квартиры Сары, только на ней было платье, а не джинсы. Или рассказ о серебристом «седане», свернувшем в ЛаБаг-Вудс с Фостер-авеню, несмотря на то, что немногие отважатся пойти в лес после наступления темноты. Пока читаю все эти комментарии, жую пустоту и пью «Отвертку» на полу гостиной. У меня болят зубы. Болит вся челюсть. Полицейские видели хоть что-то из этого? Они хоть знают о существовании этих зацепок?

И тут мне в голову приходит новая идея: возможно, Дилан Джейкобс вообще ничего не знает о волосе в ванной Сары. Эту улику обнаружили только после вынесения приговора Колину, и, вполне вероятно, Дилана никто не спрашивал о том, кто мог бы на той неделе принимать душ в квартире Сары Кетчум. Сосед Сары может оказаться ключом к разгадке всей тайны, а он об этом, наверное, даже не подозревает.

Найти Дилана несложно. Хотя его аккаунты на Фейсбуке и Инстаграме закрыты, ЛинкдИн помогает восполнить пробелы. После смерти Сары он поступил на юрфак в Чикаго-Кент, судя по всему, чтобы стать прокурором. Об этом он сообщил в посте на странице Сары в Фейсбуке, когда его приняли. Сказал ей, что хочет защитить очередную беззащитную девушку, отправить преступников за решетку. Честно говоря, это напомнило мне Аву. Причину, по которой она выбрала неотложную медицину, хотя другой путь был бы проще или, по крайней мере, сделал бы счастливее Теда. Когда переживаешь подобное насилие — как то, что произошло с Сарой, — это может стать частью твоей ДНК. Может превратиться в зерно чего-то иного, совершенно другого стиля жизни. Возможно, именно это мы с Авой разглядели друг в друге. Темные соцветия, которые распустились внутри нас благодаря тому, как близко мы подошли к подобному насилию и все же выбрались. Живыми, пусть и ранеными.

Впрочем, праведные мысли Дилана, видимо, не пережили второй курс юрфака. Если верить его аккаунту на ЛинкдИн, после окончания колледжа он устроился на работу в «Уоллер Гудман», юридическую фирму в Милуоки. На сайте фирмы нахожу адрес его электронной почты и начинаю сочинять письмо. Все как обычно: говорю, что я борец за права жертв, работаю над подкастом о насилии над женщинами в Нортсайде. Спрашиваю, нельзя ли мне обсудить с ним Сару. Отправляю письмо и через несколько минут получаю ответ.

«Благодарим за ваше письмо. Этот почтовый ящик больше не используется. По общим вопросам просьба обращаться по адресу milwaukeeoffice@wallergoodman.com. Если у вас возникли вопросы по рассматриваемому в данный момент юридическому делу, просьба обращаться по адресу grego@wallergoodman.com».

Помедлив секунду, пересылаю имейл этому «Грего», кем бы он ни был, и спрашиваю, нельзя ли мне получить новый адрес Дилана или любые действующие контактные данные. В конце концов, это своего рода незаконченное юридическое дело. В голове у меня расстилается туман из-за водки, мысли кружатся, словно подхваченная ветром листва.

Испуганно вздрагиваю, когда в полумраке гостиной загорается дисплей мобильного телефона. Поначалу решаю не глядя сбросить звонок, поскольку в голову приходит только один человек, который мог бы звонить мне так поздно: тот, кто оставляет мне долгие, безмолвные голосовые сообщения. Тот, кому нравится, что я слушаю его дыхание на том конце провода, как будто самому ему не нужно ничего, кроме как послушать мою запись на автоответчике. Но нет, возле имени на экране стоит фотография. Селфи, которое мы с Эриком сделали на мосту на Мичиган-авеню, где розовые отсветы заката освещали здания позади нас.

Знаю, что не стоит отвечать. Потому что на столе в кухне у меня валяются хреновы бумаги по разводу, которые я так и не просмотрела. Потому что я не в том состоянии, чтобы сейчас говорить с Эриком. Уже далеко за полночь, а я пью уже третий бокал. Но почему-то именно оттого, что я сижу одна на полу в гостиной, пью водку и читаю комментарии на Фейсбуке мертвой девушки, мне хочется с ним поговорить. Потому что я пока так и не поборола привычку нуждаться в Эрике, когда мне одиноко. Касаюсь экрана, принимая звонок, прежде чем он перейдет на автоответчик.

— Привет.

Слышу звук едва заметного движения на том конце линии, как будто он выпрямляется. Наверняка он не рассчитывал, что я возьму трубку.

— Привет, — говорит он. — Извини, я думал, попаду на автоответчик.

— Да? — спрашиваю я. — Ну, можешь сказать мне то, что хотел, напрямую.

Не знаю, что нам теперь позволено. Не знаю, кто мы. Люди, которые знали друг друга, знали друг друга, но теперь стоят по разные стороны проведенной в песке глубокой линии между ними. Она так глубока, что малейший шаг в сторону навстречу друг другу может вызвать лавину, открыть бездну. Может превратить твердь у нас под ногами в воздух.

Некоторое время Эрик молчит, и я тут же вспоминаю о неопределяющемся номере в голосовых сообщениях, полных мертвого воздуха. Но нет, Эрик знает, как сильно это бы меня напугало. Как бы я его ни ранила, Эрик никогда не ответил бы подобной жестокостью.

— Не уверен, что знаю, если честно, — говорит он. Он выпил. Это слышится в некой развязности его речи. Возможно, то же самое он слышит в моем голосе. — Я недавно говорил с Андреа.

— Ага, — быстро говорю я, потому что чувствую необходимость заявить права на верность Андреа, доказать, что она не сообщает Эрику ничего того, что не могла бы сообщить мне. — Она сказала, что ты звонил.

— Она рассказала мне про следующий сезон вашего подкаста.

Он пытается что-то выяснить. Это ясно по тому, как он что-то говорит и замолкает, как будто задал вопрос. Эта привычка появилась у него, когда распадался наш брак. Он часто повторял то, что я ему говорила, как будто слова утратили смысл. Например: «У тебя задержка на шесть недель». И: «Ты не уверена, что ребенок мой».

— Ага, — отвечаю я.

Теперь я уже не так стремлюсь заполнить паузы в наших разговорах. Когда-то я их не выносила, не могла вытерпеть даже десяти секунд молчания со стороны Эрика. Помню, как умоляла, на самом деле умоляла его сказать, о чем он думает. Сказать, что он хочет, чтобы я сделала.

— Думаешь, это хорошая идея? — спрашивает он. — Продолжать это? В смысле, я знаю, каким успешным был первый сезон. Но я также знаю…

Он замолкает, но это неважно. Я знаю, что он хотел сказать: он знает, чего это стоило.

— Разве ты не хотел, чтобы я занялась именно этим? — говорю я. — Нашла выход своему горю? Использовала произошедшее с Мэгги как топливо для какой-нибудь продуктивной деятельности?

— Да, например, волонтерство. Фонд твоей матери. Докторская степень. Что-то вроде этого, — говорит он. — А не… любительское расследование преступлений.

— Дело не в расследовании преступлений, Эрик, — говорю я. — Дело в том, чтобы рассказать их истории. Девушек. Их родных.

— И ты считаешь себя подходящим человеком для этого? — спрашивает он.

— Может, и нет.

Но сейчас это все, что есть у меня в жизни.

Это ловушка, и он это знает. Потому что он не станет просить меня вернуться. Снова стать его женой. Наконец-то он слишком хорошо меня знает, чтобы желать моего возвращения.

— На днях я встретилась с Коулманом в спортзале, — говорю я, чтобы нарушить тишину. — Он сказал, ты будешь крестным его ребенка.

— Ага, — говорит Эрик. — Коулман вне себя от радости. — Он замолкает. Вечное сравнение — чье-то счастье, которое с легкостью могло бы стать нашим. — Он не говорил, что видел тебя.

— Насколько я понимаю, он от меня не в восторге.

— Но он ведь тебе не хамил? — спрашивает Эрик.

По-прежнему рыцарь на белом коне. По-прежнему хочет защитить меня. Вспоминаю вечеринку Коулмана прошлым летом, то, как я вышла из ванной на втором этаже вспотевшая, с размазанным по лицу макияжем. У меня дрожали руки. Словно у наркомана, пытающегося скрыть удовлетворительную манию дозы. Готового на что угодно, лишь бы не терять это ощущение. Как я винила Эрика в том, что он не заметил произошедших во мне перемен, винила его за то, что вообще заставил меня идти на дурацкую вечеринку своего друга. Какой ужасной я тогда была. Иногда думаю, что цена, которую я заплатила за это — утрата Эрика, нашего брака, дома, семьи, — была совершенно недостаточной. Иногда я думаю, что в будущем меня ждет расплата покрупнее.

— Нет, — говорю я. — Он вел себя как истинный джентльмен.

Потому что Коулман справедливо ненавидит меня за совершенные мною поступки. Иногда я хочу, чтобы Эрик меня тоже за это ненавидел.

Лишь после того, как мы прощаемся, я замечаю дату на экране телефона. Уже за полночь, но все равно… Вчера была шестая годовщина нашей свадьбы.

Глава 9

Приехав на работу, с удивлением обнаруживаю, что, несмотря на будний день, клуб «Раш» забит под завязку. Я собиралась одеться Эльвирой[18] — для этого у меня есть черный парик до талии, — но после разговора с Эриком и последовавшей за ним бессонной ночи у меня уже не осталось ни времени, ни сил. Потому просто размазываю вокруг глаз красную помаду, наподобие маски, и с помощью мусса, который стилист дал мне в качестве образца, когда я была у него последний раз, ставлю волосы дыбом. Серебряного чокера достаточно, чтобы черный топ и джинсы смотрелись по-панковски.

Когда я являюсь в бар, Марко протягивает мне пятерню, что может означать только одно: он под кайфом.

— Ты от меня что-то скрываешь? — спрашиваю я, а он весело хохочет — как может это делать только принявший наркотики человек слегка за двадцать.

— Выглядишь по-тря-са-ю-ще, — говорит он, растянув слово на целую историю. Потом обнимает меня за плечи, чтобы мы могли пошептаться. — Признаю, по дороге сюда я, возможно, одолжил кое-какие препараты у своего приятеля Бобби, но если я правильно помню, остаток отдал таксисту в качестве чаевых.

Видимо, он замечает мое разочарование. Подведенные черным глаза округляются.

— Ничего страшного! — говорит он, как будто я ребенок, разливший молоко, а он — Мэри Поппинс. Он даже прикладывает руку к моей щеке. — У меня никогда не иссякают собственные запасы. Я оставил тебе подарочек в сортире!

— Надеюсь, это твой приятель Бобби? — спрашиваю я.

Я знакома с друзьями Марко, и любой из них мог бы работать моделью «Гуччи».

Марко широко улыбается.

— Лучше!

Зайдя в туалет для сотрудников, расположенный позади барной стойки, с восторгом обнаруживаю, что Марко оставил для меня две идеальные дорожки кокаина на диспенсере туалетной бумаги. Вот спасибо! Быстро втягиваю их и тут же обещаю себе, что сегодня буду вести себя хорошо. Теперь, когда я сама себе поставила палки в колеса, это обещание стоит повторить.

Эйфория накатывает быстро и резко по мере того, как я вхожу в ритм приема заказов и смешивания коктейлей. Помню, как это здорово. Не думать о мертвых девушках. Позволить льющейся из динамиков песне «Siouxsie and the Banshees» насильно погрузить меня в бездумный туман. Не вспоминать обо всем, что я натворила с Эриком, с самой собой. Когда в следующий раз поблизости оказывается Марко, звонко чмокаю его в щеку.

Мое внимание привлекает чье-то лицо у стойки, и его обладатель едва заметно машет мне рукой, но я его не узнаю. Отмечаю только, что мужчина в рубашке-поло и широких брюках странно смотрится в этой толпе. Он больше похож на завсегдатая гастропаба в Фултон-маркет, но никак не нашего клуба.

— Привет, — говорю я.

Хотя я завелась до предела, моим когнитивным функциям это в данный момент не помогает.

— Привет, — отвечает он, пытаясь перекричать музыку, и улыбается идеальной улыбкой в стиле старого Голливуда.

Вот же черт, какой красавец…

— Как дела? — спрашиваю я.

Он щурится, как будто безуспешно пытается подмигнуть. Но нет, он меня оценивает, пытается понять, что за игру я веду. Явно не ожидал от меня подобной реакции. О господи, я что, когда-то спала с этим парнем? На пальце у него обручальное кольцо. Блин!

— Хорошо, — подыгрывает он. — Я хотел бы поговорить с тобой.

— Хорошо, — тупо повторяю я, не в состоянии придумать что-то еще.

Он преувеличенно смеется.

— Может, пойдем куда-нибудь, где потише?

Он указывает на потолок, явно имея в виду грохот музыки, из-за чего мы едва ли не вопим друг на друга.

Где-то глубоко внутри, даже несмотря на эйфорию после приема наркотика, у меня срабатывает безмолвная сирена. Я оттачивала это чувство годами, оценивая, насколько опасен на самом деле любой встреченный мной мужчина. И сейчас я не уверена, что мне стоит куда-либо идти с этим человеком. Не уверена, что стоит оставаться с ним наедине.

— У меня нескоро перерыв, — говорю я, но чересчур тихо, потому что он наклоняется так близко ко мне, что я ощущаю прохладную резкость его лосьона после бритья. Какой-то из дорогих.

— Что? — переспрашивает он.

И тут я вспоминаю, кто это. Тед. Ну конечно. Наверное, Ава рассказала ему, где меня найти. А сама Ава сейчас на работе в больнице. Облегчение усиливает мою эйфорию, и вся ночь внезапно приобретает волшебный блеск, похожий на вращающуюся поверхность мыльного пузыря. Как будто может произойти что угодно.

— Хорошо! Секундочку, — кричу я в ответ и жестами даю Марко понять, что отойду на пять минут.

Марко поднимает оба больших пальца. Видимо, он принял что-то действительно сногсшибательное, потому что явно спятил. Бар забит, и в любую другую ночь он бы живьем содрал с меня кожу, лишь бы не давать мне перерыв. Но лучше не спрашивать дважды, так что я жестом приглашаю Теда следовать за мной к черному ходу.

Вывожу его в переулок. Как только за нами захлопывается железная дверь, наступает тишина. На улице идет легкий дождик, в воздухе пахнет прохладой. Но дождика недостаточно, чтобы загнать нас обратно внутрь.

— Ну, в чем дело? — спрашиваю я, прислоняясь к кирпичной стене и не обращая внимания на стоящие рядом мусорные баки, в которых наверняка полно крыс.

— Я хотел повидаться с тобой на нейтральной территории, без Авы, — говорит он, скрестив руки на груди, будто опасается подхватить заразу, если прикоснется к чему-нибудь в переулке. — И буду тебе очень благодарен, если это останется между нами.

У меня учащается сердцебиение, чувствую пульсацию в руках и даже на языке. Чего он хочет?

— Хорошо, — отвечаю я. — Конечно.

— Я слышал, вы ездили к Колину, — продолжает Тед. — Как он тебе?

— Ну, не в моем вкусе, — говорю я, не до конца осознав, как это звучит. Как будто я беззастенчиво флиртую.

Зубы Теда блестят. Может, он улыбается, а может, едва сдерживает презрительную гримасу.

— Судя по всему, Ава думает, что ваш второй сезон будет посвящен его делу.

— Мы вчера начали записывать, — отвечаю я, пытаясь вернуть себе вид профессионала.

Выпрямляю спину. Перестаю чесать кожу на запястье, как обычно делаю в перевозбужденном состоянии. Кожа там уже покраснела. «Очнись, — приказываю себе. — Веди себя нормально».

— По-моему, тебе надо еще подумать, — отвечает Тед, засовывая руки в карманы брюк.

Ему не по себе; это видно по тому, как он держится. Это предательство. Я и раньше видела такое поведение у женатых мужчин. Когда сама была замужем.

— Почему?

— Потому что ты не знаешь Колина, — отвечает он. — Если бы знала, то поняла бы, что убийство той девушки…

— Сары, — перебиваю я.

— Верно, — осторожно говорит он. — Если бы ты знала Колина, то поняла бы, что он вполне… мог бы убить Сару. Наверное.

— С чего ты взял? — спрашиваю я.

— Драка в баре… Его предыдущий арест… Это был не первый раз, когда он рассвирепел из-за пустяка. Ты бы видела, как он себя ведет, иногда даже с Авой. А она его любит больше, чем кого бы то ни было на свете.

— Он когда-нибудь бил Аву? — спрашиваю я.

Чувство охватившего меня жара проходит, и дождь ледяными иглами вонзается в кожу.

— Нет, но дело не в этом, — быстро поправляется Тед. — Просто… у него такой темперамент. Он был неуправляемый. И отец у них был настоящий мерзавец. Ни Колин, ни Ава не желают вдаваться в подробности, но я знаю, что он постоянно лупил Колина, когда тот был ребенком.

— Тогда почему Ава не согласна с тобой насчет Колина? — спрашиваю я.

— Потому что она его сестра. Она его любит. Она видит его не таким, как все остальные.

— А может быть, она единственная, кто видит его правильно, — возражаю я. Все-таки я готова взглянуть на дело с точки зрения Авы. Не уверена пока, что доверяю Теду. — Послушай, что в плохого в нашем расследовании? Если он виновен, мы ничего не найдем и он останется в тюрьме. А если нет, то, возможно, сумеем помочь ему со следующей апелляцией.

— Я не хочу, чтобы Ава тратила еще больше сил на доказывание его невиновности, чем она уже тратит. Это дело и так высосало из нее достаточно времени и нашей совместной жизни, — говорит он, и в его голосе я слышу закипающую обиду.

Думаю о том, что Ава говорила в больнице, о годах, которые она отняла у нормальной семейной жизни, вводя себя в оцепенение работой, усталостью и деталями дела Колина. О годах, которые она заставляла Теда ждать.

— Кроме того, сама знаешь, как это бывает, — продолжает он. — Достаточно задать вопрос, привести аргумент. Если определенное число людей будет слушать, то это никогда не закончится, что бы вы ни нашли.

— Колин сказал, что он тебе никогда не нравился, — отвечаю я, хотя это дешевый аргумент.

Однако теперь я вижу, как неудобно Теду было иметь такого шурина, от которого сплошные неприятности. Из-за которого внимание Авы разделено, отвлечено от него. Когда Эрик женился на мне, он знал мою историю от начала и до конца. Когда Ава познакомилась с Тедом, она была другим человеком. Трагедия настигла ее позже.

— В его глазах я всегда был плохим парнем. Просто потому, что хотел, чтобы он взял на себя хоть какую-то ответственность за свою проклятую жизнь, — говорит Тед. — И посмотри, к чему все это привело.

— Мне очень жаль, — говорю я. На самом деле я ему не сочувствую. Просто такое следует говорить человеку вроде Теда, который сокрушается, что в его совершенном, спокойном существовании есть один изъян. Хорошая работа. Красивый дом. Красивая жена. — Но, честно говоря, я понимаю Аву лучше, чем многие другие. Даже если бы никто в целом мире не согласился с ней, вряд ли она бы перестала пытаться вытащить его из тюрьмы.

В этом мы с Авой похожи. Обе потеряли родного человека. Ни одна из нас не остановится до тех пор, пока мир не вернет их нам. Так или иначе.

— Мне пора возвращаться, — говорю я, протягивая руку к дверной ручке.

— Подожди.

Быстрым движением он хватает меня за предплечье, не позволяя открыть дверь. От этого у меня по телу будто проходит электрический разряд, а мозг отвечает приливом страха и возбуждения одновременно. Мне приходится сосредоточиться на том, чтобы не реагировать, не позволить мышечной памяти о сотне схваток прийти в действие, помешать инстинкту, который жаждет взять верх и заставить меня резко дернуть руку, чтобы вырваться из его хватки. Вместо этого я позволяю ему удерживать меня. В организме у меня по-прежнему полно наркотика, и каждый волосок на теле стоит дыбом до тех пор, пока Тед не понимает, как близко ко мне стоит. А может быть, он замечает, что я перестала дышать.

Он отпускает мою руку, но ни на шаг не отступает. Стоит так близко, что я могла бы запрокинуть голову и посмотреть ему в глаза.

— Я очень прошу, — говорит он, — пожалуйста, откажись от этой затеи. Это не та семья, с которой тебе стоит связываться.

— Мне очень жаль, — повторяю я.

Больше меня ни на что не хватает. Сейчас я не доверяю ни одному из своих инстинктов. Я давно поняла, что не всегда могу определить, подвергаю себя опасности или нет.

— Это вряд ли, — со странной улыбкой говорит Тед, и этот его оскал может означать как гримасу гнева, так и удовольствие и попытку подразнить меня. В его случае не могу сказать наверняка.

Дождь усиливается.

— Пойдем обратно.

Он качает головой, и мне на лицо, прямо под правый глаз, падает капля. Но потом он отодвигается и поднимает обе руки, словно показывая, что не намерен причинить мне вред.

— Ну ладно, — говорит он и идет по переулку к улице, оставляя меня возле двери черного хода.

Я едва дышу. Прикоснувшись к лицу, чтобы смахнуть с ресниц на нижнем веке каплю, обнаруживаю, что пальцы окрасились красным.

— Ошизеть можно, — говорит Андреа, даже не пытаясь включить внутреннего цензора, отчего я понимаю, что мой рассказ не на шутку ее обеспокоил.

Мы завтракаем в том же бистро в Лейквью, где много месяцев назад я ответила на звонок по поводу Неизвестной. Интересно, помнит ли Андреа, что это то самое место, или же воспоминание померкло и теперь это лишь очередное кафе в ее списке, где можно встретиться и обсудить дела за чашкой латте с булочкой. Рассматриваю столешницы с мозаиками, блестящую кофе-машину медного цвета и свисающие с потолка длиннющие лианы, и в том, что я снова здесь, мне видится странная симметрия. Когда я в последний раз сидела в этом бистро, я была замужем, жила в собственном доме и вела долгие переговоры с мужем о возможности завести детей. Теперь я отхожу от дозы кокаина, в глазах пульсирует головная боль, а все былое утрачено.

— Ну, должна признать, я была… в измененном состоянии сознания, — говорю я, подбирая слова, которые звучат менее безответственно и по-детски, чем «под кайфом».

Знаю, Андреа считает мое поведение после развода чем-то вроде второго подросткового возраста или по крайней мере второго студенческого загула. Я делаю что могу, чтобы убрать это впечатление незрелости — смертный грех в ее глазах, — теперь, когда мы с ней вместе занимаемся записью подкаста, но это не так просто, если уж я по ночам нюхаю кокаин в туалете для сотрудников.

— Может, я восприняла все слишком серьезно.

Я не говорю ей, что не очень хорошо помню, с какой силой он меня схватил. Проснувшись утром, я была почти уверена, что увижу на внутренней стороне предплечья цепочку синяков, оставленных его пальцами, и ощутила нотку фальшивого разочарования, когда ничего не нашла. Потому что зрелая, профессиональная личность, за которых все принимают нас с Андреа после нашего успеха, не очень совместима с той частью меня, которая испытывает возбуждение, балансируя на острой грани между безответственностью и настоящей опасностью.

Андреа бросает взгляд на сумку, которая висит на спинке соседнего стула. Знаю, о чем она думает: мы должны это записать. Встретившись с ней взглядом, я качаю головой.

— Это неважно, — говорю я.

— А по-моему, важно, — отвечает она.

— Что мне делать? — спрашиваю я. — Признать, что была под кайфом? И что он просил меня бросить дело?

— Угрожал тебе, — огрызается Андреа.

— Да ничего он не угрожал, — возражаю я, проигрывая в памяти наш разговор, просто чтобы лишний раз в этом убедиться.

— Но он думает, что Колин вполне мог совершить убийство, — не уступает Андреа. — Это важно.

— Слушай, если я стану обсуждать это в подкасте, нам кранты. Я потеряю всякое доверие из-за кокса, а мы окажемся загнанными в угол, потому что после подобного разговора Колин выглядит виновным. Вполне вероятно, Ава отвернется от нас, если публично выразим сомнение в невиновности ее брата. А Тед уж точно перестанет со мной разговаривать, если мы сделаем наш разговор доступным для общественности, особенно учитывая, что он просил меня ничего не рассказывать Аве.

— Ладно. — Андреа поднимает руку. — Ладно, но сделай мне одолжение и хотя бы набросай заметки о том, как проходил разговор. На случай, если потом понадобится. Так у нас хотя бы будет более-менее стабильная почва под ногами.

— Конечно, — отвечаю я.

Нам приносят завтрак. Высокий стакан с парфе из греческого йогурта для Андреа и тост с авокадо и яйцами-пашот для меня. Андреа с завистью глядит на мою тарелку, когда я разрезаю яйцо и оранжевый желток проливается на хлеб.

— Хочешь, поделюсь? — предлагаю я.

— Боже мой, нет, — говорит она. — Я хочу однажды влезть во что-нибудь, кроме комбинезона или штанов на резинке.

— Я тебя умоляю, — отвечаю я, потому что Андреа из тех женщин, которые набирают так мало веса во время беременности, что по ней вплоть до третьего триместра невозможно было понять, что она беременна, разве что она повернулась бы боком.

Вспоминаю, как обрадовался Эрик, когда Андреа и Триш объявили, что их поход в банк спермы, кажется, дал результат. Наверное, он представлял, что это положит конец долгим годам тревожного перемирия между нами по вопросу репродукции и наконец убедит меня, что пора тоже попробовать. В этом весь Эрик. Свои желания он воспринимал как печь, место созидания. И если он достаточно сильно чего-то хотел, жар его желания мог сделать это реальностью. Как будто он уже забыл собственное детство. Когда погибла его подруга, все желания в целом мире не смогли ее вернуть.

Однако ему удалось убедить меня на несколько месяцев бросить противозачаточные. Никогда не перестану жалеть об этой уступке.

— Хочешь посмотреть, как все пойдет дальше, да? — помрачнев, спрашивает Андреа. — С Тедом.

— Наверное, — говорю я, хотя она слишком хорошо меня знает, чтобы поверить моей деланной незаинтересованности. — Я на это смотрю так: Тед не хочет, чтобы Ава узнала о нашем разговоре или о том, что он считает Колина виновным. Со временем это может нам пригодиться, если потребуется его помощь.

— Слово, которое ты ищешь, звучит как шантаж, — подсказывает Андреа.

— Я же не предлагаю выпытывать у него информацию. Просто говорю, что поддерживать с ним подобные отношения — когда ему от меня что-то нужно, — может принести определенную пользу.

— Отношения, при которых он караулит тебя в темных переулках и заявляет, что тебе не следует лезть в дела его семьи?

— Ну да, — говорю я, залпом допивая кофе.

Жест немного мстительный. Андреа сейчас пьет только минералку, и я знаю, что она скучает по кофеину.

— Думаешь, Колин виновен? — спрашивает Андреа.

Я ждала этого вопроса, потому что сама все утро вертела его в голове. Словно шлифуя камень о песок. Снова и снова поворачивая его, пока не увижу в нем свое отражение.

— Думаю, это возможно, — отвечаю я, зная, что это не то, что Андреа хотела бы услышать. — Но не думаю, что это должно нам помешать.

— Хочешь потратить благосклонность аудитории на парня, который, возможно, виновен? — спрашивает Андреа.

— Я хочу выяснить, что произошло с Сарой Кетчум. Если по ходу мы докажем невиновность такого парня, как Колин, то и ладно. Но меня волнует только она.

Через секунду Андреа кивает.

— Хорошо, — соглашается она. Я ее убедила. — Только не позволяй Аве и Теду заставить тебя об этом забыть.

— Не позволю. — Надеюсь, она не слышит обиды в моем голосе.

Я занималась этим всю жизнь, преследовала призраки девушек, которые так и не выросли. У которых не было на это шанса. Чтобы отвлечь меня от этого, понадобится нечто большее, чем Ава и Тед.

Глава 10

В первый раз я изменила Эрику в забегаловке в Викер-парк под названием «Матильда». Мы с Эриком были там завсегдатаями. Мы знали тамошних барменов, после ужина в ресторане иногда выпивали там на ночь и развлекались перед вечеринками. Один из барменов как-то зажег спичку, чтобы я задула ее на день рождения, и заставил весь бар спеть для меня.

Это произошло в тот день, когда я сдавала образец ДНК детективу Олсену. Через четыре дня после того звонка в бистро, через четыре дня после того, как мы с Андреа начали записывать первый сезон подкаста. Когда все только начало выходить из-под контроля. Анализ ДНК стал катализатором, сделал вероятность реальностью. Возможно, моя сестра мертва. Возможно, я получу ответ.

Ближе к ночи я вышла на пробежку. После того как я целый час проворочалась в постели, Эрик предложил мне выйти и направить всю мою нервную энергию в нужное русло. Однако в квартале от дома я отключила телефон, чтобы Эрик не мог отследить мое местонахождение. Наверное, как только я вышла ночью на улицу, я поняла, что мне нужна вовсе не пробежка.

Когда я села за барную стойку, Кэри, парень с длинными, собранными в хвост волосами, работавший в «Матильде» по выходным, спросил, хочу ли я воды, указав на мою влажную футболку и обтягивающие шорты для бега.

— Боже мой, нет, — ответила я. — Этот прикид просто для вида.

Он налил мне двойное виски, и весь следующий час я просматривала на Инстаграме записи с хэштегом #синяяящерица, представляя себе татуировку на ноге Неизвестной. Кэри дважды наполнял мой бокал, пока я прокручивала сотни фотографий. Наконец я остановилась на изображении женского бедра, выложенном в две тысячи пятнадцатом году татуировщиком из Бактауна. На фото только что набитая синяя игуана сияла в отсвете вспышки в окружении розового ореола воспаленной кожи.

Практически двойник татуировки у меня на боку. Даже тот же самый оттенок синего, насыщенный лазоревый, с оранжевой каемкой. Прямо как плюшевая игрушка, которая в детстве была у Мэгги. Интересно, та ли это татуировка, что украшала ногу лежавшей в холодильнике городского морга Неизвестной.

Опершись о стойку передо мной, Кэри отвлек меня от телефона.

— Мы уже закрываемся. Еще будете?

Я огляделась. Бар опустел, и мы с ним остались наедине.

— Нет. Наверное, мне пора, — сказала я, быстро отправив татуировщику личное сообщение через Инстаграм — попросила информацию об этой конкретной татуировке — и положив на стойку наличные.

Я не хотела задерживаться. Я выпила три бокала виски на пустой желудок, а моя старшая сестра, возможно, лежала сейчас в морге.

— Уверены? — спросил Кэри. — За счет заведения. Если составите мне компанию, пока буду закрывать.

«Иди домой, — прошептал голос у меня в голове. — Иди домой, иди домой».

Словно та мантра, к которой я прибегала во время ночных кошмаров. «Проснись, проснись, проснись».

Я вернулась домой через два часа. Ноги подгибались, и меня все еще била дрожь. Я скинула кроссовки и пошла прямиком в ванную, надеясь, что не разбужу Эрика, пробираясь в носках по спальне. Если он не спал, то ничем этого не выдал, когда я тихо закрыла за собой дверь.

Я старалась не думать о кладовой в баре, о пластиковых ящиках, черном резиновом настиле и неоновых отсветах музыкального автомата за дверью, окрашивавших кожу Кэри то в зеленый, то в синий, то в оранжевый. О том, как у меня едва ли не кружилась голова от жара и желания, как я дрожала в тесном пространстве и пьяно смеялась, уткнувшись в потертый ворот футболки Кэри.

Не зажигая свет в ванной, я стянула с липкого от пота тела одежду для бега, включила душ и шагнула под холодный поток прежде, чем он успел нагреться. Вымыла голову шампунем, выплеснула на себя гель для душа. Прополоскала рот и сплюнула. Повернула кран, чтобы вода оставалась бодряще холодной. В темноте из глубин памяти возник образ моей комнаты в студенческом общежитии. Без кондиционера холодный душ мог согнать жар с кожи на краткий миг, лишь до тех пор, пока я снова не выходила в душную жару крошечной общей комнатки. Той ночью я чувствовала то же самое. Как будто даже мурашки скоро исчезнут, как будто мне достаточно лишь сделать шаг назад в темноту, на секунду отвлечься, и меня снова поглотит жар.

Теперь же, стоит мне зайти в «МакГинтис», где, по словам Сильвии, детектив Олсен расслабляется после работы, я вспоминаю ту ночь. Почему-то запах разливного пива и громкий звук телевизора навевают воспоминания. Я скучаю по тому старому бару. По тому, как жила раньше.

Поднимаю глаза и замечаю, что верхняя часть девятого иннинга бейсбольного матча все еще продолжается. Играют «Кабс». Я надеялась, они уже закончили проигрывать, но, похоже, они намерены слегка растянуть пытку, поэтому сажусь у края стойки и заказываю «Олд Стайл». «МакГинтис» — типичная районная забегаловка, зажатая между мексиканским рестораном и магазином спиртного. Здесь тесно, поместилась только барная стойка и несколько столиков впереди плюс доска для метания дротиков и древний на вид автомат для пинбола сзади около туалетов.

Детектива Олсена я замечаю сразу. Он сидит с группой мужчин за столом ближе к задней части зала, и хотя они с приятелями одеты в гражданское, по ним сразу видно, что это копы. Не уверена, заметил ли он меня, но практически чувствую, что привлекла внимание одного из его дружков. Это как шестое чувство. Друзья в колледже дразнили меня из-за этого. Это чувство — порождение страха, который я испытывала всю жизнь, привычки присматриваться к мужчинам вокруг меня куда более внимательно, чем это необходимо девочке-подростку. Привычки искать лицо, которое смогу узнать. Оглядываться в ожидании опасности. Я всегда могу определить, обратил ли мужчина на меня внимание, преследует ли меня кто-нибудь.

Поэтому меня совершенно не удивляет, что приятель Олсена садится за стойку рядом со мной.

— Эй, Джон, можно мне еще? — обращается он к бармену с совершенно неуместным чикагским акцентом, который дает понять, что ему стоило бы находиться в Саутсайде и болеть совершенно за другую бейсбольную команду. Но, как и везде в этом городе, акцент выражает социальный статус. А этот мужик — коп, чистый представитель рабочего класса и гордится этим, даже если сегодня он не на службе.

— Еще виски? — спрашивает бармен.

— Не, я буду то же, что она.

Он указывает на мой стакан. Интересно, он заметил, что староват для меня минимум лет на десять? На вид ему где-то под пятьдесят, подбородок уже обвисает, а прилизанные волосы выдают поклонника Донни Браско[19]. Сомневаюсь, что клюнула бы на такого мужика даже в один из своих худших дней.

— Что пьешь? — спрашивает он.

— «Олд Стайл», — отвечаю я.

Достаю телефон и делаю вид, что проверяю сообщения. На одном из закрепленных над стойкой телеэкранов подающий команды «Кабс» попадает по ноге бьющему. Вокруг меня раздаются стоны и проклятия.

— Говорил же, клоузер из этого парня никакой, — бросает через плечо сидящий рядом со мной коп, обращаясь к товарищам. — Ты это смотришь? — спрашивает он меня, указывая на экран. Я вижу, что он пьян.

— Я кое-кого жду, — отвечаю я, не убирая телефон.

— Не поклонница «Кабс», да?

— Не сказала бы.

Я говорю тихо. На мне вязаный сарафан и джинсовая куртка, в которую я демонстративно кутаюсь, надеясь, что хоть один из копов за столом заметит мой дискомфорт и уведет приятеля. Надеясь, что это привлечет внимание Олсена и он узнает меня.

— Ну, и где твой друг? Заставляет тебя ждать, — говорит коп.

Бармен ставит перед ним стакан пива.

— Он скоро подойдет, — отвечаю я.

— А, значит, все-таки он, — говорит коп. — Твой парень?

— Нет, — еще тише отвечаю я.

Почему-то подобных типов всегда привлекает кротость. Они думают, что могут своей наглостью завоевать расположение женщины или по крайней мере оказаться таким образом в ее постели.

— Нет? У тебя нет парня?

Теперь он положил руку на спинку моего стула, и эта поза куда интимнее, чем позволяет ситуация. От него резко пахнет сладостью одеколона и потом. Слышу, как один из его приятелей окликает его из-за стола.

— Прошу прощения, — говорю я, указывая на телефон. — Я вроде как хочу побыть одна.

Коп слегка отстраняется и фыркает.

— Ах, вот как, — говорит он.

— Ничего личного, — торопливо добавляю я, потому что знаю, что безразличие лишь сильнее заденет его эго.

— Нет, конечно, нет, — тоном, полным сарказма, произносит он. Предвижу, что сейчас он начнет мне кое-что втолковывать. — Знаешь, это районный бар. Как правило, люди приходят сюда, чтобы пообщаться с товарищами и соседями.

— Я просто встречаюсь кое с кем, — говорю я.

Чувствую, что за нами уже наблюдает бармен. Симпатичный мужчина средний лет, из тех, что задерживаются на подобной работе, потому что всем нравятся.

— Ага, ну пока-то можно вести себя подружелюбнее, или я слишком многого прошу? — спрашивает коп и снова кладет руку на спинку моего стула. — Слушай, давай я куплю тебе выпить?

— Я не хочу пить, — отвечаю я пожестче. Эти игры слишком затянулись.

— Ух ты, ну ладно, — громче говорит коп. — Ну ты и упрямая! Парень пытается подружиться, а ты обращаешься с ним как будто он козел какой-то, да?

Краем глаза замечаю, как бармен жестом подзывает кого-то из-за столика за нами. И вдруг между мной и своим приятелем оказывается детектив Олсен, который кладет руку приятелю на плечо.

— Эй, Джимми, пойдем-ка за стол, досмотришь с нами игру, хорошо? — говорит Олсен.

— А, то есть говнюк здесь я? — Коп явно не настолько пьян, чтобы не понять, что им манипулируют. — Я просто хотел пообщаться. По-дружески. А она ведет себя так, словно я на нее набросился или типа того. Вот девчонки пошли — слова им не скажи, сразу обвинят в чем-нибудь.

— Пошли, — говорит Олсен копу и, наверное, в первый раз бросает взгляд на меня. Теперь, когда он смотрит на меня, я чувствую вибрацию узнавания. Как статическое электричество в воздухе. — Пошли, друг. Я за тебя заплачу.

По его тону ясно, что это не просьба. Испытываю облегчение, когда подвыпивший коп отступает, рывком отодвигается от стойки и плетется назад к своим угрюмым товарищам. Интересно, почему парень, который явно прослужил намного дольше, проявляет такое почтение именно к Олсену. Хотя стоит мне повнимательнее рассмотреть Олсена и остальных полицейских за столиком, я готова поставить на Олсена, если дойдет до драки. Все остальные — среднего возраста и уже начинают увядать. Вблизи стройность Олсена выдает жилистое и мускулистое телосложение, скрывающее мощность тугой пружины. Он выглядит как боец.

— Спасибо, — говорю я, слегка расслабив настороженно сгорбленные плечи.

Как бы хорошо я ни научилась защищаться, вынуждена признать, что провоцировать пьяного мужчину в баре, куда он явился с друзьями, — так или иначе плохая идея. Никогда не знаешь, что сделает человек у него за спиной: попытается успокоить его или же поддержит.

Детектив Олсен молчит и жестом подзывает бармена.

— С Джимми уже хватит, — говорит он, когда тот подходит, и передает ему небольшую пачку купюр.

— Можно мне тоже счет? — спрашиваю я.

— Я за вас заплачу, — говорит Олсен, указывая на бармена, который кивает в ответ.

— Ох, не нужно, — начинаю я, но бармен уже направляется к кассе у другого конца стойки.

— «Олд Стайл» здесь стоит два пятьдесят. Это самое малое, что я могу сделать.

Слова дружелюбные, но тон совершенно нейтральный. Мне знаком этот тип, спокойный, военный. Он достаточно красив, чтобы привлечь внимание, даже если молчит. Тишина — словно инструмент контроля. Он не глядя бросает пару баксов на стойку и возвращается к товарищам.

Честно сказать, меня немного коробит его равнодушие. И я явно не достигну цели, которую поставила себе на вечер: обсудить с Олсеном материалы по делу Сары. На самом деле мне хочется выпить еще, но глупо было бы задерживаться после того, как он оплатил мой счет. Поэтому я иду в туалет, а потом выплескиваю себе в лицо воды, пытаясь успокоиться перед поездкой домой на велосипеде.

Выйдя из туалетной комнаты и проходя мимо столика копов, чувствую, как рука — я бы даже сказала, лапа — хватает меня за левую ягодицу и как следует сжимает. По телу будто проходит разряд электричества сквозь тонкую ткань платья. В голове туман. Прилив гнева. В ушах гудит.

Действую, не думая. Ну, почти не думая. Где-то в глубине сознания бьется мысль: «Коп! Целый стол копов!» — и это, наверное, единственное, что не позволяет мне схватить ближайшую пивную бутылку и разбить ее о его голову. Вместо этого поворачиваюсь к нему, хватаю его за руку и, навалившись ему на плечо всем весом, сталкиваю его со стула. Коп никак не готов к драке — падает как мешок с цементом, тяжело ударяясь о липкий пол бара. От удара у него перехватывает дыхание, и я слышу, как воздух с хрипом покидает его глотку. Он задыхается, когда я захватываю его запястье и упираюсь коленом ему в живот.

Вокруг меня все кричат. Копы вскочили на ноги, а бармен как будто подумывает о том, чтобы перемахнуть через стойку, чего делать явно не стоит. Чувствую, как справа на меня надвигается один из копов, лысый мужчина тяжелее меня фунтов на сто, и мысленно готовлюсь к тому, что сейчас меня толкнут к кирпичной стене бара и закуют в наручники. Но на пути у копа встает Олсен, положив руку ему на грудь.

— Ты сейчас совершаешь уголовное преступление, — орет потенциальный спаситель Джимми.

— Полегче. — Олсен отталкивает копа назад. — Просто на хрен успокойтесь, хорошо?

Другой коп радостно снимает все это на телефон. Олсен поворачивается ко мне, одной рукой все еще сдерживая копа, у которого от ярости лицо и шея стали багровыми.

— Не могли бы вы встать с моего друга? — спрашивает Олсен, как будто я случайно наступила Джимми на ногу, а не положила его на лопатки.

Но в вежливости Олсена есть нечто трогательное, поэтому я еще раз тыкаю Джимми коленом, а потом отпускаю его руку.

— Вы собирались просто позволить ему вот так меня схватить? — выпрямившись, спрашиваю я.

— Я этого не планировал, — отвечает Олсен. — Хотите подать заявление?

— Нет, — отвечаю я. Еще не хватало, чтобы в полицию поступило заявление, подписанное моим именем, которое втянет меня во внутреннее расследование полицейского управления Чикаго из-за поведения одного из сотрудников в баре. — Но вам следует повнимательнее следить за своими друзьями.

Олсен угрюмо кивает, а второй коп протискивается мимо него и начинает поднимать Джимми с пола. Тот встает с таким скрипом; можно подумать, я сломала ему коленную чашечку.

— Братан, — обращается к Джимми парень с телефоном, — каково это, когда тебя кладет на лопатки Тинкер Белл?

— Сучка, — выпрямившись, говорит Джимми, и они с товарищем злобно смотрят на меня.

— Хочешь, чтобы я позволил ей избить тебя? — спрашивает Олсен. Схватив куртку Джимми, висевшую на спинке стула, он резко бросает ее ему. — Иди домой, Джим.

— Кто тебя сделал сраным королем, Олсен? — спрашивает приятель Джимми, переполняясь праведным гневом. Я такое уже сто раз видела. Он из тех, кто почему-то уверен, что никогда не ошибается, поскольку у него есть значок. — Ей повезло, что она еще не в наручниках.

— Ну да, — говорит Олсен. — Три пьяных копа хотят арестовать девушку, действовавшую в целях самозащиты. Уверен, ваш капитан будет в восторге, особенно когда она наймет адвоката и подаст на отделение в суд за насильственные действия сексуального характера.

— Ее слово против нашего, — заявляет Джимми, скрестив на груди чрезмерно загорелые руки.

Уверенность товарища его явно подстегивает. Он под кайфом от их общего мачизма.

— До тех пор, пока они не узнают, кто она, — отвечает Олсен.

— Что? — спрашивает дружок Джимми. — И кто же она, на хрен, такая?

— Младшая сестра Мэгги Риз, — отвечает он.

Имени достаточно. Благодаря известности дела и постоянной филантропии моей матери Мэгги по-прежнему знаменита в судебных кругах Чикаго. А теперь и я тоже, из-за подкаста.

— Черт, правда, что ли? — настороженно глядя на меня, бормочет приятель Джимми. Вскидываю бровь, бросая ему вызов. — Ладно, ладно, — говорит он. — Хорошо, мы уходим.

Под осуждающим взглядом бармена он выпроваживает Джимми на улицу. Догадываюсь, о чем они думают. Если я найму адвоката, или обращусь в СМИ, или хотя бы просто напишу об этом на Фейсбуке, имеющегося у меня сейчас влияния вполне достаточно, чтобы испортить карьеру Джимми. Может, карьеру каждого из них. Я так злюсь, что почти готова пойти на это.

Но затевать ссору с полицейским управлением Чикаго, пусть даже некоторые мужчины в его рядах — грязные ублюдки, — это повредит моему расследованию. Неважно, что от воспоминания о его прикосновении сквозь платье меня захлестывает омерзение, и я с силой кусаю язык, чтобы не дать выхода новому приливу ярости. Если честно, я опасаюсь, что если пробуду здесь еще какое-то время, то расплачусь. Внутри меня всегда жива восьмилетняя девочка, которой хочется плакать и топать ногами всякий раз, когда мне причиняют вред. Поэтому, повернувшись, хватаю куртку и собираюсь уже выйти за дверь, но тут ко мне подходит Олсен.

— Постойте, — говорит он.

— Что, арестовать меня собираетесь?

Слова звучат как вызов, но теперь, когда приток адреналина иссяк, на глаза наворачиваются слезы. Во мне будто открывается яма, которую заполняет стыд. Я быстро моргаю, пытаясь это скрыть.

— Нет, — отвечает Олсен. — Надеялся купить вам выпить. В качестве извинения за ублюдочное поведение Джимми. Опять.

— Вряд ли этого достаточно, — огрызаюсь я.

— Ну, а чего было бы достаточно? — спрашивает Олсен.

Странно вдруг оказаться в центре его внимания, стать предметом его интереса, а ведь несколько минут назад он на меня едва смотрел.

— Ответьте на кое-какие вопросы по делу Кетчум, — говорю я. — Тогда будем в расчете.

Он улыбается и качает головой. Первый раз вижу, как он искренне улыбается.

— Вы все никак не можете остановиться, да? — спрашивает он.

«Вот дура», — думаю я. Теперь я точно никуда не уйду.

— Нет, — отвечаю я.

Он жестом заказывает у бармена еще выпить. Интересно, во что я ввязалась?

— Сколько вам было в девяносто восьмом, детектив? — спрашиваю я, допивая первый стакан виски.

— Двенадцать лет, — отвечает Олсен. — Восьмой класс.

— Дайте угадаю. Летом вы играли в Малой лиге где-нибудь в пригороде?

— Не совсем. Скорее, поджигал гараж родителей в Канаривилле.

Надо сказать, что теперь, когда Олсен изъясняется нормальными фразами, с ним довольно интересно. Разительная перемена. Всего пару минут назад я изо всех сил старалась привлечь его внимание своей кротостью и благодарностью, блеском для губ и цветастым платьем. Хлопала ресницами в ожидании спасения. Как будто снова стала девушкой Эрика. Но, похоже, я недооценила Олсена так же, как он меня. Потому что вот она я, внезапно колючая и грозная. Девушка, способная на все. И теперь он обратил на меня внимание.

— Не очень-то добропорядочно, — отвечаю я.

— Ну, я прошел долгий путь к добропорядочности.

— Так почему вы смотрите игру «Кабс», если вы из Канаривилля?

— Болею против них, разумеется, — говорит он. — Жизнь в Нортсайде — хорошая практика для работы под прикрытием.

— Вы часто этим занимаетесь в Роджерс-парке? — поддразниваю его я, потягивая виски.

— В последнее время нет. Но прежде чем перейти сюда, я был членом опергруппы, организованной совместно с ФБР. Работал над делом провинциальной группировки белых националистов.

— То есть на самом деле под прикрытием?

Представляю себе это. Стать совершенно другим человеком, пусть даже на короткое время. Те малые меры, которые я принимаю — называю мужчинам имя Мэгги, одеваюсь как гот в клубе «Раш», — не идут ни в какое сравнение с полным погружением во время работы под прикрытием. Опасно слишком долго думать об этом.

— Ничего такого сенсационного, как по телику, — отвечает он. — Я не подсел на метамфетамины или что-то в этом духе. В основном я работал с этими парнями на стройке и тусовался с ними по выходным. ФБР нужен был кто-то из местных: скажешь пару правильных слов о старом районе, и тебя тут же примут в компанию.

— Голову побрить заставили? — спрашиваю я.

— Это была не такая группировка, — отвечает он, закатывая до локтя рукав на правой руке. — Они больше увлекались татушками.

На внутренней стороне руки у него большое черное пятно, перекрывающее татуировку.

— Господи, — отвечаю я. — Что там было?

— Восемьдесят восемь, — говорит он.

— Восемьдесят восемь?

— Восьмая буква алфавита — «Н». То есть…

— Heil Hitler? — шепотом спрашиваю я, чтобы не услышал бармен. Хотя от шепота почему-то становится только хуже.

Он мрачно кивает.

— Ужас какой!

— Слышали про синагогу в Скоки, которую в прошлом году забросали зажигательными бомбами?

— Нет.

— Ну, вот, можете не благодарить, — говорит он, снова опуская рукав.

— Они собирались забросать синагогу зажигательными бомбами?

Но теперь в его манере держаться я вижу некое подобие жестокости, медленно кипящей у самой поверхности. Вижу, как он, скорее всего, вел себя под прикрытием. Казался настолько потенциально опасным, что люди, которые бросают зажигательные бомбы в молитвенные дома, доверяли ему и считали своим товарищем. Интересно, что из этого настоящее, а что — привычка, от которой трудно избавиться.

— Среди прочего, — отвечает он.

— Трудно было после такого вернуться к нормальной жизни?

— Не знаю, — усмехается Олсен. — Я вам сообщу, когда это произойдет.

Бармен приносит нам еще виски и забирает пустые стаканы. Он улыбается мне мудрой улыбкой, как будто сам каким-то образом все это подстроил. Сводник, который гордится своей работой.

— Ну, а что вы? — спрашивает Олсен. — Где это вы научились класть на лопатки парня вдвое больше вас?

Скромно пожимаю плечами.

— Видите ли, детектив, я довольно рано узнала о детском секс-трафике. Если держать такое в голове, когда растешь, приходится заниматься кое-какими интересными хобби.

— Крав-мага? — спрашивает он.

— Бразильское джиу-джитсу, — отвечаю я.

— Нелегкое занятие.

— Да, — качаю головой. — Это, наверное, своего рода балласт. Помогает мне почувствовать, что я держу ситуацию под контролем.

— Давно вы этим занимаетесь?

— В колледже я пошла на курсы самообороны, с этого все вроде как началось. Но если честно, надо было начать гораздо раньше. В детстве, после исчезновения Мэгги, я часто рисковала собой. Наверное, тогда истратила весь свой запас удачи.

— Как рисковали? — спрашивает Олсен.

Я стараюсь нечасто думать о своих подростковых годах, наполненных типичными проявлениями подросткового бунта: наркотиками, мальчиками, прогулами. А были еще нетипичные проявления. Тайные поездки в Чикаго и прогулки по темным переулкам. Походы по автобусным вокзалам и мотелям. Разглядывая лица встреченных там женщин и пытаясь узнать сестру. Думая об этом сейчас, я понятия не имею, как мне удалось при этом не пострадать.

— Пыталась найти сестру. — Не уверена, как много мне следует рассказывать этому человеку. Чувствую себя так, словно медленно выхожу на тонкий лед. Как будто, если буду вести себя достаточно осторожно, сумею заставить гравитацию ослабить хватку. — Или доказать, что Мэгги не виновата в собственном исчезновении.

— Почему вы думали, что она виновата? — спрашивает Олсен.

Он грызет кусок льда из стакана. Я смотрю, как работают мышцы его челюсти, покрытой тенью щетины.

— Не знаю, поверили ли мне полицейские, что ее забрал какой-то мужчина. Они как будто искали какую-то ошибку с ее стороны. Причину, по которой она сбежала. Или причину, по которой забрали именно ее, а не кого-то другого. Не меня, например.

— Если это что-нибудь для вас значит, детектив Ричардс вам верил, — отвечает Олсен.

— Правда?

Олсен кивает.

— Перед уходом на пенсию он передал мне свои заметки по делу. Кажется, он считал вас своей лучшей зацепкой.

— Ну, копы из Сатклифф-Хайтс вели себя так, словно в нашем городе девушка могла исчезнуть только по одной причине: если заслужила это.

— Сколько вам было? — спрашивает он.

— Восемь.

Мне кажется, я замечаю что-то у него под глазами. Как будто его передергивает.

— И я боготворила сестру, — продолжаю я. — Я считала ее совершенством. Поэтому потратила много лет, пытаясь доказать, что они не правы. Если я могла вести себя безрассудно, но при этом все еще быть здесь, значит, это не могла быть ее вина.

— И сколько времени у вас ушло на то, чтобы наконец доказать, что они ошибались? — спрашивает Олсен.

Вспоминаю прошлое лето. Мужчин, за которыми я следовала в номера в отелях, туалеты баров, квартиры. Неважно, что я была замужем, а пик моих диких дней уже должен был пройти.

— Я вам сообщу, когда это произойдет, — отвечаю я.

Мы пьем уже третий стакан, когда я показываю ему страницу из материалов по делу Сары, которую дала мне Ава. Страницу с замазанной записью о третьем волосе, обнаруженном в квартире Сары. Рассматривая ее, он хмурится, забывшись на минуту, и я вдруг вижу мальчишку, каким он был когда-то, любопытного большеглазого мальчишку, который злится лишь тогда, когда мир вокруг с осуждением относится к его серьезности.

— Что это? — спрашивает он. — Не могу понять.

— Это третий волос, который нашли в квартире. Упоминание о нем убрали из отчета по уликам, чтобы его не использовали на суде Колина. — Разглядываю жесткое и серьезное выражение у него на лице. — Вы не знали.

— Это дело расследовал не я.

— Но вы ведь и раньше видели подобное? Вы видели, как полиция скрывает улики и останавливает расследование, найдя подходящего подозреваемого.

— На это я действительно не могу ответить, — говорит он.

Поскольку я немного пьяна, то сейчас могу закатить глаза. Этот показной профессионализм — военная приверженность протоколу — уже начинает надоедать. В конце концов, мы в Чикаго. Здесь никто не придерживается правил, особенно полиция. А если бы Олсен на самом деле так фанатично следовал протоколу, он бы не стал угощать меня выпивкой.

— Так посмотрите на это дело сейчас, — говорю я. — Мы знаем, что кто-то еще принимал душ в ее квартире, скорее всего, на той же неделе, когда ее убили. Если бы вы расследовали это дело, разве вы не попытались бы выяснить, кто это был?

— Меня бы это заинтересовало, — поджав губы, осторожно выговаривает он. — Но как я уже сказал…

— Это дело расследовали не вы, — заканчиваю вместо него я, убирая страницу обратно в сумку. Потому что знаю, каков мой следующий ход. — Так как мне связаться с детективом Ричардсом?

— Возможно, я знаю кое-каких парней, которые с ним еще общаются.

Бросаю взгляд на стол позади нас, где сидят оставшиеся копы. Теперь, когда «Кабс» закончили проигрывать, они, кажется, утратили интерес к телевизору и по очереди мечут дротики. То и дело бросают в нашу сторону угрюмые взгляды. Целый стол сердитых надзирателей за нашим маленьким свиданием у барной стойки. Может, это потому что я — враг. А может, потому что позволила Олсену сесть рядом со мной и купить мне выпивку после того, как отказала в этом Джимми.

Не понимаю я мужиков, которые бесятся из-за того, что женщина предпочла общество другого мужчины. Как будто женщины должны выбирать беспристрастно. Нам не позволено просто следовать влечению, как делают это мужчины. Наше внимание — приз, который надо заслужить добрыми делами и рыцарскими жестами, как когда открывают для тебя дверцу автомобиля или не обзывают сукой, хотя считают, что ты именно так себя и ведешь. И любому мужчине позволено испытывать праведный гнев, если мы, женщины, не проявляем достаточной беспристрастности, не вознаграждаем справедливо их благородство. Если мы делаем неправильный выбор, значит, мы дуры или пустышки. Или шлюхи.

— Но здесь их нет, правильно? — спрашиваю я.

— К сожалению.

— Черт! Но вы же мне поможете?

— Не знаю, — говорит Олсен, наклоняясь поближе, и я чувствую резкую сладость алкоголя на его коже. — У меня такое чувство, что, если помогу вам, мне будет только хуже.

Раньше на этом этапе разговора я бы уже тащила Олсена за пояс в туалет. Что бы ни думали обо мне его приятели, как бы ни обзывали меня, они, скорее всего, правы. Всем этим я была, и совсем недавно.

Но сейчас все почему-то иначе. Я веду себя иначе. Тоже наклоняюсь и практически шепчу ему на ухо:

— Вы можете помочь восстановить справедливость.

— Конечно, — соглашается он. — Но я каждый день это делаю.

— Тогда, может быть, я позволю вам угостить меня ужином?

Андреа была бы мной недовольна. Уверена, это идет вразрез с ее журналисткой этикой. Но я, черт возьми, хочу поговорить с детективом Ричардсом. И несмотря ни на что, хочу снова увидеть Олсена. Может, сегодня я не веду его за собой в туалет бара, но это не значит, что я не хочу когда-нибудь снова иметь такую возможность.

Но прежде чем он успевает ответить, у меня загорается экран телефона. Пытаюсь не обращать внимания на легкий трепет, который испытываю при виде имени Авы на дисплее.

— Извините, — говорю я. — Мне нужно ответить. — Выскальзываю из-за стойки и выхожу на улицу. Моросит мелкий дождь, поэтому я останавливаюсь в дверном проеме. Кожа становится влажной от одного только соприкосновения с воздухом. — Ава?

— На Колина напали, — говорит она. Ее голос искажается подобно звуку натянутой гитарной струны. Она пытается сдержать слезы. — Он в тюремном лазарете.

— О господи! — Вся легкость, оставшаяся от флирта с Олсеном, тут же испаряется. — Насколько все плохо?

— Плохо, — говорит она. — Сломаны ребра, вероятно, лучевая кость правой руки тоже, а может, еще и глазница. И это только то, что сообщил мне проклятый начальник тюрьмы. Он не дает мне поговорить с его лечащим врачом.

— Тебя к нему пускают?

— Пока он в лазарете, нет, — отвечает она. — По-моему, они не хотят, чтобы я его осматривала. Стандартный уход за больными в таких местах едва ли лучше, чем в чертовой клинике сети «Уолгринс».

— Мне жаль, Ава, — говорю я.

Бросаю взгляд на бар. Олсен ушел с того места, где мы сидели. Возможно, ему надоел наш неожиданно прервавшийся флирт.

— Мы должны вытащить его оттуда, — говорит Ава, и в ее голосе снова слышится нервная дрожь. — Он не может провести остаток жизни в тюрьме с этими чудовищами. Мы должны его вытащить.

— Вытащим. — Уверенность в моем тоне не вполне соответствует тому, что я чувствую на самом деле. — Адвоката уведомили?

— Да. Завтра утром встречаемся, чтобы обсудить, можно ли подать срочное прошение… Он сказал зачем, но я не помню.

— Ничего страшного, — говорю я. — Просто позвони мне потом, ладно? Сообщи, что он скажет.

— Хорошо, — отвечает Ава, и мне кажется, перед тем, как положить трубку, она тихо всхлипывает.

Меня слегка мутит. Хоть я и не большая поклонница Колина Маккарти, от мысли о том, что он лежит в плохо финансируемом тюремном лазарете со множеством сломанных костей, у меня сводит живот. Вспоминаю, как во время нашего визита он вел себя так, словно его сломанные пальцы с наложенной на них шиной — пустяк. Теперь я думаю, что это могло быть предвестником того, что случилось с Колином сейчас.

Когда я возвращаюсь в бар с влажной от ночной прохлады кожей, мне кажется, что кондиционер работает слишком сильно. Куртка так и висит на спинке стула, и я натягиваю ее, пытаясь разогнать по телу оставшееся тепло. Я вдруг чувствую себя изнуренной. Кладу на стойку несколько купюр и ищу взглядом Олсена.

Замечаю его за столиком. Он вернулся к приятелям, разговаривает с ними. Никакой частной информации в мире не хватит, чтобы заставить меня сейчас туда подойти, прилагать усилия, чтобы защитить себя от враждебности этих мужчин. Поэтому когда он поднимает глаза, я указываю на дверь и отворачиваюсь прежде, чем смогу увидеть его реакцию. Прежде чем он снова убедит меня остаться. Быстро выхожу на улицу, прохожу несколько кварталов пешком и лишь потом решаю вызвать такси.

Меня выбило из колеи отчаяние Авы. В тихие минуты, когда я позволяю себе как следует все обдумать, я понимаю, что у меня всегда была только одна цель: выяснить, что же произошло с Мэгги. Я никогда на самом деле не верила, что найду ее живой. Так что я не могу представить, каково быть в положении Авы, чувствовать, как твой брат медленно, насильственно ускользает, и быть единственным человеком, кто пытается его спасти. Должно быть, я для нее — поучительная история, предупреждение о том, какой станет ее идеальная жизнь, если ей не удастся спасти Колина. Я — то, что остается, когда битва проиграна. На ее месте я бы тоже впала в отчаяние.

Глава 11

Иногда, когда я по ночам убиваю сестру, при этом присутствует мама. Периодически и бабушка тоже. Они умоляют меня остановиться. Рыдают, пока не надломится голос, но не трогают меня. Они не могут этого сделать, когда я поднимаю с земли орудие. Возможно, гаечный ключ. Или бритву. Они не могут помешать мне пустить его в ход, и лезвие режет ее кожу с такой легкостью, словно это кожица помидора. Они хватаются друг за друга и всхлипывают, а ее кровь окрашивает мои руки. Мужчина тоже смотрит.

Утром меня будит звонок с незнакомого номера. Отвечаю на него в полусне, думая, что это, возможно, Ава звонит, чтобы сообщить о состоянии Колина в тюремном лазарете. Однако в трубке раздается натянутый мужской голос.

— Здравствуйте, я звоню, чтобы поговорить с Мартой Риз.

— Да, — отвечаю я, и слово будто отскакивает от пересохшего неба. Не помню, когда в последний раз просыпалась, не чувствуя сухости во рту и похмелья. Гляжу на часы на прикроватной тумбочке. Уже почти час дня, давно пора вставать. Сглотнув, сажусь и пытаюсь говорить как можно четче. — Марта слушает.

— Меня зовут Грег Орлофф, я представляю фирму «Уоллер Гудман» в Милуоки. Вы писали мне насчет Дилана Джейкобса?

— Да, — повторяю я, решив, что лучше говорить как можно меньше.

— Прошу прощения, — говорит он, — но я не смог найти ваше имя в архивах Дилана, поэтому хотел узнать, каким делом вы интересуетесь.

Он говорит с такой скоростью и таким тоном, словно пытается разобраться с неприятным делом, попутно выполняя еще два или три неприятных задания. Немного измотан, немного рассеян, немного покорен.

— О, я просто пытаюсь связаться с Диланом, — отвечаю я.

— В вашем письме говорилось, что вы хотите обсудить незавершенное дело, — напоминает Грег.

— Верно, — подтверждаю я. — Так и есть. Дело его соседки по квартире в Чикаго, в колледже. Сары Кетчум.

— Прошу прощения, я не знал, что речь идет о личном юридическом деле. К сожалению, Дилан в настоящее время не работает в «Уоллер Гудман», и у нас нет информации о его юридической деятельности вне фирмы.

Похоже, он неоднократно давал именно этот ответ именно в такой формулировке. Теперь, когда стало ясно, что разговор долго не продлится, он повеселел.

— Я просто надеялась, вы поможете мне с ним связаться, — отвечаю я. — У вас нет адреса его электронной почты или номера телефона?

— Мне очень жаль, — говорит он, а потом надолго замолкает. Жду, что сейчас последует банальное продолжение: мол, он не имеет права сообщать личные данные бывшего сотрудника, но нет. Запинаясь, он произносит: — Мы не знаем, где он.

И вот теперь у меня сна ни в одном глазу.

— Что?

— Дилан… Он пропал два месяца назад. Жаль, что вам пришлось узнать это от меня.

— Пропал?

Грегу я, наверное, кажусь глуповатой, но на самом деле мой мозг работает так быстро, что мне трудно формулировать вразумительные фразы. Дилан пропал. Человек, который был Саре ближе всех — не считая Колина — на момент ее смерти, исчез. Единственный человек, который мог бы высказать предположение о том, кто оставил волос в ванной Сары, исчез. Я дрожу от головокружительного возбуждения, как от прикосновения рук незнакомца в отеле, в подсобке бара. Часть меня наслаждается ужасными вещами. Теперь я знаю об этом достаточно, чтобы испытывать стыд.

«Милуоки», — думаю я. В последние десять лет я отслеживала исчезновения девушек в Чикаго, но никогда не обращала особого внимания на случаи с мужчинами. И никогда не искала в городе всего в двух часах езды к северу отсюда. В городе, куда сосед Сары переехал после окончания юрфака. В городе, откуда он исчез всего через несколько месяцев после выхода подкаста, который мог быть связан с убийством его соседки.

Различные предположения крутятся в моем сознании, подобно калейдоскопу, и каждое окрашивается новыми красками, принимая новую форму. Ярче всего, конечно, один вопрос: мы ли в этом виноваты? Неужели мы с Андреа запустили цепную реакцию, записав и выпустив «Неизвестную», практически по новой самостоятельно открыв дело Мэгги, и эта реакция волной перекинулась с Мэгги на Сару и на Дилана?

— Прошу прощения, — говорит Грег. Похоже, он часто за что-нибудь извиняется. — Я только знаю, что однажды он не пришел на опрос свидетелей, мы не смогли дозвониться до него и сообщили в полицию. Больше о нем никто ничего не слышал.

— Когда это было?

— Опрос, по-моему, проводился второго мая, — отвечает он.

— Это дело признали уголовным? — спрашиваю я, хотя уже подозреваю, что толку от Грега будет мало. Похоже, ему просто не повезло взять на себя работу Дилана в отсутствие последнего. Вряд ли они близкие друзья.

— Не уверен, — отвечает Грег. — Полиция допросила всех в офисе. Но… — Он на секунду замолкает. — Знаете, я слышал от друга, что у него в квартире нашли наркотики. Оксикодон, фентанил, другие опиоиды. По-моему, полиция считает, он был замешан в чем-то опасном.

— Могу ли я связаться с кем-нибудь, у кого, возможно, больше информации? — спрашиваю я. — У него нет родных поблизости?

— Послушайте, мы не были особенно близки, — отвечает Грег. — Я знаю, что прошлой зимой он взял отгул на неделю, чтобы помочь двоюродной тете переехать в дом престарелых, но больше он никогда не упоминал о своей семье.

Грег еще не договорил, а я уже ищу информацию в сети. Под аккаунтами Дилана в социальных сетях и несколькими заказными статьями о фирме «Уоллер Гудман» — так глубоко, что с первого раза я их не заметила — погребены три газетные заметки об исчезновении Дилана. Всего три. Все местные, из Милуоки.

Ничего удивительного. Исчезновение молодого человека лишено мрачного очарования, которым овеяна пропажа девушки, романтизма, который СМИ всегда находят в похищении или побеге женщины. Эти дуры. Эти дрянные девчонки. Их целые стаи. Они словно птицы. Разлетаются без малейшего предупреждения.

Но мне также ясно, что семьи у Дилана нет, раз его исчезновению посвящено всего три заметки в местной прессе. Вот что происходит, когда нет никого, кто мог бы разворошить улей ради тебя, попытаться сделать так, чтобы тебя нашли. Ты совсем пропадаешь.

— Что ж, спасибо, что позвонили и сообщили мне об этом, — отвечаю я, уже обдумывая следующий шаг.

Разумеется, нужно обратиться за информацией в полицию Милуоки. Или, может быть, они благосклоннее отнесутся к запросу, исходящему от копа. Вспоминаю вчерашний разговор с Олсеном. Интересно, каковы шансы заручиться поддержкой Олсена после моего поспешного бегства из бара?

Кроме того, нельзя забывать и об Аве, которую привело в ужас нападение на Колина. Интересно, поможет ли исчезновение Дилана убедить ее, что дело Колина продвигается. А может, ей будет вдвойне больнее, если исчезновение Дилана окажется не связано с этим делом. По себе знаю, какую боль может причинить неоправдавшаяся надежда. Надежда, которую в прошлом году дала мне Неизвестная в морге. Мэгги… Все совпадало. Все, вплоть до татуировки в виде ящерки на бедре. И тем не менее это оказалась не она.

Меня беспокоит то, как воспримет подобное разочарование Ава. В конце концов, она теряет гораздо больше, чем я.

— Сожалею, что больше ничем не смог помочь, — говорит Грег.

— Спасибо. — Я уже знаю, кому нужно звонить дальше, поэтому стараюсь как можно скорее положить трубку. — Хорошего дня… ну, то есть надеюсь, у вас все будет хорошо.

Жалкая попытка вежливо попрощаться, но я и так еле соображаю. Это действительно самое большое, на что я сейчас способна.

Грег как раз произносит:

— У вас тоже, — слышу я, отключаясь, и выбираю первое и единственное имя в списке избранных контактов телефона. Андреа отвечает с третьего звонка.

— Знаешь, — даже не поздоровавшись, говорит она, — я уже жду не дождусь, когда смогу просто дать ей планшет или усадить перед телевизором, а сама буду минут десять подряд пялиться в окно. Ради этого я готова принести в жертву ее умственное развитие и продолжительность концентрации внимания. Пускай потом психоаналитику об этом рассказывает.

— Сосед Сары Кетчум пропал без вести два месяца назад, — говорю я и, затаив дыхание — в прямом смысле, — жду реакции Андреа.

Долгая пауза.

— Что, правда?

— Я только что говорила по телефону с его коллегой. Сосед Сары бесследно исчез.

— Так, — отвечает Андреа, — буду у тебя через двадцать минут.

Ее тон наводит на мысль о том, что из нас в каком-то смысле не получается хорошего дуэта. В ее голосе я слышу едва сдерживаемое волнение, похожее на то, что испытываю я. Иногда я думаю, что было бы лучше иметь беспристрастного и хладнокровного партнера, который тщательно все обдумывает и действует осторожно. Однако Андреа тут же готова нырнуть в омут вместе со мной. Она не в силах обуздать эмоции, потому что случилось нечто сенсационное и лишь такой ценой мы можем получить ответы на свои вопросы. И вместе со мной она погружается — возможно, на самое дно.

— Так, давай-ка проясним.

Мы с Андреа сидим на полу у меня в гостиной, вокруг разбросаны страницы из материалов по делу Сары и Мэгги. Отличить их можно по шрифту: дело Мэгги частично отпечатано на машинке, но большая часть написана от руки, а дело Сары аккуратно набрано на компьютере. У Андреа мешки под глазами, волосы в беспорядке — тканевая повязка на голове едва сдерживает спутанные кудри, — но лицо светится знакомым мне безумным светом. После разговора с Грегом я сама, ощутив небывалый прилив энергии, безостановочно убирала квартиру. Похмелье постепенно отступает, пока я перебираю в голове различные возможности, которые дает нам эта новость. Как бы ужасно это ни звучало, но новые преступления дают новую информацию. Новые связи. От них есть польза. В первые десять лет после исчезновения Мэгги я не раз слышала об этом от полицейских. Скрестить пальцы и надеяться, что новое дело откроет нам правду.

Помню, как, когда мне было двенадцать лет, отец больше не мог спать и ночами, не отрываясь, смотрел в заднее окно на деревья, как будто Мэгги просто заблудилась среди них. Как будто однажды ночью она могла бы объявиться, спотыкающаяся, отощавшая и обезвоженная, с застрявшими в волосах ветками. На ногах — кровавые волдыри, поскольку она годами бродила по тому крошечному леску, через который мы обычно срезали дорогу из школы. Помню, я слушала, как он бродит в ванную и обратно, и молилась — действительно просила Господа, — чтобы пропала еще какая-нибудь девушка. Лишь бы это помогло нам узнать, что случилось с Мэгги. Вот какой урок я усвоила в двенадцать лет. Я — человек, который способен пожертвовать жизнью другой девушки в обмен на ответ на вопрос.

— У нас имеется волос из душа Сары, — продолжает Андреа, раскладывая дело по полочкам, — который указывает, что кто-то мылся у нее в ванной. Вероятно, на той же неделе, когда она умерла. Таким образом, потенциально в квартире побывало третье лицо, которое могло воспринимать Дилана как угрозу. Достаточно для того, чтобы убить его сейчас, заставить замолчать.

— А значит, Дилан знал его, так? Ну хотя бы немного, — говорю я. — Даже если Дилан не связал это с найденным в душе волосом, убийца все равно считает, что Дилан мог бы его идентифицировать.

— Значит, он как минимум встречался с убийцей, — кивает Андреа.

— Знаешь, отец Сары потенциально связан со всеми тремя, — предполагаю я. Мы пытались разыскать Уолтера Кетчума с тех пор, как взялись за дело, но безрезультатно. Его последний известный адрес — где-то в провинции в Колорадо, а последняя родственная связь с Чикаго оборвалась, когда два года назад мать Сары скончалась от волчанки. — Он же наверняка когда-то встречался с Диланом? И жил в двух улицах от нас, когда мы были детьми. Его старый дом видно из окна комнаты Мэгги.

— Я думала, у него есть алиби, — настороженно отвечает Андреа.

— Он играл в гольф, — поясняю я. — Но откуда мы знаем, что это правда? Вдруг полиция Чикаго и тут что-то проигнорировала?

— Это, конечно, интересно, — вяло говорит Андреа — она явно слишком устала, чтобы хорошо это скрывать. — Но сначала давай попробуем сосредоточиться на уже имеющихся у нас данных, а потом уже займемся теми, которые, возможно, отсутствуют, хорошо?

— Ладно, — говорю я, словно это слово колет мне язык. Выплевываю его, как лезвие, когда Андреа достает из сумки диктофон.

— Вряд ли стоит медлить с записью. Расскажи еще раз то, что говорила мне по телефону.

Она нажимает на кнопку записи, ставит диктофон между нами и ждет, когда я заговорю. Некоторое время я упираюсь. Сердито гляжу на нее, не желая слишком легко мириться с ее указаниями, а цифры на дисплее диктофона тем временем растут. Но ведь мне мало доказать невиновность Колина. Или выяснить, почему исчез Дилан. Мне нужно как-то связать одно с другим. Мне нужно, чтобы близость Сары к дому, где я выросла, была не просто совпадением.

Андреа вскидывает брови.

При первом же признаке нетерпения с ее стороны я сдаюсь. Я по-прежнему дочь, на которую не обращают внимания. Одинокая младшая сестра, которая всегда ждет одобрения. Молча проклинаю собственную хрупкость, пересказывая всю историю для подкаста. И тут же вспоминаю, какой хороший из Андреа продюсер. У нее есть дар задавать правильные вопросы, не давая мне сгладить подробности или отвлечься. Легко предположить, что у слушателей будет достаточно информации, чтобы сделать такие же выводы, как и я, но Андреа всегда велит мне говорить медленнее, заставляет объяснять ход мыслей, подсказывает, когда надо напомнить аудитории, кто наши ключевые действующие лица и какие детали важны. К тому времени, как Андреа отключает диктофон, все остатки моей злости уже испарились.

— Вопрос вот в чем, — говорю я, когда Андреа начинает перебирать окружающие нас листы бумаги, явно пытаясь навести хоть какое-то подобие порядка. — Стоит ли нам рассказать полиции Чикаго об исчезновении Дилана?

Она поднимает глаза.

— Думаешь, они не в курсе?

— Иногда меня поражает, с какой неохотой полицейские управления делятся информацией, — отвечаю я, вспомнив межведомственную грызню между Сатклифф-Хайтс и Роджерс-парком по поводу дела Мэгги. — Особенно по прошествии нескольких лет. В Милуоки, возможно, знают, что он имеет отношение к делу, произошедшему в Чикаго, но в Чикаго могут не знать о его исчезновении.

Андреа складывает ладони и прижимает их ко рту, и я знаю, что она собирается произнести что-то, что сама считает ужасным.

— С нашей стороны будет очень плохо, если мы немного подождем? — спрашивает она. — В смысле, с моральной точки зрения обязаны ли мы проинформировать об этом полицейское управление Чикаго?

Я знаю, о чем она думает: если мы расследуем данное направление самостоятельно, подкасту это пойдет на пользу. И я понимаю ее импульс; в конце концов, от Дилана уже несколько месяцев нет вестей. В Чикаго какую бы то ни было связь между исчезновением Дилана и убийством Сары Кетчум могут вообще не воспринять серьезно, особенно учитывая, что здесь все считают, что убийца Сары уже в тюрьме. И все же меня что-то задевает. Желание сделать все возможное, чтобы помочь Дилану. Где бы он ни был. Если он еще жив.

— Хорошо, — говорю я. — Давай позвоним на «горячую линию» в Милуоки и расскажем им, что он связан с делом Сары. Если они захотят поделиться этой информацией с полицией Чикаго, пускай. Но я хочу быть уверена, что люди, которые ищут его, знают, что контекст шире, чем кажется.

— Ладно, — соглашается Андреа. — Позвоню из дома.

— Ты ведь понимаешь, что все это значит? — спрашиваю я. — Если эти дела связаны, Колин точно невиновен. Все, что нам нужно, это доказать связь, и тогда подозрения будут с него сняты.

— Знаю, — медленно, задумчиво произносит Андреа. — Но мы должны быть осторожны, Марти. Понимаешь? Мы только что через это проходили. Обе делали поспешные выводы. Находили связь, потому что нам она была нужна. И последствия всего это были… слишком тяжелыми.

— Последствия, — повторяю я, хотя знаю, что она имеет в виду. Мой маленький прыжок в бездну. — Это произошло не потому, что мы ошиблись, Андреа. Ты действительно так думаешь?

— Если честно, я думаю, что это, наверное, было ошибкой, — отвечает Андреа, сложив руки на коленях и переплетая напряженные, полусогнутые пальцы. — Расследование дела Неизвестной. Неважно, насколько популярен подкаст. Я бы никогда не предложила записывать его, если бы знала, что может произойти.

Она взмахивает рукой, указывая на меня, на эту квартиру. Состояние моей жизни. Урну, полную стеклянных бутылок. Ребенка, которого у меня не было.

Я беру ее за руку и сплетаю наши пальцы.

— Если бы это оказалась Мэгги, я бы все равно развалилась, — отвечаю я. — Даже если бы мы не записали ни слова. Сейчас по крайней мере я чувствую себя так, словно прилагаю какие-то усилия. Словно я не просто бросила ее.

— А если мы никогда ее не найдем? — тихо спрашивает Андреа, не желая в полный голос высказывать другие варианты, чтобы не искушать судьбу, которая всегда висит над нами, словно нож, готовый вот-вот упасть. — А если ты никогда не узнаешь правду?

Этот вопрос преследует меня с восьми лет. Не только загадка Мэгги, но то, как я могу выстроить жизнь на основании вопроса без ответа. На фундаменте из песка. Однажды я попробовала, и все рухнуло в одночасье.

— Не знаю, — отвечаю я. — Может, просто продолжу этим заниматься. Так и буду искать.

— Я боялась, что ты это скажешь, — говорит Андреа.

Вспыхивает экран моего телефона. Номер незнакомый.

— Надо ответить, — покосившись на Андреа, говорю я. — Вчера кто-то избил Колина, и Ава обещала позвонить.

Замявшись, Андреа коротко кивает в знак согласия. Обещая не злиться за то, что я прервала наш небольшой сеанс психоанализа ради телефонного звонка. Встаю и беру телефон.

— Мне пришлось дать Сильвии взятку, чтобы получить ваш номер, — говорит мужской голос на том конце провода. — Так что вы должны мне пачку «Мальборо Лайт» и фраппуччино с карамелью.

Он говорит тем самым ровным тоном, который я впервые услышала в полицейском участке Роджерс-парка. Привычно невозмутимый голос с легкой хрипотцой. Как и прошлой ночью, когда я наклонилась достаточно близко, чтобы прошептать ему на ухо, у меня по коже пробегает дрожь.

— Вы же знаете, что она вас облапошила? — спрашиваю я под пристальным взглядом Андреа. — Обычно она все разбалтывает только за кофе.

— Учту на будущее, — говорит он.

— Итак, чем могу помочь, детектив? — спрашиваю я.

От взгляда Андреа меня бросает в жар. Встаю с дивана и иду в кухню. Она идет за мной, явно пытаясь расслышать слова Олсена в трубке.

— Вы вчера так быстро ушли, что я не успел вам сказать…

— Что именно?

Андреа уже весьма успешно изображает французского мима, преувеличенными жестами выражая срочность, но я отмахиваюсь от нее, всеми силами стараясь не дать Олсену услышать рядом со мной какие-то звуки. Наконец убегаю в ванную и закрываю дверь прямо у Андреа перед носом.

— Я добыл электронный адрес детектива Ричардса, — говорит Олсен. — И мне всего-то пришлось пообещать приятелю, что вы с ним поужинаете.

На секунду замираю.

— Скажите, что вы шутите. Иначе я брошу трубку и перееду в другую страну.

По-моему, я слышу в его голосе намек на озорство.

— Ага, — отвечает он. — Но не уверен, что стоит отдавать вам на растерзание человека, который наслаждается жизнью на пенсии.

— Тогда не могли бы вы сами с ним связаться? — хватаюсь я за его слова. — Он вспомнит меня. Просто спросите, не хочет ли он поговорить. Без протокола.

— С чего вы взяли, что я готов делать вам одолжения? — спрашивает Олсен, и на сей раз я знаю, что он точно со мной заигрывает. Я всегда вижу, когда мужчина делает ход, который, по его мнению, приведет его в постель.

— А разве нет? — парирую я.

— Ладно, — наигранно строгим тоном говорит он, отступая. — Но если я устрою вам встречу с ним, вы угостите меня ужином.

— Хорошо, — отвечаю я. — Даже оденусь понаряднее.

— Не надо заходить настолько далеко, — говорит он.

Когда я выхожу, Андреа ждет меня в дверях кухни, положив руку на бедро.

— И чем это ты занималась прошлой ночью? — спрашивает она, замечательно подражая школьной директрисе.

— Это тебя не касается, мама, — говорю я, бросаю телефон на кофейный столик и снова усаживаюсь на пол.

— Нам нужно об этом поговорить?

— О чем? — спрашиваю я.

— О твоей внезапной симпатии к копам.

— Я ходила в бар показать Олсену материалы по делу. Посмотреть, что он скажет.

— И?

— Он говорил немного уклончиво, — признаю я, решив опустить рассказ о столкновении с Джимми и его шаловливыми ручками. — Но мне кажется, через него можно поддерживать связь с полицией Чикаго, а это полезно.

— Ты ведь знаешь, что он, возможно, сблизился с тобой, чтобы следить за расследованием?

— Знаю. — Подобная мысль приходила мне в голову. В конце концов Олсен работал под прикрытием. Он вполне мог бы немного пофлиртовать, чтобы заставить меня раскрыть карты. — Я не рассказывала ему о Дилане. Я не говорила ему ничего, что уже не является достоянием общественности. И он свяжется с детективом Ричардсом от моего имени.

— Какой он услужливый, — ехидничает она.

— Я потрясающе обворожительна, Андреа, — говорю я, не обратив внимания на ее сарказм. — Иногда мужчины просто хотят мне помочь.

— Если ты хочешь так это называть, — отвечает Андреа и указывает на разбросанные на полу бумаги. — Так что мы делаем дальше?

— Позвони в Милуоки, дай им наводку. Я свяжусь с женщиной, которую знаю по форуму, где обсуждают преступления, — отвечаю я, пока в голове формируется идея. — Она уже собрала много информации о пропавших людях, ей в этом везет. Может, она сумеет помочь с Диланом.

— Я спрошу у Авы, не может ли она дать мне список людей, которых Дилан пригласил на вечеринку по случаю дня рождения Сары, — отвечает она. — Скорее всего, это хорошая отправная точка, чтобы увидеть, кого из мужчин знали и Дилан, и Сара. — Она замолкает, а потом стягивает волосы в густой хвост на затылке. — Как ты думаешь, этот парень — убийца — хорошо знает Милуоки?

— Ты о чем?

— Да просто это довольно серьезный риск. Отправиться в незнакомый город, чтобы кого-то убить. — Она говорит уверенно, как будто просто констатирует факт. — Особенно после стольких лет.

— Наверное, — отвечаю я.

— Значит, единственная причина, по которой он мог бы это сделать, это если кто-то начал копаться в старом деле. А жертва — незавершенное дело, с которым нужно разобраться. — Она качает головой. На ее лице ни намека на юмор. Его сменило какое-то измученное выражение. — Марти, этого парня убили из-за нас?

— Мы пока не знаем, мертв ли он, — отвечаю я.

Это мантра всей моей жизни. Они не мертвы. Ничего нельзя сказать наверняка, пока мы их не найдем.

Глава 12

Когда я только начала читать криминальные форумы, еще будучи замужем за Эриком, я, по правде говоря, не искала помощи в связи с делом Мэгги. Я не особенно надеялась, что безликая масса сыщиков-любителей с форума «CrimeSolversOnline» сумеет раскрыть исчезновение двадцатилетней давности, произошедшее в дни зарождения Интернета и не оставившее после себя значительных улик.

На самом деле я искала там людей. Таких, которые, как и я, не могли позволить себе остановиться. Не могли просто оплакать свою — или чужую — утрату. Чувствовали, что обязаны сделать что-нибудь, чтобы в их жизни снова появилось предназначение, или справедливость или добро. Я хотела почувствовать, что бурную энергию моего горя можно направить в нужное русло.

Конечно, они уже знали про Мэгги. Это дело было достаточно громким. Красивая, светловолосая шестнадцатилетняя девушка шла домой через лес. Свидетель — ее младшая сестра, не по годам взрослая и, возможно, ненадежная. Тайны, которые сестры скрывали от родителей, были раскрыты в ходе расследования. Когда я зашла на форум в первый раз, я долго читала, что там писали обо мне. Местная полиция в целом сочла мою историю возможным прикрытием для побега Мэгги, но члены форума мне верили. Похоже, они понимали, что девочка-подросток не сбежит из дома просто так. Только не в таком мире, как наш, где даже самые юные подростки, поймав на себе чей-то взгляд, поймут, что это опасно. Посетители форума, казалось, знали, что девушке, как правило, нужна причина, чтобы бежать.

До выхода «Неизвестной» я никогда не рассказывала им, кто я. Даже после этого находились скептики или те, кто считал, что я лицемерила и должна была раньше раскрыть себя. Но большая часть все поняла. Все мы что-то скрывали, у каждого из нас была причина, чтобы тратить много часов на разматывание запутанных клубков чужих преступлений. Пытаться исправить то зло, из-за которого мы чувствуем себя виноватыми, что живем так легко, пусть даже все наши усилия впустую.

ARMY8070 была одной из первых на форуме, с кем я подробно обсудила Мэгги. Она проводит на «CSO» большую часть дня после того, как бросила работу и вернулась домой, чтобы ухаживать за больным отцом. На форуме ходит слух, что раньше она была генеральным судьей-адвокатом армии США. Как бы то ни было, она считается верховной жрицей краудсорсинга[20], потому что умеет ловко использовать платную рекламу в социальных сетях, чтобы получать информацию о нераскрытых преступлениях. И судя по ее сообщениям на форуме, она к тому же добрый человек. В ее постах редко встречаются оценки и мнения; кажется, она едва терпит беспочвенные рассуждения. Главное для нее — факты, и именно к ней я обращаюсь за помощью по поводу исчезновения Дилана Джейкобса.

«Могу организовать таргетированную кампанию в социальных сетях, — отвечает ARMY8070 на мое сообщение на форуме. — Это обойдется тебе в пару сотен баксов, в зависимости от того, до скольких пользователей это должно дойти. Но я могу установить местоположение, чтобы объявление увидели те, кто живет в радиусе четырех кварталов от твоего пропавшего».

«Я даже не уверена, что именно ищу, — пишу я. — Странные машины? Странных мужчин? Какие-то другие странности?»

«Давай попробуем более общие данные, — предлагает она. — Имя, фото, местоположение, предполагаемое время пропажи. И номер, по которому могут позвонить те, у кого есть какая-нибудь информация. Ты готова предложить вознаграждение?»

«Надо подумать», — отвечаю я. Может, продюсерская компания что-нибудь придумает. Сама-то я точно не могу. Когда я проверяла счет в последний раз, там оставалось триста сорок долларов.

«Пришли мне данные, займусь этим сегодня, когда папаша ляжет спать», — отвечает она.

«Спасибо, — говорю я. — Я у тебя в долгу».

«Давай просто найдем его», — пишет ARMY8070 перед тем, как выйти из чата.

Пока я разогреваю суп из банки, звонит Ава. Давно надо было поесть, но последний час я занималась компиляцией всего, что мне известно о Дилане Джейкобсе, и отправляла это ARMY8070. Я питаюсь так, будто опять учусь в колледже, то есть калории поступают в мой организм из водки и блюд, которые достаточно разогреть в микроволновке. Напоминаю себе на следующей неделе купить каких-нибудь фруктов, а то еще заболею цингой.

Прежде чем взять трубку, думаю, сообщать ли Аве про Дилана. Но, услышав слезы в ее голосе, прихожу к выводу, что сейчас ей совершенно не нужна надежда, которая, возможно, ни к чему не приведет.

— Адвоката пустили к нему в лазарет, — сообщает она. — Он в плохом состоянии. Из-за отека одним глазом он ничего не видит. Ему повредили глазницу.

— Господи, мне так жаль, — говорю я. — Адвокат не знает, почему это произошло именно сейчас?

Ава горько усмехается.

— Это же тюрьма, Марти. Там не нужна причина для насилия. Просто так бывает.

Понимаю, что она имеет в виду, но все же это кажется мне чрезмерным насилием, если оно не было спровоцировано. Несмотря на часы, которые я провела в боксерском клубе или на матах школы джиу-джитсу в Бактауне, все равно не могу вообразить, сколько силы нужно, чтобы ударом сломать кость лица.

— Ты сегодня работаешь? — спрашивает она.

— Нет. У меня выходной.

— У меня тоже, — говорит она. — Не хочешь вместе поужинать? Тед уехал в другой город на конференцию, а мне бы не помешала компания. Я угощаю.

Смотрю на мутный суп в кастрюле на плите. И думать нечего.

— Давай, — отвечаю я. — Где встретимся?

Впервые с тех пор, как мы познакомились, Ава выглядит неважно. Опухшие глаза, измученное, усталое лицо. Меня немного успокаивает осознание того, что она обычный человек, как и все мы. Что долгие смены в больнице и стресс, вызванный положением Колина, все-таки влияют на нее, даже если большую часть времени ей удается выглядеть блестяще, словно модель с подиума. Мы выбрали «Чикаго Дайнер», потому что, по словам Авы, ей нужна еда, которая ее успокоит, а она пока не нашла в городе ничего более успокаивающего, чем искусственное мясо и веганские молочные коктейли.

— Не хочу ничего обсуждать, — говорит она, пока мы пробираемся к нашему столику по узкому проходу. — Сегодня не хочу думать ни о чем связанном с делом.

Странно, что при этом она пригласила на ужин меня. Однако тут мне в голову приходит мысль: из-за Теда, работы и дела Колина ей, возможно, больше некому позвонить, когда она на грани срыва. По правде говоря, это даже волнительно — представлять себя одной из немногих подруг Авы. Если это так.

Кроме того, теперь я со спокойной совестью могу простить себе, что во время телефонного разговора умолчала о Дилане. Коль скоро Ава сама не желает говорить о деле, значит, я имею полное право не поднимать эту тему.

— А я не знала, что ты замужем, — говорит она после того, как небритый официант в вязаной шапке бросает на столик два меню.

— Откуда ты узнала? — спрашиваю я и понимаю, что мы с Авой практически не обсуждали что-то личное. Я даже плохо себе представляю, о чем мы можем говорить, если не о деле.

— От Андреа. Мы поболтали, когда вы с ней приходили ко мне в больницу. Она упомянула твой развод.

— Ага, — говорю я, вспоминая о бумагах о разводе, которые так и лежат непрочитанные у меня на столе в кухне. — Эрик. Познакомились в колледже. Брак распался около года назад.

— Что случилось? — спрашивает Ава, и вопрос кажется чересчур личным, хотя мы уже достаточно долго обсуждали — помимо всего остального — личную жизнь ее брата.

— У тебя много времени? — спрашиваю я, пытаясь уклониться от ответа.

Но Ава ждет, и ее безмолвное ожидание одновременно успокаивает и несколько пугает меня. Поза хорошего слушателя, умеющего распознавать вранье.

— Думаю, я очень хорошо научилась притворяться нормальной, — наконец отвечаю я. — Делать вид, что хочу выйти замуж, жить в роскошной квартире, ездить в отпуск в Таиланд, рожать детей и размещать их фотки в Инстаграме. А потом недалеко от больницы нашли труп, и я больше не смогла притворяться. Потому что на самом деле я хотела лишь одного: вернуть сестру. В обмен на это я бы отдала все, что у меня есть в жизни.

Произнесенные вслух, мои слова звучат странно, и я это понимаю. Но в них больше правды, чем я обычно готова признать, даже про себя. Обычно я делаю вид, что мне достаточно ответа на вопрос о том, что случилось с Мэгги. На самом же деле в глубине души я знаю, что это ложь. Я всегда буду хотеть вернуть ее. Я хочу, чтобы она произвела впечатление на Андреа. Хочу знать, что она думает об Эрике. Хочу рассказать ей, что я делала ради того, чтобы найти ее, потому что знаю: она, скорее всего, единственная, кто без колебаний простит меня.

— И как это выглядит? — спрашивает Ава. — Когда перестаешь притворяться?

— В основном это подразумевало множество безответственных поступков, — отвечаю я. Скромничаю, пытаюсь скрыть за этим фасадом боль. Не то чтобы я сожалею. Думаю о борьбе на мате, о том, каково это — вырываться из захвата. Нельзя думать о том, что произойдет потом. Реагируешь, освобождаешься и только потом принимаешь следующее решение. Остаешься и сражаешься или бежишь. Однако я до сих пор не могу понять, против кого боролась. — Наркотики. Много мужчин. Честно говоря, это был не мой звездный час.

— Как в колледже, — говорит она, но ее широко раскрытые глаза выдают смесь удивления и восхищения. Может, она тоже лжет. Может, для нее колледж ассоциировался не с наркотиками и парнями, а с чередой бесконечных ночей в библиотеке, проведенных за толстенными учебниками биологии. — Сколько времени понадобилось твоему мужу, чтобы узнать об этом?

Это самая страшная часть истории. Та часть, которую мы с Андреа никогда в открытую не обсуждаем. Часть, означавшая конец моего брака, независимо от того, как сильно Эрик все еще любил меня. Вспоминаю тот день в машине Андреа, когда у меня уже была задержка на шесть дней и я была почти уверена в том, что теперь произойдет. Когда я наконец поделилась с ней ужасным подозрением, которое несколько дней бурлило у меня в животе, подобно гудрону.

— У меня задержка, — сказала я, наблюдая за реакцией Андреа.

Андреа, чей живот почти упирался в руль, когда она вела машину. До родов ей оставался месяц. Она была так сильно беременна, что разница между нею и мной казалась куда более обширной и значительной, чем какие-то шесть-семь месяцев. Она как будто преобразилась, и я не могла представить, что со мной будет так же.

К тому времени моя жизнь уже пять месяцев катилась под откос. Я все время врала на семейной терапии, которую посещала с Эриком после того, как рассказала ему про подкаст, но не про мужчин. Не про то, как часами разыскивала улики на форуме «CrimeSolversOnline», или то, как пила все больше водки. Или то, что я постоянно бродила по городу, надеясь, что поворот в переулок или на пустой участок приведет меня к сестре. Я не могла объяснить ему, почему несколько недель скрывала от него Неизвестную, а его так это обеспокоило, что я не могла даже представить, как объясню все остальное.

Через месяц после того, как я сдала образец ДНК, было установлено, что Неизвестная — скрипачка из Блумингтона, штат Индиана, подсевшая на опиоиды. Всего за шесть недель до смерти она родила сына. Мальчик рос у ее родителей. Говорили, сломав ногу во время игры в теннис, она пристрастилась к оксиконтину и годами боролась с привычкой.

Пока не узнала, что беременна. Тогда она прекратила принимать лекарство, по крайней мере до рождения ребенка. Хотела, чтобы сын родился здоровым. А вот у меня была задержка на шесть дней, но прошлой ночью я опрокинула четыре коктейля. И теперь сгорала от стыда.

— Задержка на сколько? — спросила Андреа. Как всегда, невозмутимая. Почти сверхъестественно хладнокровная.

— Почти на неделю, — ответила я.

А потом я сделала то, чего избегала несколько месяцев, пока мы записывали подкаст, после того как получила результаты анализа ДНК, и каждую ночь, когда лежала в постели рядом с Эриком, думая о сестре. Я расплакалась. Повод удивил даже меня саму. У меня будто случился припадок, и я распалась на части.

Я наклонилась вперед, закрыв лицо руками. Плечи дрожали, а по ладоням сквозь пальцы катились крупные, соленые слезы. Из носа уже начало течь.

— О господи, милая, — проговорила Андреа, положив руку мне на спину. Заехав в переулок, она припарковалась вторым рядом и включила аварийные огни. — Я думала, ты на таблетках.

Я покачала головой. Волосы закрывали мне лицо, и она не видела, насколько мне плохо.

— Перестала принимать. Как раз перед Неизвестной. — Я захлебнулась икотой пополам с всхлипами. — Бросила таблетки.

— Зачем? — Андреа не смогла сдержать удивления.

— А ты как думаешь? Потому что он, черт возьми, хочет детей, — сказала — вернее, чуть ли не закричала — я в тесном салоне машины.

— Но почему ты на это согласилась? — более мягким голосом спросила Андреа, откинув назад мои волосы и заправив их мне за ухо.

Оторвав руки от лица, я вытянула их и повернула ладонями вверх. Делясь собственным недоумением.

— Черт возьми, понятия не имею! Может, не ожидала, что это на самом деле произойдет. И уж точно не ожидала, что появится труп в морге. — Я закрыла глаза, и на рубашку мне закапали горячие слезы.

— Ох, милая, — проговорила Андреа. Когда она обняла меня так, что мы обе вытянулись на приборной панели, и позволила мне плакать у нее на плече, я подумала, что из нее получится хорошая мать. А вот из меня точно нет. — Неделя — это не так уж долго, — проворковала она мне в волосы. — Можем прямо сейчас купить тест и так или иначе все выяснить, хорошо?

Я кивнула, вытирая глаза мокрыми руками, и попыталась глубоко вдохнуть, при этом не подавившись.

И позволила себе всего лишь раз представить, как совершу эту ошибку. Рожу миловидного мальчика, чьи глаза будут похожи по цвету на глаза Эрика, чтобы все заметили сходство, пусть даже оно не идеально. Мальчика, который напоминал бы меня на детских фотографиях, смеялся бы, как Мэгги в детстве. Внука для моей матери, долгожданный бальзам на раны. Как это было бы поэтично, позволить ей снова взять на руки ребенка, отдать ей часть утраченного. Немного невинности. Немного добра в мире.

Но я не могла позволить себе стать матерью для того, чтобы держать себя в узде. Потому что хорошо себя знала, знала, что, если подниму ставки — сделаю последствия своих неудач огромными и ужасными (ребенок, Господи, ребенок), — это меня не спасет. Я не могла стать матерью только потому, что прошла бы через роды. По крайней мере, я не смогла бы стать матерью, которую кто-нибудь захотел бы иметь. Это я знала наверняка, потому что во всех своих видениях я не могла позволить себе вообразить, что у меня будет девочка.

— Я не могу быть беременной, — прошептала я, рассердившись на себя, на свое проклятое состояние.

— Все хорошо, — ответила Андреа, поглаживая меня по спине.

— Я не могу, Андреа, — с большей уверенностью сказала я, всхлипывая. — Я этого не вынесу.

— Если ты не хочешь быть беременной, то и не надо, — сказала Андреа, уткнувшись лицом мне в темя.

— Эрик не поймет.

Тогда Андреа отодвинулась, коснулась руками моего лица и посмотрела мне прямо в глаза. Андреа. Почти что моя старшая сестра.

— Эрику необязательно об этом знать, — ответила она.

На мгновение задумываюсь, стоит ли посвящать в это Аву. Я так давно никому не говорила всю правду. И я боюсь, что, когда это произойдет, стоит рассказать что-то одно, как тут же всплывет все остальное. Мне всегда интересно, сколько я смогу раскрыть, прежде чем человека начнет от меня тошнить.

— Он узнал через несколько месяцев. Примерно через столько же, сколько мне потребовалось, чтобы забеременеть, — отвечаю я. — Честно говоря, это был самый очевидный исход. На редкость банальный. К тому времени мы с Эриком почти не занимались сексом.

— Но ты… — говорит Ава.

— Спала с другими мужчинами. Со множеством мужчин. Ага, — отвечаю я, проводя пальцами по волосам, пытаясь побороть смущение, которое всегда сопровождает ощущение уязвимости.

— Ага. Я тоже однажды забеременела, — говорит Ава. — В ординатуре. Кстати, сразу после того, как Колину вынесли приговор.

Глядя на нее, я понимаю, как она молода. Всего на несколько лет старше меня. Иногда она похожа на девочку, которая так умело носит маскарадные костюмы, чтобы весь мир вдруг забыл, что она еще ребенок. И тогда я осознаю, как много у нас общего. Нас обеих принимают за тех, кем мы притворяемся.

— Помню, думала, что если у меня сейчас будет ребенок, меня это убьет, на самом деле убьет, — говорит она. — Именно такие мысли мелькали у меня в голове, когда я об этом узнала. Я чувствовала, что не переживу, если придется пройти через еще какие-то трудности. Сердце как будто выжали.

— И Тед понял? — спрашиваю я.

— Да, — говорит она. И добавляет: — По крайней мере, сказал, что понял. Но я думаю, что в глубине души он знал, что после приговора Колину для меня это уже слишком. По-моему, это был единственный раз, когда он испугался за меня. Решил, что я сойду с ума и придется вызывать людей в белых халатах. Так что он согласился.

— Тед — хороший парень, — говорю я и вижу, как в ответ на это в глазах Авы отражается нежность.

— Догадываюсь, что Эрик не был таким понимающим? — спрашивает она, заранее нахмурившись.

— Я подумывала скрыть это от него. Или сказать ему, что это его ребенок. Но вышло так, что я не могла с этим жить. Видимо, все-таки есть границы, которые я не могу переступить, — говорю я.

Даже сейчас я не могу забыть опустошение Эрика. То, как он повторял мои слова, как будто учил язык, отрабатывая иностранные звуки, прежде чем понять их смысл. На мгновение я решила, что ранила его так сильно, что он утратил дар речи.

Его гнев принес мне облегчение. Сжатые на коленях кулаки. Это я могла вытерпеть. Горячее дыхание, с шипением вырывавшееся изо рта. Но долго это не продлилось, как бы мне этого ни хотелось. Он никогда подолгу не злился, мой Эрик. Его ярость выгорела, и он обмяк, подавшись вперед и закрыв лицо руками. Я встала на колени рядом с ним на полу, но не могла успокоить его. Я умоляла его сказать мне, что делать.

— Андреа ходила со мной.

— Хорошая подруга, — говорит Ава.

И я киваю, но на самом деле она не знает всей значимости этого.

— У нее через три недели должна была родиться дочь, — отвечаю я, вспоминая плотный свитер, который она надела в тот день, хотя, несмотря на все ее усилия, он не сумел скрыть живота. — Ты когда-нибудь видела, что бывает, когда женщина на девятом месяце беременности заходит в клинику абортов?

— Протестующие? — спрашивает Ава.

— Ага. Никогда не видела таких людей. Это как размахивать куском мяса перед сворой псов. А Андреа просто схватила меня за руку и провела через все это. Даже на девятом месяце она была сильнее меня.

Замолкаю. Горло сдавило от слез. Но это хорошо — вспомнить тот день. Вспомнить силу Андреа и ее безграничное сострадание. Понять, чего ей это, должно быть, стоило — стать моей спасительницей. Потому что тот день действительно спас меня. От всех тех жалких, безрассудных глупостей, которые я натворила после исчезновения сестры. От того, чтобы стать еще более никчемной, охваченной горем матерью, нежели моя собственная. От того, чтобы привести в этот мир ребенка и заставить его страдать из-за исчезновения Мэгги, как страдала я, в наказание за его существование.

Ава берет меня за руку. И я думаю о Мэгги. Не могу перестать думать о Мэгги. Не о ее исчезновении, а о ней самой. О том, как она сидела со мной на кровати, обняв меня, после того, как мальчишки в школьном автобусе назвали меня уродиной. Как расчесывала пальцами мои волосы, готовясь заплести косу. Как несла меня через покрытую гравием пляжную парковку в общественный туалет, когда у меня волной унесло шлепанцы. Она всегда защищала меня.

— Ты не поверишь, но после этого я была в шаге от того, чтобы перевязать маточные трубы, — говорю я.

— Потому что больше никогда не хотела через это проходить? — спрашивает Ава.

— Нет. — Я качаю головой. — Потому что, когда я думаю о том, чтобы завести ребенка… — Замолкаю, посасывая покрасневший участок на нижней губе. Провожу по нему языком. Думаю об Олив. — Любить что-то так сильно — очень опасно.

Глава 13

Следующие несколько дней я настолько глубоко погружаюсь в дело Дилана: пытаюсь отыскать его родных, отправляю запросы на интервью его друзьям в Милуоки, — что чуть не забываю о ежегодном благотворительном ужине Чикагского фонда помощи пропавшим и подвергшимся эксплуатации женщинам, который должен состояться в эти выходные. Это всегда болезненное мероприятие: танцзал в отеле полон богатых людей, которые так и жаждут сорить деньгами, услышав печальную историю, а на экране в глубине сцены идет непрерывный показ слайдов пропавших девушек. Ко всему прочему там требуется дресс-код, значит, мне придется где-то добыть бальное платье, хотя баланс моего банковского счета стремится к двухзначным числам. А еще там будет моя семья — члены правления фонда имени Маргарет Риз.

Пытаюсь отказаться. Звоню матери, оставляю ей сообщение, что в этом году никак не смогу достать бальное платье, и прошу передать мои извинения остальным членам правления — то есть в основном бабушке и дяде Перри. Разумеется, на следующее утро раздается стук в дверь. Посыльный принес золотистое кружевное платье с высоким воротником бренда «Маркеза Нотте» и туфли на шпильках с ремешками на щиколотках. И то и другое сидит идеально. Шах и мат.

Тем же утром еду на велосипеде в спортзал и почти час избиваю боксерскую грушу, пока футболка и шорты не промокают насквозь от пота, а один из тренеров спрашивает, все ли у меня в порядке.

— Дела семейные, — отвечаю я, и он понимающе кивает.

Наверное, я могла бы еще час продолжать в том же духе, но тогда к вечеру не смогу поднять рук, поэтому снимаю повязки и встряхиваю кистями, надеясь, что они не распухнут от столь жестокого обращения. Еду домой.

Меня так и подмывает отправиться в «Палмер Хаус Хилтон» на метро в роскошном одеянии, купленном для меня мамой. Из чистого упрямства. Но я давно не носила четырехдюймовые шпильки, и выясняется, что нельзя и рассчитывать на то, чтобы пройти больше квартала за один раз, не пожелав при этом ампутировать ноги в районе лодыжек, так что приходится взять такси.

Зал устлан бордовыми коврами, повсюду висят хрустальные люстры — непременный атрибут старых богатых домов. Как только вхожу, сразу замечаю стол моей семьи. Он располагается чуть вправо от центра сцены, там же, где каждый год, и сквозь толпу я вижу, как мама забалтывает главу администрации мэра, который искусно пытается от нее отвязаться. Удачи, приятель! Направляюсь в другую сторону, к бару — прежде чем приступить к вечерней пытке, я должна выпить, — и заказываю мартини с водкой.

— Не поможете мне найти мой стол? — произносит у меня за спиной знакомый голос.

Поворачиваюсь и вижу детектива Олсена. Он выглядит великолепно в полицейской форме класса А.

— Какого черта вы здесь делаете? — спрашиваю я, а бармен тем временем ставит передо мной коктейль.

— Меня пригласила лично председатель фонда имени Маргарет Риз, — отвечает он.

Моя мать. Господи Иисусе, эта женщина меня в гроб вгонит.

Конечно, я сама виновата, могла бы и догадаться, что Олсен будет здесь. Ведь детектив Ричардс каждый год был гостем за столом фонда. Но я полагала, что приглашение предназначалось ему лично и после его ухода в отставку совсем не обязательно должно было перейти к следующему детективу по делу Мэгги. Полиция Чикаго обожала посылать Ричардса на всякие показушные мероприятия, особенно если там были представители прессы. Он обладал старомодным очарованием и достаточно изысканными манерами, чтобы вращаться в самых состоятельных и политических кругах. Теперь я задумываюсь, не было ли это очарование прикрытием, под которым на самом деле скрывалась обычная для полицейских Чикаго безжалостность и целеустремленность. И все же, вспоминая черное пятно от татуировки под рукавом униформы Олсена, не могу не думать о том, как парень из Канаривилля будет держаться среди волков, которые меня вырастили.

— Вы отлично выглядите при полном параде, — говорю я, указывая на его форму. Это правда. Чистая правда.

— Ну, обычно я провожу субботние вечера несколько иначе, — отвечает Олсен, осматривая окружающую его роскошь. На фоне синей формы его светлые глаза темнеют.

— Не дайте декору вас обмануть, — говорю я. — Эти люди — те еще злыдни. Просто одеты лучше, чем остальные.

— Очевидно. — Он указывает на мои травмированные костяшки. Пара из них потемнели, словно чернильные пятна, выцветшие из-за частых стирок. — Поспорили из-за паевого фонда? — спрашивает Олсен насмешливым, но властным тоном, прекрасно изображая патрульного.

— Плохо руки забинтовала в спортзале, — отвечаю я.

— А я-то думал, что вы опять уложили на лопатки парня вдвое больше себя, а я это пропустил.

— На этой неделе нет, — говорю я.

За спиной у Олсена на экране в глубине сцены появляется фотография Мэгги. Мэгги улыбается в камеру на фоне озера Мичиган, за спиной у нее развеваются мокрые волосы. Я сфотографировала ее на пляже около нашего дома в то лето, когда она пропала. Может, это последний раз, когда она ходила плавать. Я уже не помню.

Во мне снова зреет холодная уверенность в том, что я уже видела все существующие фотографии сестры. Так всегда бывает, особенно если застать меня врасплох. Эта мысль давно уже приходила мне в голову, распространяясь, словно тяжелый горчичный газ, обжигая легкие, пока я просматривала одно за другим видео светловолосых девушек-подростков, склонившихся перед мужчинами с грубыми чертами лица и татуировками на пальцах. Украинское любительское порно, около две тысячи пятого года, наводка, которую я не могла проигнорировать. Меня мутило от страстного желания увидеть незнакомое мне изображение сестры, но так же мутило от возможности обнаружить его там.

— Эй! — Олсен осторожно кладет руку мне на плечо, и его прикосновение возвращает меня к настоящему. — С вами все в порядке? — спрашивает он, оглянувшись на экран позади нас.

— Конечно. — Замечаю, как мама наблюдает за нами с другого конца зала. Отворачиваюсь, чтобы выпить, и отодвигаюсь от Олсена. — Вы сидите за столом моей семьи?

Он показывает мне карточку с номером четыре.

— Вы надели под форму пуленепробиваемый жилет? — спрашиваю я и, воспользовавшись шансом, окидываю его пристальным взглядом с ног до головы. Смещение баланса силы, снова в мою пользу.

— Так я вам и сказал.

— Думаете, я шучу?

— Неужели они настолько ужасны?

— Вы даже не представляете, — говорю я. — Речь идет о группе невероятно привилегированных, эмоционально недоразвитых, феноменально травмированных людей, у которых куча проблем с копами.

Наклоняюсь поправить ремешок на лодыжке. Его взгляд скользит по ноге, проглядывающей сквозь разрез на платье, и возвращается к моему лицу.

— Марти, — говорит он, и в его голосе сквозит веселье, — разве я не говорил, что два года провел в компании настоящих белых националистов? Честное слово, ваша семья меня не пугает.

— Ладно, — отвечаю я, беру бокал и, взяв Олсена за руку, веду его к нашему столу. — Потом не говорите, что я вас не предупреждала.

Когда мы подходим, мама, бабушка и дядя Перри уже сидят на своих местах. Останавливаюсь, чтобы поцеловать бабушку в щеку, а потом представляю им Олсена.

— Я не знала, что вы знакомы, — говорит мама, переводя взгляд с меня на Олсена.

Уже вижу, как у нее в голове вертятся шестеренки. Благословение и проклятие моей семьи в том, что все свои следовательские инстинкты я унаследовала прямиком от матери.

— Мы должны обращаться к вам «детектив»? — спрашивает бабушка, взяв руку Олсена обеими своими.

Она, как всегда, выглядит великолепно в темно-фиолетовом платье от Донны Каран — образец элегантной дамы в возрасте, несмотря на инвалидную коляску.

— Кайл, — говорит он, когда она решительно пожимает ему руку.

— Значит, вам передали дело Маргарет? — спрашивает дядя Перри, когда мы занимаем оставшиеся два места за столом. — Не обижайтесь, но вы немного моложе, чем детективы, к которым мы привыкли.

Дядя Перри, младший брат моей матери, работает в сфере страхования. Он из тех мужчин, которые делят мир на категории типа «альфа» и «бета», и всерьез относит себя к первой из них. Разговаривая, он даже касается ремня своих наручных часов «Омега Симастер». Ведет себя как павлин, не имея яркого оперенья.

— Я пару лет сотрудничал с ФБР, — говорит Олсен. — Это продвинуло меня по карьерной лестнице.

— ФБР, — повторяет дядя Перри. — Я играл в гольф с директором чикагского отдела. Митч Бреснер. Знаете его?

— Только понаслышке, — отвечает Олсен. — В основном я работал с агентами из оперативной группы.

— Конечно, — говорит дядя Перри, снова касаясь часов, как будто хочет убедиться, что отражающийся от циферблата свет ударил Олсену в глаза. Однако Олсен не теряет самообладания.

— Ты видела статью о квартальном обеде фонда в «Трибьюн»? — спрашивает мама. Распорядитель вечера произносит приветственную речь, и мы ждем, когда подадут основные блюда. Мама явно устала от выпендрежа Перри. Типичная старшая сестра. — Знаешь, Эрик, как всегда, сделал пожертвование, — продолжает она, хитро наблюдая за Олсеном. — Я добавила твое имя к подписям на благодарственной записке. Надеюсь, я не перешла границы.

— Ничего страшного, — отвечаю я, надеясь пресечь разговор, который она явно желает завести.

— То есть я же не знаю, разговариваете вы друг с другом или нет. Но я подумала, раз он так щедр по отношению к фонду, значит, не все так плохо, правда?

Бабушка демонстративно наклоняется к Олсену и громко шепчет ему на ухо:

— Это ее бывший муж.

Бабушка всегда готова поднять бурю в стакане ради развлечения. К счастью, Олсен не выказывает удивления в ответ на эти новости. Как выяснилось, опыт работы под прикрытием чрезвычайно полезен на подобных мероприятиях.

— Мы разговариваем, — отвечаю я. — Общались всего несколько дней назад.

— Это замечательно, — говорит мама. — Вы обсудили… ну там, следующие шаги? Что делать дальше?

— Мы обсудили бумаги о разводе, — отвечаю я. Кожа у мамы на лбу натягивается, а брови вот-вот взлетят. Мечты о внуках вновь испаряются у нее на глазах. — И поговорили о втором сезоне подкаста.

— О, прекрасно, — говорит мама с таким сарказмом, будто считает, что иначе мы не оценим в полной мере, насколько все это ей неприятно. — Мало того, что ты выносишь на всеобщее обозрение беды нашей семьи, так теперь ты еще и чужие проблемы на себя взвалила?

— Ты не думаешь, что это может быть опасно? — спрашивает дядя Перри, готовясь снова продемонстрировать свою мужественность. — Я бы на твоем месте непременно обсудил меры безопасности со швейцаром, раз уж ты собираешься работать в этой… сфере.

— У меня нет швейцара, — отвечаю я.

— Ты живешь в здании, где нет швейцара? — Он переводит обеспокоенный взгляд с меня на маму и обратно. — Что за шарлатана ты наняла в качестве адвоката для развода? Он вел переговоры об алиментах?

— Не хотелось бы вдаваться в подробности. Мы между собой уже все решили, — отвечаю я.

— Это значит «нет», — услужливо поясняет мама.

В голове у меня рокочут кое-какие словечки, которыми никогда нельзя называть родную мать.

— Почему, черт возьми, ты отказалась от алиментов? — спрашивает дядя Перри.

— Потому что мне не нужны его деньги, — отвечаю я.

Внутри оживает застарелая ярость, от мышечной памяти цепенеют плечи, ногти врезаются в ладони. Зерно моей импульсивности, желание снести всю мою жизнь с Эриком до основания, и пусть все остальное останется в руинах. Потому что я не хочу жить так, чтобы эти люди гордились мной. Эти люди организовали фонд имени Мэгги, потому что не хотели искать ее. Ведь можно заплатить за это другим. Мне хочется, взмахнув рукой, смести со стола хрусталь и дорогой фарфор.

И тут я чувствую, как под столом мне на колено ложится рука Олсена. Он обводит большим пальцем изгиб моей коленной чашечки. И ярость, содрогаясь, замирает.

— Что ж, я считаю, что никто из этой семьи не должен жить в неохраняемом здании, — произносит дядя Перри, словно это указ, которому все должны следовать.

— Зарплаты бармена не хватит на оплату квартиры в здании со швейцаром в Чикаго, — отвечаю я.

Меня отвлекает необходимость сидеть неподвижно. Вялое последнее усилие, потому что от прикосновения Олсена чувствую слабость в позвоночнике.

— Бармена? — повторяет он с надменным, полным ужаса скептицизмом, как другие могли бы произнести слово «порнозвезда».

Должно быть, мама ничего ему не рассказывает. Пускай в его сознании образ ее оставшейся дочери всегда будет таким же плоским и фальшивым, как семейные открытки на Рождество, на которых мы с родителями, одетые в шелка и бархат, скалили зубы в камеру. Мои завитые волосы были подвязаны ленточкой. Мы стояли так близко друг к другу, словно отрицали, что в нашем компактном трио когда-либо существовало место для кого-то еще. Как будто так нам лучше.

Мой поводок всегда натянут, независимо от того, что случилось с Мэгги. Если я прыгаю в бездну — как и произошло на самом деле, — то должна делать это в тайне от всех. Те рождественские открытки преподнесли мне первый урок. Какой бы тяжелый урон мы ни понесли, наша жизнь всегда должна выглядеть идеальной. Неважно, что сделал с нами мир.

После ужина, после всех речей, после моего третьего коктейля, бабушка подзывает меня к себе. Встаю со стула и опускаюсь на колени возле ее инвалидной коляски, чтобы смотреть на нее снизу вверх.

— Ты ходила назад в лес? — тихо спрашивает она, чтобы не прерывать разговор между матерью и дядей.

— Что?

— В лес, — повторяет она, глядя в никуда остекленевшим взглядом. Я смотрю ей в глаза, но она меня как будто не видит. — Ты там искала?

— Мэгги?

У меня холодеют руки. От головы отливает кровь. Стискиваю подлокотник ее кресла, прижав мокрую от пота ладонь к виниловой обивке.

— Нет. — Она качает головой, отчего из ее высокой прически выбивается локон. Ее взгляд становится чуть яснее. Она сосредотачивается на мне. — Кого-то другого.

— Кого? Сару Кетчум? Ее уже нашли.

— Не знаю, — отвечает бабушка, и свойственная ей нетерпеливость вытесняет из ее тона всякую задумчивость. — Что мне, по-твоему, сообщают имя, ранг и серийный номер?

— Хорошо, в каком лесу? — спрашиваю я, чувствуя себя так, словно дрейфую в открытом море.

А вдруг бабушка сошла с ума? Не попробовать ли привлечь мамино внимание, сообщить ей, что бабушка несет чепуху?

— Разве выяснить, в каком лесу, — это не твоя работа? — спрашивает она достаточно громко, чтобы услышал Олсен.

— Бабушка, — ворчу я. Я же на самом деле во все это не верю.

— Ладно, — отмахивается она. — Не обращай внимания.

Но возвращаясь на место, я не могу не прокручивать в памяти воспоминания. Машина, припаркованная у самой линии деревьев. Бежевая, серебристая или синяя. Мужчина на переднем сиденье. Сестра велит мне бежать. «Лес», — думаю я. Но тот лес обыскивали сотни раз с тех пор, как пропала Мэгги. Ее там нет. Я знаю, что ее там нет.

И лишь когда мама поднимается, чтобы произнести речь, а за спиной у нее на экране появляется большой школьный портрет Мэгги, я понимаю, что, возможно, имеет в виду бабушка. Лес. Назад в лес. По телу у меня пробегает настолько мощный холод, что я даже вздрагиваю, а кожа покрывается мурашками под мягким светом люстр банкетного зала. Она имеет в виду Дилана. На меня снисходит внезапное озарение.

Дилан Джейкобс может быть в ЛаБаг-Вудс.

Меня возбуждают самые неправильные вещи. То, что должно казаться ужасным, посылает сквозь меня разряд, как будто все мои синапсы работают неправильно. Бабушкины слова, возможность обнаружить Дилана мертвым в том же месте, где было брошено тело Сары, — от этого меня должно тошнить. Я это понимаю. Я все еще сестра пропавшей девушки, возможно, убитой девушки. Я не настолько бесчувственна, чтобы игнорировать мрачную серьезность ситуации.

Но меня это как-то мобилизует, возбуждает сама мысль о том, чтобы раскрыть дело, установить неопровержимую связь между двумя этими делами. Доказать, что Колин невиновен. Добиться справедливости для Сары, и Дилана, и Колина, и Авы, а не оставлять их судьбы на милость капризных ветров юридической системы. Возможность провести расследование вызывает в организме буквально взрыв адреналина. И, как бывает с паникой, лавиной страха или приливом любви, наступает момент, когда можно сделать только одно — отдаться собственному возбуждению.

Олсен просто оказывается рядом, когда это происходит. Пока я жду такси около «Палмер Хауса», начинается дождь, и он тянет меня назад под навес.

— Похоже, вы ошиблись в оценке своей семьи, — замечает он. — Им было куда интереснее мучить вас, нежели меня.

— Небольшой просчет. — Откашливаюсь, вдруг обратив пристальное внимание на положение рук Олсена. Одна в кармане, другая сжимает телефон. Наверное, собирается вызвать машину. — Значит, вы таким образом решили меня отвлечь?

— Каким? — Олсен прикидывается невинным, но вовсе этого не скрывает.

Интересно, что нужно, чтобы выбить этого человека из колеи? Представляю, как расскажу ему то, о чем никогда не говорила Эрику. Опишу часы, которые провела за просмотром видео со светловолосыми девушками-подростками. В ванных с зеленым кафелем или на мятых, покрытых пятнами атласных простынях. Некоторые играли на камеру. Другие молчали, и их молчание само по себе служило предупреждением. Олсен смог бы это выслушать.

Такси тормозит у бордюра, обдав тротуар брызгами воды. Оставив без внимания вопрос Олсена, беру его за руку и тащу за собой под дождь и в душный салон, хотя знаю, что он уже вызвал себе машину, знаю, что, если он вступит в связь со свидетельницей по открытому делу, его точно могут уволить. «В какие же глупые игры мы играем», — думаю я, когда он целует меня на заднем сиденье чужой машины, и у этого поцелуя привкус жара, дождя и дешевого столового вина. Когда он целует меня, преодолевая два пролета покрытой грязным ковром лестницы, ведущей к моей квартире. Когда его рука проникает в разрез моей юбки, пока я трясущимися руками пытаюсь открыть замок.

— Чего ты хочешь? — шепчет он, когда за нами закрывается дверь и он прижимает меня к ней.

Расстегивает мое платье, спускает его до талии. Я расстегнула его рубашку, но он не отпускает меня, не позволяя скинуть ее. Вместо этого он наклоняется и проводит языком по кружевному краю моего лифчика. Я откидываю голову назад и прижимаюсь затылком к двери.

Раньше я хотела сбежать. Вырваться из оков брака, который больше не могла выносить. Бросить вызов судьбе своим полным пренебрежением, вести себя, как шлюха, и посмотреть, какую цену мир заставит меня за это заплатить. Вот чего я искала в тех других мужчинах. Но сейчас все иначе. Незнакомое желание. Как воспоминание о желании, которого я никогда на самом деле не чувствовала, даже во время ранних сексуальных опытов. Желание, не связанное со страхом, желание, целью которого не является доказать свою храбрость миру, всегда стремившемуся уничтожить таких, как я.

Я хочу быть кем-то другим. Вот что лежит в основе всех игр, в которые я играю, мужчин, которых я выбираю, того, как я одеваюсь. Я не хочу, чтобы те люди были моей семьей. Не хочу быть бывшей женой Эрика. Сестрой Мэгги Риз. Девушкой, ищущей секса, который ее немного пугает, всегда балансирующей на грани, которой возможность выйти сухой из воды доставляет больше удовольствия, чем сам акт.

Ничего этого я ему не говорю. Я только целую его до тех пор, пока все вокруг не погружается во тьму и перестает казаться реальностью.

Олсен будит меня посреди кошмара, прижав мои запястья к матрасу, потому что я приняла его за безликого мужчину и попыталась выцарапать ему глаза.

— Господи, — шепчет он, когда я наконец замираю. — Это еще что, черт возьми, такое?

Глаза привыкают к темноте, и я узнаю его.

— Страшный сон, — бормочу я.

— Да уж, не то слово, — отвечает он, отпуская меня.

Я сажусь и убираю с лица волосы. Липкие. Простыня подо мной ледяная и влажная. Фонарь за окном спальни бросает мутный янтарный свет на противоположную стену. Иногда я не узнаю эту комнату. Иногда просыпаюсь, не понимая, где я.

— Мне надо тебе кое-что сказать, — шепчу я. Чувствую, как он касается пальцами моей поясницы, но не поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. — Сосед Сары Кетчум пропал.

— Знаю, — отвечает Олсен.

Чувствую на себе его взгляд.

— Знаешь?

— Со мной связалась полиция Милуоки.

— Я думаю, он может быть здесь, — отвечаю я. — Я думаю, он может быть в ЛаБаг-Вудс.

На мгновение Олсен замирает и молчит.

— С чего ты взяла? — наконец спрашивает он.

— Если эти дела связаны, убийца мог похоронить его в том же месте, — говорю я. — Если он мертв.

— С чего ты взяла, что эти дела связаны?

— Сам знаешь с чего, — отвечаю я, глядя на него через плечо.

Всего секунду, не дольше. Я знаю, что он слышал, что сказала бабушка за ужином. Не хочу повторять это вслух.

— Ты никогда не остановишься, да?

— Он мог использовать то же место, чтобы спрятать труп, поскольку раньше уже избежал наказания, — говорю я.

Олсен с долгим вздохом отступает.

— Только если он не возражает, чтобы кто-то связал эти два дела.

— Но никто не ищет Дилана здесь, — отвечаю я.

— Хорошо рассуждаешь, — шепчет он, и тогда я поворачиваюсь и смотрю на него.

Он вытянулся на кровати, простыня небрежно сбилась в кучу. На плече у него еще одно пятно черной краски. На груди слева — еще одно. Протянув руку, провожу пальцами по его груди, по остаткам той прошлой жизни. Интересно, что там, под слоем черноты. Может, свастика. Интересно, ощущает ли он до сих пор, как этот чудовищный рисунок пульсирует под новым слоем чернил. Он проводит пальцами по моим ребрам, по татуировке в виде ящерицы, и это вызывает у меня дрожь.

— Ты видел ту Неизвестную, которую я приняла за сестру? — спрашиваю я.

— Видел, — шепчет он. — Когда ее муж пришел на опознание тела.

Муж. Помню. У нее был муж. Это была не Мэгги.

— И у нее была татуировка, как у меня? — спрашиваю я.

Именно из-за татуировки мне было так трудно принять, что это оказалась другая женщина. Потому что это должна была быть Мэгги. При возможности всех многочисленных совпадениий это просто не могла быть не моя сестра.

Он приподнимается на локте и, положив руку мне на бедро, наклоняется ближе и разглядывает в темноте мои ребра.

— Нет, — покачав головой, шепчет он. — У нее был дракон. Ярко-синий.

— Не ящерица?

Он опять качает головой.

Я думаю о том, как иногда жестока жизнь. Как из-за простого предложения: «У нее на бедре татуировка в виде синей ящерицы», и дракона, по ошибке принятого за ящерицу, я резко перешла от скептицизма к уверенности. В тот момент в бистро жизнь, которую я вела, подошла к концу всего лишь на основании моей собственной ложной надежды на то, что я наконец получу ответы на вопросы о сестре. Все из-за одного дурацкого слова.

Рано утром Олсен уходит. Возможно, как и я, он чувствует, что в деле Дилана появилась срочность. Что эту нить необходимо ухватить и крепко держать, пока не исчез очередной шанс получить ответы. И все же перед уходом он задерживается, чтобы поцеловать меня. Из-за этого долгого поцелуя я едва ли не бросаюсь снова расстегивать пуговицы его формы. Возможно, таким образом он извиняется за то, что рано уходит. Или пытается сделать так, чтобы я по нему скучала.

Неважно, что он уходит, не сказав ни слова. Так проще. Я снова одна в постели, рядом остывают простыни, сквозь жалюзи падают все более длинные лучи утреннего света. Я не скучаю по нему. Я никогда не скучаю по тем, кто покидает меня добровольно.

Глава 14

Остаток дня я жду новостей о деле. Жду звонка Олсена. Со мной точно что-то не так: посреди расследования потенциального убийства я жду звонка от парня. Чувствую себя подростком, как будто жду, что мальчик, который мне нравится, пригласит меня на школьные танцы. Позволяю себе слишком этим увлечься.

Гуляю в парке с Андреа и Олив, чтобы отвлечься, но не рассказываю ей, что Олсен был на благотворительном ужине, и о том, что произошло потом у меня в квартире. Стараюсь не слишком часто проверять телефон и напоминаю себе, что весь год спала с половиной населения города, но никогда не ожидала, что кто-то из тех мужчин позвонит на следующий день. А ночью у себя в квартире в одиночестве напиваюсь до чертиков. Телефон с темным экраном лежит на кофейном столике и не издает ни звука.

В понедельник утром просыпаюсь от резкого стука во входную дверь. Достаточно резкого, чтобы вызвать в организме всплеск адреналина. Мой не до конца проснувшийся мозг пытается понять, в чем дело. Это чрезвычайная ситуация? Кто-то пытается попасть в квартиру? Вылезаю из постели и заставляю себя пойти на звук, вставляю дверную цепочку в фиксатор и открываю дверь.

— Марта Риз? — В щели между приоткрытой дверью и косяком раздается мужской голос. Коп в форме — это все, что я вижу.

— Да?

— Детектив Харди хочет, чтобы вы поехали с нами в участок. Ответили на кое-какие вопросы.

Судя по тону, это, скорее, требование, чем просьба.

— Детектив Харди? — Может, это какая-то ошибка. Кажется, я не знакома с этим детективом. — Я… арестована? — запинаясь, спрашиваю я. Пытаюсь вспомнить, что копы имеют право делать в подобных обстоятельствах.

— Нет, — отвечает коп, положив руку на пояс. Приглядываюсь к пистолету в кобуре у него на боку. Я почти никогда не сталкивалась с огнестрельным оружием, и вид его прямо на пороге моей квартиры нервирует меня. Вся его разрушительная мощь прямо здесь, передо мной. — Но нам нужно, чтобы вы ответили на кое-какие вопросы по поводу одного расследования.

— Какого расследования? — Больше всего мне сейчас хочется закрыть дверь и позвонить Андреа, чтобы она посоветовала мне, что делать в этой ситуации.

— Исчезновение Дилана Джейкобса, — отвечает коп.

И этого достаточно. Чувствую покалывание на коже, как будто коснулась чего-то электрического. Его нашли. Олсен нашел его.

— Подождите, я переоденусь, — торопливо отвечаю я и удаляюсь вглубь квартиры, чтобы натянуть джинсы.

Полицейские сопровождают меня по главному коридору двадцать четвертого участка в комнату для допросов в самом конце. Именно здесь двадцать лет назад я сидела с детективом Ричардсом, просматривая фотопортреты.

Как только вхожу, сразу же рефлекторно встречаюсь взглядом с Олсеном. Рядом с ним стоит женщина постарше в сером брючном костюме. Она жестом приглашает меня сесть за стол и занимает место напротив. Я сразу думаю, что, возможно, зря пришла сюда, зря не предупредила Андреа, что меня вызвали в полицию. Это похоже на допрос, как будто меня привели сюда, чтобы выбить из меня какое-то признание.

Может, Андреа была права и Олсен проявлял ко мне интерес лишь потому, что хотел получить информацию и ничего больше. Я считала, что в субботу ночью опровергла ее версию, ведь он был так пылок на заднем сиденье машины и когда я вела его в квартиру. Но теперь мне снова приходит в голову, что этот человек, привыкший притворяться кем-то другим, возможно, еще более безжалостен, чем я ожидала. Возможно, подробности нашей совместной ночи легли в основу какого-нибудь рапорта. Возможно, они прикрыты каким-нибудь эвфемизмом, скажем, «Субъект проявил личное участие». Или: «Субъект оказался легкой мишенью».

— С детективом Олсеном вы уже знакомы, — говорит второй следователь, на носу у которой россыпь темных веснушек, а волосы забраны в тугой, гладкий пучок на затылке. Пытаюсь определить, сказано ли слово «знакомы» каким-то определенным тоном, намекающим на нечто большее, чем обычное знакомство. Но она словно осколок стекла. Настолько невозмутима, что я не вижу ничего, кроме отражения собственной паранойи. — Я — детектив Дана Харди. Благодарим вас за то, что пришли.

— Вы из отдела поиска пропавших? — спрашиваю я, не давая ей возможности приступить к расспросам.

Помолчав, она поджимает губы.

— Из отдела убийств.

— Дилан Джейкобс мертв? — Я обращаюсь скорее к Олсену, нежели к ней. Но он не смотрит на меня, во всяком случае прямо в глаза. Может, чувствует себя виноватым. — Вы нашли его тело?

Детектив Харди двигается на стуле и поворачивается, чтобы посмотреть на Олсена. Замечаю, как он едва заметно качает головой.

— Почему вы думаете, что Дилан Джейкобс мертв? — спрашивает детектив Харди.

Как будто эта элементарная информация вообще важна, как будто Олсен еще не рассказал ей, чем я занимаюсь. О моем маленьком расследовании. Может, они собираются арестовать меня за вмешательство в их работу?

— Это дело не передали бы в отдел убийств, если бы его труп не нашли, — отвечаю я.

— А что конкретно связывает вас с Диланом Джейкобсом?

— В ходе своего исследования дела об убийстве Сары Кетчум я выяснила, что несколько месяцев назад в Милуоки пропал ее бывший сосед по квартире, Дилан Джейкобс.

Пытаюсь вести себя профессионально. Как будто я настоящий журналист, наделенный какой-то благородной силой. Способный дать отпор, когда ему угрожают.

— Исследования для вашего подкаста?

— Да, — отвечаю я.

— Почему вы изучали убийство Сары Кетчум, если ее убийца уже за решеткой? — с деланым удивлением спрашивает Харди.

Мы играем в игру. Ходим вокруг да около известной нам обеим правды.

— Потому что я считаю, что за ее убийство осудили невиновного, — отвечаю я. — Так что после исчезновения Дилана мне показалось логичным, что на него мог напасть тот, кто на самом деле убил Сару. Чтобы помешать Дилану выдать какую-либо новую информацию по делу.

— И вы думаете, его труп бросили в ЛаБаг-Вудс?

Я подаюсь вперед, положив обе внезапно вспотевшие ладони на металлический стол.

— Вы нашли его в лесу?

«Господи, — думаю я, — неужели бабушка правда вытащила ответ из воздуха?»

— Это ваш электронный адрес, Марти? — спрашивает Олсен, наклоняясь вперед и подталкивая ко мне лист бумаги. Это распечатка электронного письма, адрес наверху выделен маркером: MReese90@gmail.com.

— Нет, — отвечаю я. — У меня «Марти-точка-Риз-собака-джи-мейл».

Просматриваю письмо. Адресовано Дилану Джейкобсу, отправлено двадцать восьмого апреля этого года. Автор письма спрашивает, не может ли Дилан встретиться с ним, чтобы обсудить второй сезон «Неизвестной». Подписано моим именем. По всему телу от основания черепа до кончиков пальцев пробегают мурашки. Во рту появляется какой-то резкий, металлический привкус.

Ведь я написала Дилану не раньше середины июля…

— Что это? — спрашиваю я.

Думаю о звонках. Кто-то пытается напугать меня. Хочет, чтобы я знала: он думает обо мне. Пытаюсь вспомнить, когда начались эти звонки. Кажется, в апреле. А может, даже раньше.

— Судя по всему, кто-то дал наводку полиции Милуоки. Якобы исчезновение Дилана может иметь отношение к его показаниям в деле Кетчум. Полиция Милуоки любезно связалась с нами, и мы получили разрешение на доступ к электронной почте Дилана, — отвечает Харди. — И угадайте, что мы нашли? Это, по-видимому, письмо от вас, Марти. С просьбой о встрече. Отправленное всего за несколько дней до того, как было заявлено о его пропаже.

— Я этого не посылала, — говорю я. — Я даже не знала о его существовании до… — Восстанавливаю в памяти хронологию своего расследования. — Узнала после церемонии наград АПА.

Наконец встречаюсь взглядом с Олсеном. В его выражении есть что-то въедливое, как будто он пытается понять, не ошибся ли он во мне. Возможно ли, что я на самом деле опасна.

Думаю о кошмаре, о том, как проснулась в темноте и едва не расцарапала ему лицо. Что он обо мне думает? Наверное, что я ненормальная. Девушка, выросшая с болью, способная на что угодно.

— Если у вас есть доступ к его рабочей почте, тогда вы знаете, что я пыталась связаться с ним всего пару недель назад, — говорю я. — Кроме того, с той наводкой звонила мой продюсер. Мы хотели уведомить полицию Милуоки о том, что эти два дела могут быть связаны.

— Почему вы не позвонили в полицию Чикаго? — спрашивает Харди.

— Потому что он пропал в Милуоки, — отвечаю я с таким же деланым удивлением.

К черту профессионализм. Если она хочет изображать дуру, я тоже так могу.

— Когда вы начали расследовать убийство Сары Кетчум? — спрашивает она.

— Вы же не думаете, что я имею к этому отношение? — отвечаю я, пропустив ее вопрос мимо ушей.

Пытаюсь заставить их увидеть, насколько все это глупо, потому что только так они поймут, насколько это опасно.

— В каком году вы родились, Марти? — тихо, с ноткой сожаления в голосе спрашивает Олсен.

— В девяностом.

— Значит, в этом адресе, «MReese90», — медленно зачитывает Харди, — по крайней мере правильный год.

— Ну да. Дата моего рождения указана прямо на моей странице в Википедии, — отвечаю я. — В любом случае вы ведь можете отследить электронное письмо, так? Выяснить, что я его не отправляла?

— Понимаете, вот что забавно. Почта была создана на компьютере в Публичной библиотеке Чикаго, Мерло-Бранч, и оттуда же отправили письмо, — отвечает Харди. — Поэтому невозможно выяснить, кто его отправил, а кто не отправлял. Забавно, не правда ли?

— Обхохочешься. — Вижу, мой тон ее слегка раздражает.

— Знаете, — говорит она, — самый лучший способ помочь самой себе сейчас — это сказать нам правду. Потому что вы влипли по уши, и если будете юлить, это нас ни к чему не приведет. Помогите нам помочь вам, Марти.

На мгновение ее забота выглядит искренней. Но я слишком хорошо знаю копов, чтобы поверить, что она говорит правду. Я знаю, как это работает. В случае с Колином и с множеством других людей, которым во время допроса полицейские навязывали выгодные им ответы. Копов не интересует поиск правды. Это доказывает сокрытие улик в деле Колина. Их интересует арест. Закрытие дела.

Интересно, не потому ли здесь Олсен, что они думают, будто в его присутствии у меня появится желание сотрудничать? Если так, то они просчитались. Оттого что он здесь, я лишь сильнее злюсь, ощущая жар в груди, словно вдохнула дым от костра.

— Похоже, мне нужен адвокат, — отвечаю я.

Харди отталкивает стул от стола, и его ножки скрипят по кафельному полу. Она скрещивает руки на узкой груди.

— Вы действительно предпочитаете такую манеру поведения, Марти?

— Позвольте разобраться. — Во мне зреет ярость, которую трудно снова подавить. — Вы действительно настолько убеждены, что Сару Кетчум убил Колин Маккарти, что, вместо того, чтобы воспринимать эти два дела как связанные и признать, что человек, повинный в убийстве двух жертв, еще на свободе, готовы поверить, будто я ездила в Милуоки и каким-то образом умудрилась убить Дилана Джейкобса?

— С чего вы взяли, что он в ЛаБаг-Вудс? — спрашивает Харди.

Расставляет мне ловушки, понятно. Стиснув зубы, смотрю на Олсена. Предатель.

— Там нашли Сару, — отвечаю я.

— Но, как вы и сказали, Дилан пропал в Милуоки, — замечает она. — С натяжкой можно представить, что мужчина, пропавший в другом городе семь лет спустя, обнаружится там же, где нашли труп Сары Кетчум.

— Мне это странным не показалось, — отвечаю я, хотя знаю, что без адвоката не стоит что-либо объяснять.

— Но, по словам бывшего коллеги Дилана, Грега Орлофф, об исчезновении Дилана вы узнали более недели назад. Почему же вы вдруг подумали о ЛаБаг-Вудс?

— Наверное, женская интуиция, — подражаю я ее серьезной манере.

— Ваша?

— Бабушкина.

— Значит, бабушка помогает вам с расследованием? — Харди наш разговор явно доставляет удовольствие.

— Нет.

— Тогда как именно она предположила, что Дилан в лесу? — спрашивает Харди.

— Вам придется спросить об этом у нее.

Харди улыбается. Видно, что она очень собой довольна.

— Может, и спрошу. Возможно, она сумеет мне это объяснить.

— Я могу идти? — Одариваю ее фальшивой ответной улыбкой, от которой у меня сводит челюсть.

— Конечно, Марти, — отвечает Харди таким тоном, будто объясняет простейшее понятие ребенку. — Вы свободны. Вы имеете право уйти в любой момент.

Я встаю. Гнев сдавливает каждую косточку в моем теле, отчего мне трудно даже выйти из комнаты для допросов и пройти по коридору. Прохожу мимо стула, на котором в детстве ждала новостей о сестре. Двадцать лет назад я грызла металлическую обойму для ластика на конце карандаша номер два и нацарапала ею на гладкой пластиковой поверхности имя Мэгги. Сейчас, проходя мимо этого стула, вижу, что со временем царапины сгладились и побледнели.

«Как они смеют, — думаю я. — Как они смеют».

Как только выхожу из участка, сразу звоню Андреа.

— Полиция Чикаго считает, что я замешана в исчезновении Дилана Джейкобса.

— Ты о чем? — спрашивает она.

Услышав детский щебет на заднем плане, догадываюсь, что она сейчас, наверное, на площадке на углу Эшленд и Фостер, куда по утрам в солнечную погоду обычно водит Олив. Представляю себе, как Олив копается в песочнице, а на голове у нее косо надета кепка с символикой «Кабс», которую я для нее купила. Обыденность этой картины совершенно не сочетается с тем, как я провела последний час.

— Наводка, которую ты дала по телефону полиции Милуоки, помогла полицейскому управлению Чикаго получить ордер на доступ к электронной почте Дилана.

— Ясно.

— Кто-то от моего имени прислал ему письмо и попросил о встрече. Всего за несколько дней до его исчезновения.

На том конце провода не слышно ничего, кроме гудения ветра и отдаленного детского плача.

— Думаю, он мертв, — продолжаю я. — Думаю, полиция Чикаго нашла его здесь и теперь считает, что в этом замешана я.

По-прежнему лишь тишина. Тишина и стук сердца у меня в ушах. Быстрый.

— Андреа?

— Я здесь, — говорит она. — Как думаешь, где его нашли?

— ЛаБаг-Вудс. Готова спорить на что угодно, его нашли там же, где и Сару.

— Господи, — шипит Андреа. — Погоди, посмотрю новости. — Это занимает всего секунду. — Блин! — говорит она. — Сегодня рано утром в лесу обнаружили тело пока что неопознанного мужчины. Возможная передозировка наркотиков.

— О господи! — Земля будто накреняется у меня под ногами. Чтобы не грохнуться, хватаюсь за дерево во дворе полицейского участка. Вокруг ствола повязана синяя ленточка, гладкая на ощупь под моей влажной ладонью. — Адвокат из его фирмы, с которым я общалась, сказал, что у него в квартире нашли таблетки.

— Когда ты якобы отправила ему тот имейл?

— В апреле, — говорю я. — Кажется, в конце апреля.

— Мы тогда не занимались Диланом, — отвечает она. — Мы тогда даже Сарой еще не занимались.

— И что это значит? — спрашиваю я.

— Это значит, кто-то услышал подкаст и понял, что мы, возможно, начнем расследовать связь между Сарой и Мэгги, — говорит Андреа, едва поддерживая спокойный тон. — И использовал тебя, чтобы довести до конца дело Сары.

— Убрав Дилана.

— Верно, — говорит Андреа.

— Но зачем выдавать это за передозировку, если все равно оставляешь тело в ЛаБаг-Вудс?

— Понятия не имею, — отвечает Андреа. — Может, убийца пытался замаскировать свой образ действий? Это убийство так или иначе должно было отличаться, да? На сей раз он убил парня. У него не было бы силового преимущества. Зато было больше времени, чтобы все распланировать.

— И он распланировал, — уныло говорю я. — Послал имейл, чтобы связать меня с убийством. Может, он прибегнул к наркотикам, поскольку счел правдоподобным, что с их помощью я вполне могла бы убить Дилана.

Наваливаюсь на дерево. Меня мутит, земля качается и танцует у меня под ногами. Снова уходит из-под ног, как бывает всегда, стоит мне подумать, что я твердо стою на земле.

— Он с нами играет, черт возьми, — говорит Андреа.

На улице жара, но меня бьет озноб. Понимаю, чего всегда опасалась моя мать. Именно того, что публичный поиск человека, забравшего Мэгги, нацелит его на меня. Сделает меня мишенью.

— Ты сейчас где? — спрашивает Андреа.

— Возле… полицейского участка в Роджерс-парке…

У меня перехватывает дыхание. Как будто я бежала. Или как будто за мной кто-то гонится. Делаю глубокий вдох.

— Хорошо, — деловым тоном произносит Андреа. — Давай ты пойдешь домой, соберешь вещи и придешь ко мне. Полагаю, будет лучше, если ты пару дней поживешь у нас.

— Думаешь, я в опасности? — спрашиваю я.

Потому что хочу услышать от нее подтверждение того, что охвативший меня страх не напрасен. Хочу убедиться, что не схожу с ума.

— Мне было бы спокойнее, если бы ты пока не оставалась одна, — отвечает Андреа.

Как только нахожу в себе силы снова передвигаться, еду на метро из Роджерс-парка домой, потому что хочу оказаться в гуще толпы, находиться среди людей, поглощенных обычными делами в обычный день, независимо от того, преследует меня убийца или нет. Хотя, если меня порежут на части, пока полиция Чикаго относится ко мне как к чертову подозреваемому, они все получат по заслугам. Олсен получит по заслугам.

Пока поезд двигается на юг между каменными и кирпичными постройками Нортсайда, а по улицам внизу мчатся машины, я проверяю почту. В ящике сообщение от ARMY8070. К нему прикреплено фото с подписью: «С дверного видеозвонка соседа».

На зернистой черно-белой фотографии изображен почтальон «ФедЭкс», который стоит на крыльце. На улице у него за спиной — обведенный красным четырехдверный седан темного цвета. Из-за плохого качества фотографии трудно что-либо разглядеть в машине, но внизу ARMY8070 приписала: «Сосед заметил эту припаркованную на улице “Теслу”, говорит, запомнил, что у нее иллинойсские номера. 1 мая. Перезапускаю рекламу, чтобы получить информацию о машине».

По словам Грега Орлофф, Дилан не пришел на опрос свидетеля второго мая. Всего за три дня до этого он, вероятно, получил письмо от человека, прикидывавшегося мной.

Благодарю ARMY8070 за помощь и спрашиваю:

«Как думаешь, каковы шансы, что кто-то еще ее заметил?»

Она отвечает практически сразу.

«Это заметная машина, особенно для такого района. Не лучший выбор, если собираешься кого-то похищать. Вполне возможно, на нее еще кто-то обратил внимание».

«Думаешь, мы идем по ложному следу?» — спрашиваю я.

«Может быть. Но давай все равно найдем ее».

«Хорошая мысль», — отвечаю я, хотя отчасти сомневаюсь, что нам аж настолько повезет.

Конечно, никто не выбрал бы столь легко узнаваемую машину, если бы собирался кого-то похитить. А если письмо Дилану от MReese90 что-либо доказывает, так это то, что похитивший его человек достаточно осторожно планировал свои ходы заранее. При мысли об этом на меня накатывает тот же страх, который я испытывала весь прошедший час, и я непроизвольно окидываю взглядом вагон. Чтобы проверить, не следят ли за мной.

Когда я иду от метро к квартире, у меня снова звонит телефон. Заблокированный номер. Думаю не отвечать, пускай включится голосовая почта, но потом все же беру трубку.

— Да?

И, разумеется, на линии лишь тишина. Теперь меня охватывает гнев. Даже не паника, как будто я уже не в состоянии испытывать страх.

— Я знаю, что ты делаешь, — говорю я в трубку натянутым, дрожащим голосом.

А затем связь обрывается. Больше всего мне сейчас хочется швырнуть телефон на покрытый асфальтом тротуар и смотреть, как он разлетается на кусочки.

Глава 15

Собираю кое-какие вещи — только самое необходимое, потому что не хочу оставаться у Андреа каждый раз, как меня напугает расследование, и превращать это в привычку — и еду к ней на велосипеде. Они с Триш занимают верхний этаж трехквартирного дома, который сильно напоминает мне тот, в котором я жила с Эриком до развода. Тот же блеск новой мебели, в гостиной диван в стиле модерн середины века, в коридоре — яркая модная люстра, а в столовой — бронзовая барная тележка с хорошим ассортиментом. Тяжелые портьеры на больших передних окнах всегда открыты, потому что на подоконнике собралось такое количество растений в горшках, что шторы невозможно задернуть. В этой квартире любовь Триш к эклектике сочетается с сознательной необходимостью демонстрировать серьезность. Взрослость. Влияние Андреа. Думаю о своей бедной однокомнатной квартирке с ободранными полами, пыльными окнами и осыпающейся краской. Наверное, люди вроде Андреа и Триш, живущие в такой квартире, жалеют меня.

Как обычно, открываю дверь своим ключом и уже собираюсь объявить о своем присутствии, но тут слышу громкие голоса в кухне.

— Значит, тот парень, который убил соседа по квартире, для этого притворился Марти?

Узнаю голос Триш с легкой ноткой британского акцента, оставшегося от детства в семье экспатов в Соединенном Королевстве. Десять лет на американском Среднем Западе его почти сгладили.

— Возможно, — отвечает Андреа.

— Возможно? — повторяет Триш. — И ты считаешь, ей лучше жить здесь, чем с семьей?

— Ты ведь знаешь, она не ладит с матерью, — говорит Андреа, но Триш перебивает ее:

— Дорогая, это не наша проблема. Наша проблема заключается в том, что ты пригласила величайший магнит для неприятностей, который я когда-либо встречала, пожить у нас дома. Ты не умеешь ей отказывать. Никогда не умела.

— Я ее подруга. Я ее поддерживаю, это не одно и то же.

— Ага, ну, теперь ее втянули в расследование убийства. Как здорово, что она будет жить у нас в комнате для гостей.

У меня в животе разливается холодное чувство вины. Такое ощущение, будто я проглотила кусок льда и чувствую, как он оцарапал мне горло. Когда мы вместе, мы стараемся не обращать внимания на то, что в процессе развода я как бы оставила Андреа и Триш себе, потому что мы с Андреа так близки. Но легко забыть, что Триш знала Эрика еще до меня. Возможно, она сохраняет верность старому другу, чего не испытывает по отношению ко мне. И все-таки другого шанса прервать разговор у меня, наверное, не будет, поэтому я с грохотом закрываю за собой дверь.

— Привет, — говорю я по пути в кухню, стараясь держаться невозмутимо. Как будто не слышала только что, как они спорят из-за меня. Как будто не могу даже представить, что кто-то может быть не рад меня видеть.

— Привет, Марти! — Триш быстро обнимает меня. От нее пахнет лавандой, и это напоминает мне о матери. Запах запутанных женских отношений. — Нелегко тебе пришлось, да?

— Странное выдалось лето, — отвечаю я, покосившись на Андреа. Та рассматривает молнию на своей толстовке.

— Андреа мне все рассказала, — продолжает Триш. — Неужели полиция всерьез считает, что ты как-то с этим связана?

— Наверное, они просто пытаются вывести меня из себя, — говорю я. — Они не очень любят, когда следователи-любители лезут на их территорию.

— Скорее уж раскрывают преступления, которые они оставили нераскрытыми, — говорит Андреа.

— Ну что ж, оставлю вас наедине. — Триш указывает в сторону детской. — Кое-кому пора на прогулку.

— Спасибо, дорогая, — говорит Андреа и улыбается Триш, когда та идет забрать Олив из кроватки.

Благодарность. Примирение. Возможно, также легкое сожаление. Как только Триш уходит, Андреа поворачивается ко мне.

— Сколько из этого ты услышала?

— Достаточно, — отвечаю я.

— У нее просто склонность все драматизировать, — говорит Андреа.

— Да не особенно, — отвечаю я. — Она права, это настоящее безумие. И она права, называя меня магнитом для неприятностей.

Андреа кривится.

— Ох, жаль, что ты это услышала…

— Но это правда, — говорю я. — Ты только посмотри, что за год у меня выдался. Еще даже до того, как убийца использовал мое имя в своем электронном адресе.

— Тем не менее, — возражает Андреа, — глупо думать, что тебе нельзя здесь оставаться. У нее просто паранойя.

— У нее есть на это право.

— Нет, — безапелляционно заявляет Андреа. — Это я тебя во все это втянула, помнишь? Подкаст. Все это. Я в этом виновата не меньше тебя.

— Так что будем делать?

Я думаю об Олив, о том, как отчаянно хочу защитить ее от хаоса, охватившего мою жизнь. Не могу даже представить, как бы я себя чувствовала на месте одной из ее матерей. Но Андреа настроена решительно.

— Найдем его, — отвечает она. — Если полиция ищет не в том месте, мы сами найдем его. И закопаем.

Ритм жизни Триш и Андреа почти полностью подчинен расписанию Олив, а для меня это несколько непривычно. Начнем с того, что спать до полудня уже не получается. Комната для гостей, в которой меня разместили, расположена рядом с ванной, поэтому вода, бегущая по трубам, когда кто-то из них утром принимает душ, сразу меня будит. Все бы ничего, но после ночных смен в клубе «Раш» я по большей части возвращаюсь в три часа ночи, тихо закрываю входную дверь и на цыпочках прокрадываюсь по квартире к себе в комнату. Стараюсь даже воду из крана пускать тоненькой струйкой, пока чищу зубы. Олив встает в шесть, и если я разбужу ее раньше, меня здесь окончательно возненавидят.

Я так мало сплю, что большую часть времени чувствую себя наполовину пьяной. Это даже полезно, потому что когда я на самом деле пью, это приходится делать втайне от Андреа и Триш. Как-то за обедом я налила себе «Отвертку» и заметила, как они обменялись обеспокоенными взглядами. Легко забыть, как я вела себя, когда пыталась быть нормальной.

Андреа работает из дома, а Триш уходит в офис, поэтому у нас с Андреа полно времени, чтобы гулять по Андерсонвиллю с коляской, шокируя прохожих, которые слышат куски нашего разговора. В основном о том, как похитить человека и перевезти его в другой штат, чтобы там избавиться от трупа. О том, был ли Дилан убит в Милуоки или же похититель сначала привез его в Чикаго. О том, подключатся ли к делу федералы, как только коронер точно установит, что причиной его смерти стала не только передозировка. Сколько героина нужно ввести мужчине его веса, чтобы наверняка убить его. Как далеко от леса нужно припарковаться и на какое расстояние можно протащить тело мужчины, прежде чем тебя одолеет усталость и ты начнешь останавливаться. Меня беспокоит, что Олив каким-то образом впитывает всю эту информацию, но каждый раз, когда я наклоняюсь посмотреть на ее реакцию, она выглядит такой же счастливой, как и всегда. У нее на лице болтаются маленькие солнечные очки, за которыми блестят пытливые глазки. Однако ясно одно: она слушает.

Вообще Андреа счастлива, что в доме появился помощник, пока Триш на работе, поэтому днем я сижу на полу у них в гостиной и приглядываю за Олив, которая играет в куклы, а Андреа тем временем стирает, убирает в кухне или готовит что-нибудь замысловатое на ужин. В основном я просматриваю аккаунты Сары в социальных сетях, или читаю форум о преступлениях, или мечтаю о коктейле.

Именно этим я и занимаюсь, когда на второй неделе моего пребывания у Андреа мне приходит письмо от ARMY8070.

«Фото “Теслы” получше», — пишет она. К письму действительно прикреплено более четкое фото машины, снятое камерой наблюдения местного супермаркета. В заднем стекле машины отражается неоновый логотип пивоварни «Шлиц» с витрины магазина. Но что самое важное в этом фото — на нем можно разглядеть номерной знак. Иллинойсский номер.

«У тебя, случайно, нет лицензии частного детектива или доступа к архивам Департамента автотранспорта?» — спрашиваю я.

ARMY8070 снова отвечает без промедления.

«К сожалению, нет. Возможно, придется действовать через официальные каналы».

— Официальные каналы, — поморщившись, обращаюсь я к Олив. Та смотрит на меня снизу вверх.

Это значит только одно.

Набираю номер. Он отвечает со второго звонка.

— Детектив Олсен, — вместо приветствия говорит он.

— Это Марти.

— Марти, — отвечает он. И прибавляет: — Рад, что ты позвонила.

— Рано радуешься, — отвечаю я и на мгновение замолкаю, пытаясь решить, стоит ли делать этот ход.

Возможно, «Тесла» никак не связана с исчезновением Дилана. Кроме того, Олсен может передать любую полученную от меня информацию своей суровой напарнице. Снова морщу нос, глядя на Олив, а та громко хихикает.

— Где ты? — спрашивает Олсен.

— Сижу с ребенком подруги, — отвечаю я.

— Ты там живешь?

— Почему ты спрашиваешь?

Перед тем как ответить, он запинается.

— Я пару раз заходил к тебе. Тебя явно не было дома.

— Не беспокойтесь, детектив, — не скрывая горечи, отвечаю я, несмотря на то, что звоню просить Олсена о помощи. — В этом городе полно мест, где я могу спрятаться, когда меня преследует убийца.

Думаю о номерах, которые сохранила в телефоне, мужчинах, чьи звонки я игнорировала после того, как прошло первоначальное возбуждение. Некоторые, может быть, еще возьмут трубку, если я позвоню, хотя прошло так много месяцев, но я говорю это больше затем, чтобы убедить Олсена — и себя заодно — в том, насколько бессмысленна была та ночь.

— Слушай, я понимаю, то письмо тебя напугало, — отвечает Олсен. — Но у нас нет причин считать, что этот тип в тебе как-то заинтересован. Он просто использовал твое имя в качестве приманки.

— Он мне звонил, — отвечаю я, бросив взгляд в сторону кухни, надеясь, что Андреа не подслушивает.

Эту подробность я скрыла от всех, в том числе и от нее.

— Что? — спрашивает Олсен.

— Мне уже несколько месяцев приходят звонки с заблокированного номера. В трубке тишина, кто-то просто дышит на том конце провода.

— Сколько раз? — спрашивает Олсен.

Подсчитываю про себя.

— Где-то двадцать пять…

— Тебе поступило двадцать пять подозрительных звонков, и ты только сейчас об этом говоришь?

Его голос становится громче, резче. Не такой по-военному спокойный, как на работе. Скорее, как в тот момент в постели, когда я проснулась от кошмара.

— Ой, а я должна была что-то сказать, когда твоя напарница обращалась со мной, как с подозреваемым в убийстве? — с упреком отвечаю я. — Забавно. Наверное, мне показалось, что вам обоим будет на это наплевать.

— Она не моя напарница, — говорит Олсен. — И если бы я вел это дело, я бы так не поступал. Но она старомодна, она просто пыталась тебя взбесить. Напугать, чтобы ты бросила свое расследование. На самом деле она не верит, что ты отправила то письмо.

— Но она считает, что я виновата в том, что произошло, — говорю я, потому что мне трудно не представлять себя в гуще событий.

Расследуя дело сестры, запустив «Неизвестную», я положила начало цепочке событий, которые привели к смерти Дилана Джейкобса.

— Никто так не считает, — отвечает Олсен.

Ясное дело, врет, но, честно говоря, меня это даже успокаивает. Иногда приятно, когда от тебя пытаются укрыть правду, у которой такие острые зубы.

— Что ж, детектив, — говорю я, — насколько сильно ваше желание загладить передо мной вину?

Через час демонстративно захожу в здание Двадцать четвертого полицейского участка, на сей раз без сопровождения. Как всегда, держусь вызывающе. Сильвия слабо улыбается мне. Очевидно, подробности моего допроса две недели назад ей хорошо известны.

— Меня ожидает детектив Олсен, — деловым тоном заявляю я.

Она кивает и указывает в сторону общего офиса.

При моем приближении он поднимает голову, но я ничем себя не выдаю. Такое чувство, будто за мной наблюдает весь участок, — когда я прохожу, воздух вокруг дрожит от их внимания. Бросаю на стол Олсена обе распечатанные фотографии «Теслы».

— Это из Милуоки. В ночь исчезновения Дилана Джейкобса.

Рассмотрев их, он поднимает на меня глаза. Возможно, он удивлен. Или впечатлен.

— Откуда ты это взяла? — спрашивает он.

— Таргетированная реклама в социальных сетях. Подруга занимается сбором информации по нераскрытым делам.

— Интересные у тебя друзья, — замечает он, откладывая фотографии обратно на стол. — Так что именно ты просишь меня сделать?

— Ничего особенного, — говорю я. — Просто проверь номерные знаки. Выясни, кто из жителей Иллинойса парковался на улице Дилана за ночь до того, как поступило заявление о его пропаже.

— Еще не хватало, — говорит Олсен. — Я не могу проверить достоверность этих снимков. Их нельзя использовать в качестве улик.

— Ты делаешь мне одолжение, забыл? — спрашиваю я. — Я не прошу тебя использовать их в качестве улик. Я прошу проверить номерные знаки. Вот и все.

— Боюсь, что не могу сделать тебе одолжение такого рода, — скрестив руки на груди, говорит он.

— Вот не надо гнать тут партийную чушь, — тихо говорю я. Впрочем, мой горячий тон наверняка привлекает внимание окружающих. — Это мы уже давно прошли. Ты мне должен за всю эту свистопляску с допросом. За то, что после той ночи бросил меня на съедение волкам.

Олсен проводит ладонью по губам. Интересно, какую именно часть той ночи он прокручивает в памяти.

— Если ты заявишь в подкасте, что я тебе помог, я арестую тебя за вмешательство в расследование, — говорит он.

— Если вы хотели надеть на меня наручники, детектив, могли бы просто попросить, — тихо предупреждаю я, чтобы нас не могли подслушать.

Он устало качает головой, но поворачивается к компьютеру, открывает новое окно и вводит какие-то цифры. Копирует номерной знак с фотографии и нажимает «Ввод». Вижу, как он замирает, не сводя глаз с экрана.

— В чем дело? — спрашиваю я, но он молчит. — Кайл…

— Мне нужно знать, откуда у тебя этот снимок, — говорит он.

— Я тебе уже сказала.

Встаю со стула и обхожу стол, чтобы посмотреть на экран. Вижу бланк Департамента автотранспорта на регистрацию автомобиля — «Тесла модель S» с соответствующим номерным знаком и именем владельца.

Машина зарегистрирована на имя Теодора Нельсона Вриланда.

Глава 16

Три дня спустя Тед арестован. В утренних новостях показывают, как его выводят из квартиры в Викер-парке, того самого шикарного дома, где я ужинала с ним и Авой. Это роскошное место казалось пуленепробиваемым. Крепость богатства, ставшая бесполезной. Чудовище уже пробралось внутрь.

Теперь по обе стороны от него идут мужчины в костюмах — скорее всего, федеральные агенты, — а вокруг толпа журналистов. Руки, которые он держит впереди, прикрыты пиджаком, под которым наверняка спрятаны наручники у него на запястьях.

Андреа ставит на стол передо мной тарелку овсянки и накладывает Олив порцию хлопьев в миску на подносе детского стульчика. Заботится об обеих подопечных, не отрывая глаз от телевизора в гостиной.

— Поверить не могу, — говорит она.

— Знаю.

От Олсена ни слова с тех пор, как он проверил для меня номерные знаки «Теслы», но я догадываюсь, что с этим делом не все так просто, раз федералы так быстро произвели арест. Интересно, была ли «Тесла» первой уликой против Теда или последней в длинной череде связей, звеньев цепи, которая начинается с Дилана Джейкобса и заканчивается мужем Авы. А может быть, все началось задолго до Дилана. Может, все началось даже до Сары.

— Как думаешь, сколько ему лет? — спрашиваю я, указывая на телевизор.

Тед наклоняется, чтобы сесть в полицейскую машину. Коп держит руку у него на голове, чтобы не дать ему поцарапаться о косяк.

— Не знаю. Тридцать пять? Тридцать восемь? — отвечает Андреа. — Ты общалась с ним намного больше, чем я. Сама-то как думаешь?

— Примерно столько, наверное, — говорю я. — То есть он может быть одного возраста с Мэгги. Плюс-минус год или два.

— Он местный? — спрашивает Андреа, размешивая замороженную чернику в своей овсянке.

— По-моему, из Эванстона, — отвечаю я, пытаясь вспомнить, что рассказывала про мужа Ава.

— Из Эванстона? Правда? — Она замирает.

— Знаю, — говорю я, качая головой. — Это ведь невозможно, да?

— Ну, а… — Андреа на мгновение замолкает. — Человек в машине мог быть подростком?

Мои воспоминания снова меня подводят. Закрываю глаза, вызывая в памяти картины, словно заклинанием, как делала много раз. Это был мужчина. Мужчина — возможно, того же возраста, что наш отец, или чуть моложе. Мужчина, которого я так и не смогла узнать. В тех снах, где он заставляет меня убивать сестру, у него нет лица.

— Может быть, — говорю я. Потому что больше не доверяю себе. — Может, это и мог быть Тед.

— Эванстон так близко, — отвечает Андреа.

— Даже не знаю…

Вспоминаю, что говорила Ава, когда Колин рассказывал про розовое платье Сары. Она назвала это ложными воспоминаниями. Мозг создает их сам по себе, и они такие же яркие, как если бы вы все видели собственными глазами. Мозг лжет. И человек на переднем сиденье того седана вдруг превращается в юношу с квадратной челюстью и песочного цвета волосами, с золотистой кожей спортсмена, который каждый день бегает по лужайкам с ухоженной травой. Когда-то давным-давно такой юноша запросто очаровал бы мою сестру. Точно так же, как искушал меня той ночью в переулке.

Тру глаза, пытаясь избавиться от этого образа в сознании. Потому что, если я ошибаюсь насчет этого — мужчины в машине, Теда, сестры, — значит, я ничему не могу доверять. Ни себе, ни кому бы то ни было еще.

— Ты говорила с Авой? — спрашивает Андреа.

Возможно, она видит, как легко мне снова будет потерять над собой контроль. Возможно, так будет каждый раз, как передо мной возникнет вероятность получить ответы на вопросы о Мэгги. Смогу ли я пережить правду, если на самом деле узнаю ее?

— Вряд ли она сейчас захочет со мной говорить, — отвечаю я.

Арест мужа наверняка заставил ее снова пережить кошмар ареста Колина. Скорее всего, она тоже разваливается на части. И мне вдруг отчаянно хочется увидеть ее. Отчаянно хочется убедиться, что она не сердится на меня.

— Может, она не знает, что ты помогла полиции идентифицировать «Теслу», — говорит Андреа. — В конце концов, это она попросила тебя заняться расследованием.

«Тед», — думаю я. Тед загнал меня в угол в переулке и велел не лезть в это дело. Даже угрожал мне. Тед приготовил для меня ужин и вызывал у Авы улыбку.

— Так что будем делать? — спрашиваю я. — Теперь, когда мы, судя по всему, раскрыли дело?

Я знаю, что скажет Андреа, еще до того, как она открывает рот.

— Надо кое-что записать, — отвечает она.

Мы сидим в студии три часа и обсуждаем подробности дела. Но в этот раз — с Тедом в роли убийцы. Поразительно, как спустя столько времени из деталей складывается общая картина.

Остается вопрос мотива. Принадлежал ли волос в душе Сары Теду. Был ли он в квартире Сары и зачем ему потребовалось принимать душ. Возможно, Тед чувствовал себя покинутым из-за того, что Ава была занята на медфаке, настаивая на получении специальности, которая долгие годы будет вносить хаос в их жизнь, и он искал недостающего внимания у Сары.

— Но можем ли мы просто предположить, что они спали вместе? — говорит Андреа. — Разве что с натяжкой…

— Ага, с натяжкой, — отвечаю я. — Но ведь это возможно. Благодаря показаниям Дилана, мы знаем, что к Саре в последнее время никто не приходил домой. Значит, Дилан просто не знал, что этот человек там. И Колин тоже. А зачем кому-то тайно принимать душ у Сары в квартире, если не после секса?

— Значит, Тед убил Сару, чтобы она не проболталась об их интрижке? — спрашивает Андреа, прервавшись на секунду, чтобы поправить микрофон перед собой. — Неужели она представляла для него такую большую угрозу?

Олив наблюдает за нашей дискуссией со своих детских качелек в углу. На удивление тихий наблюдатель.

— У них с Авой как раз начинались серьезные отношения, — отвечаю я. — Ты бы видела этого парня. Он лучший во всем. Я могу представить, что он был готов убить Сару, лишь бы не лишиться своей идеальной жизни.

— Хочешь сказать, идеальной жены, — отвечает Андреа.

— Допустим, Сара покидает квартиру, чтобы встретиться с друзьями. Из судебных транскриптов и материалов по делу Сары нам известно, что Колин приехал на бабушкин день рождения в ресторане «О Шеваль» на такси. — Андреа кивает. Чувствую, как между нами нарастает та самая бурная энергия, то самое волнение. — Но Ава и Тед в протоколе заявили, что прибыли на ужин отдельно друг от друга. Ава из квартиры, а Тед с работы.

— Его офис всего в пятнадцати минутах езды от квартиры Сары, если верить Гуглу, — перебивает Андреа.

— Точно! Значит, он запросто мог поджидать ее на улице, когда она уходила к друзьям. Мог убедить ее сесть с ним в машину, а потом убил.

— В машине?

— Почему бы и нет? — отвечаю я. — Полиция так и не установила, где именно ее убили. Решили, что Колин убрался в квартире, но нет доказательств, что ее не могли убить в другом месте. Тогда Теду оставалось только положить труп в багажник, и у него была куча времени, чтобы приехать в «О Шеваль» до Колина.

— И он просто сидел в ресторане, с трупом в багажнике? — спрашивает Андреа.

Это даже не столько вопрос, сколько восклицание, выражающее неверие. Отвращение.

— А потом, после обеда, Ава отвезла бабушку и Колина по домам, а Тед якобы вернулся в офис, чтобы закончить кое-какую работу. Домой он приехал поздно. То есть Тед вполне мог съездить в ЛаБаг-Вудс и похоронить там труп Сары Кетчум. Ни Ава, ни Колин ничего бы не заподозрили.

— А после того как Колину вынесли приговор, его идеальная жизнь встала на место, — заключает Андреа. — Они с Авой поженились и планируют создать нормальную семью.

— Вот только, — говорю я, — единственная ложка дегтя в этой бочке меда — нескончаемый крестовый поход Авы в деле освобождения Колина. Это так влияет на нее, что она не может претворить в жизнь ни один из их планов. Она не хочет замедлять темп на работе или рожать детей, пока Колин не выйдет на свободу.

Вспоминаю наш ужин в «Чикаго Дайнер», во время которого Ава утверждала, что Тед поддержал ее решение сделать аборт после вынесения Колину обвинительного приговора. Теперь я задумываюсь о том, не скрывало ли это понимание нечто более жуткое, глубокую обиду на Колина. Желание сделать все, лишь бы вернуть свою образцовую жизнь в нормальное русло.

— И когда Ава заговорила о том, чтобы связаться со мной, о потенциальной связи между Мэгги и Сарой, Тед, должно быть, понял, какую опасность я для него представляю. У Авы были материалы по этому делу, где упоминался дополнительный волос, а с этого волоса были взяты образцы ДНК.

— Но ДНК Теда не было в системе, — говорит Андреа.

— Однако дополнительное расследование вполне могло погубить его, если бы его когда-нибудь попросили предоставить образец ДНК. А Дилан был незавершенным делом. Дилан — единственный, кто мог бы подозревать, что у Теда с Сарой интрижка. Поэтому Тед пошел в библиотеку и предвосхитил эту часть расследования. Выдал себя за меня в письме, пригласил Дилана на встречу. Убил его. Вернулся в Чикаго и снова бросил тело в ЛаБаг-Вудс. Двойной результат: он помешал Дилану поделиться какой-либо информацией по делу Сары и дискредитировал меня в глазах полицейских Чикаго. Все, что бы мы ни обнаружили, показалось бы им не заслуживающим доверия.

— Но подожди, — говорит Андреа. — Почему он бросил труп здесь? Почему не в Милуоки?

— По той же причине, по которой все решили, что Колин бросил Сару в том лесу, — отвечаю я. — Знакомая территория. Однажды он уже так поступил, а Сару нашли совершенно случайно несколько дней спустя после того, как дождь смыл почти все улики, которые могли связать ее с Тедом.

— Все-таки это большой риск, — говорит Андреа.

— Посмотри на это так, — говорю я. — Дилан уже несколько месяцев числился пропавшим в Милуоки. Полиция Милуоки связала это с делом Сары только после того, как мы дали им наводку. А искать в ЛаБаг-Вудс стали только потому, что я это предложила. Иначе Дилана никогда бы не нашли.

— То есть теперь Теда посадят за два убийства вместо одного.

— И если все пойдет как надо, — отвечаю я, — Колин Маккарти выйдет из тюрьмы.

— Получается, Ава освободила брата, но, сама того не зная, бросила подозрение на мужа, — говорит Андреа. — Натуральный дурдом. Даже представить себе не могу.

Я чувствую, как в кармане у меня вибрирует телефон. Глянув на экран, останавливаю запись на компьютере.

— Легка на помине? — спрашивает Андреа.

— Поверить не могу, — говорит Ава, когда я беру трубку. — Честное слово, поверить не могу. Вот же говнюк!

Она аж шипит. Слышу вибрацию настоящей ярости в ее голосе. По правде говоря, меня это слегка успокаивает. Я боялась, что будут слезы. Боялась, что заодно и меня сочтут виноватой. Что Ава, вероятно, захочет свалить все на гонца.

— Это ДНК? — спрашиваю я. — Из душа? Благодаря этому его арестовали?

— В воскресенье мне позвонили и сказали, что нашли тело Дилана Джейкобса. Полиции нужны были образцы нашей ДНК — всех, кто был причастен к делу Сары, — чтобы исключить нас из списка подозреваемых, — говорит Ава. — Я принесла им расческу Теда и сдала образец слюны. Без малейших колебаний. Наверное, они считают меня наивной дурой. — Она горько усмехается.

Значит, это правда, думаю я. Они получили образец ДНК Теда. Должно быть, сравнили его с чем-то — с волосом в душе или с чем-то, что обнаружили на теле Дилана. Заметив, что перестала дышать, отвожу микрофон телефона подальше от лица. Несколько раз вдыхаю и выдыхаю в сложенные ладони, чтобы остановить панику и гипервентиляцию.

— Даже представить не могу, каково тебе сейчас, — отдышавшись, говорю я. — Ава, мне так жаль.

— Не стоит, — шипит она. — Этот подонок, этот поганый ублюдок. Из-за него я потеряла годы, которые могла бы провести с братом. Мой младший братик потерял годы жизни из-за того, что меня настолько ослепила любовь, что я не могла видеть то, что было прямо под носом.

— Ты не виновата, — говорю я, хотя это пустой звук.

В детстве я слишком часто слышала эти слова и теперь не могу произнести их хоть с какой-то уверенностью. И я понимаю ярость Авы. Я знаю, что значит быть до конца преданной сестре или брату. Быть готовой смести все остальное в твоей жизни ради этих уз.

— Знаешь, Дилан мне как-то позвонил, — говорит Ава, и до меня доносятся ее всхлипы. Неужели она плачет? — После того, как Колину вынесли приговор. Сказал, что ему казалось, будто Сара встречается с кем-то еще.

— Дилан тебе так сказал? — переспрашиваю я.

— Да. Они с Колином никогда друг другу не нравились, но даже у него были сомнения после суда. Он говорил, Сара упоминала, что к ней приходил парень. Парень постарше, который ей нравился. Заставила Дилана поклясться, что он никому не расскажет.

Ава снова смеется, и на сей раз звук точно напоминает всхлип. Я понимаю, что она все-таки плачет. Никогда не видела, чтобы Ава плакала.

— Мне такое даже в голову не могло прийти, — продолжает она. — Даже мысли не возникало, что это мог быть Тед. Парень постарше. Черт возьми! Боже мой!

— Дилан сообщил об этом в полицию? — спрашиваю я.

— Не знаю. Я говорила ему, что надо сообщить. Но, видишь ли, во всем, что не касалось вины Колина, они были так близоруки, что, наверное, не обратили на Дилана внимания. Надо мне засудить их к чертям собачьим.

— Ава, — осторожно говорю я, не желая выдавать появившееся у меня подозрение, — ты когда-нибудь рассказывала Теду, что тебе сказал Дилан? О том, что Сара встречалась с кем-то еще?

Стоило мне задать этот вопрос, как я понимаю, что совершила ошибку. Это ведь Ава, и она сообразительнее всех, кого я знаю.

— О господи, — говорит она. — Думаешь, Тед поэтому напал на Дилана?

— Не знаю, — поспешно заявляю я, но без особого пыла. Я повинна в том же, в чем и она. Тоже верю, что каким-то образом несу ответственность за беды, выпадающие на долю моих близких. Мы с ней всесильны. — Давай пока сосредоточимся на Колине, — говорю я. — Как скоро ты сможешь вытащить его?

На ум приходят его сломанные пальцы. Думаю о побоях, которые он только что перенес. О сломанных ребрах. Треснутой глазнице. Надо поторопиться. Мы должны освободить его, пока с ним не произошло что-нибудь еще более ужасное.

Будто из холодных, безмолвных водных глубин, всплывает новая вероятность. Возможно ли, что со своими деньгами и связями в этом городе Тед мог купить подобное насилие? Вдруг он может подсунуть подходящему человеку необходимую сумму и заказать убийство Колина?

— Нужно подать апелляцию на имя судьи и прокурора штата, — говорит Ава. — Просто так его не выпустят, по крайней мере до вынесения приговора Теду. А на это могут уйти… не знаю. Может, даже годы.

— Что за апелляция? — спрашиваю я.

— Нужно оказать публичное давление на судью и заставить его снять с Колина обвинения. Даже надавить на губернатора. А прокурор штата должен отказаться выдвигать дополнительные обвинения.

— Публичное давление, — говорю я, как будто только что наконец поняла смысл этих слов. — Ты имеешь в виду подкаст.

— Ты должна закончить его. Выпустить. Как можно скорее.

— Мне нужно поговорить с Андреа. — Бросаю взгляд в дверной проем. Андреа кормит Олив за столом для завтрака. Однако я знаю, что она слушает мою часть разговора, потому что стоит мне произнести ее имя, как она тут же переводит на меня взгляд. — Не знаю, как быстро мы сможем все это смонтировать и выпустить.

— Если что-то надо, я помогу, — говорит Ава. — Деньги, ресурсы. Могу дать любое интервью, какое захотите. Спрашивайте о чем угодно.

— Ладно, — обещаю я. — Попробуем. Наверное, сможем что-нибудь собрать в течение нескольких недель.

Смотрю на Андреа, приподняв брови. Она медленно кивает.

— Мы должны это сделать, Марти! — В голосе Авы слышится нотка отчаяния. — Я должна это исправить.

— Знаю, — отвечаю я. — Сделаем.

Когда я отключаюсь, на меня снова обрушивается знакомое ощущение силы. Я знаю, что приняла в этом участие. Наконец-то я помогла свершиться справедливости.

Глава 17

Подкаст становится сенсацией. В нем есть все, чего хочет народ: мертвая девушка; два бесстрашных следователя; безвинно осужденный паренек из рабочей семьи с трудным детством; неправомерные действия полиции и новое убийство. И, конечно же, плюс ко всему — арест привлекательного, привилегированного убийцы. Тед мелькает по всем кабельным каналам, его лицо с высокими скулами на передовице всех таблоидов в супермаркетах. Тед Вриланд в одночасье стал Патриком Бэйтменом. Ганнибалом Лектером. Джеком-потрошителем, с которого наконец сняли маску. Один из трендов на «Твиттере» после выпуска каждой серии подкаста — «Банди[21] 2.0».

Андреа смонтировала семь серий с мастерством дирижера симфонического оркестра. Казалось, она всегда знала, где подчеркнуть те или иные детали, а где сделать паузу для проявления человеческих эмоций. Ко времени выхода пятой серии, суд над Тедом назначен на весну следующего года, и эту историю освещают все крупные новостные агентства в стране.

У меня бессонница.

Когда после ареста Теда я вернулась к себе в квартиру, сны стали только хуже. Что бы я ни делала, все равно просыпаюсь посреди ночи в луже пота и не могу больше заснуть. Я пробовала теплое молоко, золпидем и ходить кругами по квартире. Но почему-то я всегда оказываюсь на диване, где пью водку и смотрю все, что показывают по телику от трех ночи до восьми утра.

А это проблема, потому что внимание прессы внезапно переключилось на нас с Андреа. Ходят слухи, Колина освободят со дня на день, и из Лос-Анджелеса звонят менеджеры, обещающие документальные передачи и мини-сериалы в жанре тру-крайм. Подруга Андреа, книжный агент, уговаривает нас написать об этом деле книгу, которую она могла бы продать. Со мной уже связалось множество издательств, предлагая мне написать мемуары, историю о бесплодном поиске сестры. Именно так это назвал один из издателей. Бесплодный.

Каждый час поступают запросы на интервью. От всех сразу — от «Нью-Йорк таймс» до «Ред Ай». Поэтому сейчас мне совсем не к лицу быть невыспавшейся, пьяной в восемь утра и страдающей от похмелья к полудню.

Хотите верьте, хотите нет, но проблема отчасти заключается в Марко. Вернее, в том, что Марко сказал мне на прошлой неделе, когда мы выпустили четвертую серию подкаста. Я приехала в клуб «Раш» и застала там скучающего аудиотехника, работающего с клубной звуковой системой со скоростью человека, чья дневная доза кофеина давно перестала действовать.

— Пипец, — сказал Марко, когда я присоединилась к нему за стойкой. — Говорят, сможем открыться не раньше чем через час.

— Отлично, значит, нам платят за то, что мы ничего не делаем, — ответила я, присев за стойку и вытащив ноутбук.

— Какой в этом смысл без чаевых? — спросил Марко.

Я пожала плечами.

— Зато у меня есть время поработать на стороне.

Тут мне повезло. По правде говоря, я уже опаздывала с монтажом бонусного контента, который мы выкладывали на сайте. За это отвечала я, поскольку Андреа монтировала само шоу. В основном это были расширенные версии интервью, мелкая редактура. Я должна была убедиться, что на записи все хорошо слышно, но, с тех пор как арестовали Теда, не могла сосредоточиться даже на этом.

— Главное, чтобы босс не увидел, как ты занимаешься этим в рабочее время, — сказал Марко, когда я начала править звук записи визита к Колину в тюрьму.

— А что он сделает, уволит меня за то, что не уделяю внимания клиентам? — спросила я, указав на пустой зал перед нами.

— Он думает, ты и так уволишься, — ответил Марко. — Думает, ты для этого места слишком хороша, раз теперь прославилась в качестве журналиста-любителя.

— Он прав, — сказала я, нажав клавишу пробела, чтобы запустить запись, пытаясь привести в порядок звук в том месте, где Колин входит в комнату.

Обнимая Аву, он находился дальше от микрофона, чем во время интервью. Я пыталась вывести на первый план диалог, при этом сведя к минимуму окружающие шумы.

— Это что? — спросил Марко, указывая на ноутбук.

— Запись моей первой встречи с Колином Маккарти в тюрьме, — ответила я, повторно включая звук.

— А почему он говорит по-португальски? — спросил Марко.

— Они с сестрой в детстве общались на нем с бабушкой, — ответила я. — Видимо, до сих пор иногда говорят на нем. Особенно если Колин говорит что-нибудь оскорбительное. Например, про мои сиськи. — Я секунду помолчала. — Ты знаешь португальский?

— Конечно, у меня мама из Бразилии, — ответил Марко. — К тому же я от природы полиглот. Это помимо того, что я невероятно красив.

— Да уж, слышала, — сказала я, снова повторяя запись, чуть-чуть поправляя уровень громкости. — И невероятно тщеславен.

— Включи момент, где он говорит про твои сиськи, — хитро глядя на меня, попросил Марко. — Хочу послушать, что ему есть сказать.

— Просит ее в следующий раз привести ему женщин с сиськами побольше. Или типа того… Подозреваю, Ава перевела для меня только в общих чертах. — Я включила звук, чтобы Марко послушал.

— Дорогуша, он говорит не это, — положив руки на бедра, сказал Марко.

— О чем ты? Что он сказал?

— Включи еще раз, — попросил он и наклонился поближе. Затем кивнул, будто подтверждая собственные подозрения. — «Все готово?»

— Что? — воскликнула я.

— Вот что он говорит. Говорит ей, что устал ждать, и спрашивает: «Все готово?»

— Марко, Богом клянусь, если ты сейчас меня подкалываешь… — начала я, но Марко поднял обе руки, театрально сдаваясь.

— Не убивай гонца, детка, — сказал он. — Покажи это долбаному переводчику, если хочешь. Тебе скажут то же самое.

— Ты серьезно? — спросила я, снова — уже для себя — проигрывая отрезок записи, пытаясь воскресить в памяти тот момент.

Колин сказал что-то, чего я не поняла, а потом Ава стукнула его по руке, пожурила и представила мне. Или, может, она не била его по руке. Я попыталась вспомнить. Может, она стукнула его по плечу. В знак подтверждения.

— Никому об этом не говори! — На всякий случай я сурово посмотрела на Марко.

— Да кому я скажу? — спросил он, налив себе шот и предложив мне второй.

Я покачала головой. Еще не хватало сейчас пить. Мне казалось, меня вот-вот стошнит.

Возможно, это ничего не значит. Пытаюсь себя в этом убедить. Может, это просто мимолетный, бессмысленный обмен фразами между братом и сестрой. Или Колин спрашивал о подкасте или следующей апелляции. Но меня не отпускает один-единственный вопрос: почему Ава солгала мне об этом? Зачем она сказала мне, что ее брат отпустил сексистскую шуточку о моей груди, за которую ей пришлось извиняться, если это не так? Вот вопрос, который не дает мне покоя. Не дает мне спать. Потому что я хорошо помню этот момент — ее якобы признание. Именно тогда я ей поверила. Иногда я думаю: не был ли этот момент подстроен специально для того, чтобы заставить меня доверять ей?

Андреа я об этом не рассказываю. Никому не рассказываю. Это подозрение кажется опасным, как будто может нанести вред, даже если просто облечь его в слова. Это как подозревать кого-то в педофилии или супружеском насилии. Кроме того, я толком не знаю, в чем именно заключаются мои подозрения. Не знаю, как это высказать, разве что прибегнуть к самым простым, самым общим словам. Ава лжет. И Ава, и Колин лгут.

Однако это все-таки одна вскользь брошенная фраза в противовес всем уликам против Теда. Об этом я напоминаю себе, принимая на себя удар за ударом в спортзале. Мой партнер по спаррингу постоянно побеждает меня, а инструктор упрекает меня в том, что я отвлекаюсь. Бью по тяжелой груше до тех пор, пока не заболят распухшие руки. Пью водку. Напоминаю себе: у них есть его ДНК. Хронология событий верная. Его машина стояла на улице возле квартиры Дилана Джейкобса в ночь, когда он исчез. Его убил Тед. Тед убил их обоих. Проснись. Проснись. Проснись.

Глава 18

— Никогда не угадаешь, кто оставил мне вчера голосовое сообщение, — говорит Андреа, когда я вваливаюсь к ней в квартиру наутро после выхода шестой серии.

После ареста Теда, после того как прекратились молчаливые, заполненные звуком дыхания звонки, я ночую у себя, однако днем, как правило, все равно провожу время у Андреа. Сегодня я не до конца понимаю, похмелье у меня или же я до сих пор пьяна. Знаю лишь, что взяла такси, вместо того чтобы ехать на велосипеде, потому что твердо верила, что погибну, если в таком состоянии поеду по дороге. Мир вокруг взял в привычку периодически менять положение, дрожать и пульсировать, угрожая выбить почву у меня из-под ног. От этого меня мутит, а земля под ногами кажется мягкой и неровной. Это ощущение — когда законы физики вдруг становятся непостоянными и в любой момент готовы перестать действовать — мне знакомо. Это ощущение сна.

— Кто? — спрашиваю я.

— Уолтер Кетчум, — отвечает Андреа.

Бросаю на диван сумку, которая тут же падает на пол. Вздрагиваю, когда компьютер внутри нее ударяется о ковер.

— Отец Сары?

— Он самый.

Она кладет телефон на стол и включает сообщение через спикер, а я тем временем опускаюсь на пол и подползаю к Олив, которая играет с набором ярких деревянных кубиков. Пока идет сообщение, я помогаю ей начать строить нечто, что я могу назвать лишь невероятно впечатляющей — пускай и не очень стойкой — башней принцессы.

— Это сообщение для Андреа Джонсон, — раздается в динамике суровый голос. — Я звоню насчет вашего подкаста о моей дочери.

На том конце линии слышен какой-то шорох. Или это человек откашливается.

— Что это? — спрашиваю я, но Андреа прижимает к губам палец, и тут снова звучит голос:

— Я просто хочу, чтобы вы знали: вам должно быть стыдно, — говорит он. Голос искажают то ли эмоции, то ли алкоголь. Или и то и другое. — Убийца Сары получил по заслугам. Он оказался за решеткой. Но из-за вас двоих… Мне только что сообщили, что из-за вас его освободят к концу недели. Так что я звоню, чтобы сказать: надеюсь, вы получите по заслугам. Очень на это надеюсь.

Сообщение обрывается, оставляя после себя мертвую тишину.

— Думаешь, он был пьян? — спрашиваю я, чувствуя, как мое собственное похмелье давит мне на глаза и тревожит желудок.

— Похоже на то, — отвечает Андреа. — А ты бы на его месте не напилась?

— По крайней мере, он остановился прежде, чем назвал нас суками.

При этом я театрально закрываю руками уши Олив, а ей это не нравится. Она повизгивает в знак протеста, поэтому я так же быстро отпускаю ее.

— Прости, прости, — говорю я, ободряюще похлопав ее по спине. — Со временем ты выучишь все эти слова.

— Видишь ли, если он сделает публичное заявление, это может стать для нас проблемой, — говорит Андреа. — Может показаться, что мы не учитывали благополучие семьи.

— Андреа, мы приложили все усилия, чтобы разыскать его, разве что частного детектива не наняли. Мы не виноваты, что он только сейчас объявился.

— Знаю, — говорит Андреа. — Просто говорю, что это не очень хорошо выглядит.

— И что ты предлагаешь? — спрашиваю я, отчасти уже боясь услышать ответ.

— Думаю, тебе стоит ему перезвонить, — отвечает Андреа. — Поговорить с ним о Мэгги, о своем опыте общения с Тедом. Рассказать о своей семье. По-моему, если кто и сможет его успокоить, то только ты.

— Можно мне об этом подумать?

— Уже четверг, Марти.

— И что?

— А то, что если Колина должны освободить в конце недели, то это произойдет сегодня или завтра. У нас нет времени ждать.

— Андреа, я почти уверена, что до сих пор не протрезвела, — говорю я. Для нее это не новость.

— Он, к счастью, не сможет унюхать, как от тебя несет перегаром, — отвечает она. — Если ты достаточно трезва, чтобы строить башенки из кубиков с Олив, значит, можешь и позвонить.

Смотрю на Олив. Та как будто упрекает меня взглядом за мое поведение. Андреа протягивает мне телефон, и я беру его.

После пяти звонков на том конце линии раздается щелчок. На мгновение думаю, что меня переведут на голосовую почту, но нет ни приветствия, ни звукового сигнала. Отвожу телефон от лица, но дисплей по-прежнему показывает активный звонок.

— Мистер Кетчум? — говорю я и жду ответа. Он молчит. — Мистер Кетчум, это Марти Риз. Я надеялась немного поговорить с вами о деле вашей дочери.

— О чем тут говорить? — отвечает голос на том конце линии.

Его усталость напоминает мне моего отца перед смертью, наступившей в процессе его успешных попыток убить себя с помощью сигарет и выпивки после исчезновения Мэгги. «Отец и дочь — одного поля ягоды», — непроизвольно думаю я.

— Ну, прежде всего я бы хотела выразить наши соболезнования по поводу случившегося с Сарой. Я лишилась сестры, поэтому более-менее представляю, как это ужасно — перенести утрату ребенка в семье.

Андреа следит за мной во время разговора и кивает. По крайней мере, я не настолько пьяна и еще могу связно высказать соболезнования.

— Это не значит, что в данном случае вы правы, — осторожно отвечает Уолтер тоном, на который некоторые родители переходят, когда общаются с ровесниками своих детей.

— Знаю, — отвечаю я. — И в связи с этим мне хотелось бы постараться успокоить вас: во всем виноват Тед Вриланд. Я встречалась с ним пару раз. В какой-то момент он стал угрожать мне из-за моего расследования. Я действительно верю, что он способен на убийство, если это позволит ему поддерживать свое богатство и социальный статус.

Говоря это, я вдруг понимаю, что на самом деле не совсем в этом убеждена. А даже если это правда, я не уверена, что Сару убил именно он. Снова думаю об Аве и Колине. О тех словах, которыми они обменялись в тюрьме. Во многом я уже ошиблась, позволив фрагментам мозаики, которые якобы хорошо подходили друг другу, ослепить себя.

— Наверное, нам с вами просто придется признать, что на этот счет наши мнения расходятся, юная леди, — отвечает Уолтер.

Как ни странно, меня это успокаивает. Как будто я снова говорю со своим отцом. Он всегда был рассудительным человеком даже в наихудшей ситуации.

Олив начинает ерзать на ковре возле меня, и я прикрываю микрофон рукой, чтобы заглушить звук.

— Извини, — одними губами произносит Андреа, берет девочку на руки и уносит ее в детскую.

— Это все? — спрашивает Уолтер.

И мне в голову приходит мысль, как будто чья-то невидимая рука касается струн моей памяти. Ведь мы пытались разыскать Уолтера, потому что у нас к нему были конкретные вопросы. Из глубин моего расслабленного от алкоголя мозга всплывает имя. Откровение, вызванное раскованностью пьяного человека.

— Честно говоря, я бы хотела задать вам один вопрос, — говорю я. — Эбигейл Вудс — ваша сестра?

— Кто? — спрашивает Уолтер.

— Эбигейл Вудс, — повторяю я. — Я ездила в дом на Гэлли, где вы жили, и нынешний владелец сказал, что дом раньше принадлежал женщине по имени Эбигейл Вудс. Я точно не знаю, это ваша родственница или вы снимали у нее дом…

Замолкаю и жду, что он прояснит ситуацию. Однако на том конце провода — тишина.

— Марти, да?

— Да, — говорю я.

— Я не понимаю, о чем вы, — отвечает он. — Гэлли — это где?

— Гэлли-роуд, — говорю я. — В Сатклифф-Хайтс.

— По-моему, у вас неправильная информация, — отвечает Уолтер. — Я жил в Палос-Хиллс. Я никогда не жил на Гэлли-роуд.

— Но… — собираюсь возразить я.

Это была одна из тех подробностей дела, в которой я была твердо уверена, — связь с Мэгги. Наш дом в Сатклифф-Хайтс выходил на Гэлли-роуд. Дом номер четыре-шесть-ноль-три было видно с нашего заднего балкона. Но, пытаясь вспомнить, откуда я впервые узнала об этой связи, вдруг понимаю: это Ава рассказала мне, что Уолтер жил на Гэлли-роуд. Я поверила ей на слово.

Вспоминаю чувство, посетившее меня год назад в то утро, когда я получила результаты анализа ДНК Неизвестной. Когда повесила трубку, поговорив с детективом Олсеном, и села в поезд на Синей линии, идущий на восток. Мы с Эриком должны были встретиться в Вест-Луп и поужинать вместе. Все вокруг меня гудело, звуки терялись в стуке колес поезда и коротком, резком шипении моего дыхания.

В вагоне стоял запах тел в замкнутом пространстве, который всегда ассоциировался у меня с животными. Как островато-соленый запах в вольере с жирафами в зоопарке Линкольн-парка. Однако в тот день этот запах напоминал дополнительный элемент в составе воздуха, словно дым, вытесняющий кислород, из-за чего воздух становился разреженным. Сколько бы вдохов я ни делала, никак не могла надышаться.

Я рухнула на пол в вагоне напротив дверей. Ноги людей вокруг меня сдвинулись, подошли ближе. Хотя я сидела, мне все равно казалось, что от малейшего движения поезда я вот-вот упаду.

— С вами все в порядке? — Рядом со мной встал на колени мужчина. Я могла его видеть. Покачала головой, но промолчала. — Вы чувствуете боль в груди?

Я покачала головой. Нет, если не считать затрудненного дыхания и физических усилий, которые приходилось прилагать, чтобы полностью раскрыть мехи своих легких, пытаясь надышаться.

— Вам трудно дышать? — спросил мужчина. Лысый, темнокожий, очки в темной оправе. На пальце поблескивало обручальное кольцо. — У вас астма?

Я снова покачала головой.

— Паническая атака?

Интересно, откуда мне знать, паническая ли у меня атака. Может, это можно определить, если через такое уже проходил. Может, на самом деле у меня что-то серьезное — легочная эмболия, или анафилактический шок, или первые симптомы сердечной болезни, о которой никто не знал, — и если бы я подтвердила, что у меня паническая атака, то не получила бы лечения, необходимого, чтобы спасти мне жизнь.

Пока я пыталась решить, что ответить, поезд резко затормозил на станции и двери открылись. Мужчина не двинулся с места, но протянул руку, чтобы помешать толпе пройти между нами на пути к выходу. Я чувствовала, как из глаз у меня текут слезы.

— Накройте рот сложенными руками, — сказал он, наглядно демонстрируя действие.

Двери со звоном закрылись.

Я сделала, как он сказал, дыша в сложенные ладони.

— Постарайтесь немного помедленнее. Дышите глубоко, — сказал он.

По коже у меня прошел туманный, влажный холодок. Но наконец мне удалось сделать вдох. Затем еще один.

Двери то открывались, то закрывались, мимо нас двигались люди, а мы так и оставались на месте. Я дышала в ладони, он смотрел, как я дышу.

И я помню то чувство, когда сидела на полу вагона метро, пытаясь отдышаться, а мужчина — Нэйт, его звали Нэйт, — успокаивал меня. То чувство, как будто меня обволакивает ледяной туман. Теперь, когда я говорю с Уолтером Кетчумом, я снова это чувствую. Как будто меня поглощает плотное, ледяное облако. Как будто что-то затмило солнце.

— Спасибо, что уделили мне время, мистер Кетчум, — говорю я, и собственный голос кажется мне тихим, далеким.

— Послушайте, — говорит Уолтер. — Я понимаю, что вы никому не хотели причинить вред. Наверное, я слишком много наговорил во вчерашнем сообщении. Но вы должны знать… Как я всегда говорил Саре, дорога в ад выложена благими намерениями. И я до гроба буду уверен, что мою девочку убил именно Колин Маккарти.

— Мне жаль, — сдавленным голосом говорю я. — Мне очень, очень жаль.

Чувствую влагу на лице и понимаю, что по щекам у меня скатились две одинокие слезы. В телефоне раздается щелчок.

Поднимаю голову и упираюсь взглядом в Андреа — она стоит в коридоре и наблюдает за мной.

В ожидании суда Тед содержится в Столичном исправительном центре в Чикаго. По рекомендации прокурора штата ему отказали в залоге, поскольку его значительные финансовые ресурсы и крепкие связи в деловом мире Чикаго могли бы помочь ему бежать. Поэтому мне ничего не остается, кроме как поехать на юг по Коричневой линии до библиотеки имени Гарольда Уошингтона и пройти несколько кварталов — мимо вывески «Отель только для мужчин», на которую Мэгги указала мне во время одного из наших ранних приключений в городе, где прятался герой Харрисона Форда в фильме «Беглец», — чтобы навестить его.

Скорее всего, мне бы и в голову не пришло встречаться с Тедом, если бы на прошлой неделе я не обнаружила у себя в почтовом ящике конверт с обратным адресом СИЦ, а в нем — наполовину заполненный бланк на посещение. Тед четко заполнил раздел для заключенных идеальным, каллиграфическим почерком, а вторую половину должна была заполнить я. Мне было интересно, что он мог бы сказать мне, еще до разговора с Марко, поэтому я заполнила бланк и отослала назад. Вчера утром, после того как я вернулась домой от Андреа и приняла долгий, отрезвляющий душ, я получила голосовое сообщение, где говорилось, что мое посещение одобрено.

СИЦ расположен в странном здании — треугольном небоскребе из камня песочного цвета. Вместо окон — длинные вертикальные прорези, а на расстоянии квартала или двух можно разглядеть забор, окружающий двор на крыше. Помню, в прошлом сто раз проходила мимо, не обращая на это здание внимания. Просто неуклюжий образец городской архитектуры посреди красивых чикагских построек, которыми знамениты районы Саут-Луп и Принтерс-Роу. Старые типографии с огромными, мощными окнами. Возвышающаяся над всем этим башня с часами вокзала Дирборн. Лишь позже, став старше, я поняла, что башня, расположенная всего в нескольких кварталах оттуда, — это тюрьма.

Однако после визита к Колину я знаю, чего ожидать. Мою сумочку просвечивают, а затем меня провожают в большую общую комнату, где я сажусь за низкий металлический стол. Тед входит через дверь на противоположном конце комнаты и осматривает помещение, прежде чем подойти ко мне.

— Быстро ты, — говорит он, занимая место напротив.

В оранжевой тюремной форме он выглядит странно. Без дорогих рубашек и хорошо сшитых брюк кажется меньше.

— Не видела смысла в том, чтобы тратить время, — отвечаю я. — Сегодня Колина должны выпустить.

Тед слегка вздрагивает, стиснув зубы с такой силой, что у него около ушей проступают мышцы.

— Что ж, очко в пользу справедливости, да? — с плохо скрываемой злостью произносит он. Он откидывается на спинку стула, неумело подражая наглости, с которой держался в тюрьме Колин. Ему это не подходит, и это заметно. — Я не могу обсуждать свое дело, — говорит он. — Так что не уверен, зачем именно ты здесь.

— Ты сам прислал мне бланк, — отвечаю я. — Я думала, ты хотел меня видеть.

— Точно. Наверное, я сомневался, что ты действительно придешь, — говорит Тед, а потом слегка улыбается. Или, может, кривится. — Наверное, просто представлял себе все, что скажу, если ты когда-нибудь придешь.

— Ну, вот твой шанс, — отвечаю я.

— Ты так уверена в своей безупречности, — говорит он. — Поверь мне, я знаю, что это такое. Долгое время я сам так жил.

— Тед, я уже ни в чем не уверена, — отвечаю я. Чувствую себя такой жалкой. Обессиленной. Я хочу, чтобы кто-нибудь сказал мне правду. Хочу поверить кому-нибудь, если этот человек уверяет меня в своей честности. Наклоняюсь вперед, положив обе ладони на стол между нами. — Тед. Прошу тебя. Ты ее убил?

— Я вообще едва знал Сару Кетчум. Конечно, я ее не убивал.

— Я не про Сару, — отвечаю я.

Он секунду непонимающе смотрит на меня, а потом издает быстрый, невеселый смешок. Я молчу. Тед закрывает глаза. Прижимает руку ко рту.

— Ты сумасшедшая, ты это знаешь? — сквозь пальцы говорит он. А потом тоже наклоняется ко мне, открыв глаза и уставившись на меня. Его глаза лихорадочно блестят, как будто у него жар. Зрачки расширены. — Я не убивал твою проклятую сестру. Я никого не убивал. Все это безумие. Я не убивал Дилана Джейкобса или Сару Кетчум.

— Тогда кто это сделал, Тед? — спрашиваю я.

— Ты не поверишь, даже если я скажу тебе правду, — шипит он в ответ, как будто его рот полон яда.

Он по-прежнему так красив. Интересно, каково человеку вроде него здесь, за решеткой. Здесь нет места миру правил, из которых он всю жизнь извлекал выгоду. Теперь все его правила исчезли.

— Если Сару убил Колин, то кто убил Дилана? — спрашиваю я и вижу, что он немного удивлен тем, что я готова подумать об этой возможности.

— Ты же умная девочка, — говорит он. — Поэтому я и отправил тебе бланк. Перестань хоть на секунду вести себя так глупо, черт возьми, и сразу все поймешь.

Оттолкнув стул, он встает и возвращается через дверь, в которую вошел. А я остаюсь одна в комнате для посещений исправительного центра, и в висках у меня стучит кровь.

Вернувшись домой из СИЦ, получаю сообщение от Авы. Это селфи — ее и Колина, оба широко улыбаются, щурясь на солнце. Они где-то на улице. Значит, это произошло. Колин Маккарти вышел на свободу.

Глава 19

Ава садится на стул во второй спальне Андреа, который обычно занимаю я у нее в студии. Мы обе пришли к выводу, что это интервью должна провести Андреа. Она более объективна. Она не так близка с Авой вне подкаста, никогда не была у нее дома. Не знакома с Тедом.

Я не рассказываю Андреа, что теперь мне претит мысль о том, чтобы брать у Авы интервью. Я не могу определить, говорит ли она правду. О Колине. О том, где жил Уолтер Кетчум. И, наверное, я больше не смогу притворяться, что верю ей.

— Спасибо за то, что присоединилась к нам сегодня, — говорит Андреа, включив оборудование для записи.

Ава надевает наушники и наклоняется ближе к микрофону.

— Я рада быть здесь. Хотя предпочла бы, чтобы это было при других обстоятельствах.

— Точно, — говорит Андреа. — Наверное, тебе в последнее время пришлось очень нелегко.

— Ну, последние семь лет в целом выдались нелегкие, — отвечает Ава. — Так что все то, что творится сейчас… Наверное, это прозвучит странно, но какая-то часть меня испытывает неимоверное облегчение оттого, что наконец хоть что-то изменилось. И я благодарна. Наконец-то я знаю, кем был мой муж. Когда я попросила вас расследовать это дело, я, наверное, даже не подозревала, что это настолько изменит мою жизнь. Как в целом, так и в мелочах.

Ава бросает взгляд в мою сторону, и я ободряюще улыбаюсь. Чтобы скрыть все, что бурлит внутри меня. Скрыть, что я знаю: она лжет.

— Поговорим о значительных переменах, — продолжает Андреа. — С тех пор как мы начали записывать этот подкаст, в твоей жизни произошли две важные перемены. Во-первых, твоего брата Колина оправдали и он уже вышел из тюрьмы. Во-вторых, твой муж, Тед, арестован и обвиняется в убийстве как Сары Кетчум, так и Дилана Джейкобса. Не могла бы ты, если это возможно, рассказать, каково было пережить эти события?

— Ну, я думаю, тут важную роль сыграл порядок событий, — отвечает Ава, и я уже как будто слышу ее мягкий голос на записи. Какой она покажется нашим слушателям. Сдержанной, изысканной, красноречивой. — Арест Теда стал последней каплей во всем этом деле, — продолжает она. — Конечно, меня это шокировало и опустошило. Но как только начали накапливаться улики против него: волос, обнаруженный в душевой кабине Сары Кетчум, то, что его машина стояла неподалеку от квартиры Дилана Джейкобса в ночь, когда тот исчез, следы крови на маникюрных ножницах в саквояже Теда — его причастность к обоим убийствам стало трудно отрицать.

— Остановимся на минуточку на последней упомянутой тобой улике, — глянув на меня, говорит Андреа. Я приподнимаю брови. Для меня это тоже новость. — Кровь Дилана нашли на маникюрных ножницах?

— Да. Согласно информации, которую полиция передала нашему адвокату, ножницы лежали в несессере, который Тед обычно берет с собой в дорогу.

— А что они думают о том, как кровь могла попасть туда? — спрашивает Андреа.

— Полиция считает, что он, вероятно, подстриг ногти после того, как убил Дилана, — отвечает Ава. — Чтобы под ними не обнаружили образцы ДНК, которые можно использовать как улику.

— Это… — начинает Андреа.

— Ужасно, — отвечает Ава. — Да. Поэтому мне нужно было как можно скорее смириться с этим, чтобы я могла сосредоточиться на освобождении брата.

— А как выглядел этот процесс? Как ты заставила себя смириться с тем, что сделал твой муж? — спрашивает Андреа.

Ава моргает.

— Ну, разбила практически всю посуду и стекло в доме, — отвечает она. — Если в тот момент мне попалось что-нибудь бьющееся, уж поверьте, я это разбила.

В ее голосе слышится насмешка, напряжение, вызванное смущением и самоуничижением.

— Но знаешь, у работы в неотложке есть свои плюсы, — продолжает Ава. — Ты постоянно становишься свидетелем чрезвычайных ситуаций. Видишь, как люди поступают друг с другом, и все это крупным планом. И это помогает понять, что большинство перемен в жизни происходят внезапно. Сразу понимаешь, насколько все хрупко.

— Точно так же все кажется хрупким, когда бьешь посуду, — говорит Андреа.

— Верно, — соглашается Ава, хотя теперь она выглядит на удивление мрачной. Вся ее легкость будто испарилась. — Думаю, благодаря этому тебя меньше удивляют плохие вещи. Потому что ты так часто видишь, как это происходит с другими людьми. Начинаешь думать: почему это не может случиться и со мной?

Я наблюдаю за тем, как она говорит, вижу ее харизму, то, как она действительно очаровала Андреа. Когда-то она так же очаровала и меня. Я приняла ее слова за правду. Даже считала ее другом.

И я задумываюсь о том, в какую опасную игру я играла. Кто ходил в отделение Чикагской публичной библиотеки имени Джона Мерло, чтобы зарегистрировать электронный адрес на мое имя? Кто написал Дилану Джейкобсу и отправился на «Тесле» в Милуоки? Кто звонил мне двадцать семь раз за последние четыре месяца и не произнес ни слова?

Все обретает куда больший смысл, если это была Ава. В конце концов, с чего бы Дилану садиться в машину с Тедом, после того как он договорился о встрече со мной? Но Ава с ее очарованием… Ава, врач, прежде всего обещавшая не вредить.

Я смотрю, как она воодушевленно беседует с Андреа, и понимаю, что Ава, наверное, может убедить человека в чем угодно.

— Я делаю это только потому, что, возможно, я тебе должен, — говорит Олсен, позвонив мне несколько дней спустя.

Я рада отвлечься. Я проворачивала все детали у себя в голове, крутила все вероятности, словно проволоку, которая все сильнее сжимала мое горло, заставляя сердце биться все чаще. Я уже не могу понять, что реально, не могу думать сквозь туман водки и кошмарных картин, созданных моим воображением. Ава подъезжает к дому Дилана на машине мужа. Колин сжимает руками шею Сары Кетчум. Шестнадцатилетний Тед жестом подзывает мою сестру через открытое окно серебристого седана. Сестра велит мне бежать. Все это кажется возможным. Все это кажется мне настоящим, словно воспоминания.

— Что делаешь? — спрашиваю я, раскалывая лед на подносе и снова наполняя стакан.

Три кубика льда, потом водка. Надеюсь, Олсен не слышит, как трещит лед, когда его заливает водка, как кубики звенят о стенки стакана. В конце концов, еще только полдень.

— Устраиваю тебе встречу с моим предшественником, — отвечает он.

Я ставлю стакан на стол.

— Детективом Ричардсом? Когда?

— Ты сегодня днем свободна?

— Да. Где?

— Я заеду за тобой в два, — говорит он.

С волнением, смешанным с сожалением, выливаю водку в раковину.

Детектив Ричардс сидит на древнем на вид диване с твидовой обивкой в гостиной маленького бунгало в Эдисон-парке. Он выглядит старше, чем в моих воспоминаниях, хотя последний раз мы виделись года два назад. На голове и в усах больше седых волос. На нем такая же тенниска, какие он обычно носил на работе. Они были синие, серые или темно-коричневые. Но та, в которую он одет сегодня, слегка протерлась на плечах, и швы немного расходятся. Странное чувство — быть в гостях у этого человека. Видеть низенькое кресло горчичного цвета в углу, запылившееся малогабаритное пианино, несколько полупустых стаканов с водой, забытых на кухонной стойке. Это напоминает мне о том, как мало я на самом деле знаю об этом человеке. О человеке, который так хорошо поддерживал связь с моей матерью в течение стольких лет после исчезновения Мэгги. Который всегда отвечал на мои звонки и сидел со мной, если я приезжала — как правило, без предупреждения — в участок в Роджерс-парке, требуя новостей.

Сквозь венецианское окно, в просвете между кружевными занавесками я вижу Олсена. Прислонившись к машине, он курит сигарету. По-моему, я раньше не видела, чтобы он это делал. Должно быть, эта привычка осталась у него со времен работы под прикрытием. Чем ближе я его узнаю, тем больше задаюсь вопросом, как много осталось в нем с того времени, помимо закрашенных татуировок и явной ауры насилия. Даже сейчас он слегка сутулится и от этого больше похож на слоняющегося без дела прохожего, чем на детектива. Я не позволила ему войти в дом со мной. Сказала, что прощу его, если он даст мне поговорить с детективом Ричардсом наедине.

— Как он справляется? — спрашивает детектив Ричардс, сделав жест в направлении моего взгляда.

На подоконнике крутится, вертится и жужжит оса, разучившаяся летать. Между нами стоят два стакана переслащенного чая со льдом.

— Ну, вашего умелого подхода к людям он лишен, — отвечаю я. — Как и вашей предупредительности. Слышали о Неизвестной в прошлом году?

— Конечно. Читал отзыв на твою программу в «Трибьюн», — отвечает детектив Ричардс.

Он произносит это без каких-либо эмоций, как будто не собирается ни хвалить, ни упрекать меня. Впрочем, этот человек знает меня с тех пор, как мне было восемь. Именно он позвонил моей матери в ту ночь, когда отец напился, разбил машину о дерево, вылетел через лобовое стекло и почти сразу же скончался. Вряд ли этот человек когда-либо станет осуждать меня за то, как я выражаю свое горе в поисках сестры. Это я в нем всегда больше всего любила — и ценила.

— Так вот, на то, чтобы позвонить мне, у него ушла почти неделя, — отвечаю я. — Карен из приемной судмедэксперта сразу же поставила меня в известность. А этот парень взялся за телефон, только когда ему понадобился образец ДНК.

— Насколько я знаю, он все предпочитает делать по правилам, — говорит детектив Ричардс. — Однако дело твоей сестры могли передать кому-нибудь похуже.

— Ага, — отвечаю я, вспомнив собутыльников Олсена в баре «МакГинтис» тем вечером. — Итак, у меня есть вопросы.

— О сестре?

— Нет, о деле Сары Кетчум.

Вытащив папку с делом, кладу ее на стеклянную столешницу кофейного столика между нами. Вынимаю два разных списка улик: в одном упоминание о волосе в душевой кабине Сары стерто, в другом нет.

— Дело Кетчум? — спрашивает детектив Ричардс, подавшись вперед и разглядывая документы. — Видел в новостях, что ее убийцу выпустили из тюрьмы. — Он до красноты натирает лоб. — Только не говори, что ты в этом участвовала.

— Я помогала его сестре, — отвечаю я. — Помогала ей расследовать нестыковки в деле.

— Господи, — изнуренно выдыхает детектив Ричардс, когда я указываю на пятно от замазки на ксерокопии списка улик.

Его остекленевшие глаза покраснели. Надеюсь, от возраста. Отчаянно молюсь, чтобы он не заплакал.

Я знаю, что делаю. Знаю, сейчас он, наверное, считает меня неблагодарной. Будто я отрекаюсь от него, от всех тех лет, которые он потратил на поиски моей сестры. Несмотря ни на что, в низу живота у меня появляется тяжелое, кислое чувство стыда оттого, что я явилась сюда лишь затем, чтобы обвинить его в должностном преступлении. После того, как разрушила все его труды по аресту Колина. Но я слишком долго ждала и не могу уйти без ответа.

— Здесь был комментарий о том, что в душевой кабине Сары Кетчум нашли волос. Вы тогда об этом знали? — спрашиваю я.

Он разглядывает меня, нахмурив похожие на проволоку серебристые брови.

— Это для печати?

— На самом деле я не журналист, — говорю я. — Но если хотите, могу пообещать не упоминать вас или то, что вы мне расскажете, в подкасте.

Хочу сказать ему, что мне просто нужно знать. К черту подкаст. Это личное.

— Что ж, тогда я скажу тебе то же, что сказал вон тому молодому человеку, — говорит детектив Ричардс, указывая на Олсена. — Я могу пересчитать на пальцах одной руки все те дела, которые я вел, в которых я был уверен. Обычно, — он водит руками по кругу, как будто одновременно наносит воск и растирает его, — спотыкаешься в темноте. Иногда находишь путь к нужному человеку, иногда нет. Тогда пусть решают присяжные, потому что это не твоя работа. Но в трех или четырех случаях я знал наверняка, что человек виновен, достаточно было просто взглянуть ему в глаза.

Он замолкает и делает глоток холодного чая. Я вижу, как при этом слегка подрагивают его руки.

— И один из этих случаев, — продолжает он, — Колин Маккарти.

— Вы были уверены, что он убил Сару Кетчум, — говорю я.

Мне сдавливает грудь. Вспоминаю, как задыхалась в вагоне метро, сидя на полу. Пытаюсь сделать глубокий вдох так, чтобы детектив Ричардс не заметил.

— Мне повезло, — говорит он. — Я видел подобное всего пару раз за всю свою карьеру. Истинный психопат. Ужасающее зрелище, скажу я тебе. Помню, как смотрел в глаза этому мальчику и думал: «Он не смотрит на меня в ответ». Он как будто был машиной. И иногда он желал причинить кому-нибудь боль.

— Поэтому вы скрыли улику? — спрашиваю я, снова указывая на папку с делом. — Волос в душевой кабине? Потому что были так уверены, что он убил ее?

— Да, — говорит он. Меня пугает его уверенность. — Я знал всех, кто работал на складе улик. Они хорошо знали меня и доверились мне, когда я попросил об одолжении.

— Несмотря на то, что сокрытие улик могло бы помочь апелляции Колина? Несмотря на то, что это ставит под сомнение все расследование?

— Он проиграл апелляцию, потому что все знали, что он виновен. Тебя там не было, Марти. Ты не видела… — Он замолкает. — Ты можешь позволить себе смотреть на это со стороны. Издалека.

— Но если вердикт был настолько бесспорным, почему не рискнуть и не оставить список улик как есть?

— Потому что нельзя рисковать, когда поймал кого-то вроде Колина Маккарти, — говорит он. — Нельзя позволить защитнику запутать следствие с помощью сомнительных улик.

— Что вы имеете в виду? — уточняю я, и он пожимает плечами.

— В свое время я повидал немало преступлений, — отвечает он. — И никогда раньше не видел, чтобы сухой волос вот так лежал поперек сливного отверстия. Он не застрял в решетке. Просто лежал поперек отверстия. И волос был светлый, а Колин Маккарти не блондин. Сара Кетчум и ее сосед по квартире тоже. Сначала я решил, что волос принадлежит кому-то из моих парней. Думал, кто-то наклонился, чтобы осмотреть слив, и тут… — Он бьет ладонью по кофейному столику. — Бум! Загрязнение. Фальшивая улика. Но думаю ли я, что его оставил кто-то, кто принимал там душ? Нет, не думаю.

— Поэтому вы решили даже не анализировать его? — спрашиваю я.

— Нет, если его подбросили, — отвечает детектив Ричардс. — Уже после того, как ее убили. Чтобы запутать процесс против Колина.

— Кто мог положить его туда? — спрашиваю я.

Он опять едва заметно пожимает плечами.

— Между тем, как она якобы ушла на встречу с друзьями, и тем, как ее сосед вернулся домой, прошло полтора часа. За это время могло произойти что угодно.

Думаю об этом промежутке. Слишком мало времени, чтобы Колин мог сам перевезти тело Сары. Раньше я даже не задумывалась о том, что он, возможно, действовал не один. Возможно, он позвонил кому-то после того, как убил Сару. Кому-то, кому доверял больше всех. Кому-то, кто знал, что делать.

— Сейчас этот волос используют для того, чтобы осудить зятя Колина за убийство Сары, — сдавленным голосом говорю я. Как будто что-то сжимает мне трахею. Наверное, моя собственная паника. — А вы, со своей официальной позиции бывшего детектива полиции, говорите, что думали, что его туда подбросили?

— Именно это я и говорю, — невозмутимо отвечает детектив Ричардс.

Когда я в следующий раз прихожу навестить Теда в тюрьме, он выглядит ужасно. Осунулся, под глазами темные круги. Под флуоресцентными лампами его кожа кажется желтоватой на фоне оранжевого комбинезона. В каждом движении ощущается усталость, когда он пересекает комнату и садится за стол. Он как будто постарел лет на десять. Как будто перестал бороться.

— Я пойду на сделку, — сообщает он еще до того, как я успеваю поделиться тем, что узнала.

Меня как будто ударили без предупреждения. Выстрелили в живот.

— Что? — спрашиваю я, на мгновение забыв обо всем, что собиралась ему рассказать. О моем плане разоблачить Колина и Аву. Вытащить Теда из тюрьмы. — Какую сделку?

— Тридцать лет, — говорит он и поднимает руку, когда я начинаю качать головой. — Это ничто по сравнению с тем, сколько я отсижу, если дело дойдет до суда и я проиграю. Я смогу когда-нибудь выйти на свободу, и у меня еще останется время. Хотя бы немного времени.

— Тридцать лет? — рычу я, пытаясь говорить тихо. — Ты спятил? Ты никого не убивал.

— Ах, значит, теперь ты мне веришь? — спрашивает он, и я знаю, что заслужила горечь, с которой он это произносит.

— Верю, — говорю я, потому что только так сумею убедить его не сдаваться. Я должна рассказать ему все, что знаю. — Ава обманула меня насчет связи между Сарой и моей сестрой. Отец Сары никогда не жил в Сатклифф-Хайтс. Все это было сфабриковано, чтобы заинтересовать меня.

Тед складывает руки на столе между нами.

— Понятно.

— Когда я в первый раз навещала Колина в тюрьме вместе с Авой, он что-то сказал Аве по-португальски. Она сделала вид, что он отколол дурацкую шутку обо мне, но на самом деле он спросил, все ли готово. У меня есть это на пленке.

— Марти… — начинает он, устало проводя рукой по волосам.

Такое движение подросток, наверное, репетирует перед зеркалом. Я не даю ему договорить.

— Она солгала мне, хотя делать это было не обязательно. Он спрашивал, все ли готово с убийством Дилана, готова ли она подставить тебя. Теперь я это знаю. Уверена в этом. Потому что, лишь убив Дилана, они могли заставить полицию снова обратить внимание на улики, которые в первый раз были скрыты. Только если появился бы еще один труп, связанный с Сарой и обнаруженный там же, где Сара. У полиции не было бы иного выбора, кроме как считать эти дела связанными.

— Ну и что? — спрашивает Тед.

— Ну и что? — повторяю я, снова повышая голос. Мне трудно сдержать рвущееся наружу волнение, смешанное с гневом. — Мы можем обратиться с этими данными в полицию. Ава создала почтовый адрес, чтобы притвориться мной, потому что знала, что я займусь этим делом. Она знала, что сумеет убедить меня взяться за расследование, если привяжет Сару к моей сестре. А потом она похитила Дилана на твоей машине, так? Дилан не поехал бы с тобой, если собирался встретиться со мной.

— Хватит, Марти, — говорит Тед, наклонившись вперед и коснувшись моей руки. Он тут же убирает руку, прежде чем охранник сделает ему замечание. — Думаешь, я обо всем этом не подумал? Моя жена, женщина, которую я любил, годами это планировала. Как поймать меня в ловушку. С тех пор как подкинула тот волос в душевую кабину Сары.

— Так ты знаешь, что она подкинула волос? — спрашиваю я. Помню, она говорила, что принесла расческу Теда в полицию, чтобы там взяли образец ДНК. — Значит, Колин позвонил ей той ночью после того, как убил Сару.

— Он правда ей звонил, — говорит Тед. — Записи его звонков в ту ночь это показывают. Он сказал полиции, что позвонил ей, потому что забыл, на какое время у них заказан столик.

— Ава помогла ему спрятать труп у себя в машине, потом поехала в ресторан, а он поехал за ней на такси. После ужина они отвезли труп в лес. Просто, — говорю я. Так просто, однако за все то время, что я обдумывала это дело, такое даже не пришло мне в голову. Чувствую себя дурой. — Но копы скрыли улику, которая должна была подставить тебя, и Колина все равно осудили.

— Правильно. Ей нужно было найти другой способ, дать им еще одну возможность проанализировать ДНК и выйти на меня, — говорит Тед. — Она поймала свой шанс, когда вышел твой подкаст.

— Значит, это мы и расскажем. Публично. Люди в это поверят, если мы выставим факты.

— Не поверят. — Тед качает головой. — По крайней мере, тех, кто поверит, будет недостаточно. Ты уже много недель продвигала версию о невиновности Колина. А Ава сделает все, что в ее силах, чтобы тебе помешать.

— И что она сделает? Убьет меня и тоже бросит в лесу? — спрашиваю я несколько более легкомысленно, чем следовало бы. Чтобы скрыть отчаяние.

— Она ведь отправила то письмо? — спрашивает Тед. — Думаешь, это последняя улика, которую она могла бы сфабриковать, чтобы привязать тебя к этому делу? Только представь, какое хладнокровие и какая целеустремленность потребовались, чтобы подставить меня? Она много лет знала, что до этого дойдет. И она, мать ее, все сделала идеально. Все, все улики против меня.

— В чем-то она должна была ошибиться, — отвечаю я, чувствуя, что на глаза снова наворачиваются слезы, угрожавшие пролиться в доме детектива Ричардса. — Я знаю, что если расскажу своему знакомому детективу, он мне поверит.

— Поверит ли? — спрашивает Тед. — Или ты просто журналист-любитель с нестабильной психикой и безумной версией?

Смахиваю слезу, ползущую по щеке. Я не собираюсь погружаться в бессилие. Пока нет.

— Потому что так и есть. Это безумная версия, — говорит Тед, снова протягивая руку ко мне. — Я все обдумал уже сто раз. Даже обсудил с адвокатами. У меня против Авы нет ничего, кроме моих слов и твоих.

— Этого хватит, — настаиваю я.

— Марти, — мягко говорит он, как будто это меня нужно успокаивать. — Сколько ты в среднем выпиваешь за день?

Я качаю головой, потому что не уверена, что могу ответить, не разрыдавшись.

— К тому же власти штата только что освободили Колина. Они не станут подвергать себя риску выглядеть так, будто готовы пойти на что угодно, чтобы снова упечь его за решетку, особенно после того, как скрыли улики по его делу. Они и так наверняка панически боятся, что Ава подаст в суд.

— Значит, это все? — спрашиваю я, больше не пытаясь сдерживать слезы. Слишком поздно. Шлюзы открылись. — Ты даже не попытаешься бороться?

— Каким образом? — говорит Тед. — В квартире Сары нашли мою ДНК, а в моем саквояже — кровь Дилана. А если против меня выступит Ава? Подумай, что она сможет сказать на суде. Подумай о том, как она сможет солгать. Она может покончить со мной. И сделает это.

— Ты правда думаешь, что Ава сама убила Дилана? — спрашиваю я. Даже когда я произношу эти слова вслух, это все еще кажется уму непостижимым. — Ты правда думаешь, что она на это способна? Женщина, на которой ты женился?

Он прижимает ко рту тыльную сторону ладони.

— Я думаю, Ава способна на все. Особенно когда речь о ее брате, — говорит он. — Все их детство она пыталась защитить их обоих от отца. И она винит себя в том, что не смогла помешать Колину стать тем, кем он стал.

— Кем он стал? — спрашиваю я, хотя почти уверена, что знаю ответ.

— Не знаю, — отвечает Тед. — Я не знаю, почему он убил Сару. Но не удивлюсь, если он сделал это, просто чтобы посмотреть, каково это. Я пытался тебя предупредить.

Проволока внутри меня сжимается сильнее. Сдавливает мне желудок, отчего к горлу подступает кислота. Вот какого человека я выпустила на свободу. Из-за моих действий Колин свободен.

— А сама Ава? Она опасна? Как Колин? — спрашиваю я. Меня мутит, сердце бешено колотится.

Тед какое-то время молчит.

— Нет, — отвечает он. — Вряд ли. По-моему, она и так чувствует себя богом, когда спасает людей на работе. В том-то весь ужас: если бы этого не произошло, вряд ли у нее появилась бы причина причинить кому-то вред. Думаю, мы могли бы быть счастливы. Если бы не ее проклятый брат.

Но такова Ава. Она предана тому, кого любит, несмотря на недостатки. Я впервые думаю, что слепая безоговорочная любовь может быть кошмаром.

— Насколько он опасен? — спрашиваю я.

— Колин? — Тед качает головой. — Думаю, он воспринимает людей как насекомых. До некоторых ему нет дела, пускай существуют. Некоторых он оставит в покое. Но если кто-то его побеспокоит? — Он театрально пожимает плечами. — Думаю, он, как и сестра, способен на все. Но у него нет ее интеллекта. И у него нет ее выдержки.

— Может, его поэтому избили в тюрьме? — спрашиваю я, вспоминая его стянутые шиной пальцы. Сломанные ребра. Треснувшую глазницу. — Потому что его кто-то беспокоил?

— А когда Колина избили в тюрьме? — спрашивает Тед, прищурившись.

— Через пару недель после того, как я с ним встретилась, — отвечаю я. — Прямо перед тем, как нашли труп Дилана. Ава навещала его в лазарете.

Тед качает головой.

— Ошибаешься, — отвечает он. — Мы навещали его в выходные перед моим арестом. С ним все было в порядке.

— Что, правда?

Он кивает.

— Ава сказала… Мы поэтому поторопились с подкастом. Чтобы надавить на власти и заставить их освободить Колина. Мы думали, он в опасности.

— Ну да, — отвечает Тед. — Вполне в духе Авы. — Он зло усмехается. — Я бы счел ее достойной восхищения, если бы ее поступок не был таким, мать его, извращенным. Если бы меня не упекли в тюрьму до пенсии.

— Если ты пойдешь на сделку, всему конец, — говорю я. — Тогда не будет никакой надежды это исправить. Не будет шанса доказать, что произошло на самом деле.

Я знаю, что он слышит это в моем голосе. Умоляю его дать мне возможность попытаться все исправить. Дать мне шанс помочь восстановить справедливость в деле Колина и Авы. Но он лишь качает головой.

— Я не могу так рисковать, Марти, — говорит он. — Если поставлю все на кон на суде, на этом все. Мне могут дать пожизненное, и я, возможно, умру в тюрьме.

— Но мы не можем просто позволить ей победить, — не перестаю молить я.

— Она победит, — отвечает он. — Она всегда побеждает. Она нас всех провела. Так получилось, потому что она этого хотела.

— И что мне теперь делать? — спрашиваю я, рукавом вытирая слезы.

Тед горько улыбается.

— Смириться, наверное.

Глава 20

Конечно, я не могу с этим смириться. Ни с чем из этого. Я разрушила свою жизнь, Тед проведет следующие три десятилетия в тюрьме, Сара и Дилан мертвы, моя сестра так и не нашлась, а у Неизвестной есть сын, который никогда не узнает ее. Все это кажется мне невыносимым.

Смириться я не могу. Зато могу пить.

Андреа и Триш уехали на выходные в пригород, в гости к родителям Андреа, и я сегодня одна. Решаю посетить «Матильду» и, когда сажусь в метро, уже хлещу водку из бутылки из-под воды. В конце концов, многое из случившегося началось в «Матильде». Иногда мне кажется, что если бы той ночью я не пошла бегать, то, наверное, никогда бы не переспала с Кэри. Наверное, никогда не открыла бы ворота собственной супружеской неверности. Может, я сохранила бы свой брак, убедила бы Эрика отказаться от идеи завести ребенка, рассказала бы ему о глубине той раны, которую нанесла мне сестра. Рассказала бы ему правду. Что я, вероятно, никогда от этого не оправлюсь.

Мне хочется пойти в какое-нибудь знакомое место. Где можно посидеть и вспомнить жизнь, которая была у меня когда-то, в которой не было места молчаливым звонкам, и записям в тюрьме, и женщинам в мешках для трупов. И может быть, если вернуться к началу, назад к тому первому шахматному ходу в последовавшей за ним игре, мне удастся кое-что из этого поправить. Или, по крайней мере, научиться чему-нибудь на своих ошибках.

Заходя в «Матильду», я предполагаю увидеть за барной стойкой Кэри. Однако бармен мне незнаком, и когда я спрашиваю про Кэри, он качает головой.

— Он тут больше не работает, — говорит он, перекрикивая музыкальный автомат. От него пахнет хмелем и дешевым дезодорантом.

Заказываю водку с тоником — на вкус как конфеты, по сравнению с чистой водкой, которую я пила. Довольно быстро выпиваю три бокала, а когда встаю с табурета, чтобы пойти в туалет, меня слегка шатает. Сидящая рядом девушка поддерживает меня за локоть.

— Спасибо, — перекрикиваю я музыку, может, даже чрезмерно громко.

Бармен бросает на меня озабоченные взгляды, как будто предчувствует, что от меня могут быть неприятности.

В туалетной комнате мою лицо холодной водой и разглядываю собственное унылое отражение в зеркале. Волосы чуть-чуть отросли и выглядят неряшливо, как неаккуратная детская стрижка «под горшок». И у меня все опухло — лицо, глаза, вообще все. Не знаю уж, от алкоголя ли, от бессонницы или от еще чего, но выгляжу я паршиво. Жаль, не надела парик. Жаль, не накрасилась, как готка, не надела свою лучшую кожаную куртку. Жаль, что я не такая, какой хотела бы быть, — из зеркала на меня смотрит пьяная в хлам, грустная разведенка. Наивная. Достаточно на нее взглянуть, и сразу ясно, что все, чего она хочет, это любви. Это настолько очевидно, что производит жалкое впечатление. Ее желание быть замеченной, быть желанной вульгарно. Такая легкая цель. Для Авы. Для Олсена. Для кого угодно.

Не особенно задумываясь, выуживаю из сумочки телефон и звоню Аве. Хотя вечером в субботу она наверняка на работе. Очередная двенадцатичасовая смена в больнице. Однако я готова высказать ей все, что о ней думаю. Готова заявить ей, что пусть она и выставила меня дурой, но я все же ее раскусила. Знаю, кто она на самом деле. Убийца. Обманщица.

— Марти? — слышу в трубке ее голос. — Я на работе, можно я тебе перезвоню?

— Жизни спасаешь? — нечетко выговариваю я.

Хихикаю над собственным произношением. Меня забавляет моя никчемность. Аву это, похоже, настораживает, потому что она вдруг готова поговорить.

— В чем дело, Марти? — осторожно спрашивает Ава.

— Я в баре «Матильда», — отвечаю я. — Решила прийти сюда, потому что здесь работает первый парень, с которым я изменила Эрику. Впрочем, уже не работает.

У меня в голове слова звучат красноречиво, но по ее тону — как будто она говорит с ребенком — ясно, что я несу черт-те что.

— Ты там одна?

— Так не планировалось, — отвечаю я. — Но по всему выходит, что так и будет. Разве что найду хорошего игрока на замену.

— Послушай, мне уже пора, но давай я позвоню Андреа и попрошу ее забрать тебя? — спрашивает Ава.

— Она уехала. Навещает семью. Вот бы и мне так. — Я тихо хихикаю.

— Могу я позвонить кому-нибудь еще? — спрашивает она, но тут в туалет вваливается стайка девушек, а за ними врывается шум голосов и музыкального автомата, и я перестаю что-либо слышать в трубке.

— Прости, мне пора, — едва ли не кричу я в телефон, отключаюсь и снова бросаюсь в водоворот.

Двадцать минут спустя в бар заходит Колин Маккарти. На секунду мой оцепеневший от выпивки мозг думает, что это, наверное, совпадение: эта рыжая грива, бледность заключенного. Но тут он замечает меня и как-то странно, по-мальчишески машет мне рукой, стоя в дверях, пока вышибала проверяет его удостоверение. Не сдержавшись, я машу рукой в ответ. Наблюдаю за тем, как он обменивается парой слов с вышибалой, указывает на меня. Но вышибала только качает головой. После, казалось бы, неразумно долгой паузы я хватаю сумочку и подхожу к ним.

— Я не могу вас впустить на основании просроченных водительских прав, — говорит вышибала.

— Слушай, мужик, я только что отсидел семь лет. Еще не успел побывать в Управлении автотранспорта, — объясняет Колин.

— Ах, ну в таком случае мне точно не следует пускать тебя в бар, — говорит вышибала.

— Да ладно, мужик, отстань от меня, — просит Колин. — Может, не будешь сейчас козлить?

— Что ты хочешь этим сказать? — спрашивает вышибала и поднимается.

Он как минимум на голову выше Колина и, скорее всего, фунтов на сто тяжелее.

— Так, нам пора, — говорю я, вклиниваясь между ними, и тащу Колина на выход. — Извините, — через плечо бросаю вышибале, когда мы выходим на улицу.

Здесь влажно, асфальт мокрый. Наверное, пока я была внутри, прошел дождь.

Разглядываю Колина. В джинсах и футболке с символикой «Уайт Сокс» он выглядит совсем иначе. На удивление нормальным. Понимаю, что раньше видела его только в тюремной форме или в рубашке с галстуком на фото из суда.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я.

Рот как будто едва шевелится. Вокруг меня все овеяно странным, приятным ореолом, напоминающим теплую воду в ванне. Неясное марево яркого сна.

— Ава позвонила, — ухмыляется он, обнажая мелкие квадратные зубы. — Попросила забрать тебя. Сказала, ты… чуток перебрала.

— Какая вежливая формулировка! — замечаю я.

— Она просила отвезти тебя домой.

— Она считает, мне нужна нянька?

— А что, не нужна? — спрашивает он.

И я чувствую, что он видит меня насквозь. Как будто, глядя на меня, он обо всем догадывается. Это взгляд хищника, думаю я. Может, именно это имел в виду детектив Ричардс, когда описывал, как смотрел в глаза Колину и не находил там ничего, кроме чистого интеллекта, лишенного эмоций.

Однако я вижу кое-что еще. Что-то, скорее всего, связанное с тем, что я пьяная молодая женщина, а он бывший зэк, только что вышедший на свободу. Кажется, ему эта мысль приходит в голову одновременно со мной.

— Давай отвезу тебя домой.

Он произносит это так, будто имеет в виду что-то запретное. Как и всякий раз, когда я за последний год оказывалась в подобной ситуации, я чувствую, как у меня учащается пульс. Интересно, что подумала бы обо мне Андреа. Возможно, этим завершится мое падение.

В конце концов, именно поэтому я сегодня пошла в бар. Поэтому выпила три слабоалкогольных коктейля — я еще не такое могу вытерпеть после месяцев чистой водки, — и позвонила Аве из туалета, преувеличенно глотая слова. Поэтому перед выходом из квартиры сунула в сумочку перочинный нож, а потом, когда Колин препирался с вышибалой, открыла его и заткнула за пояс брюк. Потому что я откуда-то знала, что Ава позвонит брату. Знала, что она инстинктивно захочет защитить меня. Или хотя бы проследить за мной. Возможно, проверить меня. Посмотреть, пойду ли я с Колином или уже достаточно многое поняла, чтобы испугаться его.

Теперь не остается ничего, кроме как двигаться дальше. Не остается ничего, кроме как придерживаться сценария, который должен теперь осуществиться.

— Поймай такси, — отвечаю я. — Я дам тебе адрес.

В такси он ведет себя как джентльмен. Даже радуется, увидев у меня бутылку воды. Пока я не даю ему понюхать и он не обнаруживает там водку. Закатив глаза, делает большой глоток. Однако руки не распускает, когда мы останавливаемся возле моего дома, галантно открывает передо мной дверцу машины. Терпеливо ждет, пока я трясущимися руками ищу ключи и открываю входную дверь. Чуть-чуть спотыкаюсь, делая вид, что пьяна. Он поднимается за мной по лестнице в квартиру. Наличие открытого ножа при каждом движении отзывается у меня в пояснице какой-то пульсацией.

Он ведет себя по-джентльменски до тех пор, пока я не впускаю его в квартиру. А затем, захлопнув за нами дверь, прижимает меня к стене — с такой скоростью, что мне приходится сделать над собой усилие, чтобы рефлекторно не вырваться. Целует меня так, будто забыл, как это делается, будто подчиняется одному лишь инстинкту. Будь он кем-то другим, подобная страсть вполне могла бы возбудить меня.

Когда он прижимает меня к стене, чувствую, как в кожу впивается острие ножа. Царапаю зубами его нижнюю губу, пока он расстегивает мою блузку, обнажая красный лифчик, который я надела в надежде, что он его увидит. Зная, какой бледной покажется моя кожа в тусклом свете, почти жемчужной на фоне красного кружева. Я иду по краю бездны и жду, когда меня утащат вниз.

Его губы скользят по моей шее, бедро оказывается у меня между ногами. Чувствую, как нож вонзается мне в кожу, и, запрокинув голову, резко вздыхаю. Он снова целует меня, положив руку мне на шею. Наверняка чувствует под своими пальцами мое бешеное сердцебиение, наверняка понимает, что я боюсь его. Неважно, насколько хорошо мне удается это скрывать. Он подается назад, глядя на свою руку, прижатую к моей шее. В глазах у него какая-то дикость, и я узнаю этот взгляд, неприятно поразивший меня во время нашей первой встречи. Он расстегивает мои джинсы, а я думаю о ноже. Прислоняюсь головой к стене.

Проснись.

— Не мог просто помолчать, да? — шепчу я, зная, что он чувствует рукой вибрацию моих слов.

— Что? — в недоумении спрашивает он.

— Ты посмотрел прямо на диктофон и произнес это. Спросил ее, все ли готово.

Он отстраняется и лениво прикрывает глаза, низко опустив веки. Под ними расширяются зрачки. У него такие синие глаза, что в темноте они выглядят полностью черными.

— Ага, — говорит он. — Насчет апелляции.

— Она сказала иначе, — отвечаю я, чувствуя, как его пальцы чуть крепче сжимают мое горло. — Она сказала, ты пошутил насчет меня. Якобы ты бы предпочел, чтобы в следующий раз она привела тебе женщин с сиськами побольше.

Он приглушенно смеется.

— Вполне в моем духе.

— Но ты сказал не это, — говорю я. — В любом случае на тот момент ты уже проиграл апелляцию.

Он еще крепче сжимает мое горло. Это предупреждение.

— Что ты делаешь? — спрашивает он.

— Ты хотел, чтобы я знала, да? — говорю я, внимательно глядя на него. Хочу проверить, выдаст ли он себя. — Что ты ее убил. Сару Кетчум.

Глаза его оживают, как будто он что-то осознал. На секунду он отпускает меня, давая неожиданную возможность. «Надо действовать», — думаю я. Надо врезать ему коленом в живот и взять его в захват. Несколько раз ударить. Бежать. Но этого недостаточно. Теперь, когда я выложила карты на стол, я в опасности. И не только если он останется со мной в квартире. Если уйдет — тоже.

Замираю, когда он запускает руку в мою расстегнутую сумочку, все еще болтающуюся у меня на плече. Вытаскивает оттуда диктофон, смотрит на цифровой дисплей, где бежит отсчет секунд. Я включила запись, как только заметила его в баре. Он скалится в улыбке.

— Ты же не думаешь, что я настолько тупой, чтобы угодить в эту ловушку, а? — спрашивает он, выключая диктофон.

— Не знаю, — говорю я. — На самом-то деле это Ава мозг вашей маленькой операции, правильно?

Он улыбается, а затем резким движением разбивает дисплей диктофона о столик в коридоре. Я подскакиваю — от его неожиданного движения, от насилия, от того, как натянуты мои нервы. Он поднимает диктофон — стеклянный дисплей затянут паутиной трещин. Вот я и упустила шанс спасти Теда. Однако у меня еще есть время спасти себя.

Может быть, он уйдет добровольно. Сейчас, прежде чем выдаст себя. Или, возможно, мне удастся выбраться через черный ход, спуститься по лестнице и выбежать на улицу, прежде чем он схватит меня.

Но я сразу же понимаю, что оба варианта не менее смертельны, чем моя теперешняя ситуация, когда Колин стоит в паре дюймов от меня в моей квартире. Пока Колин Маккарти на свободе, я в такой же опасности, как сейчас, когда мы с ним одни у меня дома, особенно если Ава догадается, как много я знаю о том, что они совершили. Нет, мой единственный шанс — здесь.

— Ава умнее нас всех, вместе взятых, — говорит он, почти шепчет, почти рычит.

— В таком случае очень жаль, что ты сидишь у нее на шее, — отвечаю я, качая головой. — Она ведь никогда никому не причинила бы зла, правда? Если бы не ты.

— Да ты, на хрен, чокнутая, — говорит Колин. — Тебе совсем башню сорвало, когда сестра сбежала, да? Ава практически святая. Она бы никогда никому не причинила зла.

— Моя подруга, которая обнаружила фотографию «Теслы» у дома Дилана той ночью… — Даю ему увидеть мое удовлетворение. Даю ему увидеть, что считаю победу своей. — Она нашла еще одну, сделанную в будке на платном шоссе за границей штата. Довольно плохого качества, но там видно, что за рулем Ава.

Конечно, это ложь. Нет у меня никакого нового фото. Только собственные подозрения. Но я знаю, что права. Уверена в этом. И хотя мне наперед известно, что произойдет дальше, все равно я едва не задыхаюсь, когда он меня бьет.

Меня и раньше били, но так — никогда. Голыми костяшками, прямо по лицу, без защиты шлема или перчаток. Перед глазами рассыпаются искры, в животе бурлит, дыхание перехватывает. Мне не хватает воздуха, по лицу прокатывает боль, стискивая череп.

И все же мое тело к этому готово, готово реагировать именно на такие обстоятельства. Требуется вся моя выдержка, чтобы не перейти в наступление, пока он опирается на отставленную назад ногу, не нанести решающий удар ему в колено, не отпихнуть его, когда он потеряет равновесие. Мне приходится приложить огромные усилия, чтобы просто стоять на месте, прижав руку к лицу, дерзко глядя ему в глаза, и позволить ему снова ударить меня. На сей раз он попадает мне по челюсти и по уголку рта. Голова резко поворачивается. Чувствую, как удар рассекает мне губу.

— Кто об этом знает? Твой продюсер? — спрашивает он, а когда я качаю головой, с силой бьет меня в живот.

Я замечаю, что упала, лишь когда ладони со стуком ударяются о пол и запястья отзываются болью. Едва обращаю на это внимание. Как будто у меня отказали оба легких, как будто вокруг диафрагмы сжимается стальной пояс. Резко вдыхаю, но легкие никак не раскроются, а боль в животе затмевает все. Будто мой живот — перезрелый фрукт, лопнувший от удара, и наружу, сжигая меня изнутри, льется кислота. Не могу дышать.

Проснись. Проснись.

Он бьет меня в бок. Раз. Два. Чувствую, как от удара его ботинка трещат мои ребра.

Меня охватывает ужас. Перед глазами возникают черные пятна, похожие на брызги чернил на бумаге, на первые капли дождя на тротуаре. Все получится, только если я не потеряю сознания. Я должна оставаться в сознании. Если упаду в обморок, мне конец.

Схватив меня за волосы, он рывком поднимает меня на ноги. Почему-то благодаря этому во мне освобождается немного пространства, и снова начинает поступать воздух. Сначала тонкой струйкой, потом все больше, и вот я уже, задыхаясь, жадно глотаю его. На мгновение вспоминаю, как сидела на полу вагона электрички. А рядом — мужчина, который ждал, пока я отдышусь.

— Скажи мне, кто это видел! — оскалившись, шипит Колин.

Сплошная звериная ярость, и это единственный ответ, который мне нужен. Он убил ее. Он убил Сару Кетчум. Машина, которая чего-то хочет. Человек, воспринимающий окружающих как насекомых. А я освободила его.

— Пожалуйста, — умоляю я, когда он с силой дергает меня за волосы.

Боюсь, что сейчас кожа отойдет от черепа. Уже чувствую, как он клочьями вырывает мне волосы. Хватаю его за запястье, пытаясь ослабить хватку. Пытаюсь хоть как-то облегчить свою участь, но он тянет еще сильнее, наклоняя меня все дальше назад и обнажая мою ничем не защищенную шею.

А потом он хватает меня за горло, сжимая так сильно, что у меня возникает такое ощущение, будто я дышу через трубочку. При вздохе слышу свист у себя в трахее. Чувствую, как к лицу приливает кровь, оказавшаяся в ловушке у меня в голове, неспособная прорваться через его стиснутый кулак. Вот как она погибла. Теперь я это знаю. Он делал это и раньше.

Одной рукой стиснув его запястье, другой вытаскиваю из-за пояса нож. Нож, уже тронутый пятнами моей крови. И со всей силы, на какую я способна, вонзаю его ему в руку, чуть выше подмышки. Лезвие задевает кость, затем скользит вперед и погружается глубже. Хватка вокруг моего горла ослабевает, и Колин издает такой звук, будто давится кашлем. Словно глоток воды попал не в то горло. Он поднимает руку, разглядывая рану.

А потом кровь плотными, почти черными сгустками хлещет из его руки. Кровотечение усиливается вместе с пульсом. Он зажимает рану другой рукой, словно надеется остановить кровотечение, но это то же самое, что затыкать руками открытый кран. Кровь течет вокруг его пальцев, между ними. И он смотрит на меня, словно в недоумении. Словно не уверен, что теперь делать, и я должна объяснить ему. Он облизывает побелевшие губы, а потом его заносит в сторону, и он падает на пол у моих ног. Марионетка с порванными струнами, всего лишь куча согнутых под неправильным углом конечностей.

Прислонившись к стене, хватаю ртом воздух. Дышу так тяжело, так отчаянно глотаю кислород, что мне кажется, я все-таки вот-вот потеряю сознание. Падаю рядом с Колином, осев в луже его крови. Моя обувь уже пропитана ею, руки и джинсы липкие и теплые. Наклоняюсь вперед, задыхаясь, опускаю голову между колен, а потом меня выворачивает горячей водой и желчью прямо на мои ботинки и левую руку Колина. Прижимаю руку к носу и рту, как показывал мужчина в поезде, и дышу. Дышу, а голос у меня в голове тем временем без конца повторяет одно и то же. Умоляет меня проснуться.

Интересно, сколько времени нужно человеку, чтобы истечь кровью? Наверное, всего несколько минут. Нас обоих обволакивает металлический душок крови, запах олова и озона. Я могла бы позволить ему умереть. Все могло бы закончиться прямо здесь. Мне не нужно ничего делать, только ждать.

Всхлипываю, зажав рот руками. Раз, другой. Я снова ребенок, мне больно и страшно. Я хочу, чтобы пришли родители. Хочу, чтобы пришла сестра.

И Мэгги приходит. Садится ко мне на кровать, пальцами расчесывает мне волосы. Разделяет их на пряди, готовясь заплести косу.

Мэгги не давала папе травить аэрозолем пауков, плетущих паутины на балконе ее спальни. Мэгги приняла на себя то насилие, которое ожидало ее в машине, чтобы дать мне возможность бежать.

Трясущимися окровавленными пальцами хватаюсь за пояс Колина, и мне с трудом удается расстегнуть пряжку. Выдергиваю пояс из петель брюк и, обернув его вокруг плеча Колина, туго затягиваю до тех пор, пока широкий поток крови из раны не уступает место тонкой струйке. Затягиваю еще туже. Он не двигается, не издает ни звука. Телефон лежит у меня в заднем кармане, и, набирая девять-один-один, я размазываю по экрану кровь.

Наверное, Олсен услышал звонок по радио или ему кто-то сообщил, но он появляется сразу после «Скорой» и первых копов. Передо мной сидит на корточках один из санитаров и дает мне указания, которые я не очень хорошо выполняю, а другие санитары вывозят из квартиры каталку с Колином. Санитар хочет, чтобы я легла на носилки, это я понимаю. Но я все прошу его подождать. Я пока не могу двигаться. Стоит мне наклонить голову, как подо мной начинает качаться пол. Боюсь, если попытаюсь пошевелиться, гравитация навсегда отпустит меня.

— Идемте, — говорит санитар, а я пытаюсь отогнать его.

Не могу я никуда идти. Не могу пошевелиться. Все вокруг по-прежнему кажется слишком хрупким. Все могло с легкостью закончиться иначе. Думаю о черных пятнах перед глазами. О его руках, сжимающих мое горло. Обо всех вариантах исхода, когда я могла бы оказаться на полу под Колином. Мне становится смешно при мысли о том, что Колину пришлось бы звонить Аве, если бы он убил меня сегодня. Просить помочь убрать еще один женский труп, а ведь он только что вышел из тюрьмы за первое убийство.

Олсен протискивается в комнату, и по его лицу я вижу, насколько все плохо. Видимо, совсем хреново. При взгляде на меня у него бледнеют губы. Олсена не так-то просто лишить самообладания. Похоже, я в конце концов нащупала его предел.

Он садится на корточки передо мной. На руках у него латексные перчатки. Все-таки здесь столько крови. Колина. Моей. «Я — часть места преступления, — думаю я. — Теперь я улика».

— Совсем плохо? — спрашиваю я, поднося руку к лицу, хотя пальцы все еще липкие от крови.

Видимо, нам в голову одновременно приходит мысль о том, что я сижу тут в окровавленных джинсах и лифчике, — он снимает пиджак и накидывает его мне на плечи. Почувствовав на теле тепло подкладки, сразу осознаю, как я замерзла. От холода зуб на зуб не попадает.

— Тебе надо в больницу, — говорит Олсен.

У меня во рту кровь. Я чувствую ее привкус — грязного металла и соли, как поверхность монетки. Хоть бы это была моя кровь, а не Колина. У меня онемело лицо. Оцепенело тело. Я не чувствую пальцев, как будто слишком долго пробыла на холоде.

— Ему позвонила Ава, попросила отвезти меня домой, — бормочу я.

С моим ртом что-то не так. В какой-то момент я жестко прикусила щеку. Наверное, когда он держал меня за горло. Во рту болтается свободный кусок плоти. Не могу не трогать его языком.

— Потом нам расскажешь, — отвечает Олсен, и я сразу обращаю внимание на множественное число.

Нам, представителям полицейского управления Чикаго. Не мужчине, который как-то ночью в свой выходной побывал в этой квартире. Не мужчине, чьих объятий я очень хочу. Но я не стану просить его обнять меня, пусть даже мне это очень нужно. Пусть даже он, возможно, согласится.

Я позволяю Олсену и санитару помочь мне встать, хотя как только выпрямляюсь, возникает ощущение, будто ребра внутри превратились в мешанину кусков сломанного дерева, и я невольно издаю тихий, резкий стон. Опустив глаза, вижу, что там, куда бил меня Колин, уже наливаются темные синяки. Меня укладывают на носилки, и санитары быстро и ловко накрывают меня и пристегивают. Глядя на Олсена, который остается в комнате, сосредоточившись на луже крови Колина на полу, пока меня уносят, я напоминаю себе: всегда прежде всего коп.

Глава 21

В больницу вызывают Эрика. Эрика, который в моей медицинской карте все еще числится контактным лицом в чрезвычайных ситуациях. Я даже не знала, что его вызвали, пока он вдруг не объявился. Так быстро, что, наверное, несколько раз промчался на красный свет. Он набросил пальто на одежду для бега, в которой обычно спит. Когда он заходит за шторку, которой прикрыта моя кровать, я на секунду забываю, что он уже не мой муж. В эту минуту он — тот парень, которого я знала в колледже, который хотел лишь утешить меня.

Плачу, уткнувшись ему в рубашку, хотя из-за отека один глаз почти не открывается, и каждое прикосновение к нему вызывает чудовищную боль. Эрик гладит меня по волосам, а другую руку нежно кладет на спину. Знаю, он боится причинить мне еще больше боли, сделав что-то еще. Наверняка так и будет, но какая разница? Одна боль вытесняет другую, все соревнуются за первое место. Хуже всего то, что какая-то часть меня скучает по нему и снова оживает. Я задавила эту часть чувством вины и помешательством на мертвых девушках. Эта часть меня знает, что, причинив боль Эрику, я, возможно, непоправимо ранила и себя.

— Что случилось? — спрашивает он, и когда он отстраняется, чтобы посмотреть на меня, я вижу, что его лицо тоже влажное.

«Хороший человек», — думаю я. Он всегда был таким хорошим, даже когда не мог быть тем, кто был мне нужен. Даже когда не мог простить меня.

— Он слетел с катушек. Напал на меня, — хриплым голосом, едва ворочая языком из-за распухшей щеки, говорю я. Касаюсь языком глубоких отметин, оставленных зубами. Говорю невнятно, как будто мне в раненую щеку вкололи новокаин. Каждое слово болью отзывается в горле. — У меня был нож. По-моему, я… По-моему, я его убила.

— Тсс, — говорит Эрик, проводя рукой по нетронутой части моего лица, вытирая мне слезы.

Но я все вижу, когда он встречается взглядом с медсестрой, которая ставит мне капельницу. Он ждет подтверждения. Вижу, ему ничего не сказали, когда он приехал.

Хочу спросить, чему он так удивляется. Хочу спросить: разве уж он-то не знал, что я на такое способна? Годами, ночь за ночью я просыпалась от кошмаров, и он был рядом со мной. Я снова и снова рассказывала ему, что делала в тех снах. Теперь я знаю, что это было. Знаю, что готовилась к той минуте, когда возьму в руки нож и мне придется пустить его в ход. Чтобы спасти себя. Я всегда, даже в кошмарах, всегда спасала себя.

— Что я могу сделать? — спрашивает он.

Всегда хочет сделать как лучше. Всегда хочет, чтобы у меня все было хорошо.

— Позвони Андреа, — отвечаю я, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слезы. Боль побеждает даже самые железные мои принципы и всю мою мелочность. — И, наверное, маме.

Мама приезжает раньше Андреа. Увидев меня, она тут же начинает плакать, хоть и пытается изо всех сил сдержать слезы. Ну, хоть что-то. Столько лет она была пуленепробиваемой. Она прижимает ладонь к моей здоровой щеке, и я словно просыпаюсь после операции по удалению гланд в детстве, чувствуя прикосновение прохладной маминой руки к лицу в темноте больничной палаты.

Когда приезжает мама, Эрик уходит. Перед уходом он нежно целует меня в темя. В этот момент, уловив едва заметный аромат духов, исходящий от его футболки, я понимаю: дома его кто-то ждет. В нашей бывшей общей спальне. Он оставил кого-то, чтобы приехать сюда. Я сжимаю его руку, а потом он отдаляется.

Мама сидит со мной, пока мы ждем результатов рентгена ребер и КТ головы, а потом врач объявляет, что у меня небольшое сотрясение мозга, три сломанных ребра и относительно небольшие повреждения мягких тканей. Врачи решают оставить меня на ночь для наблюдения, хотя мама наверняка дала кому-то взятку, чтобы мне выделили отдельную палату.

В тот момент, когда меня собираются перевозить, появляются Олсен и Харди. Олсен выглядит довольно мрачно, а вот на Харди я, судя по всему, произвела впечатление. Только не могу понять, чем именно: своим видом или тем, что сотворила с Колином.

— Мы здесь для того, чтобы быстренько снять показания, — говорит Олсен.

— Он жив? — спрашиваю я, прежде чем он успевает задать свои вопросы. Олсен и Харди переглядываются. — Колин. Он жив? — повторяю я.

Наконец Олсен отвечает:

— Он в коме. Врачи полагают… полагают, что его мозг слишком долго находился без кислорода. Они не знают, очнется ли он.

— Она ничего не станет говорить, — перебивает мама, выставив вперед подбородок.

Ее недоверие к копам очень заметно, хотя она впервые на этой стороне дела. Она гораздо чаще отчитывает сотрудников полицейского управления Чикаго за то, что ее не удовлетворяет их работа.

— Все в порядке, мам, — почти шепотом говорю я. Хочу лишь, чтобы все это поскорее закончилось. — Это была самооборона.

Я знаю, что собираюсь сказать. Эта мысль прокручивалась у меня в голове с момента последнего визита к Теду, с тех пор, как он сообщил, что идет на сделку с правосудием. С тех пор, как я решила, что просто не могу позволить Колину жить дальше после всего, что он совершил. Ведь он вполне может это повторить.

— Хоть раз в жизни просто послушай меня! — говорит мама. — Никому ничего не говори, пока не приедет наш адвокат.

— Миссис Риз, — говорит Харди, склонив голову то ли уважительно, то ли просто вопросительно. — Мы всего лишь хотим узнать, что произошло. Мы понимаем, что ваша дочь прошла через ужасное испытание, и хотим только вкратце обсудить это с ней, чтобы как можно скорее все узнать.

— Все в порядке, — говорю я хриплым, словно воронье карканье, голосом.

Не дождавшись маминого согласия, Харди начинает задавать вопросы.

— Не могли бы вы рассказать, что произошло сегодня вечером? — спрашивает она, открывая узенький блокнот.

— Я была в баре… «Матильда», — отвечаю я. Харди и Олсен подходят ближе, поскольку я могу говорить только шепотом. — Слишком много выпила. Позвонила Аве Вриланд, хотела узнать, не заберет ли она меня, но она не могла уйти с работы.

— Почему вы не взяли такси? Или не вызвали «Убер»? — спрашивает Харди.

— Я напилась. Наверное, на самом деле надеялась, что Ава за мной приедет. Мне не хотелось ехать домой.

— Тогда как там оказался Колин? — теперь вопросы задает Олсен.

— Видимо, ему позвонила Ава. Попросила за мной приехать…

Если разобраться, мне крупно повезло. Я даже не предполагала, что настолько хорошо знаю Аву и смогу предсказать, как она поступит в такой ситуации. У меня был план Б. Я бы постаралась остаться с Колином наедине в другой раз, при других обстоятельствах. Но то, что все прошло так легко и получилось с первой попытки, одновременно взволновало и обеспокоило меня. Когда Колин приехал за мной, я почти не поверила своим глазам. Думала, у меня разыгралось воображение.

— И он отвез вас домой? — спрашивает Харди. Я киваю, хотя от этого движения меня немного мутит.

— И тут я решила, что запишу его.

— Запишете? — спрашивает Харди, глянув на Олсена.

— Хотела проверить, признается ли он, что замешан в…

Осекаюсь, с трудом сглатывая, словно рот полон лезвий. Я должна быть осторожна. Возможно, если я все объясню — все, что знаю на самом деле о том, что сделали Колин и Ава, — то окажусь в опасности. Ава все еще на свободе. А Колин в коме, и на руке у него почти смертельная рана от моего перочинного ножа.

Чем больше правды я скажу, тем сильнее опасность. Полиция может воспринять звонок Аве, скрытое оружие, приглашение Колина в квартиру как преднамеренность. А Ава все еще может считать меня угрозой собственной безопасности.

— …Что он замешан в убийстве Сары Кетчум. Вдруг они с Тедом действовали сообща?

Снова сглатываю и указываю на пластиковый стаканчик с водой на подносе возле койки. Олсен протягивает его мне, и я делаю большой глоток.

— Он обнаружил диктофон и разбил его. Мы подрались. И мне удалось достать из сумочки нож, — говорю я, прижав руку к разбитому рту.

Вызвать слезы легко, они прожигают мой поврежденный глаз.

— Значит, в баре при вас был нож? — спрашивает Харди.

— Я обычно ношу его с собой, — придушенным от слез и напряжения голосом отвечаю я. — Моя сестра… — Я замолкаю, указывая на маму.

— Ее сестру похитили, когда она была еще ребенком, — подхватывает мама.

— Нам об этом известно, — серьезно, но довольно фамильярно отвечает Харди. — Мне так жаль, что с вашей семьей такое произошло. А теперь еще и это.

Но Олсен настороженно не сводит с меня глаз.

— Давно вы носите с собой нож? — спрашивает он.

— Кажется, годами. То ношу, то нет, — отвечаю я и делаю еще глоток воды, пытаясь избавиться от хрипоты.

— А когда именно вы достали его из сумки? — спрашивает он.

— Честно говоря, не помню, — отвечаю я. Знаю, о чем он думает. Трудно сохранить присутствие духа, когда тебя бьют, чтобы достать из сумки оружие. Скорее всего, Колин не дал бы мне добраться до него. Поэтому-то я и спрятала его на себе. Поэтому открыла нож и сунула за пояс джинсов. Однако изображаю неуверенность. — Может, после того, как он ударил меня. После того, как упала на пол.

— Итак, вы достали нож, — подытоживает Харди. — Вы на полу. Когда вы его использовали? Он придавил вас к полу?

Знаю, что она делает. Анализ пятен крови покажет, в какой именно позе мы были, когда я ударила его ножом. Я достаточно часто видела такое по телику. Она надеется, что я совру, скажу что-то, что они смогут опровергнуть.

— Нет, — отвечаю я. — Он дернул меня за волосы и схватил за шею, и тогда я… использовала нож. — Показываю им синяки на шее.

— И он не видел, что у вас нож? — спрашивает Харди. — Вам удалось достать его из сумочки, а он даже не заметил.

— Наверное, — шепчу я.

Голова пустеет, наполняется воздухом, словно растягивающийся воздушный шарик. Нож. Ошибка. Наверное, надо было использовать что-то другое, чтобы действия не выглядели такими обдуманными.

— Не знаю, — говорю я, но вопрос ускользает от меня.

Вспоминаю острые стеклянные края награды за подкаст. Такое поэтичное оружие; какая упущенная возможность. Мысль, пришедшая мне в голову, настолько смешна, что начинаю глупо хихикать. От смеха мне чудовищно больно, ребра трещат от боли, но я понимаю, что не могу остановиться. Олсен и Харди сначала переглядываются, а затем смотрят на маму. Неадекватный приступ смеха озадачивает и немного беспокоит их всех. Прижимаю руку к травмированному рту, пытаясь перестать вести себя как чертова маньячка. Как будто у меня совсем крыша поехала. По щекам катятся крупные слезы. Мама встает, подняв обе руки, как будто готова защищать меня от детективов, подобно полицейскому во время погрома.

— Так, — говорит она. — По-моему, на сегодня хватит. Ей сегодня и так досталось, вам не кажется?

Харди кивает, присматриваясь ко мне, словно я вдруг начала бредить, однако протягивает мне визитку.

— Если вспомните что-нибудь еще.

Я беру карточку, все еще давясь от смеха. Когда детективы выходят, Олсен даже не смотрит на меня.

Я сплю, и мне снится Ава. Она приходит ночью, крадется мимо моей матери, уснувшей на диванчике рядом с кроватью, положив голову на подушки и укрывшись больничным одеялом. Ава нависает надо мной, в спину ей светят лучи флуоресцентной лампы, льющиеся в дверь из коридора. В размытой темноте и тумане обезболивающих, текущих из капельницы, я не вижу ее лица, но знаю, что это она.

— Что ты наделала? — шепчет, едва ли не стонет она. — Марти! Что ты натворила?

Пытаюсь говорить поврежденным, распухшим от крови ртом, парализованным убивающим всякую чувствительность холодком лекарств. Пытаюсь сказать ей, что поступила лишь так, как уже поступала она. Надавила пальцем на чашу весов. На секунду взяла на себя роль Бога.

Пытаюсь спросить, не за тем ли она пришла, чтобы убить меня.

Она садится на край кровати, протягивает руку и легкими, как перышки, пальцами гладит мое раненое лицо. Распухший глаз, рассеченную губу, опускается к синякам на шее. Это отпечатки пальцев ее брата, оставленные темной кровью на моей коже. Ее глаза вдруг блестят от слез. Словно ангел, думаю я, протягивая к ней дрожащую руку, и она переплетает пальцы с моими. Мы обе совершили ужасные поступки; это нас объединяет. Интересно, какое место мне отведено на ее шкале справедливости, в ее идеях о мести. А еще мне интересно, боится ли она меня.

— Знаешь, сколько жизней я спасла? — шепчет она. — Как мог Бог не дать мне одну-единственную ради сотен тех, что я сберегла для него?

Ее рука кажется теплой и сухой. Она могла бы убить меня прямо сейчас. Вероятно, ей известна тысяча способов, как это сделать.

Вот и проверим веру Теда в ее сдержанность и хладнокровие. Потому что если она и соберется отнять еще одну жизнь, то это, конечно, будет моя. И непременно сейчас. Я забрала у нее того, кого она любит больше всех. Лишила ее человека, ради которого она пошла бы на убийство.

— А скольких спасла ты? — с вызовом спрашивает она.

Я не могу ответить на этот вопрос. Потому что не знаю. Наверное, все те жизни, которые отнял бы Колин, если бы ему позволили остаться на свободе. Как минимум мою собственную. Но думаю, это она уже знает. Думаю, вытирая блестящие следы слез на щеках, она все понимает. В конце концов, это она втянула меня в это. Использовала как инструмент для достижения своих целей. История моей сестры. Тот почтовый адрес. Она использовала меня, чтобы расставить ловушки, лишившие жизни Дилана Джейкобса. Она должна была понимать, что если я узнаю правду, то просто так этого не оставлю.

— Теперь мы квиты, Марти? — спрашивает она.

Последний вопрос.

Квиты. Понимаю, что она имеет в виду. Просит дать ей шанс самой за все расплатиться. Скрыть то, что я знаю, и она поступит так же.

И я знаю, что в справедливом мире нас с ней обеих отправили бы за решетку. Потому что людям вроде нас, способным на то, что совершили мы, нельзя позволить избежать наказания. Но я не верила в справедливость с тех пор, как потеряла Мэгги. Следовательно, я не верю, что такие вещи можно исправить. В конце концов, их можно лишь терпеть.

И поэтому, словно великодушное божество, я сжимаю ее руку в знак согласия.

Проснувшись, вижу рядом Андреа. Она держит меня за руку точно так же, как делала Ава. Я продолжаю принимать ее за Аву до тех пор, пока, открыв глаза, не убеждаюсь, что та исчезла.

— Ох, Марти, — произносит Андреа, в ужасе глядя на меня.

Она бледна, как бывает только после бессонницы, а глаза запали глубже, чем на моей памяти. Рот у меня пересох от обезвоживания и засохшей крови, и когда я протягиваю руку за стаканом воды на тумбочке, она подает его мне. Беру в рот трубочку, и у меня все лицо пульсирует от боли. Больно дышать, как будто кто-то вставил мне между ребрами отвертку и вертит ее, наблюдая за тем, как ребра трещат и трутся друг о друга. Все говорят, что на второй день бывает хуже, и это правда. Меня будто ногами топтали.

— Что случилось? — спрашивает Андреа.

Я качаю головой.

— Колин, — шепотом отвечаю, прижав кончики пальцев к лицу.

Глазница болит и опухла. Мне нужно зеркало. Хочу сама оценить ущерб.

— Но почему… — начинает она, а потом осекается.

Она знает меня, свою лучшую подругу. Знает, что я не дала бы ее дочери вырасти в мире, где по улицам бродит Колин Маккарти. Знает, что я пройду ради нее сквозь огонь, как она сама не раз делала ради меня.

Она берет меня за руку и наклоняется, прижимаясь губами к костяшкам моих пальцев. Сотни раз она видела их распухшими и покрасневшими от ударов по тяжелой груше в спортзале. Этим утром все не так. Это единственная часть меня, которая ни капли не пострадала и выглядит идеально. Похоже, это говорит ей все, что ей нужно знать.

— Что случилось вчера ночью? — спрашивает Олсен, пока сестра вынимает катетер.

Меня выписывают. Андреа принесла мне чистую одежду из квартиры, и я отчаянно хочу избавиться от больничного халата. Добраться до дома и принять душ.

Не ожидала, что он так быстро вернется. Часть меня не ожидала, что он вообще вернется. Но он здесь и выглядит так, словно тоже ночью не спал. Выглядит так, как я себя когда-то чувствовала. Как будто знала правду о чем-то, и никто, кроме меня, не осмеливался произнести ее вслух.

— Прямо с налету, да? — отвечаю я, осторожно шагая в крошечную ванную, примыкающую к палате. Переодеваясь, оставляю дверь приоткрытой. — Спрашиваешь по работе?

— Поверь, Марти, я не хочу спрашивать по работе, — отвечает он.

— Почему? — интересуюсь я, выходя из ванной в футболке и джинсах.

Так я наконец чувствую себя собой. Я даже начала привыкать к своему отражению, хотя утром испытала ни с чем не сравнимый шок. Левая щека раздулась и побагровела. Глаз почернел и сморщился, будто кожица подгнившей сливы. Губа опухла и рассечена с одной стороны.

— Потому что не хочу спрашивать, привела ли ты его прошлой ночью к себе, намереваясь убить. Был ли нож у тебя на теле, а не в сумочке. Не хочу спрашивать, как Колину Маккарти удалось одолеть тебя, хотя Джимми весит больше его на пятьдесят фунтов, а ты на моих глазах спокойно уложила его.

— Ты нашел у меня в квартире диктофон? — спрашиваю я, нанося на губу прописанную мне мазь с антибиотиком.

Олсен внимательно смотрит на меня. Как будто я опасна, из тех, кто может расставить ловушку на кого-то вроде него. Как будто я — Ава.

— На полу.

— Удалось что-нибудь с него получить? — спрашиваю я, потому что достаточно хорошо знаю Олсена: он упрям.

Он хочет получить ответы на все вопросы, возникшие на месте преступления в моей квартирке, а главный вопрос — что скрывает разбитый диктофон, который они, скорее всего, обнаружили в луже крови Колина.

— Над этим работают, — отвечает Олсен.

— Все, как я сказала, — говорю я. — Я пыталась вытянуть из него признание. В том, что он сыграл какую-то роль в убийстве Сары.

— То есть теперь ты веришь, что ее все-таки убил Колин?

— Скажем, на данный момент я точно готова допустить такую возможность.

— Тогда кто убил Дилана Джейкобса? — спрашивает Олсен. — Тед Вриланд?

Интересно, сколько я могу сказать. Думаю о том, как Ава приходила ко мне в палату. Возможно, это была не просто вызванная наркотиками фантазия, а я в этом пока не уверена. Наверное, если свяжу Аву с убийством Дилана, сама окажусь в опасности. Но Олсен, мерзавец, достаточно умен, чтобы самому сложить мозаику, еще до того, как у меня появляется возможность ответить.

— Или это была сестра? — спрашивает он.

Хорошо, что мне вкололи достаточно обезболивающих, иначе от того, как я непроизвольно стиснула челюсть, у меня началась бы чертова агония.

— Это я и старалась выяснить… — Силюсь вспомнить, что говорила Колину. Что они могут услышать, если каким-то образом извлекут четкую запись из сломанного диктофона. — Пыталась заставить его в чем-нибудь признаться.

— Но он нашел диктофон, — говорит Олсен. Это не вопрос.

— Да.

— И нарушил твой план.

— Да.

— Ты редко смотришь телик, да? — спрашивает Олсен.

Он выглядит так, будто его это слегка забавляет.

— О чем ты? — отвечаю я, хотя знаю, что он имеет в виду.

Даже мне этот план кажется дурацким. Такое работает только в телесериале, причем в плохом.

— На теле Колина ни царапины, не считая раны на руке. Не похоже, чтобы ты вообще защищалась, — отвечает Олсен.

— Я была пьяна, — объясняю я. — Спроси бармена, который вчера работал в «Матильде». Спроси Аву.

— Когда тебя привезли в больницу, уровень алкоголя у тебя в крови был не таким уж высоким, — говорит он. — Уж поверь, я проверил. Так что мне остается лишь думать, что единственной причиной, по которой ты позволила вот так просто избить себя, — он указывает на мое лицо, — был расчет на то, что он найдет диктофон. Ты надеялась разозлить его. И ты никак не препятствовала своему избиению, чтобы иметь оправдание его убийства. Именно эти вопросы я не хочу задавать тебе по работе.

— Я была пьяна, — повторяю я. — И я испугалась. Но несмотря на все это, пыталась поступить правильно. Извини, что твоего дружка-козла было легко застать врасплох в баре, но это не идет ни в какое сравнение с тем, каково остаться в квартире наедине с Колином Маккарти. — Ну, хотя бы это правда. Никогда еще я так не боялась за свою жизнь. Никогда не была так близко к концу. На сей раз на глаза мне наворачиваются настоящие слезы. — Он едва не убил меня. — Говоря это, смотрю ему прямо в глаза. — Хоть в это ты веришь?

— Да, — отвечает Олсен. — Насчет этого я тебе верю.

— Тогда какое значение имеет все остальное?

Беру его за руку. Потому что, несмотря ни на что, все еще хочу, чтобы он обнял меня. Я хотела его с тех пор, как впервые увидела, сидя на стуле в полицейском участке. Хочу, чтобы именно он меня утешил.

Но он, наверное, знает, о чем я прошу. Наверное, он знает, что я хочу завлечь его в ту мутную, серую зону между всей этой уверенностью и всей его праведностью и верой. В то место, где я живу. Но он убирает руку, и я понимаю, что он не может последовать туда за мной.

— Это имеет значение, — отвечает он. — Ты даже не представляешь какое.

Я киваю, потому что говорить больше не о чем. Теперь он знает правду, которую больше никто не признает. Я оставила его там, в этом тупике. И точно так же, как я знала, что Эрик больше не сможет любить меня после того, что я совершила, я знаю, что Олсен никогда меня за это не простит.

Возможно, мне еще есть в чем каяться.

Эпилог

Я сижу в маленьком, залитом солнцем кафе в Линкольн-парке и смотрю на мигающий красный огонек диктофона на столе. Вроде бы должна была уже привыкнуть к тому, что говорю официально, рассказываю свою историю аудитории. Однако в этот раз напротив меня сидит не Андреа. Не моя лучшая подруга, которая проводит интервью, словно танец, ведет меня, куда нужно, иногда позволяя мне порисоваться. Лучший тип партнера. Боюсь, это будет, скорее, напоминать поединок.

Репортер, молодой человек в очках в роговой оправе, работает на «Вэнити Фэйр». И я очень надеюсь, поглядывая на свою футболку и рваные джинсы, что он начнет не с обсуждения моего костюма. Тем не менее на всякий случай заправляю за уши неряшливые отросшие пряди.

— Давайте начнем с очевидного, — говорит репортер, потягивая американо. — Как изменилась ваша жизнь с тех пор, как Колин Маккарти напал на вас в вашей квартире?

— Ну, — отвечаю я, подготовив тираду, которую выдаю всем, кто за последний год спрашивал меня о Колине, — теперь я еще сильнее верю, что нам нужна реформа системы уголовного правосудия. Я считаю, что, если бы Колина в первый раз судили справедливо и если бы наша тюремная система хоть сколько-нибудь интересовалась реабилитацией, ничего такого бы не произошло.

— Давайте по-честному, — говорит репортер, наклонившись и что-то записывая в блокноте. — Именно вы помогли добиться освобождения Колина Маккарти из тюрьмы. А потом он взял и едва не убил вас. Вы вините в этом систему уголовного правосудия?

— Колина освободили, потому что существовали улики с места преступления, которые не были представлены во время его первого процесса, — отвечаю я. — И поскольку Управление полиции Чикаго недостаточно тщательно изучило людей, окружавших Сару Кетчум. Если бы они сразу это сделали, паре подкастеров ни за что не удалось бы добиться изменения вердикта. И у нас было бы куда больше ответов сейчас.

— И теперь Тед Вриланд сидит в тюрьме за эти убийства после того, как пошел на сделку с правосудием. Но учитывая, насколько жестоко Колин напал на вас, многие сомневаются в том, действительно ли он виновен в убийстве Сары Кетчум. Так чему же мы должны верить? — спрашивает журналист. Теперь он развлекается за мой счет. Показывает мне яму, которую я сама себе выкопала. — Думаете, Колин Маккарти и Тед Вриланд убили Сару Кетчум вместе, а потом вместе замели следы?

Я на краю бездны, мне это известно. Я танцую этот танец с тех пор, как Колин напал на меня, пытаюсь найти равновесие между моим желанием освободить Теда и необходимостью скрыть, что в деле замешана Ава. Потому что кое-кто в полиции по-прежнему подозревает, что я намеренно заманила Колина к себе, чтобы убить его. И если я хочу все расставить по своим местам — если хочу когда-нибудь оправдать Теда, — то не могу делиться планами со всеми фанатами жанра тру-крайм в стране. А главное — я не могу допустить, чтобы мои планы стали известны Аве.

— Не знаю, — отвечаю я. — Однако я точно знаю, что, когда Колина осудили за убийство Сары Кетчум, он попал в учреждение, не заинтересованное в реабилитации и держащееся на насилии. А я так увлеклась этим делом, что не смогла сохранить объективность. То, что Колина посадили в тюрьму несправедливо, а потом выпустили, не значит, что он не был опасен. Но поскольку я приняла близко к сердцу скрытые улики в его деле, поскольку подружилась с его родными, я не сумела разглядеть, как тюремная система усилила его склонность к насилию.

— А Тед Вриланд? — спрашивает репортер. — Знаете, в Интернете многие кричат, что его подставили. Многие считают, что все это — крупный заговор с целью помешать сделке, которой в то время занимался Тед, по поводу старой недвижимости на берегу реки в Нортсайде.

— Я слышала эти слухи, — отвечаю я. — Но вряд ли члены городского совета Чикаго сговорились упечь Теда в тюрьму из-за переговоров о недвижимости. Трудно себе представить.

По правде говоря, это полный бред. Но публика выловила правильные детали: фотографии Теда за рулем «Теслы» во время убийства Дилана не существует, кто-то догадался стереть в «Тесле» отпечатки пальцев, но не помыл багажник, где лежал труп Дилана. Кроме волоса в душевой кабине, в квартире Сары не было никаких свидетельств пребывания Теда — ни отпечатков пальцев, ни свидетелей, которые видели бы, как он пришел и ушел, ни образцов ДНК. Как будто Тед, пытаясь скрыть свои преступления, сделал все очень тщательно, но совершенно неправильно. Так, что все улики удобно указывали именно на него. Просто любители теории заговоров в Интернете ищут подставившего его человека не в том месте.

— А что еще? — спрашивает репортер. — Как еще изменилась ваша жизнь?

«Как она не изменилась?» — думаю я. О втором браке Эрика написали в журнале «Чикаго». Эта история слишком идеальна, чтобы не напечатать ее. Я сразу же узнала имя его новой жены — это младшая сестра его погибшей первой возлюбленной. После его неудачного первого брака их свело вместе общее горе о ее сестре. Саммер, его новая жена, на четыре года младше его и утверждает, что в детстве все соседские мальчишки — и Эрик в том числе — не обращали на нее ни малейшего внимания. Но утрата повлияла на них одинаково, и когда два года назад они снова встретились на семейном праздновании Рождества, то глубоко и бесповоротно полюбили друг друга. Милая история — в том смысле, в каком иногда бывают милыми грустные истории, но мне интересно, узнает ли Эрик собственную модель поведения. Девушка, которая в детстве лишилась сестры. Девушка, всегда пытающаяся быть кем-то другим, той, утраченной. Может быть, Саммер научится чему-нибудь на том, что он расскажет ей обо мне.

— Ну, документальный сериал, который мы снимали по заказу компании «HBO», оказался новым опытом, — отвечаю я.

Мы с Андреа только что закончили десятинедельное сотрудничество со съемочной группой, перебрав все подробности первого и второго сезонов нашего подкаста. Поначалу я колебалась, учитывая, какие колоссальные ошибки совершила в этом деле, учитывая, сколько мне пришлось бы лгать. Но режиссер и его команда с таким энтузиазмом выставили нас с Андреа героинями, что мне стало проще рассказать ту историю, которую представил подкаст, с тяжелым концом и все такое.

— Наверное, в моей жизни мало что осталось таким же, как было два года назад, до того, как в морге появилась Неизвестная, — продолжаю я. — С тех пор я развелась, переехала в собственную квартиру, прошла путь от бармена готик-клуба до подкастера и продюсера документального сериала. А еще я лечусь от ПТСР. Я много работаю над собой.

— Это результат нападения на вас Колина Маккарти? — заинтересованно спрашивает он.

— В том числе.

— А что с сестрой Колина, Авой? — спрашивает репортер. — Вы поддерживаете с ней связь?

— Нет, — отвечаю я, пытаясь сохранить на лице спокойное выражение. Бесстрастное. — Насколько я знаю, она покинула Чикаго. Кажется, я слышала, она сейчас за границей, работает в организации «Врачи без границ».

Мне немного легче спится по ночам оттого, что Ава за тысячи миль от меня. А вот Колин по-прежнему ближе, чем хотелось бы, подключен к системе жизнеобеспечения в лечебном учреждении длительного ухода в Оук-парке. Если верить тому, что я читала в Интернете, это одно из лучших — и самых дорогих — учреждений в штате. Скорее всего, Ава пустила на это деньги, вырученные с продажи красивого дома в Викер-парке. Я прекрасно знаю, что она делает: разрушает собственную жизнь, бежит навстречу чему-то чуждому, что поможет ей покаяться. Я сама так делала.

Я приходила к Колину только один раз, выдав себя за кузину из другого штата. Не смогла даже войти в палату: ощущение его рук вокруг моей шеи все еще было таким сильным, что я едва не задохнулась от ужаса. Какая ирония, сказала я своему новому психотерапевту, что моя собственная паника справляется с задачей не хуже, чем его руки той ночью. Не дает мне дышать. Теперь это происходит слишком часто, отчего я прижимаюсь к стенам, прячусь по углам и переулкам, учащенно дыша и закрыв руками лицо. Похоже, мое тело не хочет, чтобы я слишком быстро забыла этот урок.

Стоя в дверях, я смотрела на Колина, чье серое, тощее и, наверное, неприятно пахнущее, если подойти ближе, тело лежало там, на кровати. Такое существование — просто лежать без сознания — казалось мне бессмысленным, но Ава, несмотря на свой стальной стержень, несмотря на игру в Бога, не смогла заставить себя отпустить его. Наверное, это подходящее наказание за все те жизни, что он разрушил. Я знала, что Ава никогда не согласится на отключение его от системы жизнеобеспечения. Она никогда не закроет глаза на возможность того, что однажды он, может быть, откроет глаза и начнет дышать сам. Впрочем, я, как никто другой, понимаю ее. Я испытала похожее чувство облегчения, когда выяснилось, что Неизвестная — это не Мэгги. Вероятность того, что когда-нибудь они вернутся, наши утраченные родные, слишком опьяняет, чтобы забыть о ней.

Поэтому я смотрела на Колина и искала какой-нибудь признак того, что он еще там, что под его опущенными веками машина его разума все еще работает. Сводит вместе синапсы, зажигает нейроны, пробуждает сны. Ведь именно этого я теперь боюсь больше всего — что однажды Колин Маккарти проснется.

— А что же дальше? — спрашивает журналист, хотя его глаза слегка остекленели, словно он понял, что не добьется от меня никаких откровений.

— Третий сезон, — отвечаю я.

— Так вы уже над чем-нибудь работаете? — чуть оживившись, спрашивает он.

— Мы обдумываем кое-какие варианты.

— Насчет Мэгги? Как думаете, вы когда-нибудь вернетесь к делу сестры?

Мэгги. Вспоминаю сообщение, которое получила на телефон на прошлой неделе. Уведомление с Инстаграма. Личное сообщение от татуировщика в Юкрейниан Виллидж. «Извините, давно не проверял этот аккаунт. Помню эту татушку. Что вы хотите узнать?»

Мне пришлось перечитать мое первоначальное сообщение, чтобы вспомнить, о чем я спрашивала этого человека. Речь шла о татуировке в виде синей ящерицы, фото которой он выложил много лет назад. Я отправила сообщение в ту первую ночь в «Матильде», убивая время, пока Кэри наливал мне выпить. Когда я должна была бегать.

«Ее сделали не этой девушке?» — написала я, приложив фото Мэгги в шестнадцать, а потом искусственно состаренное фото, которое сделали копы. Фото, невыносимо напоминающее мое собственное отражение в зеркале. Через минуту он напечатал ответ.

«Очень может быть, — ответил татуировщик. — У меня есть копия ее удостоверения. Выглядит похоже».

Год назад, получив подобный ответ, я помчалась бы в этот тату-салон и потребовала бы записи этой клиентки. Мэгги. Возможно, она здесь. Возможно, она в Чикаго.

Но потом я вспомнила. Если она была здесь и могла свободно зайти в тату-салон, чтобы заказать копию любимой детской игрушки — грустное напоминание о семье, которую она бросила, и жизни, от которой отказалась, — она также должна знать, что и я здесь. Мою фотографию напечатали во всех крупных газетах. Я словно предупреждение: журналистка-любительница, откусившая больше, чем смогла проглотить. Слишком сблизившаяся со своим объектом, утратившая объективность и едва не погибшая из-за этого. Так что я знаю: если Мэгги где-то здесь, она не хочет, чтобы ее нашли. Ни я, ни кто-либо еще.

Да и хватит с меня погони за призраками.

— Мне кажется, есть еще немало других девушек, которых стоит попытаться найти.

Говоря это, я замечаю свое отражение в окне кафе, и мне даже приходится посмотреть повнимательнее. Потому что теперь, когда я слегка отрастила волосы и покрасилась в более темный цвет, я едва узнаю себя с такого расстояния. Иногда, заметив свое отражение издалека, я практически принимаю себя за Аву.

Благодарности

Я в большом долгу перед своими редакторами, Салли Ким и Габи Монджелли, за блестящие советы и крепкую поддержку в течение всего процесса. Работа с вами — одновременно и удовольствие, и честь. Я также благодарна за вдумчивую творческую работу корректоров и производственной команды в «Патнам». Благодаря вам каждый этап работы приносил мне истинное наслаждение. Спасибо моему замечательному агенту, Ричарду Абате, а также Марте Стивенс и Рэйчел Ким из «3Артс Энтертейнмент». Я не могла бы даже мечтать о более замечательной группе поддержки для этой книги.

Мэттью Рикарт — без тебя я бы не справилась. Твои идеи сформировали окончательный вариант этого романа, и я всегда буду благодарна за твою щедрость. Спасибо, что помог мне найти хорошую историю — надеюсь, я хорошо ее рассказала, — и за то, что был таким невероятным другом. Сьюзан Карри — ты поддерживала и веселила меня, дарила мне дружбу, верила в меня и давала советы, а также была для меня идеальным читателем — человеком, на которого я всегда буду стараться произвести впечатление. Роуэн Биэйрд — спасибо за вдумчивые отзывы и за то, что постоянно вдохновляешь меня своим сияющим талантом. Ребекка Джонс Трисслер — ты всячески подбадривала, поддерживала и защищала меня. Мишель Фалькофф, Джуди Смит, Дэн Столар, Брэндон Трисслер и Бет Уэтмор — спасибо, что прочли мою книгу и поделились своими. Это настоящий дар. Эмми Холт и Бретт Боэм — спасибо за профессиональные советы в области подкастов; особенное спасибо Эмми за то, что она единственный в мире человек, с кем я могла выдержать неделю наедине в лесах Орегона. Моему дяде, Джону Дискину, спасибо за то, что великодушно разрешил закидать тебя вопросами о работе полиции и помог мне понять правила, прежде чем я так нагло нарушила их. Спасибо моим невероятным друзьям и замечательным преподавателям в Университете Калифорнии, Риверсайде: те два года, что я провела с вами, были самыми стимулирующими и стоящими в моей жизни. Это было привилегией.

Эшли Вайнберг Гриб и Ванесса Бордо Флэннс — благодарю за то, что вы мои сестры, мои главные болельщицы и моя система поддержки. Спасибо моему брату Кристоферу — ты знаешь меня лучше, чем кто бы то ни было, и сопровождал меня на всем пути. И наконец, спасибо моим родителям. Ваша любовь и поддержка несказанно важны для меня. Мне так повезло, что я ваша дочь.

Примечания

1

Бен Шапиро — американский консервативный радиоведущий и политический комментатор; Алекс Джонс — американский радиоведущий, пропагандирующий теории заговоров. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Хэдшоп — магазин, где продаются любые товары, связанные с коноплей (приборы для курения, одежда, литература и т. п.).

3

Элизабет Холмс — основательница компании, занимавшейся разработкой инновационного оборудования для анализа крови, в 2015 году уличена в мошенничестве.

4

Босс боссов (итал.) — в сицилийской и американской мафии глава самой влиятельной семьи.

5

Чикаго-Луп — исторический деловой центр Чикаго.

6

Американский сериал 1980-х гг., в котором отряд молодых полицейских под прикрытием расследует преступления среди подростков.

7

Джон Оливер — англо-американский комик и телеведущий.

8

Джоан Джетт — американская рок-певица, солистка групп The Runaways и The Blackhearts.

9

«Хайдрейт» — знаменитый гей-клуб в Чикаго.

10

«Менса» — крупнейшая и самая известная в мире организация для людей с высоким коэффициентом интеллекта.

11

«Малёрт» — чикагский ликер, считается одним из самых отвратительных на вкус ликеров; «Ковал» — американский виски (бурбон).

12

Suicide Girls — американский эротический интернет-журнал по продвижению альтернативной красоты.

13

TED Talk — выступление на конференции TED (аббревиатура от англ. technology, entertainment, design; технологии, развлечения, дизайн) — американского частного некоммерческого фонда.

14

«Chain of Fools» («Череда дурочек») — песня Ареты Франклин 1967 г.

15

Кладдахское кольцо — традиционное ирландское кольцо, которое преподносится в знак дружбы, а также в качестве обручального кольца.

16

Эдди Седжвик (1943–1971) — американская актриса и светская львица, муза Энди Уорхола в 60-е гг.

17

«Pink Moon» («Розовая луна») — песня Ника Дрейка 1972 г.

18

Эльвира — Повелительница Тьмы — образ американской актрисы Кассандры Петерсон в кино и на телевидении.

19

Донни Браско — псевдоним агента ФБР Джозефа Пистоне, шесть лет работавшего под прикрытием, внедрившись в итало-американскую мафию в Нью-Йорке.

20

Краудсорсинг — организация работы группы людей над какой-либо задачей ради достижения общих благ.

21

Тед Банди (1946–1989) — американский серийный убийца, действовавший в 1970-е годы.

Content

Джессика Кьярелла
Пропавшие девушки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог

Благодарности

Примечания