Наталия Николаевна Сотникова

Отблески Версаля

* * *

Давая возможность авторам высказаться, Издательство может не разделять мнение авторов.

© Сотникова Н. Н., 2020

© ООО «Издательство Родина», 2020

Вместо предисловия

Сегодня нам трудно представить себе, что до 1871 года такого крупного государства как Германия не существовало. Еще труднее не поразиться, взглянув на карту ее территории в ХVIII веке, состоящую из мелких разноцветных клочков. Просто не веришь своим глазам — ведь о ту пору число суверенных немецких государственных образований самого различного рода превышало три с половиной сотни! Формально эти самостоятельные владения являлись составными частями Священной Римской империи германской нации, архаического, унаследованного от средних веков громоздкого образования во главе с выборным императором. Казалось бы, он должен был сосредоточить в своих руках огромную власть, но в действительности не располагал ни армией, ни органами управления, ни финансовыми средствами, дабы полноправно осуществлять свои полномочия. Традиционно императорами избирались представители австрийской династии Габсбургов, но их деятельность ограничивалась лишь пожалованием титулов и кое-каких привилегий. Германские суверенные правители — князья, герцоги, маркграфы, епископы, — имели все права на независимую внешнюю и тем более внутреннюю политику. Обладая неограниченной властью в границах своих владений, они сплошь и рядом превращались в натуральных деспотов, безжалостно тиранивших своих подданных и думавших только об утверждении своего могущества.

Угодливость и раболепие придворных, пресмыкавшихся перед своими повелителями, сплошь и рядом лишь способствовали развитию у них настоящей мании величия. Учитывая миниатюрность этих по большей части карликовых государств и ограниченность финансовых средств монархов, их потуги были направлены исключительно на то, чтобы пускать пыль в глаза своим соседям. Как писал прусский король Фридрих II Великий, «даже среди младших членов владетельных домов не было никого, кто не воображал бы себя похожим на Людовика ХIV; каждый строил свой Версаль, имел своих метресс и держал свои армии». Естественно, в условиях абсолютной монархии в германских землях пышным цветом распустился фаворитизм, любимцы и любимчики сплошь и рядом приобретали неограниченную власть. Посмотрим же, во что вылилось подражание королю-солнцу в княжестве Саксония, герцогстве Вюртемберг, маркграфстве Баден-Дурлах и королевстве Пруссия.

Колесо фортуны графини фон Козель

Прекрасная Саксония и ее князья

В первые два десятилетия ХVIII значительная часть Западной Европы покрылась полями сражений. В некоторых ее местностях все еще не вполне затянулись кровоточащие раны, нанесенные Тридцатилетней войной, которые регулярно давали знать о себе сильнейшими проблемами в области экономики и демографии, но, невзирая на эти печальные последствия, то тут, то там загромыхали битвы Войны за испанское наследство (1701–1714) и Большой северной войны (1700–1701). При этом Война за испанское наследство может, на мой взгляд, в определенном роде рассматриваться как некий прообраз мировой, столько было переплетено в ней интересов, связанных не только с Европой, но и с господством на морях, в Северной и Южной Америках и с правом торговать рабами, вывозимыми из Африки.

Как оно водится в таких обстоятельствах, весь груз лег на плечи простого народа: дополнительные налоги, насильственный забор в рекруты кормильцев семей, непосильная барщина, разорение хозяйств, голод и осложненные им эпидемии инфекционных заболеваний. От этих жестоких недугов при тогдашнем отсутствии даже элементарных понятий о гигиене не было никакого спасения, порой от этих напастей погибало до трети населения. Ограничивали ли себя во времена таких бедствий хоть в чем-то сильные мира сего? Ничуть.

Взять хотя бы курфюрста[1] Саксонии, впоследствии еще и короля Польши Августа II Сильного (1670–1733). Похоже на то, что безудержное стремление к роскоши и галантным похождениям было испокон века заложено в крови еще его предками. С одной стороны, саксонскую династию трудно было назвать захудалой: ее княжество отнюдь не принадлежало к числу заштатных суверенных образований, из которых состояла большая часть Священной Римской империи германской нации. По величине занимаемой площади оно было четвертым, не говоря уже о существенных запасах серебра, железа, олова, свинца, меди и цинка, таившихся в недрах Рудных гор. Значительную часть населения составляли мастеровые люди, а не крестьяне, сильно зависевшие от капризов погоды, поэтому саксонцы были людьми более зажиточными и, в некотором роде, более продвинутыми. Ремесленники ухитрялись извлекать прибыль даже из обработки древесины, которой изобиловали все те же горы, специализируясь на изготовлении типичных рождественских украшений: фигурок ангелов, пирамид, вертепов и т. п. Из них наиболее прославился, не в последнюю очередь благодаря творениям писателя Э. А. Т. Гофмана и композитора П. И. Чайковского, весьма безобразный, но такой чистый душой и добрый щелкунчик, исправно дробивший своими мощными челюстями орехи. Так что это княжество быстрее прочих суверенных государств оправилось от последствий Тридцатилетней войны, что подвигло саксонских курфюрстов взять решительный курс на повышение уровня культуры и великолепия своего двора.

Еще дед Августа, курфюрст Иоганн-Георг, перенял весьма разумный обычай выписывать для своих детей учителей из-за границы: языков и танцев — из Франции, пения и музыки — из Италии. Оттуда же приглашались танцоры, певцы и музыканты для постановки при дворе комедий и опер. За своим повелителем потянулась дворцовая знать, за ней — дворянство и даже крупные коммерсанты. Все это делалось, безусловно, в попытке скопировать блеск версальского двора и образ его богоподобного властелина Людовика ХIV, но последствия имело самые благоприятные. Со второй половины ХVII столетия закрепляется обычай посылать за границу, чаще всего в Париж, сыновей дворян с целью образования и приобретения изящных манер, необходимых для службы при дворе.

Это полезное начинание не замедлило весьма скоро дать свои обильные примечательные плоды. Уже в 1669 году французский путешественник, посетивший двор курфюрста в Дрездене, делится такими впечатлениями: «Двор курфюрста Саксонского есть один из самых блестящих и великолепных в Европе, здесь царят роскошь и любезность, и так как в Саксонии нет ни одного дворянина, не побывавшего за границей, то вполне понятно, что в Дрездене встречаешь только благовоспитанных людей, ведущих приятный образ жизни… Саксонское дворянство есть одно из древнейших и особенно заботится о поддержании чистоты своей крови: дворянин скорее откажется от самой выгодной невесты, чем согласится на неравный брак и женится на девушке, не имеющей шестнадцати колен предков с отцовской и материнской стороны. Вследствие сего в Саксонии многие дворяне находятся в стеснительном положении и с большим трудом поддерживают тот образ жизни, который соответствует их достоинству». В скобках скажем, что педантичные немцы скрупулезно вели генеалогические записи дворянских семей, отсюда становится понятным, почему Романовы набирали невест (а иногда и женихов) для своих отпрысков из немецких правящих династий: это обеспечивало вливание гарантированно высокородной голубой крови в вены этой сравнительно молодой династии. Напомним также, что прославленная королева Британской империи Виктория вышла замуж за немецкого принца Альберта Заксен-Кобургского, и еще несколько королевских династий Европы пополнялись именно за счет немецких принцев и принцесс.

В Дрездене был выстроен первый оперный театр, вмещавший две тысячи зрителей. Капелла курфюрста считалась лучшей чуть ли не во всей Европе, ибо по большей части состояла из итальянцев и французов. Был утвержден штат двора, строго регламентировавший иерархический распорядок все этих гофмаршалов, камергеров, шталмейстеров, егермейстеров, мудшенков и тому подобного (тщательно скопированный впоследствии Петром Первым). Устраивались многолюдные празднества, костюмированные балы и маскарады, фейерверки, катания на лодках по Эльбе, катания на санях. Опять-таки по свидетельству очевидца, «катания на санях при дрезденском дворе отличались истинно царской роскошью. Некоторые сани при несметном количестве серебряных колокольчиков, обвешивающих лошадей, стоят до тысячи талеров. Сани сделаны из самого разнообразного материала и в виде самых разнообразных фигур: триумфальных колесниц, раковин, сирен, дельфинов, львов и орлов, вырезанных необыкновенно искусно. Золото и серебро блестят со всех сторон, а так как катания устраивают обычно вечером, при свете факелов, то зрелище производит впечатление еще большего великолепия…По улицам и площадям Дрездена проносится поезд из пятидесяти-шестидесяти саней в сопровождении факелов, придающих картине особенную красоту».

Естественно, великолепие и размах придворных увеселений породили стремление к шикарной дорогостоящей одежде. Дамы облачались в бархатные платья, шитые золотом и серебром, украшенные дорогостоящими кружевами и лентами. От них не отставали мужские костюмы, равным образом сверкавшие драгоценным шитьем и перегруженные кружевами и лентами. Но в одном кавалеры ухитрились перещеголять дам: в ношении париков. Как известно, мода на длинные парики появилась, во-первых, потому, что Людовик ХIV, тяжело переболев в двадцатилетнем возрасте, стал с катастрофической скоростью терять волосы, а во-вторых, желал с помощью сих накладных волос несколько увеличить свой рост. Отсюда появление этих монументальных сооружений, которые весили иной раз более килограмма, могли увеличить рост сантиметров на двадцать, и требовали для изготовления волосы иногда до восьми женщин. Стоили они дорого, но на какие расходы не пойдет придворный, чтобы соответствовать нужному статусу! Тем более, что обедневшее саксонское дворянство, как и все европейское, жило в долг. За дворянством тянулись и прочие сословия, что вызывало чрезвычайный гнев духовенства.

Выросший в этой роскоши, пораженный в самое сердце блеском версальского двора[2], познавший безудержное веселье карнавалов Венеции и великолепие ее дворцов, наполненных произведениями высокого искусства, принц Август с юных лет почувствовал в себе тягу к ослепительному образу жизни. Он должен всегда являться очам подданных не иначе, как в ореоле славы и величия победоносного воителя, облаченного в роскошные одежды, окруженного пышным двором. Известно, что все крупные и мелкие дворы Европы стремились подражать королю-солнцу, Людовику ХIV, его умопомрачительным чертогам в Версале и обзавестись столь же шикарными и неотразимыми официальными любовницами. Август оказался в этом отношении чуть ли не самым ретивым из всех коронованных особ.

Первые увлечения принца Августа

Склонностью к похождениям на стороне отличались как отец Августа, так и его старший брат Иоганн-Георг. Он унаследовал после кончины родителя корону курфюрста саксонского, но именно его страстная любовь к Магдалене-Сибилле фон Найтшютц стала причиной его преждевременной смерти и восхождения на трон Августа. Подробности этой в высшей степени романтической истории изложены мною в повести «Нерыцарский роман» в книге «Что губит королев». Увлекаться женщинами принц Август начал с весьма юных лет, сначала объектами его преследований были благовоспитанные и робкие фрейлины матери-курфюрстины, урожденной датской принцессы. Поползновения младшего сына вступить с ними в непозволительные отношения добродетельная и набожная Анна-София старалась задушить в зародыше.

Однако во время двухлетнего путешествия по Европе Август в полной мере познал более пряные наслаждения в объятиях парижских и венецианских куртизанок, и мать, к своему ужасу, осознала, что сынок полностью вышел из-под ее власти. К тому времени он возмужал и удивлял окружающих своей недюжинной силой: ему ничего не стоило согнуть в круг железную кочергу или разломать пополам подкову. Для того времени Август был довольно высок — 1,76 м, крепкого сложения, что же касается внешности, то красавцем его назвать было нельзя, но, как говорили современники, «лицо его, чрезвычайно мужественное, излучало одновременно и величие, и возвышенность, а в огненном взгляде глаз читались и милосердие, и доброта». Именно непреодолимый соблазн ощутить близость сильной личности так притягивал к нему женщин.

Курфюрстина Анна-София решила укротить слишком темпераментного юношу, женив его на принцессе Кристиане-Эберхардине Бранденбург-Байрейтской. Это удалось ей не без труда, ибо богобоязненная, добродетельная, хорошо образованная девушка с богатым приданым являла собой идеал супруги для любого суверенного европейского правителя. Отсюда претендентов на ее руку нашлось немало, а Август Саксонский уже успел завоевать себе неприглядную репутацию совершенно невоздержанного гуляки. Тем не менее, Анне-Софии путем сложных интриг удалось заполучить завидную невесту в жены непутевому сыну. Впоследствии обеих женщин связала тесная дружба на почве борьбы с бесконечными авантюрами Августа как на политическом, так и на любовном фронтах. Борьбы, надо сказать, проигранной ими вчистую — Август не обращал ни малейшего внимания на увещевания ни матери, ни законной супруги.

Первой официальной любовницей Августа стала тридцатилетняя графиня Аврора фон Кёнигсмарк, имевшая славу одной из самых красивых женщин Европы. Этот роман, связанный с другой, трагической историей брата Авроры, графа Филиппа-Кристофа фон Кёнигсмарк и принцессы Софии-Доротеи Цельской, в свое время наделал немало шума в среде европейской знати, относительно подробностей опять-таки отсылаю к моей повести «Нерыцарский роман» в книге «Что губит королев». Напомню только, что плодом связи Августа и Авроры стал сын Морис Саксонский, будущий знаменитый маршал Франции. Он родился 29 октября 1696 года, через десять дней после того, как курфюрстина Кристиана-Эберхардина произвела на свет единственного законного сына Августа Сильного, окрещенного по отцу Фридрихом-Августом. Похоже, что после рождения наследника престола его папаша вовсе перестал делить ложе со своей супругой. Более того, он даже не спешил увидеть ни законного младенца, ни побочного сына. Находясь о ту пору в Вене, он был буквально сражен графиней Эстерле (1876–1738), цветущей голубоглазой блондинкой, брызжущей весельем и радостью жизни. Хотя она не так давно вышла замуж, молва уже приписывала ей несколько любовных интрижек. Однако завоевать ее благосклонность оказалось нелегко: после длительного сопротивления красавица сдалась только после того, как получила в подарок серьги ценой в 40 тысяч талеров.

По ночам любовники наслаждались неземным блаженством в спальне графини, пока их в одно прекрасное утро не застиг в постели законный муж прелестницы. Август без промедления схватился за шпагу, но граф Эстерле здорово струхнул и поспешил удалиться. Максимилиана тоже до смерти перепугалась, убоявшись мести мужа, и Август предложил ей укрыться в доме своего посланника при венском дворе фон Герсдорфа, обладавшего международным правом дипломата предоставлять убежище. Графиня немедля последовала его совету, оскорбленный же муж поведал ближайшим друзьям о своем несчастье, прося совета, каким же образом ему теперь поступить. Те разумно порекомендовали ему извлечь как можно более выгод из создавшейся ситуации. Так он и поступил, обратившись для посредничества к одному из фаворитов Августа, графу фон Бейхлингу. В результате на свет появился весьма странный договор, согласно которому граф Эстерле уступал свою супругу курфюрсту на следующих условиях:

«Курфюрст обязуется выплачивать графу 20 тысяч талеров в год, в обмен на каковую сумму тот отказывается от своих супружеских прав и не требует от жены сожительствовать с ним. Супруга получает полную свободу путешествовать, куда ей заблагорассудится; граф Эстерле обязуется признать своими детей, которые могут родиться у Максимилианы, будь то сыновья или дочери. Они получают право на фамилию и герб рода Эстерле».

Однако Августу уже давно было пора вернуться в родные пенаты. Совершенно забытая им графиня фон Кёнигсмарк все еще пребывала в горах, в заштатном городишке Гослар, где она тайно родила своего сына Морица. Август же возвратился в Дрезден с новой пассией и пожелал представить ее супруге и матери. Но если умная и тактичная Аврора сумела завоевать расположение как супруги, так и матери Августа, то ослепленная неожиданно открывшимися перед ней возможностями Максимилиана считала, что первой дамой дрезденского двора может быть только она и никакая другая женщина. В конце концов покорившаяся своей участи Кристиана-Эберхардина согласилась принять при дворе новую любовницу мужа, однако мать Августа наотрез отказалась пойти на такое унижение и демонстративно удалилась от дрезденского двора в свою резиденцию Лихтенберг. Так что отныне графине фон Эстерле представились прекрасные возможности развернуться вовсю, коими она беззастенчиво и воспользовалась, без счету мотая деньги и время от времени потихоньку изменяя своему высокородному покровителю. Поговаривали, что ни одна возлюбленная не стоила Августу таких бешеных денег. Впрочем, он не обращал особого внимания на ее поведение, ибо был полностью погружен в осуществление чрезвычайно значимого для него плана: обрести королевский титул и присовокупить к своим саксонским землям обширное и довольно сильное государство, а именно, королевство польское.

Польская авантюра

В июне 1996 года с кончиной Яна III Собеского освободился польский трон, который должно было занять лицо, избранное членами сейма, польским дворянством — шляхтой. Для ведущих государств Европы открылась соблазнительная возможность усилить свою мощь личной унией с этим огромным государством, простиравшимся от Балтийского моря до Черного. Франция с присоединением Польши приобретала новые козыри в противостоянии против своего давнего врага, Австрийской империи. Неожиданный же претендент из Саксонского княжества был другом и союзником австрийского императора из династии Габсбургов, что опять-таки меняло расстановку политических сил на европейской арене. Поскольку все решения польского сейма могли приниматься только при условии единогласного голосования, шляхта в открытую торговала своими голосами, так что с одной стороны избрание было всего лишь вопросом готовности кандидата выложить требуемую сумму.

Моментально объявилось несколько претендентов на польскую корону, ибо Ян Собеский, один из богатейших суверенов Европы, к тому же оставил после себя доверху набитые золотом сундуки в государственной казне. Среди претендентов на корону числились сын покойного короля Александр-Бенедикт и его зять, курфюрст Баварский, а также племянник папы Иннокентия ХI, дон Оливио Одескальки. Все отдавали пальму первенства французскому принцу Франсуа-Луи Конти, кузену короля Людовика ХIV. Принц Собеский посулил польским избирателям пять миллионов талеров. Его французский соперник через посланника пообещал удвоить эту сумму. Курфюрст Август уже давно обхаживал императора Священной Римской империи Иосифа и сумел заручиться его поддержкой. Уж больно привлекательной была перспектива превратить немецкое княжество в крупную державу: добавить к Саксонии, в ту пору самой экономически и культурно развитой стране Центральной Европы, польско-литовское союзное государство площадью в миллион квадратных километров. Незамедлительно остро встал вопрос обеспечения избрания должными финансами.

Но успех дела для саксонского курфюрста зависел отнюдь не только от мешков с золотом. Претендент на трон должен был исповедовать католическую веру, Август же, как и все обитатели саксонского княжества, был лютеранином. Однако перемена религии его не смущала, и 2 июня 1697 года курфюрст тайно принял католичество (келейность была предпочтительна на случай полного фиаско, дабы уберечь себя от гнева саксонских подданных в случае провала на выборах). Он был не единственным отступником от веры отцов: за столетие, с 1650 по 1750 год, в католичество перешел 31 суверенный правитель в Европе.

Для воплощения в жизнь этого сложного и рискованного предприятия Август отправил в Польшу посланником с самыми широкими полномочиями свое доверенное лицо, Якоба-Генриха фон Флемминга (1667–1728). Тот был урожденным подданным Пруссии и даже лет пять тянул лямку в прусской армии, но затем перешел на саксонскую службу, тогда это было делом обычным. Получивший в молодости хорошее университетское образование Флемминг сделал при Августе блестящую карьеру, проявляя исключительные преданность и ловкость. Он больше, нежели кто-то другой, подходил для данной щекотливой миссии, обладая обширными связями среди польской знати: Якоб-Генрих был женат на полячке, графине Франциске Сапега, а его двоюродная сестра Маргарет-Элизабет фон Флемминг, была замужем за великим коронным казначеем Пржебендовским, прожженным карьеристом и интриганом. Тот, будучи сановником, искушенным во всех тонкостях местной политики, дал мудрый и единственно верный совет: не жалеть презренного металла.

Кандидатура Собеского-сына отпала чрезвычайно быстро, ибо поляки не пожелали видеть в своей стране воцарения наследственной монархии. Тем временем Август метался в поисках требуемых средств: он заложил у венских иезуитов драгоценности саксонской короны, уступил за 900 000 талеров свои наследственные права на герцогство Лауэнбург, расположенное в отдалении за границами Саксонии, ганноверской герцогской династии и даже продал, невзирая на протесты подданных, четыре небольших уезда своего княжества за 1 235 000 талеров и за 240 000 — городок Кведлинбург курфюрсту Бранденбурга Фридриху III. Более крупные города Саксонии были принуждены к выделению займов. Деньги утекали как вода в песок, и Август столкнулся с необходимостью обратиться за займом к еврею Беренду Леману, одному из самых крупных банкиров той эпохи, ссудившему ему 10 миллионов талеров. Всего избрание на польский трон обошлось Августу в 39 миллионов талеров. Это была совершенно фантастическая сумма; чтобы подчеркнуть ее грандиозность, обычно приводят для сравнения простой пример: рядовой саксонский ремесленник, обремененный семьей, зарабатывал в год 25 талеров.

Пока принц де Конти прохлаждался в Париже, возложив ведение избирательной кампании на посредников, фон Флемминг трудился не покладая рук, спаивая и подкупая выборщиков. Выборы 26 июня 1797 года не дали окончательного результата, оба кандидата сочли себя победителями. Тогда 6 июля Август, прихватив свои мешки с золотом, вошел в Польшу во главе вооруженной дружины из 8 000 человек и принялся раздавать вознаграждения своим сторонникам. Видимо, солидную сумму получили и стражники королевской сокровищницы, совершенно безучастно наблюдавшие за тем, как доверенные люди Августа умыкнули корону и скипетр. Вообще-то на подобные действия требовалось разрешение польского сейма. В результате 15 сентября Август был венчан на царство исторической короной династии Ягеллонов в древнем соборе Кракова. Для этой церемонии он облачился в наряд собственного изобретения, в котором странным образом сочетались римские, германо-рыцарские и польские мотивы. Грудь была закрыта золотой кирасой весом около двадцати килограмм, а украшавшие одежду бриллианты оценивались более чем в миллион талеров. Облачение оказалось столь неудобным, что во время церемонии, когда епископ приступил к чтению символа веры, Августу сделалось дурно, и потребовалось не менее четверти часа, чтобы привести его в чувство. Патриархально настроенных поляков весьма удивило отсутствие супруги короля, но их негромкий ропот потонул в оглушительном шуме коронационных торжеств.

После коронации король закатил для новых подданных самым натуральным образом пир на весь мир. Было зажарено 12 громадных быков, десяток оленей, две дюжины телят и несчетное число баранов, 240 каплунов, 700 кур, сотня фазанов, 120 уток, 60 зайцев, а счет жаворонкам шел на тысячи. Жажду заглушали шампанским из 400 бутылок, а вина ушло где-то от 6000 до 7000 литров.

В Саксонии Август выпустил указ, что остается отцом своих подданных, всегда отзывчивым к их нуждам и чаяниям, на время же своего отсутствия назначил в княжестве наместника, князя Антона-Эгона фон Фюрстенберга. Этот вельможа происходил из старинного швабского знатного рода, не имел в Саксонии никакой родни, а потому весьма успешно занимался наведением порядка в обескровленных финансах Саксонии и борьбой с коррупцией.

Королевство без королевы

Набожную и стойкую в лютеранской вере Кристиану-Эберхардину не соблазнил титул королевы. Она наотрез отказалась следовать за супругом в Варшаву и продолжала вести весьма уединенный образ жизни в своем замке Преч. Их общий сын был отдан на воспитание вдовствующей курфюрстине Анне-Софии, так что в Польшу в золоченой карте отправилась графиня Эстерле. Польское общество было весьма шокировано такой спутницей помазанника Божия и занялось болезненно насущным для знати вопросом подыскания для Августа любовницы из местных красавиц. Вопрос принимал политическую окраску — должен же был новый король отдать должное красоте и шарму полячек.

Пока местная знать усиленно перетряхивала все возможные кандидатуры, графиня Эстерле быстро освоилась в Варшаве. Она развелась со своим мужем, графом Хизерле фон Шодау, и в 1798 году для сохранения приличий была выдана замуж за придворного фон Опперсдорфа. В конце того же года она родила сына, который, впрочем, вскоре скончался. Чей это был ребенок — ведомо одному Господу Богу, ибо с момента своего приезда резвая дама без стеснения принялась испытывать свои чары на местных дворянах. Она пыталась соблазнить даже преданного душой и телом Августу фон Флемминга, но, похоже, ничего из этого не вышло. Однако ей удалось вскружить голову польскому магнату, князю Михалу Вишневецкому, о чем тотчас же доложили Августу. Тот вскипел и повелел неверной возлюбленной в двадцать четыре часа убраться из Варшавы. Такой краткий срок не помешал графине быстро собрать весьма объемистый багаж, прихватив заодно еще кое-что из королевской сокровищницы. Когда Августу доложили об этом, он во гневе послал ей вдогонку двух гонцов-офицеров с приказом отобрать драгоценности. Остановленная на пути графиня будто бы признала свою вину и отдала посланникам запечатанную шкатулку с драгоценностями. Когда Август открыл ее, внутри оказались малоценные безделушки. Впрочем, эта история так рассмешила короля, что он больше не стал предъявлять никаких требований к графине. Она же впоследствии в открытую сожительствовала с сыном Яна Собеского, Александром-Бенедиктом, и выстроила себе в Бреслау роскошный дворец.

Тем временем Август усиленно занимался государственными делами, а по вечерам полностью отдавался развлечениям. По его приказу из Дрездена выписали придворную капеллу музыкантов и труппу французских комедиантов, ежедневно устраивались спектакли, балы, регулярно двор выезжал на охоту, прогулки по Висле. Поляки дивились жизнерадостности и выносливости короля. Сколь бы поздно Август ни лег в постель после утомительных развлечений, сопровождавшихся порой весьма сильными возлияниями, на другой день он вставал с зарей, чтобы с усердием заняться делами королевства, совещаться с министрами и проводить аудиенции. Этот распорядок дня он сохранил до самой смерти.

Вскоре Август обратил свое благосклонное внимание на одну из самых знатных и красивых дам королевства. Урсула-Катарина Любомирская (1680–1743) уже по своему рождению принадлежала к придворному кругу. Ее отец, Иоганн-Генрих фон Альтенбокум, был стольником литовского происхождения, мать, Текла Браницкая, — отпрыском древнего польского рода. В пятнадцать лет Урсулу-Катарину выдали замуж за немолодого, малопривлекательного тучного магната Ежи-Доминика Любомирского, общество которого она переносила с трудом. Однако проживание в роскошном дворце, расположенном бок о бок с королевскими палатами, и возможность блистать при дворе до поры до времени скрашивали наличие неудобного супруга. Современники весьма благосклонно описывали внешность Урсулы-Катарины: «она была среднего роста, обладала прекрасной фигурой, большими глазами, прелестными чертами лица и очаровательной ножкой. Ее беседа была очень приятна, и при желании она бывала необыкновенно любезна». Во всяком случае, эта блондинка сразу произвела сильное впечатление на Августа, который не ведал никаких преград для исполнения своих желаний.

Король принялся осаждать княгиню пылкими письмами и пускался во все тяжкие, чтобы овладеть воображением и сердцем Урсулы-Катарины. Молодая женщина обожала развлечения, празднества и танцы. Из Дрездена выписали в Варшаву придворную капеллу и французскую труппу, дня не проходило без какого-нибудь увеселения. Устраивались балы, спектакли, воинские состязания, выезды на охоту, прогулки по Висле и маскарады. В конце концов король добился своего — Любомирская уступила его домогательствам. Сначала ей удавалось скрывать измену мужу — в Польше считалось хорошим тоном во время поста каждую неделю проводить несколько дней на богомолье в монастыре. Таким образом, Урсула-Катарина проводила весь день в молитвах, а вечером ее забирал присланный за ней экипаж и отвозил на свидание к королю.

Естественно, со временем эти уловки были раскрыты, и вознегодовал муж княгини, позволивший себе высказать в адрес Августа несколько в высшей степени оскорбительных фраз. Ему немедленно было запрещено появляться при дворе, после чего Любомирский решил удалиться в свои поместья и забрать с собой жену. Та категорически отказалась последовать за супругом, пригрозившим развестись с ней. Урсула только этого и хотела. Быстрейшему разводу поспособствовал Август, подключивший своих дипломатов при папском дворе; он также добился от императора Священной Римской империи, чтобы настрадавшейся от козней супруга женщине даровали титул княгини Тешен. Так Урсула-Катарина стала официальной любовницей Августа, светские обязанности которой она выполняла с большим шиком и знанием дела. Во всяком случае, польский двор остался чрезвычайно доволен. Когда король решил навестить родную Саксонию, то пригласил Урсулу-Катарину сопровождать его. Он показал ей самые примечательные города своего княжества, и везде эту странную пару встречали большими торжествами. Очередное оскорбление было нанесено лишь курфюрстине Кристиане-Эберхардине. Она прибыла на Лейпцигскую ярмарку, куда на встречу Нового года съехались несколько коронованных особ, и Август без малейшего смущения представил ей свою новую любовницу. Княгиня Тешен держалась настолько непринужденно и уверенно, что законная супруга почувствовала себя лишней и не смогла сдержать слез. Это возмутило прусскую королеву Софию-Доротею, которая нашла способ отомстить за эту бестактность. В Лейпциг съехались также три бывшие любовницы Августа: графиня Аврора фон Кёнигсмарк, жена фельдмаршала фон Хаугвица[3] и графиня фон Эстерле. Прусская королева уговорила трех дам надеть одинаковые костюмы летучей мыши и разыграть бывшего возлюбленного на маскараде, что им блестяще удалось.

Но Август не был бы Августом, если бы удовлетворился пресной, почти супружеской личной жизнью с постоянной любовницей. Во время того же посещения лейпцигской ярмарки он настолько усиленно ухаживал за принцессой Генриэттой Ангальт-Дессау, собеседницей приятной внешности и большого остроумия и находчивости, что она была вынуждена напрямик заявить ему:

— Ваше величество, вы не можете сделать меня королевой, но прошу принять во внимание, что я слишком горжусь своим происхождением, чтобы сделаться вашей фавориткой.

Август не привык отступать и после отъезда княжеской семьи пустился вслед за ней в Ораниенбаум, где находился замок-резиденция династии Ангальт-Дессау. Княгине Тешен он, не моргнув глазом, солгал, что едет на важную деловую встречу с королем прусским. Однако принцесса оставалась равнодушна к его ухаживаниям и устраивала так, что Август никогда не находил ее в одиночестве. В результате король был вынужден возвратиться в Дрезден не солоно хлебавши в объятия прекрасной Урсулы-Катарины, клятвенно уверяя полячку, что никого и никогда не полюбит так, как боготворит ее. Все это были не более как пустые слова, ибо ему непременно требовалось разнообразие, которое он время от времени позволял себе. Так, в 1701 году на одном из балов у коронного казначея Пржебендовского взгляд его упал на прекрасную компаньонку супруги хозяина, турчанку Фатиму Кариман.

Любовь с восточным привкусом

Фатима (1780–1833) являла собой занимательный продукт усилий великосветских дам по спасению душ невинных детей-иноверцев. Ни о ее происхождении, ни о точном месте и дате рождения не известно ничего. Она была ребенком взята в плен при завоевании Буды и подарена братом-офицером графине Марии-Авроре фон Кёнигсмарк. Семейство Кёнигсмарк с жаром взялось за спасение души маленькой язычницы. Первым делом ее окрестили, а поскольку восприемниками от купели стали шведский кронпринц Карл (Кёнигсмарки тогда обретались при шведском дворе) и прекрасная графиня Мария-Аврора, то девочка получила христианское имя Мария-Аврора. Далее ее обучили всему, что надлежит знать и уметь благовоспитанной барышне из хорошей семьи, в частности, бойкому щебетанию на французском языке, и она стала компаньонкой своей крестной матери.

Со временем Фатима выросла в замечательную красавицу с правильными чертами лица, синими глазами, алым ротиком и прекрасной гибкой фигурой. Девица была неглупа, обладала прекрасными манерами и умела вести светскую беседу, выражаясь метко и остроумно. По-видимому, она очень многое переняла от своей покровительницы, графини фон Кёнигсмарк. Фатима хорошо усвоила правила поведения в среде сильных мира сего, при дворе чувствовала себя как рыба в воде, никогда ни перед кем не заискивала и держалась с достоинством и благородством. После того, как графиня фон Кёнигсмарк тайно родила сына Морица от Августа и деятельно занялась устройством собственной судьбы, бывшая компаньонка осталась проживать в семье сестры Авроры, Амалии, жены генерала фон Лёвенхаупта. Генерал находился на службе при дворе курфюрста в Дрездене; после избрания Августа королем Польши он был вынужден последовать вместе с семьей за ним в Варшаву. Фатима произвела некоторую сенсацию в тамошнем обществе, и ее забрала в свой дом одна из самых влиятельных дам варшавского двора, Маргарет-Элизабет Пржебендовская.

Именно на званом вечере у Пржебендовской, примерно весной 1701 года, Фатима попалась на глаза Августу. Какие чувства испытывала Фатима к королю — доселе неведомо, но их связь длилась с перерывами довольно длительное время, причем король не оставлял ее своей заботой и признал своими двух ее детей, что он сделал лишь для немногих своих отпрысков.

В 1701 году Фатима оказалась беременна, и король выдал ее замуж за своего верного камердинера Иоханна-Георга фон Шпигеля, происходившего из обедневшей саксонской дворянской семьи. Король назначил его верховным управляющим королевских владений в Польше, а также присвоил звание подполковника гвардейского полка. Взамен новобрачный подписал обязательство признавать своими всех детей, рожденных Фатимой. Их народилось двое: в июне 1702 года на свет появился Фридрих-Август (названный так в честь отца), а в 1706 году — дочь, Мария-Аврора. Обоим высочайшим соизволением в 1722 году был пожалован титул графа и графини Рутовских. В скобках следует упомянуть, что ко времени рождения Марии-Авроры официальную любовницу Любомирскую уже сменила графиня фон Козель, однако, как мы видим, параллельное влечение к Фатиме у Августа долго не угасало.

По причине служебного положения своего мужа Фатима проживала то в Варшаве, то в Лемберге (ныне Львов), поблизости от королевских владений. В отличие от Фатимы, которая умела найти общий язык со всеми, ее супруг нажил при дворе немало недоброжелателей, впал в опалу и в 1714 году по причинам, оставшимся неизвестными, был арестован и приговорен к заключению в крепости Зонненштайн в Пирне. Однако в 1715 году он скончался, и Фатима переехала из Лемберга в Дрезден, где приобрела себе красивый особняк. В 1727 году она перешла из протестантской в католическую веру и все больше времени посвящала религии. После смерти Августа Сильного его наследник Фридрих-Август согласно завещанию отца установил ей ежегодную пенсию в размере 8 тысяч талеров. О последних днях Фатимы ничего не известно.

Ее дети заботами Августа получили хорошее образование. Сын обучался военному делу сначала в Париже, затем в Турине, столице королевства савойского, сделал блестящую карьеру в Саксонии, дослужившись до генерал-фельдмаршала и получив кучу всяческих высоких должностей. Потомков после себя он не оставил. Его сестра дважды выходила замуж, сначала за польского графа Михала Белинского, затем, после развода с ним в 1735 году, за савойского дворянина С. М. Бельгарда. С ним у нее родилось двое детей, сын Мориц и дочь Фридерика-Августа. Мария-Аврора, овдовев, поселилась в Париже и была чрезвычайно дружна со своим сводным братом по отцу, знаменитым французским маршалом Морицем Саксонским, который завещал ее сыну все свое немалое имущество.

Закат «польской» любви

Урсула-Катарина Любомирская, невзирая на молодость, была наделена достаточной природной хитростью и сообразительностью, позволившими ей быстро раскусить страсть Августа к переменам и прийти к печальному выводу, что долго ей подле него не продержаться. В попытке привязать к себе коронованного возлюбленного она в августе 1704 года родила ребенка. Это был сын Иоганн-Георг, впоследствии известный как шевалье де Сакс (1704–1774), признанный королем, личность одаренная и образованная, но с сильной склонностью к лености и беспорядочному образу жизни. Он пережил всех детей Августа и умер в звании генерал-фельдмаршала и губернатора Дрездена.

Постепенно связь с Любомирской начала тяготить Августа, она тихо и постепенно как бы сошла на нет. Прямого резкого разрыва не случилось, княгиня Тешен приложила все старания к тому, чтобы сохранить с королем хорошие отношения, как это блестяще удалось Авроре фон Кёнигсмарк. Поговаривали, что в охлаждении чувств короля сыграл свою роль и хитрый Флемминг, с которым Урсула-Катарина не поладила. Он нашептал Августу о якобы непомерных политических амбициях Любомирской, и тот поспешил отделаться от женщины с подобными устремлениями. В качестве отступного Август подарил княгине огромное поместье Хойерсверда и другие имения в области Лаузиц. В Польше репутация среди патриархально настроенной части дворянства у нее была подпорчена, и княгиня Тешен поселилась в Дрездене. Она держала открытый дом, вокруг нее быстро сложился довольно большой круг друзей. К этому изысканному обществу примкнул и Фридрих-Людвиг, принц Вюртемберг-Виннентальский (1690–1734).

Жизненный путь этого знатного аристократа весьма типичен для выходца из высокородной немецкой знати, принадлежавшего к побочной ветви основной династии. Он был пятым сыном принца Фридриха-Карла Вюртемберг-Виннентальского, бедного как церковная мышь и состоявшего всего-навсего опекуном при малолетнем племяннике, наследнике герцогства Вюртембергского. Завещать своим четырем сыновьям ему было абсолютно нечего, им оставалась единственная участь — продать свою шпагу, что они и сделали, разбредясь по всей Европе. Фридрих-Людвиг подался под крылышко к своей тетке Кристине-Эберхардине, супруге Августа Сильного. Та дала ему образование, а далее принц зарабатывал себе репутацию сам, приняв участие в нескольких военных походах во Фландрии и Померании. Обращению за финансовой помощью к двоюродному брату, герцогу Вюртембергскому, не принесло никакого изменения в судьбу Фридриха-Людвига. Все-таки его военные заслуги были оценены должным образом, польский король дал ему под командование полк, но денежные дела отважного воина по-прежнему пребывали в плачевном состоянии.

Видимо, для поправления оных принц и начал ухаживать за княгиней Тешен, которая была на 10 лет старше его. В 1722 году они тайно вступили в морганатический брак. Благодаря состоянию княгини, которое она передала ему в неограниченное пользование, принц смог значительно улучшить свой образ жизни, сделав его достойным своего высокого происхождения. Впоследствии он перешел на службу к императору Священной Римской империи, на которой уже отличились два его брата, и в 1734 году пал в битве при Гуасталле. Княгиня после его смерти имела массу неприятностей с родней покойного мужа, пытавшейся оспорить у нее право пользоваться титулом и гербом Фридриха-Людвига, ибо, с их точки зрения, этот брак считался недостойным высокого статуса принца.

Подвиги Августа на военном поприще

Во время чтения о похождениях короля Августа может сложиться впечатление, что все это происходило на фоне полного благоденствия подданных двух его государств, о которых он денно и нощно проявлял отеческую заботу. Крестьяне снимали обильные урожаи, ремесленники умножали славу о мастерстве немецких работяг, купцы везли все больше отличных товаров на Лейпцигскую ярмарку, а деньги в казну текли рекой. Естественно, на фоне подобного благополучия королю только и оставалось, что предаваться безудержным развлечениям. Однако все это было совершенно не так, и любовные похождения Августа разворачивались на фоне длительной, кровопролитной и жестокой Большой северной войны, длившейся почти 21 год.

Дело в том, что, став королем Польши, Август неизбежно был вынужден хотя бы выказать попытки выполнить часть требований, предъявленных ему польской шляхтой. Королевство уже много лет пребывало в состоянии войны с турецким султаном, и Август решил одним мощным ударом положить ей конец. Летом 1698 года он собрал армию из поляков, литовцев и саксонцев и выступил в поход. Однако вместо того, чтобы всем скопом доблестно ринуться в бой против султана-нехристя, поляки и саксонцы переругались между собой, и грандиозное предприятие закончилось полнейшим фиаско. Поход пришлось прервать, и Август обратил все свои усилия на то, чтобы как можно прочнее объединить два своих весьма разнородных государства и превратить выборный трон в наследственный.

Новые подданные Августа не замедлили проявить свой неуемный вольнолюбивый характер. Они и слышать не хотели о преобразовании выборного трона в наследственный. Польские чиновники, армия и государственная казна подчинялись решениям сейма, политика которого определялась семьями влиятельных магнатов и зависящей от них шляхтой. Август предпринял было шаги для создания себе надежной опоры из саксонцев, но поляки воспротивились и уже в 1699 году принудили его вывести из Польши все саксонское воинство, за исключением 1200 гвардейцев. Август почувствовал, как общественное мнение в стране дает резкий крен не в его пользу и попытался решительным образом спасти положение. Единственным выходом была победоносная война за пределами королевства, которая окружила бы его ореолом не знающего поражений полководца. Благоприятный, с точки зрения короля, случай не замедлил представиться. При своем избрании Август пообещал полякам вернуть принадлежавшие им ранее земли. В их число входила прибалтийская провинция Лифляндия, завоеванная шведским королем Густавом-Адольфом.

В 1697 году на трон Швеции взошел 15-летний король Карл ХII (1682–1718), которого поначалу в Европе сочли неразумным заносчивым дитятей. Между прочим, Августу Сильному он приходился двоюродным братом (его мать, датская принцесса, была родной сестрой вдовствующей курфюрстины Анны-Софии), но это не играло никакой роли, ибо почти все европейские суверены всегда состояли в более или менее близком родстве. Привычка юного короля либо упражняться в стрельбе из пистолета в парадных залах дворца, либо, разъезжая по улицам столицы, прицельно палить по окнам домов своих подданных, вызывала лишь усмешку на губах более умудренных жизненным опытом государей.

В 1698 году молодой русский царь Петр I во время путешествия по Европе нанес визит в Дрезден и затем провел три дня вместе с Августом в местечке Рава под Лембергом. Хотя большая часть времена была посвящена беспробудному пьянству, Август оценил потенциал молодого государя и его необузданное стремление к расширению своих владений. Петр рассчитывал с помощью Польши вырвать у ненавистной Швеции выход к Балтийскому морю, полякам же предоставлялась блестящая возможность восстановить свою власть над Лифляндией. Оба государя произвели друг на друга превосходное впечатление, для закрепления внезапно вспыхнувшей дружбы Петр преподнес королю огромный лазоревый яхонт — сапфир весом в 648 каратов. Август же отдарил его тростью, усыпанной бриллиантами.

Карл, у которого, по всеобщему мнению, еще молоко на губах не обсохло, показался творцам этой затеи легкой добычей. За дело шустро взялись сноровистые дипломаты, и уже в 1699 году был заключен союз между Саксонией-Польшей, Данией и Россией против Швеции. Отказался принять в нем участие лишь прусский король Фридрих I. Этот опытный вояка как раз трезво оценил выдающиеся способности Карла Шведского и предпочел занять место стороннего наблюдателя.

Так началась жесточайшая Большая северная война, продлившаяся 20 лет и принесшая в затронутые ею земли невиданные разрушения и беды. Неукротимый Карл ХII спутал все карты союзников, первым делом выбив из их рядов Данию. В 1700 году шведско-голландско-английская эскадра для острастки обстреляла Копенгаген, для пущего же устрашения до смерти перепуганных жителей столицы поблизости от нее высадился шведский десант. Струхнувший король дрожащей рукой подписал Травендальский мирный договор, помимо всего прочего обязывавший страну не вступать в союзы против Швеции, и безмолвно отошел в сторону, дабы не умножать своих потерь. Вторжение саксонской армии в Лифляндию вызвало возмущение в Польше, ибо сейм не давал согласия на вступление в войну. После поражения русской армии под Нарвой Август осознал, что настанет очередь его войска, введенного в Лифляндию, и попытался заключить с Карлом мирное соглашение. С этой целью он послал к нему свою отставную любовницу, графиню Аврору фон Кёнигсмарк (которая выросла при шведском дворе), наделив ее всеми необходимыми полномочиями. Карл не только не пожелал встречаться с прекрасной посредницей, но еще и известил поляков, что их единственный шанс избежать вторжения его армии в Польшу — переизбрание Августа. Гордая шляхта на это не согласилась, в ответ шведские войска учинили в Польше великие бедствия и в мае 1702 года вошли в Варшаву.

Карл потребовал от королевства огромных контрибуций и низложения Августа, выдвинув на польский трон кандидатуру своего ставленника. Это был очень молодой, хорошо образованный польский аристократ Станислав Лещинский. 14 февраля 1704 года кардинал-примас Михал Радзейявский (дядя любовницы Августа, княгини Тешен) против воли папы римского провозгласил низложение Августа II; несколько позже королем был избран Лещинский. Из Рима пришло устрашающее письмо от папы, грозившее польскому духовенству отлучением от должностей в случае участия в интронизации нового короля. Кардинал-примас поспешно уехал в Данциг и принялся выжидать, пока епископ Лембергский не согласился провести обряд коронации в Варшаве, на котором инкогнито присутствовал Карл ХII. Для свежеиспеченного помазанника Божия пришлось спешно изготовить новую корону, ибо Август предусмотрительно прихватил с собой древний венец династии Ягеллонов. Он не опустил руки и, при хорошей поддержке со стороны России, принялся вытеснять шведов из захваченных ими польских городов. Внешне, неудачи никак не отразились на нем, он всегда являлся перед своими придворными и военачальниками полным сил и жизнерадостности, настроенным только на победу. Только самые ближние к нему особы знали, что Август изливал свою злобу и горечь от неудач в одиночестве, разбивая на куски и ломая в щепку железные и деревянные предметы в жилищах, где ему приходилось останавливаться на постой во время походов. Уезжая. Он оставлял за собой порванные цепи, разбитую мебель, свернутую в круг кочергу. Когда настроение у него было особенно паршивым, он мог отыграться и на слугах, жестоко избивая их. Положение тем временем сложилось парадоксальное: в Польше сосуществовали два короля, причем каждый из них считал себя законным и не желал уступать власть другому.

Однако Карл ХII продолжал свое победоносное шествие, и 1 сентября 1706 года шведы вступили в Саксонию. Королевская семья пустилась в бега: курфюстина Кристиана-Эберхардина отправилась к родителям в маркграфство Байрейт, вдовствующая курфюрстина Анна-София вместе с 9-летним кронпринцем — через Магдебург к родным в Данию. Шведы потребовали огромную ежемесячную контрибуцию, причем пятая часть ее должна была уплачиваться натурой, т. е. провизией для содержания шведского войска, намеревавшегося расположиться в Саксонии на зимние квартиры. 20 октября был заключен унизительный для Августа Альтранштадский мир. Согласно его условиям Август навсегда должен был отказаться от польской короны в пользу Станислава Лещинского и сохранял всего лишь эфемерный титул и право на королевские почести; ему надлежало расторгнуть все союзы, заключенные им с Россией, не допускать никаких притеснений лютеранской религии в Саксонии и вступить в союз со Швецией. При подписании этого позорного соглашения присутствовали представители всех наиболее могущественных государств Европы. Император Священной Римской империи, так долго защищавший саксонского курфюрста, признал Станислава Лещинского законным королем Польши, его примеру последовали король Пруссии и курфюрст Ганноверский. Не отказал Августу в поддержке только папа римский, но выставил обязательное условие: его наследник, кронпринц, должен перейти в католическую веру. Однако это было невозможно без получения согласия его матери и бабки, ярых лютеранок.

Население Саксонии требовало возвращения Августа из Польши, и он покинул Варшаву и вернулся в Дрезден. Карл ХII заставил его испить чашу унижения до дна, принудив написать Станиславу Лещинскому письмо, содержавшее поздравления в связи с восшествием соперника на трон Польши. Шведское воинство простояло в Саксонии год, что обошлось княжеству в 23 миллиона талеров и более десяти тысяч молодых саксонцев, принудительно забритых Карлом ХII в свою армию. Их судьба оказалась незавидной: позднее они либо пали в битве под Полтавой, либо были взяты в плен.

Однако это никоим образом не сказалось на образе жизни Августа. При дворе вновь началась бесконечная череда развлечений самого разного рода, ибо лишенный польского трона король верил в свою счастливую звезду и надеялся, что ее лучи вскоре вновь осенят его. Он не ошибся: его союзник Петр Первый наголову разбил шведское войско под Полтавой, и Карл ХII из грозного властителя, заставлявшего содрогаться всю Европу, превратился в жалкого скитальца, искавшего спасения у турок.

Бешеное честолюбие вновь взыграло в Августе, он более не считал себя обязанным соблюдать условия Альтранштадского мира и решил вернуть потерянный трон. Курфюрст заключил с датским королем новый союз против Швеции и во главе небольшой армии вторгся в Польшу, где при содействии Петра I ему удалось вернуть себе трон. Теперь настала очередь Станислава Лещинского удалиться в изгнание: сохранив призрачный титул короля, он нашел приют во Франции. Тем не менее, он не оставил попыток вернуть польскую корону, в особенности после того, как его дочь Мария (1703–1768) в возрасте 22 лет вышла замуж за 15-летнего короля Людовика ХV. Ни о какой сердечной склонности тут и речи не могло быть, но брак оказался исключительно урожайным: королева произвела на свет 10 детей.

Августу было суждено еще почти четверть века управлять гонористыми поляками. Впрочем, он не обращал особого внимания на своих неугомонных подданных, постоянно перемещаясь из Польши в Саксонию и обратно. Карнавал и часть лета он обычно проводил в Дрездене, в августе отбывал в Польшу и жил там до следующего карнавала. Ничто не могло исправить этого великого сластолюбца: его отношения с княгиней Тешен уже давно перешли в сферу чисто официальных, ибо с 1704 года устремил свой взор на новую даму, которой выпала судьба долее всего продержаться в роли его официальной любовницы. Это была графиня Анна-Констанция фон Хойм, урожденная фон Брокдорф.

Провинциальная девица

Она появилась на свет в 1680 году в поместье родителей Депенау в Гольштейне, исторической области на севере Германии, граничащей с Данией. Отсюда нет ничего удивительного в том, что эти земли то переходили под власть датского короля, то под правление немецких суверенов, то делились на герцогства и графства, то вновь объединялись в единое целое.

Анна-Констанция росла в дружной и любящей семье. Ее родители вступили в брак по страстному влечению сердец — вещь в те времена почти что неслыханная. И ему, и ей пришлось преодолеть упорное сопротивление своих семей — но, как в сказках, любовь взяла верх.

Рыцарь[4] Иоахим фон Брокдорф родился в обедневшей дворянской семье в Гольштейне и поступил на службу к датскому королю. Статный, мужественный, неустрашимый воин буквально потерял голову, когда в возрасте двадцати пяти лет встретил прекрасную как весенний цветок и очень богатую молодую вдову Анну-Маргарету Бернс.

Анна-Маргарете происходила из гамбургской семьи Марселис с нидерландскими корнями. Ее родные обладали чрезвычайно практичными взглядами на жизнь и туго набитой мошной — у них, по мнению соседей, куры денег не клевали. Бывшие бюргеры, с давних пор занимавшиеся торговлей всем чем угодно, от соли и пшеницы до кружев и металлического инструмента, давно превратились в огромный купеческий клан, протянувший свои щупальца к многочисленным княжествам, герцогствам и графствам, из которых состояла Священная Римская империя германской нации. Особенно хорошо нажились негоцианты Марселис на Тридцатилетней войне, прозорливо включив в ассортимент своих товаров пушки, ядра и порох.

В 1668 году, едва Анне-Маргарете исполнилось двадцать лет, ее просватали за двоюродного брата Альберта Бернса. Жених был тоже не из последних, и молодая жена воцарилась полноправной хозяйкой в замке Вандсбек. Однако Господь не счел нужным затягивать их безоблачную семейную жизнь, и через полтора года Альберт скончался от какой-то тяжелой болезни.

Охотников повести к алтарю красивую и богатую молодую вдову нашлось хоть отбавляй, многие из них принадлежали к лучшим семьям в округе. Анна-Маргарете выбрала Иоахима фон Брокдорфа. Против этого брака немедленно восстали оба семейства. Марселисы не гнались за родством с именитым дворянством и высокими чинами. По их мнению, деньги идут только к деньгам, а потому зять должен быть богат. Фон Брокдорфы же весьма кичились древностью своего рода и не желали разбавлять свою благородную кровь примесью вульгарной бюргерской. Предвидя это, Иоахим пошел на обман и попытался выдать Анну-Маргарете за графиню Марселис. Отчаянное сражение дворянского и бюргерского самолюбия длилось с год, после чего, как уже было сказано выше, любовь одержала победу.

Невеста принесла с собой богатое придание: два имения — Дуехольм в Северной Ютландии и Семб в Норвегии, а также 47 000 талеров наличными. Эти средства плюс вырученные за продажу обоих поместий деньги растаяли практически в мгновение ока. У Иоахима было одиннадцать братьев и сестер (вот он, первостепенный источник обеднения дворянских семей!), и, чтобы стать хозяином родового поместья Депенау, ему надлежало выплатить всем их доли. Молодожены поселились на этих обширных землях, став полновластными хозяевами тамошних крестьян и крепостных. Иоахим продолжал исполнять свои обязанности полковника кавалерии при датском Генеральном штабе, так что в его отсутствие всем заправляла супруга. Господь благословил их брак двумя сыновьями (Кристиан-Детлеф и Иоахим) и двумя дочерьми (Анна-Констанция и Маргарете-Доротея).

Довольно внушительный дом хозяев был окружен заполненным водой рвом, проехать к нему можно было лишь через солидный подъемный мост. В огромной передней почетное место занимал огромный камин, тепло от которого немного нагревало соседние комнаты и расположенные наверху помещения второго этажа. На первом же этаже располагалась и кухня, в котором целый день под бдительным оком хозяйки сновали повариха и ее помощницы, выполняя приказы хозяйки. Дел у Анны-Маргареты было хоть отбавляй: с утра она проверяла состояние провизии в кладовых — солонины, вяленой рыбы, маринованных или сушеных фруктов и овощей — и решала, что подавать на стол. В имении велось самое настоящее натуральное хозяйство, выращенное на полях и в саду надлежало заготавливать на зиму, сушить фасоль, горох и лекарственные травы, коптить угрей. Помимо этого в особых строениях варили пиво, гнали водку и настаивали ее на вишнях, сливах или грушах. Дворовые девки пряли лен и коноплю, шили или перешивали одежду, слуги отливали свечи, изготавливали ремни и даже тачали обувь. Все это совершалось под неусыпным надзором хозяйки, и всему этому мать с детства обучала Анну-Констанцию, временами поучительно изрекая:

— Когда-нибудь тебе придется вести хозяйство в таком же доме.

Как мать, так и отец растили детей в любви и согласии, чего нельзя было сказать об их отношении к дворовой челяди, крестьянам и крепостным. Особенно суров был Иоахим фон Брокдорф, не выпускавший из рук плетки. Рыцарь был полным господином в своем поместье, и все были обязаны подчиняться установленным им правилам и законам. Он регулярно устраивал ночные облавы с собаками в лесах поместья, излавливая тех крепостных, которые так и норовили сбежать в город. Эти несчастные мечтали вести там свободную жизнь, кормиться от трудов рук своих, а не гнуть горб день и ночь на помещика. Побег удавался немногим, пойманных же ожидала тюрьма и жестокое наказание. Хозяин имел право вершить суд над обитателями поместья — и вершил его в высшей степени беспощадно. Каталажка, расположенная на территории Депенау, почти никогда не пустовала, причем была снабжена всеми орудиями средневековых пыток, один вид которых приводил заключенных в ужас. В период с 1678 по 1687 год, разгара охоты за ведьмами, в Депенау были казнены шесть человек, пять женщин и мужчина (еще один скончался, не перенеся истязательств во время допросов). Под пытками обвиняемые признались в сношениях с Вельзевулом и отступничестве от христианской веры. Казни совершались неподалеку, на холме Тотенберг в присутствии устрашенной толпы. Палача приходилось приглашать из соседнего городишки Плён, и услуги его обходились недешево: десять талеров за отсечение головы и десять — за последующее сожжение тела. В ту пору свинья стоила пять талеров, а бык — семь с полтиной, но ради поддержания твердости в вере населения своего поместья рыцарь фон Брокдорф готов был пойти на эти непроизводительные расходы.

В поместье выращивали рожь, ячмень и овес, большое количество скота вместе со стойлами и кормом сдавали в аренду голландцам, поток которых из охваченных постоянными религиозными войнами Нидерландов, казалось, никогда не прекратится. Голландцы набили себе руку на молочном животноводстве и слыли великими мастерами в этом деле. Они перерабатывали молоко на масло и сыр, причем получали право на каждые двадцать коров держать одну для себя, на отходах, пахте и обрате, могли выращивать собственных свиней. Ни один работник в поместье не ел свой хлеб даром.

Не сказать, чтобы хозяин Депенау купался в деньгах, ибо постоянные войны требовали все новых и новых налогов, которые изрядным бременем ложились на его кошелек. Тем не менее, он ничего не жалел для обучения детей, нанимал им учителей, а для Анны-Констанции пригласили француженку, которая заодно обучала ее игре на клавесине и пению — у девочки обнаружился приятный голосок.

Однако отцу и этого было недостаточно. Он считал, что развивать и упражнять следует не только ум и дух, но и тело детей. Рыцарь фон Брокдорф поощрял плавание, бег и лично обучал своих отпрысков езде, стрельбе из лука и пистолета, а сыновей — еще и фехтованию. Констанция с удовольствием носилась по лугам верхом на лошади, причем одинаково хорошо проделывала это как в дамском седле, так и в мужском, надев кожаные охотничьи штаны. Овладев верховой ездой и искусством стрельбы, дочка стала неизменной спутницей отца на охоте и чрезвычайно полюбила это занятие. Леса Депенау об ту пору изобиловали дичью и зверями, так что после возвращения домой с трофеями устраивался настоящий пир. Охота навсегда осталась любимым занятием Анны-Констанции.

В людях

Жизнь человека в те времена была коротка, и подростки рано вступали в самостоятельную жизнь. Старший брат после почти двухлетнего путешествия по Европе уехал учиться в университете в Киле. Родителей беспокоило будущее дочерей на тот случай, если они останутся сиротами. Имение после смерти родителей должно было отойти старшему сыну Кристиану-Детлефу. Отец сомневался, что доходов от Депенау хватит на содержание еще и незамужних сестер. Поэтому он предусмотрительно договорился с настоятельницей монастыре в городишке Преец, что в случае смерти родителей дочери будут приняты в приют для дворянских дочерей при этом заведении. Любопытно, что в сделанной соответствующей записи в огромной книге в кожаном переплете упомянуты не только Анна-Констанция и Маргерита-Доротея, но и третья дочь, Шарлотта-София. Далее следует пометка: «Эта последняя еще не появилась на свет». Родители были относительно молоды и не переставали любить друг друга.

Когда Анне исполнилось четырнадцать лет, супруги фон Брокдорф пришли к выводу, что дальнейшая жизнь в поместье не пойдет на пользу этой красивой девочке — настала пора познакомиться с придворной жизнью и выучиться благородным манерам, да уже и не мешало призадуматься о будущем кандидате в мужья. Родители начали донимать свою обширную родню просьбами пристроить девочку к какому-нибудь двору — герцогства, княжества и графства об ту пору на территории нынешней Германии исчислялись сотнями. Каждое имело свой собственный двор со строжайшим соблюдением чиновничьей и придворной иерархии. Несколько тетушек и кузин семьи фон Брокдорф служили при дворах четырех дочерей датского короля. Вторая дщерь этого монарха звалась Фредерика-Амалия и была супругой герцога Кристиана-Альбрехта Шлезвиг-Гольштейн-Готторпского. Она лично знала главу семьи фон Брокдорф, ибо Иоахим в юности прослужил при дворе герцога четыре года камер-юнкером. В описываемое время обстоятельства сложились таким благоприятным образом, что в придворном штате ее старшей дочери Софии-Амалии оказалось вакантным место фрейлины. Герцогиня изъявила готовность принять на него Анну-Констанцию.

Радость в семействе не поддавалась никакому описанию, что весьма смягчило боль расставания девочки-подростка с родным домом, который она доселе никогда не покидала. Отец погрузил ее скромные пожитки в повозку и лично отвез на новое место жительства.

Замок герцогов Гольштейн-Готторп располагался на тихом живописном островке в лимане Шлей, отходящем от Балтийского моря. Солоноватая вода, тем не менее, обеспечивала полное раздолье местным рыбакам, поскольку изобиловала селедкой, угрем, окунем, а также чисто местной, исключительно вкусной рыбешкой, помесью форели с ряпушкой, считавшейся особо ценной. Это изысканное угощение вносило особую нотку в однообразное меню правящего семейства. Замок недаром называли «ключом и стражем Дании». Шлезвиг-гольштейн-готторпские земли в своей попытке сохранить независимость всегда являлись предметом самых воинственных поползновений со стороны Дании и повышенного интереса со стороны Швеции, которая после Тридцатилетней войны превратилась в самое могущественное государство Северной Европы. Герцогство регулярно теряло то суверенитет, то часть территории. Отсюда не удивительно, что замок представлял собой мощное средневековое укрепление, обнесенное стеной с четырьмя бастионами, снабженными восемнадцатью пушками, и смахивал скорее на крепость, нежели на обитель высокородного семейства. Въехать туда можно было только через подъемный мост. Тем не менее, герцог Кристиан-Альбрехт прилагал все усилия к тому, чтобы превратить само здание в более удобное и приятное глазу место для проживания. Помимо всяческих усовершенствований и перестроек замка, были разбиты обширные парки на французский лад с цветниками и штамбовыми растениями, украшенные фонтанами и легкими садовыми строениями.

Прибывших отца и дочь фон Брокдорф встретили с изысканной вежливостью, тепло окрашенной истинным дружелюбием — герцогиня обращалась с Иоахимом как с родственником. Прелестная барышня произвела на нее самое благоприятное впечатление, и она послала за дочерью, дабы та подтвердила свое желание принять Анну-Констанцию в свой штат.

Уклад жизни в замке коренным образом отличался от простоты нравов поместья Депенау. Тут жизнь строжайше регулировалась мелочным и подобострастным чинопочитанием, ставшим поистине второй религией карликовых немецких дворов. Для начала девушка наизусть заучила порядок, в котором располагались на иерархической лестнице все обитатели замка. Он был разработан лично герцогом Кристианом-Альбрехтом Гольштейн-Готторпским.

Во главе стояла его семья — герцог с супругой и их дети, старшая дочь София-Амалия, наследный принц Фридрих, его брат Кристиан-Август и младшая сестра. Далее в убывающем по важности порядке шли все прочие. Анна-Констанция добросовестно зазубривала имена земельных советников, генерал-майора, гофмаршала, придворного канцлера, гофмейстера, тайных советников, советников судебной палаты, военных — гражданские имели преимущество перед военными, получившие образование — перед необразованными, камердинеры принцессы — перед дворцовым проповедником, придворный, обеспечивавший поставку рыбы — перед наставниками принцев и принцесс. В самом низу лестницы располагались писцы, портные, трубачи, садовники, кухмистеры, постельничий, лицо, ответственное за содержание серебряной посуды, и лакеи.

Усвоив, так сказать, костяк сложной системы, девушка погрузилась в ее тонкости. Ранг дам зависел от положения их мужей, независимо от того, живы они или уже давно переселились в мир иной. Еще труднее было усвоить, кто в каком порядке должен был входить в какое помещение и в какое время дня. Следовало также учитывать, что некоторые обладали постоянной привилегией идти впереди других, прочие же вообще имели право доступа лишь в определенные помещения замка. Наконец, важную роль играл также возраст, поскольку люди в летах всегда имели преимущество перед молодежью. Анна-Констанция пришла к простому выводу, что лучше всего выждать, пока все зайдут в комнату, и явиться туда последней.

Когда она заявила об этом принцессе, та сочла нужным прочесть ей небольшую лекцию.

— Фрейлейн фон Брокдорф, вам следует твердо уяснить себе, что, будучи моей фрейлиной, вы занимаете определенное положение при дворе. Та персона, каковая осмелится уязвить вас в этом качестве, косвенно нанесет оскорбление моей особе. Посему вам надлежит научиться всегда вести себя соответственно своему статусу, сколь бы скромным он вам ни казался.

Девушка с унылой покорностью внимала каждому слову своей повелительницы. Принцесса София-Амалия имела возраст двадцать четыре года и явно засиделась в девицах. Внешность у нее была малоприятная: длинный нос, крючком загибавшийся книзу, круглые пухлые щеки и острый подбородок. Она была чрезвычайно образованной девицей и отличалась большой добротой. Однако же ледяной тон ее распоряжений не оставлял никакого сомнения в том, что сие было приказом, которому надлежало беспрекословно повиноваться.

Безупречно заученный и соблюдаемый Констанцией табель о рангах герцогского двора был отнюдь не самой сложной частью ее службы. Весь долгий день ей приходилось проводить на ногах, так что к вечеру они нестерпимо болели. Констанцию весьма радовало то, что София-Амалия была чрезвычайно набожна и часто удалялась в часовню замка для молитвы. Тогда девушка могла немного отдохнуть — прихожанам лютеранской церкви во время служб дозволялось сидеть. Тяжелее всего было прислуживать во время трапез, которые согласно этикету длились часами. Констанцию терзал голод, но она не имела права поесть, пока не закончится прием пищи герцогской семьи, и она не подаст Софии-Амалии блюдо с водой для омовения пальцев. К тому же ей приходилось время от времени сдерживать дыхание, чтобы не урчало в животе.

Мучило также следование букве придворного этикета. Самой важной частью повседневных обязанностей фрейлины было участие в процессе одевания принцессы по утрам и раздевания вечером. Опять же было точнейшим образом установлено, в каком порядке совершается эта процедура. Сначала камер-фрау брала в руку предмет одежды, затем передавала его Констанции, та подавала его старшей фрейлине, которая уже надевала его на принцессу. Да и количество этих предметов казалось нескончаемым. Туалет знатной дамы второй половины семнадцатого века был сложен. Как известно, тон задавал Версаль. Многочисленные немецкие дворы были слишком бедны, чтобы угнаться за переменчивым вкусом любовниц французского короля, а потому их туалеты несколько отставали от моды. В ту пору в Версале уже безраздельно властвовала мадам де Ментенон, тайная супруга короля Людовика ХIV. Она не была сторонницей избыточности в украшении платьев, поэтому в моду вошли тяжелые дорогие ткани темных тонов, оттенки синего и бордо. Но знатные немецкие дамы все еще придерживались тенденции чрезмерных украшений на платье.

Основу силуэта определял жесткий корсет весом более двух фунтов, на основе либо китового уса, либо металлических пластин, в который немилосердно затягивали даму. Силуэт юбки стали определять металлические обручи. Низ платья состоял из трех отдельных юбок, причем каждая носила свое кокетливое французское название. Самая нижняя юбка называлась «секрет», на нее надевалась «фрипон» — «шалунья», далее шла верхняя — «модест» — «скромница». Она разрезалась и поднималась на боках, демонстрируя нижнюю юбку. Фрипон шилась из тонких нарядных тканей, муара или тафты, ее открытую переднюю часть отделывали несколькими рядами оборок, кружев и бахромы. На юбку «модест» шли тяжелые однотонные ткани: атлас, бархат и парча. Драпированные полы верхней юбки отворачивались богатой подкладкой вверх. Разрез и подол отделывались либо рюшами, либо кружевом, либо мехом. Чрезвычайно популярны были отделки шнуром, галуном и позументом из золотой и серебряной нити. Никогда не выходили из моды кружева, они украшали декольте, кокетливо выглядывали из-под рукава, подчеркивая изящество рук. Ими даже отделывали прически, которые ввела в моду любовница короля Людовика ХIV, юная герцогиня де Фонтанж. Перед лифа украшался съемной вставкой, так называемым планшетом, богато украшенным вышивкой и аппликацией.

Все это стоило бешеных денег, герцоги же, перенесшие несколько вторжений на свою территорию и вынужденные порой даже закладывать свои драгоценности и столовое серебро, были бедны и пускались на всяческие ухищрения, чтобы поддерживать величие двора. Подавая принцессе по утрам части ее туалетов, Констанция, к своему удивлению, выяснила, что только части одежды, открывавшиеся на всеобщее обозрение изготавливались из бархата, шелка или парчи. Задние, нижние или внутренние части портные кроили из простого полотна. Платьев у дам было не так много, и приходилось использовать хитроумные уловки, чтобы они приобретали совершенно иной вид. С этой целью после завершения одевания на лиф платья на живую нашивались рукава иного цвета, всяческие отделки типа рюшей, аппликаций, бантов, а в парадных случаях — драгоценные камни.

Погода была по большей части неважная, а потому принцесса проводила много времени в богатой библиотеке замка. В свое время Анна-Констанция не только усердно заучивала свои уроки, но и жадно слушала то, что говорил братьям их наставник. Отсюда ее образование вышло далеко за границы того, что полагалось знать образованной барышне той эпохи. Она разумела и в математике, и в алхимии, а потому в библиотеке с интересом копалась в фолиантах самого различного рода. Ее любимым занятием было чтение. Когда погода делала невозможной выход на прогулку, София-Амалия садилась за вышивание, фрейлина же вслух читала ей рыцарские романы о прекрасных дамах, высоких чувствах и рыцарях без страха и упрека.

Жизнь в замке еще более осложнилась с приходом зимы. В огромных каминах полыхали целые бревна, но стоило чуть отойти в сторону, как все члены тела оледеневали — сильные сквозняки уносили тепло, а от каменных стен, невзирая на покрывавшие их гобелены, веяло холодом. Более всего холод свирепствовал в часовне, а воскресные службы в месяц, предшествующий Рождеству, как назло, длились особенно долго.

В декабре 1694 года неожиданно скончался старый герцог Кристиан-Альбрехт, и на престол взошел его старший сын Фридрих IV. Наследный принц, красивый, высокий, крепкий и умный молодой человек, всегда нравился Анне-Констанции. К сожалению, смерть старого герцога сделала жизнь в замке еще тоскливее, ибо двор погрузился в глубокий траур, который надлежало соблюдать целый год. И речи не могло быть о том, чтобы праздновать карнавал. Поэтому чрезвычайно скромно было обставлено и вступление в брак принцессы Софии-Амалии. Герцог Антон-Ульрих Брауншвейг- Вольфенбюттельский попросил у овдовевшей герцогини руки ее дочери для своего наследника, принца Августа-Вильгельма, который овдовел после четырнадцати лет бездетного брака.

Сначала состоялась помолвка, через некоторое время — венчание, несколько дней молодые прожили в замке Готторп, а затем Анна-Констанция вместе со своей госпожой отправилась на новое место жительства в герцогство Брауншвейг-Вольфенбюттель. Поскольку знакомство с замком Готторп и его обитателями было одним из самых сильных впечатлений ее юности, она впоследствии с интересом следила за судьбой членов этой семьи, благо судьба уготовила ей долгую жизнь.

Судьба династии Шлезвиг-Гольштейн-Готторп

Герцог Фридрих IV (1671–1702) решительно взялся за восстановление своих владений, в частности, за возврат оккупированного датчанами герцогства Шлезвиг. Он вступил в брак со старшей сестрой короля Швеции Карла ХII, Хедвигой-Софией (1681–1708), обеспечив себе таким образом мощную поддержку этого воинственного монарха. Однако, воссоздав прежнюю территорию своих земель, Фридрих IV был вынужден принять участие в Большой северной войне на стороне свояка и геройски пал в битве при Клисове. Регентство при его малолетнем сыне Карле-Фридрихе (1700–1739) перешло к брату покойного, принцу Кристиану-Августу (1673–1726), человеку более склонному к наукам, нежели к военному делу. Воспользовавшиеся этим, датчане в 1713 году вновь оккупировали часть земель Шлезвига и Готторпа, так что регенту пришлось бежать в Гамбург и там заложить часть оставшихся в его владении округов. Овдовевшая Хедвига-София после смерти мужа вернулась вместе с ребенком к шведскому двору родного брата. Она скончалась в 1708 году, и ее сын, малолетний герцог Карл-Фридрих, получил полное право претендовать на королевский престол Швеции в случае смерти своего воинственного дяди.

В 1718 году погиб король Карл ХII, но на его смерть со свойственной этому правящему шведскому семейству решительностью и поразительной быстротой отреагировала его младшая сестра Ульрика-Элеонора. В отсутствие брата ей уже приходилось исполнять обязанности правительницы, и она буквально вынудила парламент и Военный совет избрать ее королевой. В результате этой по-военному молниеносно проведенной операции Карла-Фридриха весьма бесцеремонно оставили ни с чем. У наиболее дальновидных готторпских придворных уже давно возникла идея женить обретавшегося при стокгольмском дворе в роли приживала Карла-Фридриха на дочери императора Петра Первого, цесаревне Анне (1708–1728). Цель была заполучить обратно Шлезвиг и обеспечить принца мощной поддержкой для выдвижения претензий на трон Швеции. О ту пору эта стратагема не заинтересовала Петра, ибо он не хотел портить отношений с Данией, и не лишенная смысла затея потерпела фиаско.

В 1720 году по Фредерикборгскому миру Дания получила Шлезвиг и ушла из Готторпа, который представлял собой полностью разоренную территорию, так что даже пришлось перенести герцогскую резиденцию в Киль. Примерно в то же время королева Ульрика-Элеонора отреклась от шведского трона в пользу своего супруга, немецкого ландграфа Гессен-Кассельского (1676–1751). После заключения Ништадского мира у Петра Первого проснулся интерес к предложению Готторпского герцогства: то ли царь намеревался давить на Швецию, то ли его действительно прельщала мысль видеть свою дочь шведской королевой, но он дал согласие на приезд герцога Карла-Фридриха в Россию. Тот немедленно принял приглашение и в 1721 году прибыл в Санкт-Петербург. Высокого гостя поселили в доме графа Брюса, где он принимал самое активное участие во всех попойках и не брезговал регулярно наносить визиты девицам легкого поведения. Ходили даже слухи, что Карл-Фридрих будто бы подцепил дурную болезнь.

Переговоры по заключению брака тянулись долго, Анна даже смогла за это время выучить шведский язык, что говорило о далеко идущих намерениях Петра. Особых свидетельств об отношениях между будущими женихом и невестой не имеется, но сомнительно, чтобы черноокая и темнокудрая молодая красавица с европейским образованием и манерами не заставила забиться сердце принца сильнее. Свадьба состоялась уже после смерти Петра, летом 1725 года. Перед вступлением в брак Карл-Фридрих и его супруга отказались от всех прав наследования на российскую корону. В царствование Екатерины I молодая чета приобрела большое влияние при дворе, Карл-Фридрих стал членом Верховного тайного совета. Окружающие полагали, что Екатерина завещает корону Анне, как любимой дочери Петра.

Как известно, карты спутал сиятельный князь Алексей Данилович Меншиков, который сумел вынудить Екатерину завещать престол несовершеннолетнему внуку Петра I от первого брака, вошедшему в историю под именем Петра II, а супругов в 1727 году весьма невежливо выпроводил в Киль. Там им пришлось существовать в весьма стесненных условиях, что еще более усиливало бешеную тоску Анны по родине. В феврале 1728 года она родила младенца, нареченного Карл Петер Ульрих (1728–1762), и через три месяца скончалась то ли от простуды, то ли от чахотки. Согласно завещанию ее тело отправили на родину, дабы предать погребению рядом с прахом покойного отца. Супруг почтил ее память тем, что учредил орден Святой Анны. Учитывая бедственное положение его герцогства, от которого оставались жалкие клочки, на большее у него не хватило ни средств, ни фантазии.

Герцог Карл-Фридрих влачил довольно бесцветное существование в Кильском замке, убивая время выездами на охоту. Он быстро нашел утешение в объятиях какой-то особы низкого происхождения и даже вступил с ней в морганатический брак. Двух родившихся в нем дочерей дочерей признавали как сам герцог, так и его сын. Одну из них, Фредерику-Каролину (1731–1804), даже возвели в дворянское достоинство под фамилией фон Каролс и в 1757 году выдали замуж за офицера Давида-Рейнгольда фон Сиверса, находившегося на русской службе. Впоследствии Екатерина Вторая даже выплачивала этой семье пенсию как родственникам покойного мужа (эта ветвь Сиверсов позднее возвратилась в Гольштейн- Готторп).

Герцог Карл-Фридрих лелеял надежду, — а его сторонники в Швеции всячески поддерживали эти чаяния, — что ввиду преклонных лет шведского короля ему остается недолго ждать воцарения на этом престоле, ведь теперь между ними не стояли никакие другие претенденты. Судьба рассудила иначе: он скончался в 1739 году, а шведский король — только в 1751. 4 ноября 1742 года шведский парламент предложил сироте-принцу Карлу Петеру Ульриху утвердить его наследником шведского престола, но тот отказался. Ему уже было известно, что его бездетная русская тетушка, императрица Елизавета, готова сделать сына своей любимой покойной сестры наследником русского трона. Это предложение было принято им 18 ноября 1742 года, и он отправился в Санкт-Петербург, где принял православную веру и был наречен Петром Федоровичем. Там его жизненный путь неожиданным образом скрестился с другим потомком рода герцогов Шлезвиг-Гольштейн-Готтторпских.

Тут пришло время напомнить о младшем брате герцога Фридриха IV, принце Кристиане-Августе, который обзавелся 11 отпрысками. Один из его сыновей Адольф-Фридрих, двоюродный брат герцога Карла-Фридриха, в 1751 году был провозглашен королем Швеции, дочь же Иоганна-Элизабет вышла замуж за герцога Ангальт-Цербстского, их первенцем стала дочь София Августа Фредерика. В 1742 году совсем юную девицу просватали за ее троюродного брата, наследника российского престола Петра Федоровича. Она перешла в православную веру и приняла имя Екатерина, а в 1745 году состоялось венчание. В 1761 году Петр Федорович стал императором Петром III, после чего российская правящая династия обрела фамилию Гольштейн-Готторп-Романовы, под каковой она и числится в «Готском альманахе», этом авторитетном генеалогическом справочнике европейской аристократии. Перед новым императором открылись широкие возможности привести в исполнение свой давний замысел: начать войну против Дании, дабы возвратить себе Шлезвиг-Гольштейн. Этим грандиозным планам не было суждено сбыться, ибо через полгода он был свергнут с престола собственной женой и вскоре убит. Так на российском троне воцарилась императрица Екатерина II. Права на герцогство унаследовал ее сын Павел[5].

Но обо всем этом Анна-Констанция будет постепенно узнавать в течение своей долгой жизни, а теперь она вместе со своей повелительницей поселилась в замке герцогов Брауншвейг-Вольфенбюттельских, где жизнь было более богата событиями и развлечениями.

На новом месте

Брак не принес счастья принцессе Софии-Амалии, ибо всем в семье герцога было давно известно, что ее муж предпочитает женщинам молоденьких пажей. Принцесса по-прежнему большую часть времени проводила в библиотеке, и Констанция разделяла с ней все радости книжных открытий. Однако положение Софии-Амалии обязывало ее принимать участие во всех придворных развлечениях, так что Констанция с удовольствием веселилась на балах и маскарадах, восхищая гостей своей изысканной манерой исполнения танцев.

В 1699 году в составе свиты наследного принца Августа-Вильгельма Брауншвейг-Вольфенбюттельского Анна-Констанция совершила путешествие в Данию и Швецию. Помимо самых отвратительных воспоминаний о тяготах морского путешествия, у нее сохранилось сильное впечатление от визита супружеской четы к королю Швеции Карлу ХII. Ее поразила внешность этого желторотого монарха, о котором шли такие пересуды по всей Европе: худой бледный юноша с кожей лица, помеченной оспинами, на подбородке едва начала пробиваться редкая растительность. Одет он был чрезвычайно скромно, но держался и говорил с потрясающей уверенностью и оттенком величия.

Тем временем Анна-Констанция оформилась в очень привлекательную молодую девицу с темными волосами и жгучими черными очами, сверкавшими на матовой белизне кожи ее лица. Она явно привлекала внимание мужчин, и свою склонность к ней даже не пытался скрыть брат наследного принца, Людвиг-Рудольф (1671–1733). В его жизни присутствовали два увлечения: наука и военное дело. Он был женат на совершенно бесцветной особе, принцессе Кристине-Луизе Эттингенской, которая еще больше разочаровала семью супруга тем, что родила одну за другой четырех дочерей, но не произвела на свет наследника мужского пола. Тем не менее, мудрый глава дома Брауншвейг-Вольфенбюттель, герцог-дед Антон-Ульрих, ухитрился использовать и этих малопривлекательных девиц во благо семейным интересам. Элизабет-Кристина (1691–1750) вышла замуж за короля Испании Карла III Габсбурга, который стал императором Священной Римской империи Карлом VI и отцом знаменитой австрийской императрицы Марии-Терезии. Он также строил грандиозные планы и для другой своей внучки, Шарлотты-Кристины (1694–1715), а потому в совсем юном возрасте отправил ее для получения должного воспитания и окончательного совершенствования манер в замок Преч, ко двору отвергнутой, но пользовавшейся всеми преимуществами курфюрстины Саксонии и королевы Польши Кристианы-Эберхардины. Дед предназначал девушку в супруги королю Швеции Карлу ХII, но, когда в ходе Северной войны перевес явно оказался на стороне России, он решил сделать выбор в пользу царевича Алексея, сына Петра Первого.

Шарлотта-Кристина никак не хотела выходить замуж за Алексея, ее особенно волновал переход в православную веру. Она состояла в свите курфюрстины Кристианы-Эберхардины, истовой лютеранки, и проживала с нею в Саксонии, то в замке Преч, то в Дрездене. В 1710 году она сопровождала свою повелительницу на курорт Шлакенверт в Богемии и там встретилась с царевичем Алексеем, путешествовавшим по Европе. Беседа с ним произвела на нее самое благоприятное впечатление, она сочла его человеком чрезвычайно приятных манер, обходительным и честным. Свадьба состоялась в 1711 году в Торгау, празднества длились четыре дня. Курфюрстина Кристиана-Эберхардина взяла все расходы на себя и даже справила невесте приданое.

Остальное нам известно: брак оказался исключительно неудачным, невзирая на крайне благожелательное отношение самого Петра I к невестке. Масла в огонь раздора подливала императрица Екатерина, мечтавшая, что престол достанется ее детям, а не потомкам Алексея. Шарлотта-Кристина родила в 1714 году дочь Наталью, в 1715 — долгожданного наследника, будущего Петра II, и после родов скончалась. Вечная жажда знаний императора Петра не остановила его перед тем, чтобы лично произвести вскрытие тела невестки, дабы удостовериться в причине ее смерти.

Тяжкие последствия греховной любви

Но об этом, опять-таки, станет известно позднее, а теперь, на границе двух веков, Анна-Констанция со всей полнотой молодых чувств переживала свой первый роман. На что рассчитывала она, вступив в связь с принцем Людвигом-Рудольфом, человеком на десяток лет старше ее, сказать трудно. Было ли то ослепление юности, которое не оставляло места никаким трезвым размышлениям, или надежда на то, что герцогская семья не оставит ее своей заботой? Однако после пары месяцев тайных свиданий принц Людвиг-Рудольф перестал приходить по ночам в ее девичью светелку, а при встрече в помещениях замка отводил взгляд в сторону, как будто и вовсе не знал ее. Когда выяснилось, что молоденькая фрейлина беременна, ее без малейших церемоний уволили и немедленно отправили обратно в родительский дом. Разрешение фрейлины от бремени в герцогском замке подпортило бы репутацию хозяев дома как нерушимого оплота добропорядочности и приверженности церковным заветам.

Естественно, что возвращение Анны-Констанции в ее незавидном положении домой вызвало бурю негодования со стороны отца. Он возлагал на дочь большие надежды, уповал на ее удачное замужество, а она практически опозорила его семью. Фон Брокдорф принял весьма жесткое решение: Констанция и нос из дома не высунет до самых родов, будут предприняты все усилия для сокрытия этой прискорбной истории:

— А потом выйдешь замуж за человека, которого я сам подыщу тебе!

Весной 1703 года Анна-Констанция произвела на свет младенца, которого милостивый Господь вскоре прибрал к себе, избавив семейство фон Брокдорф от излишних забот. Роды были очень тяжелыми, и молодой женщине пришлось довольно долго оправляться от них. Вскоре в доме появился человек, попросивший у отца ее руки. Это был барон Адольф Магнус Готтхельф барон фон Хойм, советник Августа Сильного по финансовым вопросам, большой специалист в своем деле, которому курфюрст весьма доверял.

Дело в том, что в ходе всех перипетий, связанных с Северной войной, Август еще более, чем когда-либо, испытывал нужду в деньгах. Постоянное повышение налогов в Саксонии, всегда сталкивавшееся с ропотом населения, не приносило ожидаемого роста их сборов. К тому же на введение новых прямых налогов требовалось согласие представителей сословий, заседавших в парламенте, которые давали его весьма неохотно. Выход нашел барон фон Хойм: посоветовавший Августу ввести акциз, всеобщий налог на продукты массового потребления, косвенный потребительский сбор, который должны были платить все участники оборота товаров. Введение такого рода налога обеспечивало большую независимость от сословий. К тому же теперь его надлежало платить и дворянам, которые ранее были освобождены от уплаты налогов.

Барон фон Хойм, принадлежавший к старинному дворянскому роду, проявил себя расторопным и толковым служакой. Он успешно внедрил в практику этот спасительный замысел, и казна начала понемногу наполняться. Пошла вверх и карьера самого Хойма: его назначили директором коллегии акцизов, генеральным инспектором акциза, тайным советником. Со временем он получили должность министра в тайном кабинете, а в 1711 году вместе с братом возведен в графское достоинство.

Во время деловых разъездов по территории Священной Римской империи он посетил и княжество Брауншвейг-Вольфенбюттель. Важное лицо при Августе Сильном везде встречали с надлежащим почетом и уважением. Уже тогда на одном из балов его прельстила красота молоденькой фрейлины, но Анна-Констанция не сочла нужным обратить внимание на этого неказистого проезжего поклонника. Теперь же, после случайного знакомства с отцом девушки на празднествах по поводу весенней ярмарки в Лейпциге (Август Смелый прибыл туда поразвлечься, невзирая на военное положение), Хойм загорелся идеей заполучить эту красавицу в жены. Он отправился с фон Брокдорфом в имение Депенау, где, разумеется, никто и словечка не обронил о темном пятне на репутации невесты, и сделал предложение. Оно было с радостью принято родителями Анны-Констанции, о ее же отношении к этой перемене в жизни остается только догадываться. Естественно, фон Хойм всячески старался расписать в самых ярких красках, какое веселое и беззаботное будущее ожидает ее в великолепном Дрездене, при блестящем дворе тамошнего курфюрста: балы, маскарады, посещения театра, выезды на охоту, зимой катание на санях в придворном поезде — куда там жалкому Брауншвейг- Вольфенбюттелю с его скудной природой и вечно серым небом! По словам Хойма, она будет принадлежать к самому высшему обществу, а любящий и состоятельный муж обеспечит ей туалеты, достойные ее красоты. Анна-Констанция, еще не забывшая страдания своей поруганной любви и муки тайных родов, внимала ему как зачарованная. Да у нее, собственно, не было выбора — и она не стала медлить с ответом, снедаемая желанием как можно скорее вырваться из Депенау и поселиться в большом столичном городе.

Обманутые надежды

Свадьба состоялась 2 июня 1703 года и длилась три дня. Гости повеселились славно: родители невесты не поскупились на угощение, столы буквально ломились от снеди и графинов с настойками и вином. Супруг преподнес молодой жене роскошное ожерелье из жемчуга, и она расценила это как предисловие к будущей восхитительной и изобилующей развлечениями жизни. По окончании празднеств новобрачные отбыли в элегантной карете в Дрезден.

В Дрездене супружеская чета поселилась в Крестовом переулке в роскошно обставленном особняке. Кроме них там проживал еще отец хозяина, дважды овдовевший Людвиг-Гебхард фон Хойм, весьма благосклонно отнесшийся к красавице-невестке. Семью обслуживала многочисленная челядь, которая, как показалось Анне-Констанции, держалась с ней несколько отчужденно.

Очень быстро жизнь новобрачной вошла в привычную колею, столь же скучную, как повседневные будни на Депенау. Свекор предпочитал проводить все дни в своих покоях и спускался в столовую только к вечерней трапезе. Сам Хойм после завтрака удалялся на службу и возвращался поздно, так что после ужина обитателям особняка оставалось только разойтись по своим спальням. Анна-Констанция целыми днями разъезжала по городу в экипаже, запряженном парой лошадей, изучая незнакомые места. Постепенно она хорошо освоилась в Дрездене, ей нравились его просторные площади, застроенные красивыми домами. Нравилась и самая большая рыночная площадь Альтмаркт, на которой с утра до вечера раздавались крики торговцев и торговок, расхваливавших свои товары — там можно было купить все, что душе угодно.

Осенью погода испортилась, похолодало, и прогулки в экипаже уже не доставляли ей такого удовольствия. Об обещанных мужем развлечениях и приглашениях в высшее общество теперь и помину не было. Анна-Констанция к тому же заметила, что муж все реже навещает ее спальню, и, хотя в постели он вел себя весьма напористо, она начала подозревать что-то неладное. Ей не доставило особого труда выяснить, что до женитьбы ее супруг чуть ли не в открытую сожительствовал с одной из служанок, которая даже родила от него ребенка. Теперь эти отношения возобновились, и Анна-Констанция почувствовала себя глубоко обманутой. Но она не стала молчать и регулярно устраивала супругу сцены, не стесняясь швырять тарелки и подсвечники в стены, обитые дорогим штофом. Ее окончательно вывело из себя то, что служанка-соперница, пытаясь окончательно разлучить ее с мужем, регулярно окуривала ее спальню неким зельем — явно то было средство, предназначенное отвратить мужа от нее.

После нескольких скандалов Констанция добилась увольнения служанки, но в остальном ее жизнь текла по-прежнему уныло. Изменение настало лишь перед Рождеством, когда в город возвратилась из Варшавы ее золовка Рахеле-Шарлотта Фицтум цу Экштадт, которая была замужем за одним из ближайших друзей короля Августа. Рахеле представила ее курфюрстине, отвергнутой Кристиане-Эберхардине, а также кое-каким аристократам. Анна-Констанция ощутила, что произвела глубокое впечатление на придворное общество. Но возвратившийся из Варшавы фон Хойм вновь запер ее дома. Слегка вкусившая от придворной жизни Констанция теперь уже не стесняясь закатывала ему сцены, а тот, время от времени настаивая на своих супружеских правах, грубо принуждал ее к соитию.

В этот такой тяжелый для фон Хойма период супружеской жизни король Август затребовал его приезда в Варшаву. Молох Северной войны безжалостно пожирал тысячи солдат и мешки золотых монет, так что без помощи министра финансов было не обойтись. Фон Хойм без промедления отбыл в Варшаву, откуда прислал жене письмо. В нем сообщалось, что либо Анна-Констанция одумается и подчинится его воле, либо он потребует развода, ибо жизнь с подобной властной и злобной супругой выше его сил. Для женщины это означало, что в случае развода путь в приличное общество ей будет закрыт навсегда, но жизнь затворницы под пятой мужа настолько обрыдла ей, что в конце июня 1704 года Хойму был отправлен ответ. В нем Анна-Констанция заявила, что его отвратительное отношение к ней привело ее в глубочайшее отчаяние. Она более не в состоянии переносить сожительство с ним и не желает ничего другого, кроме того, чтобы муж привел в исполнение свою угрозу о разводе. Правда, ответа на это письмо не последовало.

После того как Анна-Констанция побывала в дрезденском обществе, она поддерживала дружеские отношения со вдовой графиней фон Ройсс, состоявшей в любовной связи с наместником Саксонского княжества, князем Антоном фон Фюрстенбергом. Среди саксонской знати давно назревало недовольство польской любовницей Августа, Урсулой-Катариной Любомирской, княгиней Тешен, и графиня фон Ройсс пришла к выводу, что красивая, очаровательная и остроумная графиня фон Хойм вполне могла бы стать заменой надменной полячке.

Не было бы счастья

30 ноября 1704 года король Август вернулся в Дрезден, и по этому поводу местное общество запланировало целый ряд увеселительных мероприятий. Приглашение на бал 7 декабря было послано и чете фон Хойм. Хозяин по каким-то причинам покинул свой дом раньше, а его жена должна была поехать на бал позднее. Однако прямо перед ее отъездом в доме возник пожар. Анна-Констанция не растерялась, схватила свою шкатулку с драгоценностями, выбежала из дома и, полностью владея собой, начала твердым голосом отдавать приказания перепуганной челяди:

— Не стойте столбами и прекратите вопить! Несите ведра с водой! Будем спасать то, что можно спасти, — подобные бедствия были ей не внове, пожары нередко случались и в поместье Депенау, так что она прекрасно знала, как поступать в подобных случаях.

Подтянулись любопытствующие соседи. Мужчины с кожаными ведрами сновали между ближайшими колодцами и домом, некоторые пытались лопатами сбить огонь. Фахверковый дом горел как свечка. Дозорный на городской башне увидел пожар и ударил в колокол. Анна-Констанция стояла в центре возбужденной толпы, не переставая твердым голосом отдавать приказы. Городской пожар в те годы был хоть и нередким, но чрезвычайным событием и возбуждающим зрелищем. В суматохе никто не обратил внимания на то, что подъехала карета короля. Августа потрясло хладнокровие и мужество этой прекрасной женщины, которая бесстрашно стояла перед горящим домом, не опасаясь, что какой-то горящий кусок может упасть на нее. Мало того, она еще повелительным голосом раздавала указания подбежавшим на пожар дрезденцам. Когда монарх, остановившись за спиной дамы, заговорил с ней, Анна-Констанция сначала даже не поняла, кто это. Август выразил свое восхищение ее мужественным поведением и предложил сопроводить ее на бал.

Появление этой пары на балу вызвало всеобщее удивление, пожар в доме фон Хоймов стал основной темой для разговоров в тот вечер, а отважная графиня — настоящей героиней, тем более, что лицезрение этой красавицы доставляло истинное удовольствие. По воспоминаниям современников, она «была прекрасно сложена и очень хороша собой, с прелестным овалом лица, нежной белой кожей, большими темными живыми глазами, изящным носиком, черными волосами и красивым ртом с великолепными зубами. Она была высокого роста, стройна, с роскошными округлыми формами. И, несмотря на величавость своей фигуры, обладала, что так редко случается, всей прелестью женственности. Танец ее был совершенен». Находившийся на балу фон Хойм был чрезвычайно удручен постигшим его несчастьем, ибо даже не знал, где ему теперь преклонить голову на ночь. Милость короля простерлась настолько далеко, что он предложил мужу и жене покои в доме своей матери, вдовствующей курфюрстины.

На следующий день супружеская чета вновь получила приглашение на очередной прием в доме саксонской знати, и все заметили, что Август не скрывает своего увлечения госпожой фон Хойм. Та заливалась соловьем, рассказывая по его просьбе о своей жизни при дворе герцогств Гольштейн-Готторп и Брауншвейг-Вольфенбюттель. По свидетельству современников, «в ее обществе нельзя было соскучиться. Ее обхождение было пленительно».

Август в то время еще не порвал с княгиней Тешен и, по своему обыкновению, решил завязать очередную легкую интрижку, ни к чему не обязывающую, по принципу «с глаз долой и из сердца вон». Он глубоко ошибался: претерпевшая столь глубокие неудачи в своей личной жизни Анна-Констанция не думала сдаваться. Осада непокорной красавицы затянулась, тем более, что в конце февраля Август заболел. Его мучили приступы слабости, тошнота, обмороки, боли в желудке, причину которых лекари не могли понять. Он страдал диабетом, который в то время врачи еще не научились распознавать. Все лечение сводилось к кровопусканию, советам умерить потребление алкоголя (король выпивал ежедневно две-три бутылки вина, а в дни празднеств — от шести до семи) и слишком тяжелой пищи, а также отправиться на воды в Карлсбад. Август был вынужден пролежать в постели до конца апреля 1705 года, а затем отбыть на лечение, но к этому моменту страсть к госпоже фон Хойм настолько распалила его, что он направил к ней своих ближайших соратников на переговоры. Граф фон Фицтум и граф фон Флемминг были потрясены теми условиями, которые выставила красавица.

Прежде всего, король должен был расстаться со своей любовницей, княгиней фон Тешен, и удалить ее вместе с сыном от двора. Далее, брак Анны-Констанции с фон Хоймом должен быть расторгнут, причем за ней сохранена возможность вступления в брак. Королю надлежало подписать обязательство, что считает Анну-Констанцию своей морганатической женой, в случае же смерти курфюрстины Кристианы-Эберхардины незамедлительно заключит с ней брак. Дети, которые могут появиться в будущем от этой связи, должны быть признаны законными принцами и принцессами. Помимо этого, Анна-Констанция потребовала ежегодное содержание в размере ста тысяч талеров.

Но король согласился на эти неслыханные условия, пообещав дать письменное обязательство лишь позднее, когда брак с фон Хоймом будет расторгнут. Более того, Август подарил ей замок Пильниц, огромное поместье с землями и деревнями, островом на Эльбе и роскошными виноградниками. В Дрездене король купил для нее дворец Ташенберг и соседнее здание, поручив своему придворному архитектору Пёппельману выстроить вместо него для Анны-Констанции роскошные хоромы. Их тут же окрестили «Дворцом четырех времен года», ибо внутренние помещения были специально устроены и украшены для пребывания в них в различную пору года. Внутреннее убранство обошлось в двести тысяч талеров. Тут уместно будет напомнить, что все это происходило на фоне непрекращавшихся сражений Северной войны, поглощавшей прорву денег и человеческих жизней.

Для украшения внутренних помещений из «Зеленых сводов» — хранилища ценностей курфюрста — были выданы столы и зеркала из серебра, ценная посуда, массивные подсвечники, старинные гобелены и турецкие ковры. Известно, что моду на литую серебряную мебель ввела Франция, когда испанская принцесса Анна Австрийская привезла туда таковую в своем приданом — серебро потоком текло в Испанию из колоний в Новом Свете. По бедности все европейские подражатели ограничивались тонким серебряным покрытием, умело маскировавшим вульгарное дерево. Но саксонские курфюрсты могли позволить себе и литые предметы мебели — в ту пору в их горах еще не истощились месторождения серебра. Анна-Констанция окружила себя большим придворным штатом и постоянно устраивала великолепные празднества, столь любимые Августом. Во время этих увеселений шла большая карточная игра, как в то время было принято при французском дворе, которому так старательно подражали во всем немецкие княжества. Что касается самих развлечений, то тут фантазия Анны-Констанции казалась неистощимой; если король желал проводить время только с нею, она искусно готовила ему изысканные блюда — сказалась школа ее хозяйственной матери, мастерицы на все руки.

Роковое обещание

От барона фон Хойма король откупился пятьюдесятью тысячами талеров. Анна-Констанция также потребовала себе высокого титула, дабы обладать неоспоримым правом присутствовать при всех празднествах и дипломатических мероприятиях. Август обратился к императору Священной Римской империи, Иосифу I, и его желание было исполнено: фаворитке был пожалован титул графини фон Козель — по названию одного из поместий родни фон Брокдорфов в Голштинии. Перед ее дворцом постоянно несли вахту два гвардейца, что весьма расстроило графа фон Флемминга, который такой чести не был удостоен.

Констанция ни на шаг не отпускала Августа от себя, разъезжала с ним по Саксонии, инспектируя военные укрепления и войско. Как нам известно, она была прекрасной бесстрашной наездницей и без усилий переносила тяготы кочевой жизни. Графиня Козель отличалась острой наблюдательностью и не раз давала королю дельный совет. Август был вне себя от гордости — он заполучил не только самую красивую, но и самую умную женщину в княжестве. Все прежние более или менее постоянные любовницы были светскими дамами, любившими, согласно моде того времени, корчить из себя хрупких беззащитных созданий, иногда откровенно раздражающих своими капризами. В лице графини фон Козель он приобрел верную подругу, готовую достойно разделять с ним как радости любого рода увеселений, так и азарт охоты на дикого зверя, и риск походной жизни с ее неимоверными тяготами. Ее познания казались неистощимыми. Иногда она настолько увлекала его своими разговорами, что король забывал о необходимости появиться на очередном официальном мероприятии и, как зачарованный, продолжал сидеть в ее гостиной. Это постепенно стало вызывать негодование у окружавших его сановников. Они видели, как Анна-Констанция пытается отговорить Августа от притязаний на польскую корону, считая, что ему стоит опасаться межклановой борьбы польской аристократии. Приближенные же к монарху министры, напротив, были уверены, что обладание Польшей усиливает мощь Саксонии, которую в последнее время без особого шума, но уверенно начала обгонять Пруссия. Сановники потихоньку начали роптать, что Август «попал под каблук».

После довольно длительных проволочек в консистории, которая соглашалась дать Анне-Констанции развод с фон Хоймом только при условии, что ей будет запрещено вторично вступить в брак, к рассмотрению этого казуса привлекли опытных профессоров юридических факультетов Лейпцигского и Тюбингенского университетов. Те обстоятельно изучили все факты и пришли к выводу, что брак четы фон Хойм подлежит расторжению, но после этого виновная супруга должна быть выслана за пределы Саксонии. Это решение вывело монарха из себя, однако более насущные проблемы не позволили ему всерьез заняться разбирательством хитросплетений этого дела. Август был вынужден срочно отправиться в Польшу, где королем теперь был Лещинский. На сей раз он категорически отказался взять с собой Анну-Констанцию, уверив ее, что появляться ему там с саксонской любовницей было смерти подобно. Однако она все-таки вынудила его подписать договор, гарантировавший ей и будущим детям обеспеченную жизнь. Анна-Констанция получила его с курьером из Варшавы 12 декабря 1705 года.

«Мы, Фридрих-Август, Божьей милостью король Польши, курфюрст Саксонии и т. д., и т. п., настоящим свидетельствуем о следующем. После того, как Верховной консисторией нашего Саксонского княжества в Дрездене госпожа Анна-Констанция, графиня фон Козель, урожденная фон Брокдорф, была окончательно разведена, согласно общепринятым законам и правам Империи и страны, со своим бывшим супругом, нашим действительным тайным советником и дорогим преданным господином Адольфом Магнусом бароном фон Хойм, Мы по существенным и особым причинам, по манере королей Франции и Дании, а также других суверенов Европы, берем ее себе в законные супруги, в силу чего Мы обещаем и хотим исполнить в виде брачной клятвы сердечно любить ее и постоянно сохранять верность, отсюда мы хотим объявить сие перед нашим Тайным советом, и внебрачных мужского и женского пола детей, зачатых нами с любимой графиней фон Козель в будущем, в силу этого признать, жить также в определенной надежде, что в случае, который пребывает в деснице Всемогущего и может постигнуть нас по его святейшему указанию и воле, если Мы скончаемся, наш кронпринц и все прочие наследники в княжестве нашу любимую графиню фон Козель и зачатых вместе с нею детей признают в их графском достоинстве, равно как и то, что они получили в движимом и недвижимом имуществе от нас или вообще как ленное поместье или наследство, будет оставлено нетронутым; наследство же наших внебрачных детей оформить таким образом, чтобы оно соблюдалось нашим ленным ведомством, невзирая на все противодействующие уложения, соблюдалось бы также при благословенном курфюрсте Саксонском Фридрихе Третьем и также после его смерти. К этому свидетельству мы по зрелом размышлении передали нашей возлюбленной графине фон Козель запечатанные составленную декларацию и распоряжение нашей коллегии Тайного совета, по нашей воле и во мнении, что это будет исполнено в будущем. Написано сего числа…»

Август настоял на том, чтобы этот документ оставался в тайне. С одной стороны, он хотел уверить свою любовницу в приверженности их союзу, но не желал возникновения каких-либо отягощающих последствий политического или личного характера. Естественно, Анна-Констанция подписала этот договор и берегла его как зеницу ока. Не будучи уверенной в том, что держать такую ценную вещь в своих бумагах безопасно, она отдала надежно защищенный несколькими печатями пакет своему двоюродному брату Кристиану-Детлефу фон Рантцау на хранение в семейном архиве, расположенном в родовом поместье Драге. Август же в подтверждение серьезности своих намерений (а по сведениям историков, заключив весьма непристойное пари с графиней) приказал отчеканить на монетном дворе несколько десятков «Козель-гульденов». На их оборотной стороне были изображены гербы Саксонии и Польши, там, где они находили один на другой, возникало изображение так называемого треугольного «бугорка Венеры» над отверстием вагины[6], и преподнес их в дар своей невенчанной супруге.

Несколько дней Анна-Констанция как птичка порхала по покоям своего дворца, но это эйфорическое состояние испарилось, когда она получила очередное известие из консистории. Ее ставили в известность, что ей, как виновной стороне в деле о разводе, надлежит до 8 января 1706 года приступить к исполнению своих супружеских обязанностей. В случае невыполнения этого условия брак будет расторгнут, но на основании «злонамеренного оставления супруга», что влекло за собой все неприятные последствия признания женщины виновной. По истечении этого срока Анна-Констанция получила развод, но с запретом на вступление во второй брак. Анна-Констанция решила, невзирая на запрет Августа, самостоятельно отправиться к нему в Варшаву.

В то же время брошенная супруга Августа Кристиана-Эберхардина писала своему отцу:

«Да не покинет меня ваша отцовская милость и сердце, ибо без них я была бы несчастнейшим созданием на земле, поскольку меня гнетет столько тяжких страданий, что я ежедневно и ежечасно молю о своем избавлении от оных, и только конец сможет освободить мою душу от сих мучений».

Воцарение подле трона

В Варшаве Анну-Констанцию ожидало большое разочарование. Во-первых, ее обескуражила провинциальность польской столицы, где даже не была вымощена большая часть улиц, и скромность королевского замка в Старом городе Варшавы — он не шел ни в какое сравнение с роскошной резиденцией саксонских курфюрстов в Дрездене. Во-вторых, княгиня Тешен, как и прежде, царствовала при варшавском дворе и не выказывала намерения покинуть его. В-третьих, придворные доброжелатели донесли ей, что Август возобновил свои отношения с Фатимой фон Шпигель, и та «пребывает в тягости от короля». Анне-Констанции пришлось пустить в ход все свое обаяние, чтобы отделаться от соперниц. В результате Тешен была лишена получаемого от короля содержания в пятнадцать тысяч талеров (их теперь добавили к содержанию новой фаворитки), а Фатиму фон Шпигель отправили донашивать своего ребенка к месту службы ее супруга в Южной Польше, где она в 1706 году и родила дочь Марию-Аврору.

Итак, в королевском дворце Варшавы воцарилась очередная метресса. Отзывы современников о характере новой пассии не были столь же единодушными, сколь о достоинствах ее красоты. «Ее характер был далек от совершенства. Она была живой и занимательной, но ей недоставало глубины, искренности, она была подвержена частым переменам настроения. Она была учтива лишь с теми, которые лебезили перед ней, и совершенно неприступной по отношению к тем, кто недостаточно пресмыкался перед ее особой. Она отличалась своекорыстием, но проявляла щедрость и благодарность в отношении тех, кто делал ей добро, однако же была непримирима, когда у нее появлялись основания возненавидеть кого-то. Сколь бы ни была особа предубеждена против нее, когда она желала понравиться, она была неотразима. Она обладала манерами, которые пленяли, но также и такими, которые отталкивали. Она делала все ради денег и почестей. Ее великое искусство состояло в том, чтобы не оказать виду, что для нее имела значение только собственная слава. Под предлогом, что она любит празднества и театр, она не знала в этом удержу; на самом деле речь шла лишь о том, чтобы развлекать короля».

Анна-Констанция старалась ни на минуту не покидать короля, занимавшегося созданием новой армии, набором рекрутов и выведением вооруженных сил в Литву в попытке избежать преждевременного столкновения с войском Карла ХII. Она постоянно сопровождала его, чаще всего переодетая в мужскую одежду, ночуя в палатке, разбитой в чистом поле. Однако в середине лета Август был вынужден отправить свою спутницу в Саксонию: она ждала ребенка. Это событие наполнило Анну-Констанцию новыми надеждами, ибо новорожденный, какого пола он бы ни был, станет обладателем ранга принца со всеми подобающими правами. Она настроилась было на успешное завершение беременности в Дрездене, но 1 сентября 1706 года в Саксонию вошли войска Карла Шведского. Как было уже упомянуто выше, из Дрездена за границу спешно выехали как супруга Августа, так и вдовая курфюрстина с наследником. Анна-Констанция поняла, что и ей лучше подобру-поздорову убраться подальше от угрозы шведской оккупации.

Но куда ехать? Будучи вновь беременной незаконным ребенком, она не хотела возвращаться в поместье родителей Депенау. Анна-Констанция отправилась в герцогство Брауншвейг-Вольфенбюттель, надеясь на гостеприимство своей бывшей повелительницы, жены кронпринца Софии-Амалии. Беженка сняла себе скромную квартиру и известила принцессу о своем прибытии и желании навестить ее. Однако глава дома, старик-герцог Антон-Ульрих, строго-настрого запретил невестке общаться со своей бывшей фрейлиной.

— Кто она такая? Где доказательства, что король вступил с ней в брак? Она никоим образом не отличается от той особы, которую мы в свое время прогнали со двора — незамужняя девица, ожидавшая внебрачного ребенка. Ей не место в нашем замке.

После такого унизительного отказа ей не оставалось ничего другого, как сидеть в доме, не высовывая нос на улицу, и уповать на получение вестей от Августа. Таким образом она дождалась сообщения о блестящей победе саксонско-русских соединений над шведами 29 октября 1706 года под Калишем. Это несколько смягчило высокомерие герцога Брауншвейг-Вольфенбюттельского, и беженку, скрепя сердце, приняли при дворе. Однако эта победа не оказала никакого воздействия на смягчение тяжелейших условий предложенного Карлом ХII после захвата Саксонии Альтранштадского мира, что вызвало глубокий душевный кризис у Августа. Он, как всегда, искал утешения в вине, и встреча любовников в Лейпциге произошла совсем не так, как того ожидала Констанция. К тому же король потребовал от нее немедленно вернуться в столицу Саксонии, поскольку ожидал приезда своей супруги Кристианы-Эберхардины, которую хотел привлечь к переговорам с Карлом ХII. Оскорбленная до глубины сердца Констанция в слезах отправилась в Дрезден. Ей казалось, что каждая выбоина на замерзшей дороге с резкой болью отзывается у нее в голове.

Шалость удрученного короля

То ли сказались ее глубокие переживания за судьбу Августа, то ли оказали свое действие тяготы изгнания и долгой дороги, то ли была еще какая-то причина, но 29 января 1707 года Констанция родила мертвого сына. У нее даже не было сил оплакать его: роды оказались настолько тяжелыми, что у лекарей возникли опасения за ее жизнь. Графиня бредила и никого не узнавала. На сей раз король примчался к изголовью умиравшей женщины и обильными слезами чистосердечного раскаяния вымолил себе прощение. Выздоравливала Констанция долго и с муками, так что Август изменил бы своей натуре, если не воспользовался бы выпавшими ему днями свободы от неусыпного надзора и не счел возможным поразвлечься на стороне. Он воспользовался первой же возможностью, представившейся ему, когда любовники вернулись в Польшу.

В Старом городе славился своими винами погребок француза Дюваля (кстати, историкам так и не удалось точно установить его фамилию, возможно, его звали Ренар). Но еще больше славилась красотой и предупредительным обхождением его дочь Анриэтта. Многие посетители пытались завоевать ее благосклонность, но девушка умело ускользала из расставленных сетей. Слухи о прекрасной подавальщице дошли до Августа, он посетил погребок под чужим именем, похвалил качество вин и заключил пари со своим фаворитом фон Фицтумом, что ему хватит недели, чтобы овладеть этой крепостью. В течение недели он исправно посещал погребок поздними вечерами в особой комнате для важных гостей в сопровождении одного только своего самого доверенного друга в лице того же фон Фицтума. Хозяину было поставлено условие, что обслуживать его за столом должна только Анриэтта. Констанция пыталась добиться от любимого человека, куда он скрывается в такой секретности — этого не могли выяснить даже придворные шпионы, которых она более чем щедро оплачивала. Август отговорился тем, что ездит на встречи с тайным осведомителем, молодым польским графом Тобянским.

— Это дело государственной важности, дорогая. Против моей особы составился комплот, мне угрожает смертельная опасность, и я должен поименно знать всех своих врагов в Польше. Должен почитать за счастье, что мне удалось завербовать осведомителя среди высшей знати Польши.

Августу удалось сломить сопротивление прекрасной Анриэтты, ее, переодетую мужчиной, даже несколько раз привозили к нему поздно ночью в замок. В конце концов об этом узнала графиня фон Козель, поднявшаяся, наконец, с постели, и закатила ему ужасную сцену. Видимо, красавице Анриэтте не удалось прочно поселиться в сердце Августа, ибо он с легкостью отказался от этой связи. Но этот преходящий роман имел для него существенные последствия в будущем, ибо девица Дюваль 23 ноября 1707 года родила девочку, которую окрестили Анна-Каролина. Невзирая на такое неблаговидное приданое, ей удалось выйти замуж за человека по фамилии то ли Дриан, то ли Франкоз, и отчим воспитал ее вместе со своими детьми. Трудно сказать, узнал ли Август о рождении этого плода любви тогда или вообще не обратил внимания на столь малозначительное событие в своей бурной жизни — ввиду сложной военно-политической ситуации ему было явно не до того, но он заинтересовался ее судьбой лишь через 16 лет. Анна-Констанция же, как и прежде, не покидала его ни на минуту и следила за каждым шагом.

В поисках философского камня

Тем временем Август трудился над тем, чтобы Саксония как можно быстрее оправилась от шведской оккупации и финансового урона, нанесенного Альтранштадским миром. Он создал Тайный кабинет министров, куда вошли наиболее доверенные ему лица, включая фон Флемминга и Хойма, но не отказался от амбиций вновь вернуться в Польшу. В январе 1708 года министры взяли на себя обязательство поддерживать его в устремлении возвратить себе польскую корону, однако потребовали гарантий, что в случае неудачи король возьмет их под свою защиту. Их можно было понять: уполномоченные им в свое время вести переговоры по заключению Альтранштадского мира тайные советники Георг Пфингстен и Антон фон Имхофф так разгневали своими неловкими действиями Августа, что их впоследствии обвинили в государственной измене, приговорили к конфискации имущества и длительному заключению в крепости Кёнигштайн. Мстительность короля не знала границ.

На все — ратные подвиги, возвращение польской короны, содержание фаворитки и побочных детей, роскошный образ жизни — требовались огромные деньги, но откуда было их взять в обескровленной войной стране? Августу вечно не хватало средств, и он уже давным-давно затеял одну авантюру, которая в случае удачи должна была превратить его в настоящего саксонского Креза. Курфюрст свято верил во всемогущество алхимии и существование философского камня, способного превращать любое вещество в золото. У него уже давно содержалась под стражей совершенно темная личность по имени Иоганн-Фридрих Бёттгер (1682–1719). Он в поте лица трудился с утра до вечера в некоем подобии лаборатории и регулярно клятвенно заверял Августа, что до знаменательного открытия остался всего один шаг.

Бёттгер родился в городишке Шляйц на территории Тюрингии, входившей тогда в состав Саксонии. Дед у него был ювелиром, прекрасно разбиравшимся в монетах (немаловажное свойство, ибо на территории Священной Римской империи германской нации о ту пору насчитывалось сотни три независимых государств разного рода, считавших своим долгом чеканить собственную монету, иногда весьма сомнительного качества), отец — мастером по чеканке дензнаков, так что с вожделенным металлом подросток был знаком с младых ногтей. Когда ему исполнилось семь лет, умер отец, и мать с детьми вернулась в Магдебург, откуда была родом. Вскоре овдовевшая женщина повторно вступила в брак. Повзрослев, Иоганн устроился учеником к аптекарю Цорну в Берлине и стал его помощником, но имел неосторожность где-то ляпнуть, что ему ведом секрет превращения всякого малоценного металла в золото. Аптекарь попытался припереть Бёттгера к стенке, но юноша на глазах хозяина и трех его помощников превратил серебро в золото. Когда об этом из ряда вон выходящем эксперименте донесли прусскому королю, тот приказал взять его под стражу, дабы аптекарский ученик незамедлительно обеспечил его сим драгоценным металлом. Когда из опытов юного алхимика ничего путного не вышло, крутой пруссак пригрозил юноше повешением. К счастью, тому удалось бежать к деду в Виттенберг.

Прусский король почему-то считал Бёттгера уроженцем Магдебурга, т. е. своим подданным, и потребовал от Августа выдать беглеца. Саксонский курфюрст решил, что такой ценный умелец пригодится ему самому, перевез его в Дрезден и посадил под стражу, требуя найти чудодейственное средство и обеспечить постоянное поступление золота на монетный двор. Речь шла уже не о философском камне, а о так называемом «золототворящем напитке», который помимо превращения любого металла в золото излечивал любую болезнь. У алхимика ничего не получалось, в отчаянии он бежал в Эннс в Австрию, но был изловлен и заключен в крепость Кёнигштайн. Впрочем, для экспериментов ему были созданы все условия, включая помощь нескольких рабочих, однако охрану все время усиливали.

Неизвестно почему, симпатией к молодому человеку проникся наместник Августа в Саксонии, Антон-Эгон фон Фюрстенберг, который отдал его под надзор своего друга, известного естествоиспытателя, математика и философа, Эренфрида-Вальтера фон Чирнхауса (1651–1708). Для него в доме наместника была оборудована лаборатория, где он ставил эксперименты по производству тонкого белого фарфора. В ту пору секретом изготовления фарфора владели единственно китайцы, бессовестно заламывавшие за этот товар совершенно безбожные цены. Немудрено, ибо к значительной стоимости самого изделия прибавлялась цена рисков купцов, доставлявших этот хрупкий товар с края света через штормы, ураганы и нападения пиратских кораблей.

Бёттгер вначале неохотно принялся возиться с образцами почвенных минералов из окрестностей Дрездена, но затем с интересом втянулся в эту работу. Дело будто бы дошло до получения коричневого твердого непористого материала, когда в октябре 1708 года фон Чирнхаус внезапно умер. Надо сказать, что Анна-Констанция фон Козель, сама весьма интересовавшаяся алхимией и знавшая в ней кое-какой толк, всячески поощряла идею Августа получить если уж не философский камень, то секрет фарфора, который мог бы стать ценнейшим экспортным товаром. Она не раз навещала лабораторию ученых и, когда Бёттгер объявил о создании оптимального химсостава смеси для производства фарфора и соответствующей глазури, графиня также настояла на учреждении в 1710 году фарфоровой мануфактуры.

Из-за соображений секретности предприятие было устроено в замке Альбрехтсбург в городке Мейсен и действовало под строжайшей охраной. Осознавший, что ему век не видать воли, Бёттгер, назначенный директором мануфактуры, запил горькую, чем окончательно подорвал свое здоровье, расстроенное работой с вредными веществами. Он скончался в возрасте всего тридцати семи лет. До сих пор обсуждается вопрос, является ли именно он изобретателем фарфора или же сумел использовать наработки Чирнхауса, но, во всяком случае, Бётгер сумел наладить производство фарфора в промышленном масштабе. В качестве эмблемы саксонского фарфора были выбраны два скрещенных синих меча из герба древнего княжеского рода Веттинов, отпрыском которого являлся Август Сильный. Экспорт фарфора стал приносить большие доходы и сделался вожделенным предметом роскоши среди знати. Многие предметы, обычно изготавливаемые из мрамора или дерева, стали делать из фарфора. Дошло до того, что появились фарфоровые гробы, но они не получили широкого распространения, поскольку один из них разбился при похоронах вдовы некого обер-шталмейстера. Мануфактура в Дрездене стала специализироваться на изготовлении посуды и небольших статуэток.

Август же сделался страстным коллекционером фарфора и не останавливался ни перед чем, чтобы удовлетворить свою страсть собирателя. Королю Пруссии Фридриху-Вильгельму I в наследство от отца, любителя роскоши, досталось несколько высоких ваз из китайского фарфора, высокохудожественных изделий огромной ценности. Август прознал про это сокровище и в 1717 году настоятельно попросил своего соседа уступить ему вазы за любую означенную им сумму. Фридрих-Вильгельм отличался тем, что считал все виды искусства вредными, бесполезными и даже богопротивными, но от наследства отца отказываться не пожелал. Однако Август не отступал и пошел на небольшую хитрость. Ему, как и всем правителям Европы, было известно, что для своей гвардии прусский король подбирает так называемых «долговязых парней», ростом не менее 1,88 метра, и предложил обменять вазы на 600 драгун. И это при всем том, что Северная война еще не завершилась, и в рекруты по саксонским деревням набирать было практически некого. Нехватка мужской силы в Саксонии была такова, что Август отказался от практикуемой испокон веков казни дезертиров и заменил ее принудительными тяжелыми работами заключенных в кандалах. Предлагаемая сделка показалась прусскому королю выгодной, и 600 саксонцев влились в ряды прусской армии. Китайские же вазы отправились в Дрезден и с тех пор по всем музейным каталогам проходят под названием «драгунские», — мы с вами теперь знаем, почему.

Радости и горести фаворитки

24 февраля 1708 года графиня фон Козель родила здоровенькую девочку, нареченную в честь родителей Августой-Констанцией. Однако здоровье вновь подвело эту с виду цветущую женщину: началась родильная горячка. Врачи не могли ничем помочь ей, Анна-Констанция бредила и вновь оказалась на краю могилы. Едва придя в себя, она потребовала писаря, дабы составить духовное завещание. В нем она ни словом не помянула никого из своей родни, а отказала все свое состояние королю, «из благодарности за особую и необычную милость, которой он почтил ее, недостойную слугу». В случае же смерти короля все должно было отойти наследнику престола, кронпринцу Фридриху-Августу.

Из этого совершенно не следует, что, став фавориткой, Анна-Констанция и пальцем не пошевельнула для своей родни. Ее брат, Кристиан-Детлеф фон Брокдорф, служивший офицером в саксонской армии, получил звание камергера. Возможно, перепало бы что-нибудь и брату Иоахиму, но тот в 1708 году погиб на дуэли. Отца вообще пришлось вытаскивать из очень неприятной истории. Как мы помним, он управлял своим поместьем железной рукой, но, по-видимому, перегнул палку. В имении вспыхнул крестьянский бунт, в ходе которого фон Брокдорф застрелил одного из смутьянов и ранил нескольких. Герцогство Гольштейн теперь находилось под властью датской короны, и хозяин поместья предстал перед судом. Его оправдали, но король отстранил фон Брокдорфа от управления поместьем. Естественно, улаживать эту малоприятную историю пришлось королю Августу.

Как и при прошлых родах, Август не отходил от постели Анны-Констанции и даже приказал перенести в ее спальню свой письменный стол, дабы выполнять часть работы, не покидая любимую женщину. Похоже на то, что слишком тесное общение с недомогавшей графиней утомило его, и он почувствовал необходимость несколько освежиться. Для начала он решил присоединиться к войскам принца Евгения Савойского и герцога Мальборо, дабы участвовать в боевых действиях против Франции. Но осада обложенного по всем правилам военного искусства города грозила затянуться, а продолжительная жизнь в траншеях была Августу не по вкусу — он предпочитал бурный натиск и скорую победу, отпраздновать которую надлежало пиром на весь мир. Под именем графа фон Торгау и в сопровождении всего нескольких наиболее близких ему придворных Август совершил увеселительную поездку по Нидерландам, Фландрии и Брабанту.

В Брюсселе он в первый же вечер направился в новый театр «Де ла Моннэ» на оперный спектакль. Как было тогда принято, в перерывах между действиями представляли балетный дивертисмент, в котором блистала красотой и мастерством французская танцовщица Анжелика Дюпарк, по отзывам современников, «непревзойденная по выразительности и изяществу движений». Она происходила из известной французской театральной семьи и была замужем за балетмейстером Шарлем Дебаргом, что совершенно не мешало ей одаривать благосклонностью почитателей ее таланта. Август пригласил ее на ужин, и она с удовольствием приняла приглашение. Живая и остроумная молодая женщина произвела самое благоприятное впечатление на короля. В свою очередь, она была в восторге от обходительного и щедрого незнакомца, уверяя его, что тот совершенно не похож на немца. Август поправил ее, заявив, что является саксонцем, представителем любезного и утонченного саксонского дворянства. Анжелика оживилась, ибо ее тетка служила во французской труппе, выступавшей в дрезденском оперном театре. Анжелика уже давно осаждала ее с просьбой составить протекцию для поступления в этот театр, но родственница отговаривалась отсутствием вакансий. Между тем, дела в брюссельском театре обстояли неважно, импресарио-итальянец терпел убытки, и Анжелика опасалась в один прекрасный день остаться у разбитого корыта.

— Похоже, ваша тетушка не желала видеть в вашем лице соперницу себе, — тотчас же нашелся Август. — Но, если вы пожелаете отправиться в Дрезден, я берусь устроить вас в театр на хорошее жалованье.

Свое обещание граф фон Торгау подкрепил ценным подарком.

Через некоторое время Анжелика вместе с мужем приехала в Дрезден и начала искать графа фон Торгау, но никто о нем и слыхать не слыхал. Тогда тетка отвела ее к директору театра и главному распорядителю королевских увеселений Иоганну-Зигмунду фон Мордаксу, который подтвердил, что действительно имеет распоряжение принять ее и мужа в труппу на хорошее жалованье: 1200 талеров в год с предоставлением неплохого дома для проживания.

Только на представлении в театре Анжелика увидела в королевской ложе таинственного графа фон Торгау и, согласно легенде, от потрясения упала в обморок. Через несколько дней ей доставили подарок от короля: роскошный костюм, украшенный драгоценностями. Вскоре весь город знал, что Анжелика стала любовницей Августа, и все с нетерпением ожидали падения графини фон Козель. Однако до этого было еще далеко. Анна-Констация сумела продержаться рядом с королем девять лет, дольше всех его других метресс. Анжелика же пробыла любовницей короля не так долго, а вот прослужила в королевской труппе, как в Дрездене, так и в Варшаве, до 1924 года. После короля она будто бы некоторое время состояла любовницей сына покойного короля, Александра-Бенедикта Собеского, который, будучи страстным любителем театра, по-видимому, решил на время отвлечься от своей прочной связи с графиней Эстерле, бывшей фавориткой Августа. Тем не менее, король не оставлял прекрасную Анжелику своими милостями, и, когда танцовщица в 1721 году овдовела, монарх сохранил за ней жалованье в 1000 талеров.

Графиня фон Козель стала самой влиятельной женщиной в Саксонии, в ее приемной толпилось множество людей, добивавшихся ее благосклонности, дабы фаворитка могла замолвить за них словечко Августу. Анна-Констанция участвовала во всех развлечениях короля без трона, но при этом ни на минуту не упускала собственного интереса. Будучи наделенной острым практическим умом, она неустанно занималась приумножением своего состояния. Она сдавала в наем жилье в Дрездене, давала деньги в рост и осуществляла сделки с помощью банкира Беренда Лемана.

Еще в 1696 году курфюрст выдал разрешение еврею Изахару Халеви Берману поселиться в Дрездене и ни разу не пожалел об этом. Этот финансист сменил ермолку и лапсердак на придворное платье и уже через год обеспечил курфюрсту десять миллионов талеров на расходы по завоеванию польской короны. Финансист сменил имя на Беренд Леман и превратился в уважаемого члена общества, благо Август выдал ему и семье охранную грамоту. Теперь он еще и руководил финансовой деятельностью графини, ибо та по своей корысти, давая деньги в рост под очень высокие проценты, часто попадала впросак. Время от времени она нарывалась на проходимцев, исчезавших с деньгами и оставлявших ей только ничем не обеспеченные расписки и векселя.

Графиня фон Козель набрала такую силу, что даже высокие особы, посещавшие Дрезден, оказывали ей королевские почести. В июне 1709 года Августа с двухнедельным визитом навестил его двоюродный брат, король Дании Фридрих IV в сопровождении свиты из 116 человек. Финансовые дела Августа постепенно поправлялись, он сумел сколотить армию числом 15 000 человек и искал союзников, дабы возобновить борьбу за польскую корону. Король Прусский предпочел воздержаться от этой сомнительной затеи, император Священной Римской империи равным образом решил держаться в стороне от назревающего конфликта, так что своего единственного союзника Август видел только в Дании. Король Фредерик IV был большой охотник до женского пола, стоит только упомянуть о том, что он дважды при живой жене вступал в морганатический брак. Некоторые угодливые священнослужители попытались оправдать сии греховные поступки тем, что они соответствуют библейской традиции патриархов иметь нескольких жен. Датчанин также слыл страстным поклонником балета.

Дабы потрафить вкусам кузена, Август освободил из тюрьмы итальянского балетмейстера Анджело Константини, которого упек туда в 1701 году на пожизненное заключение якобы за неуплату налогов, а на самом деле за то, что тот весьма наглым образом домогался его фаворитки. Фантазия освобожденного от физических и моральных оков творца расцвела пышным цветом, и курфюрст вереницей блестящих празднеств и несказанных удовольствий превратил визит кузена в незабываемое событие. Запланированные две недели растянулись на месяц. Надо сказать, что законной супруге Августа, Кристиане-Эберхардине, выпала незавидная роль статистки на задворках этого праздника жизни. В частности, когда было устроено аллегорическое шествие богов по Дрездену, датский король облачился в одежды Юпитера, Август — Аполлона, графиня фон Козель — Дианы, окруженной нимфами и музыкантами на колеснице, влекомой двумя белыми оленями. Курфюрстина же Кристиана-Эберхардина в белоснежных покровах изображала всего-навсего скромную жрицу в храме Весты, богини домашнего очага и целомудрия. Фредерик Датский настолько превозносил красоту, ум и обхождение Анны-Констанции, что Август даже почувствовал себя несколько уязвленным, но своей желаемой цели он все-таки добился. Ослепленный таким роскошным приемом, датский король уверовал в финансовое благополучие и могущество Саксонии и вновь вступил с Августом в союз против Швеции. Победа войск царя Петра над шведами под Полтавой лишь укрепила его во мнении, что эра несокрушимого превосходства Карла ХII в Европе клонится к закату. По здравой оценке ситуации к союзу присоединился и Фридрих Прусский. Воодушевленный этой поддержкой, Август отправился в Польшу вести переговоры о возврате трона.

24 октября 1709 года Констанция родила вторую дочь, Фридерику-Александру. Роды вновь были чрезвычайно тяжелыми, она несколько дней находилась при смерти. Поэтому на случай ее кончины были сделаны необходимые распоряжения: штатгальтер, князь фон Фюрстенберг, приказал, чтобы «в силу особых причин» все ее имущество как в Дрездене, так и в Пильнице было опечатано. Услышав о тяжелом состоянии роженицы, Август примчался в Дрезден и отправился в Польшу только тогда, когда стало ясно, что Анна-Констанция выздоравливает. Через месяц после родов графиня последовала за ним в Варшаву. Детей она оставила под присмотром своей матери, которая увезла их в поместье Депенау. Обеих дочерей король легализовал, в особой грамоте они объявлялись «узаконенными королевскими и курфюрстскими детьми и высокорожденными графинями фон Козель», причем делалась ссылка на договор, тайно заключенный с Анной-Констанцией фон Козель.

Царь Петр Первый, теперь несомненно признанный главой великой державы, настоятельно посоветовал Августу отказаться от позорного Альтранштадского договора, незамедлительно войти со своим войском в Польшу и предъявить права на королевский трон. Август осознал, что должен либо последовать этому совету, либо отказаться от своих претензий, и пересек границу. Король Станислав Лещинский бежал, а Август продолжил свое победное шествие. К его прискорбию, саксонские солдаты вели себя в традиционной манере оккупационных войск, что вызвало возмущение как дворянства, так и населения. В апреле 1710 года в Варшаве срочно собрали заседание сейма, который заявил, что признает Августа королем лишь в том случае, если он откажется от своих абсолютистских реформ. Тот не стал упираться и торжественно пообещал как можно скорее вывести войско в Саксонию, а также соблюдать и охранять интересы страны «в любых обстоятельствах до последнего вздоха нашей жизни». 16 апреля Август Сильный был вновь облечен правами короля. Графиня фон Козель разделила этот великий триумф бок о бок со своим возлюбленным.

Но тут папа римский напомнил новоиспеченному королю об его обязательстве обеспечить переход наследного принца в католическую веру. Против этого решительно выступили бабка и мать кронпринца, а также саксонская знать и лютеранские священнослужители. Однако Август продолжал неуклонно преследовать свою цель — посадить сына на польский трон. Обстоятельства складывались в его пользу. В апреле 1711 года скончался от оспы австрийский император Иосиф Первый, оставив после себя двух дочерей. Старшая, Мария-Иозефа (1699–1757), невзирая на свой юный возраст, представляла собой завидную невесту. На престол Австрии взошел Карл VI, но, если ему будет суждено остаться бездетным или иметь одних дочерей, тогда Мария-Иозефа останется первой претенденткой на престол. Это могло открыть ее супругу путь к австрийской короне, и Август загорелся желанием заполучить этот древний венец для своего сына, каковой план, опять-таки, требовал обязательного перехода юноши в католичество.

В мае 1711 года он увез с собой сына, не испросив согласия ни у матери, ни у бабки, в шестинедельную поездку по стране, в течение которой тщательно обрабатывал неокрепший ум юнца. Далее король возвратил его на пару дней домой, дабы тот смог произвести необходимые дорожные сборы, и отправил его в путешествие по Европе, продлившееся восемь лет. Август приставил к сыну тщательно отобранных сопровождающих, которые должны были произвести соответствующее воздействие в нужном направлении. Хотя поначалу принц оказывал стойкое сопротивление, он в конце концов сдался и в ноябре 1712 года во время пребывания в Болонье тайно перешел в католическую веру. Август настоял на том, чтобы некоторое время сохранять это событие в тайне, дабы не возмущать саксонцев.

Тем временем в Польше сложилось угрожающее положение. Эпидемия чумы поставила разоренную страну на край выживания; к тому же Август настолько плохо скрывал свои намерения превратить выборную монархию в наследственную, что впоследствии, в 1713 году, это привело к восстанию. Дальновидная Анна-Констанция давно опасалась подобных последствий, памятуя, как скверно пришлось ей в положении беженки в герцогстве Брауншвейг-Вольфенбюттель. Еще летом 1711 года она отправила в Гамбург на хранение в банке около тридцати ящиков с ценной мебелью, тканями, люстрами, столовым серебром и драгоценностями, причем с разрешения Августа прихватила кое-что из государственного хранилища Саксонии. Придворные озадаченно перешептывались, прикрывая рот рукой: не является ли это признаком ослабления влияния фаворитки? Но после завершения этой операции в сентябре она отправилась вслед за королем в военный лагерь при Штральзунде и оставалась там до начала 1712 года. Поскольку престарелый отец постоянно жаловался из Депенау на долговую задолженность, растущую, как снежный ком, Анна-Констанция через Августа добилась освобождения фон Брокдорфа от уплаты налогов.

Тем временем между фон Флеммингом, фактически исполнявшим роль премьер-министра, и графиней продолжалась глухая борьба за влияние на решения короля. Его сторонникам не нравилось, что она выступила против перехода кронпринца в католичество. Фон Флемминг все-таки добился для себя неограниченных полномочий: отныне все документы, которые подавались на рассмотрение королю, должны были быть прежде представлены ему. Именно первый министр решал, что и в каком виде сообщается Августу.

Анна-Констанция вновь была беременна, и это в который раз наполнило ее тревогой о будущем ее и детей. Поскольку Август хотел, чтобы его брачное обещание оставалось в тайне, она опасалась за судьбу своего достояния. Монарх уезжал в действующую армию, с ним могло случиться все, что угодно, и она стала добиваться того, чтобы он узаконил подаренное ей имущество. 8 июля 1712 года графиня получила королевский указ, в котором была перечислена вся принадлежавшая ей собственность, включая не только недвижимость (безусловно, имение Пильниц и дворцы в Дрездене), но и столовое серебро и драгоценности. В силу указа все ее достояние получало защиту от притязаний сторонних лиц.

В конце июля Август отбыл в Варшаву, ибо там было неспокойно. Король нарушил свое обещание вывести из Польши саксонских солдат и привлек к подавлению мятежа еще и русских воинов. Лекари не рекомендовали фаворитке сопровождать его. 17 октября 1712 года Анне-Констанции исполнилось тридцать два года, и она подготовила по этому случаю роскошный ужин для ближайших друзей, которых, однако же, набралось человек пятьдесят. Но им пришлось сесть за стол без хозяйки, ибо у той вечером начались схватки. К полночи она родила долгожданного сына, которого пожелала назвать в честь отца Фридрихом-Августом. Графиня вновь потеряла много крови, вновь жизнь ее висела на волоске, но на сей раз Август не примчался из Варшавы, чтобы проводить бессонные ночи у ее изголовья.

Тучи сгущаются

Если Анна-Констанция надеялась рождением сына укрепить свое положение, то, напротив, это лишь ускорило ее падение. Как известно, она любила вмешиваться в государственные дела и давать Августу советы, например, протолкнула в Тайный кабинет министров своего двоюродного брата и любимчика барона Вольдемара фон Лёвендаля, а потом выбила ему должность обергофмаршала. Графиня не скрывала своего властолюбия, была высокомерна и остра на язык, чем восстановила против себя как графа фон Флемминга, так и саксонского наместника, князя Антона-Эгона фон Фюрстенберга. Они внушили Августу, что в связи с создавшимся положением должно бросить кость польской общественности: взять себе польскую метрессу. Вельможи уже и подобрали таковую, имевшую репутацию самой красивой полячки, Марианну Белинскую, дочь обергофмаршала, в замужестве графиню фон Дёнхоф. Ей не исполнилось еще и двадцати, но при округлых формах груди и бедер она обладала тонкой талией, мягким добродетельным нравом и не отличалась особым умом. Подобные качества в женщинах совершенно не привлекали Августа, его привязанность к графине фон Козель все еще была сильна, и поначалу создателям этой сложной интриги казалось, что все их усилия пойдут прахом. Особенно усердствовала мать Марианны, Людвика-Мария Белинская, прекрасно осознававшая, какие выгоды может принести положение фаворитки. Но мало-помалу королю сумели навязать новую любовницу — Марианна в дополнение к своим внешним достоинствам еще и очаровательно пела. Ее вдвое старший по возрасту и оказавшийся совершенно разоренным муж, граф Богислав-Эрнст фон Дёнхоф, был щедро вознагражден за уступку жены королю, а папа Клемент ХI издал особое разрешение по расторжению их брака.

Доброжелатели с наслаждением донесли эту ошеломительную новость до сведения графини фон Козель. Придворные, многие из которых были обязаны ей своим возвышением, но чутко держали нос по ветру, быстро переметнулись на сторону графа фон Флемминга. В их числе оказался и фон Лёвендаль… Он теперь связывал свое будущее с милостями новой фаворитки, и опасался, что Козель сможет вернуть себе расположение Августа — как-никак, она ухитрилась столько лет продержаться около короля. 6 апреля 1713 года он издал приказ перехватывать всю переписку Констанции, распечатывать письма, снимать с них копии и хранить их с прицелом на будущее…

Вскоре Констанция получила письмо от Августа из Варшавы с приказом выехать из своего дворца, ибо планируется его перестройка. Попытки графини снять себе достойное жилье в Дрездене натолкнулись на боязнь местного дворянства дать приют разжалованной фаворитке. Тогда она распустила слух, что отправится в Гамбург для поиска нового дома, но на самом деле пустилась в путь в Варшаву, чтобы на месте расправиться с новой соперницей.

Опала

Но князь Антон-Эгон фон Фюрстенберг имел в ее штате своих осведомителей, которые донесли Августу об истинной цели путешествия графини. Король выслал ей навстречу своего камер-юнкера, графа Николя де Монтаргона, приставив к нему полковника с шестью гвардейцами. Ему было приказано заставить графиню вернуться в Дрезден и там ожидать его дальнейших распоряжений. Отряд перехватил Анну-Констанцию в Бреслау. По легенде, графиня поначалу даже угрожала им заряженными пистолетами, но все-таки смирилась и возвратилась в Дрезден. Там ее ожидало еще два удара: Август приказал убрать стражу перед ее дворцом и разрушить крытый переход между зданием и своей резиденцией. Анна-Констанция написала длинное письмо королю, но ответа от него так и не получила. Вместо этого из Варшавы прибыл один из министров, передавший ей устное повеление Августа удалиться в свое имение Пильниц. После приступа гнева она все-таки повиновалась и 22 декабря 1713 года отправилась туда вместе с сыном-младенцем, дабы освободить место для короля, который прибыл в Дрезден в сопровождении новой любовницы. В частном разговоре Август поведал своему близкому другу фон Фицтуму, что для него было бы лучше, если бы графиня фон Дёнхоф осталась в Варшаве. Однако она буквально не давала ему покоя, требуя взять ее с собой, и в итоге Август уступил. Ему было неведомо, что Марианна действовала по наущению своей многоопытной мамаши Людвики-Марии Белинской, опасавшейся, что в сердце прибывшего в одиночестве Августа графиня фон Козель сможет возродить угасшую страсть.

Тем временем фон Лёвендаль лез из кожи вон, чтобы окончательно довершить низвержение своей кузины. Он даже приписал ей две непродолжительные любовные интрижки, но, когда Флемминг принялся было за расследование этих слухов, предполагаемые любовники графини с негодованием отвергли эти облыжные утверждения.

Констанцию оставили даже ближайшие родственники. Брат Кристиан-Детлеф вначале пообещал ей свою всемерную поддержку, но вскоре понял, что без поддержки своей могущественной семьи он не имеет в придворном обществе никакого влияния. В конце концов, дабы падение сестры не повлекло за собой крах его карьеры, брат постепенно стал отдаляться от нее и даже обвинять в том, что она сама виновата в своих бедах. Возмущенная Анна-Констанция прервала всякие отношения с ним.

В начале лета 1714 года в Пильниц приехал генерал-адъютант Бенедикт-Детлеф фон Тинен, облеченный полномочиями Августа на переговоры с графиней. Та внимательно выслушала его. Фон Тинен застрял в Пильнице на несколько дней и покинул поместье по уши влюбленным в Анну-Констанцию. Воодушевленный нахлынувшими на него чувствами, он пообещал ей сделать все, что в его силах, дабы облегчить ее отчаянное положение. При дворе генерал имел неосторожность вовсю расхваливать красоту, ум и доброту графини, которая не заслужила столь неправедного обращения. Подобные неразумные речи не понравились королю, который отправил в Пильниц министра финансов Вацдорфа. Тот с места в карьер попытался склонить Констанцию к грехопадению, но она отвесила ему звонкую пощечину, с чем он и убрался восвояси. Фон Флемминг и Лёвендаль не переставали ломать голову над тем, каким же образом бесповоротно очернить Констанцию в глазах короля. По-видимому, он еще не совсем освободился от этой долголетней привязанности, и во время его пребывания в Дрездене вместе с графиней Дёнхоф произошло событие, которое послужило явным подтверждением этому и вызвало в городе самые оживленные толки.

Казус с «фонтанжем»

Дело было теплым летним вечером, и придворные собрались вокруг своего повелителя в одном из залов резиденции курфюрста. Все ждали появления графини фон Дёнхоф, которая несколько задерживалась, занятая нанесением последних штрихов к своему туалету, ведь фаворитка должна была безоговорочно затмевать собой всех присутствующих дам. Наконец, она появилась в дверях зала, прошествовала через толпу, кокетливо сделала полуоборот перед Августом и слегка присела в ожидании комплимента, на которые был столь щедр король в отношении дам. Август окинул ее с головы до ног оценивающим взглядом и не произнес ни слова. Внезапно его густые брови угрожающе сдвинулись, а на переносице появились опасные вертикальные складки. Придворные насторожились: эти признаки были предвестником тех нечастых, но неукротимых приступов поистине бешеного гнева, иногда овладевавшими королем, с которыми он был не в силах совладать. Внезапно Август вцепился правой рукой в украшенный кружевами и жемчугом огромный «фонтанж» Марианны.

Тут уместно вспомнить об этой прическе, которая продержалась среди дам конца ХVII-начала ХVIII веков добрых три десятка лет, если не больше. Тех, кого в подробностях интересует печальная история прекрасной Анжелики, герцогини де Фонтанж (1661–1681), отсылаю к соответствующей главе моей книги «Король-солнце Людовик ХIV и его прекрасные дамы». По выражению современников, Анжелика была «прекрасна как ангел, но глупа как корзинка», однако же сумела войти в историю благодаря изобретенной ею прическе. Впрочем, это, скорее, было делом случая. На охоте ветер растрепал ее длинные густые волосы, и она небрежно обвязала их лентой, которыми в изобилии украшались тогдашние туалеты. Король пришел в восторг, и знатные дамы наперебой бросились подражать случайному жесту фаворитки. К сожалению, далеко не все обладали такими роскошными волосами, какими Господь наградил эту редкую красавицу, но он же и сотворил парижских куаферов, которые набили себе руку на исправлении погрешностей человеческой природы. Они живехонько изобрели высокий проволочный каркас, вокруг которого укладывались зачесанные вверх волосы, в случае необходимости к ним щедро добавлялись накладные. Обвязывающая эту конструкцию лента теперь украшалась жемчугом, драгоценными камнями и кружевом. Дабы не тратить каждодневно дорогое время на сооружение этой башни, для пущей устойчивости волосы смазывали яичным белком, так что устройство получалось солидное. Сорвать его было не так просто, но напоминаем, что Август в ту пору при его внушительном росте весил сто двадцать килограмм, ломал руками подковы и будто бы с легкостью поднимал пушечное ядро весом 450 фунтов. Так что он без труда сорвал «фонтанж» и яростно швырнул его на пол.

Ошеломленная графиня растерянно поднесла руки к растрепанным волосам, но тут король с диким криком сорвал в ее плеч манто[7], которое упало к ногам молодой женщины. Далее он содрал с нее платье, так что Марианна осталась только в корсаже и нижней юбке. Он быстро разделался и с ее исподним, так что бедная женщина стояла посреди зала совершенной обнаженная, испуганно прикрывая руками библейские места. По-видимому, курфюрст сам испугался содеянного, отшвырнул ногой кучу одежды и, не говоря более ни слова, молча покинул зал. Едва он исчез, графиня Дёнхоф разразилась рыданиями, а пришедшие в себя дамы поспешно окружили ее и отвели в непарадные покои, где у потрясенной до глубины души фаворитки случилась истерика. Трудно сказать, что довело Августа до этой вспышки, то ли накопившееся зло на недалекую и бесхребетную, слишком покорную молодую женщину, то ли сожаление об умной и готовой на все ради любви к нему Анне-Констанции, которую он был вынужден оставить из-за опасения потерять благоволение поляков.

Этот случай долго оставался темой самых ожесточенных пересудов и даже попал в прессу некоторых европейских государств. Прусская газета «Берлинский информационный листок» взяла на себя смелость (или наглость) утверждать, что «все это подстроила из мести графиня фон Козель, за что и была тайно обезглавлена», хотя, как нам известно, ничего подобного не произошло. Неординарная выходка короля навела фон Флемминга и Лёвендаля на гениальную мысль. Оба пришли к выводу, что нельзя отнести случившееся за счет простого неудовольствия Августа внешним видом своей любовницы — определенно, главную роль сыграли злонамеренные действия графини фон Козель, помутившей его разум колдовскими чарами. Порешили обвинить и уличить ее в сговоре с дьяволом, а посему было официально объявлено о том, что ведется расследование по обвинению графини Анны-Констанции фон Козель в колдовстве, и любой, кто видел или слышал нечто подозрительное, должен сообщить об этом.

Известно, что еще мать с детства учила дочку умению пользовать домашних лечебными травами, и Анна-Констанция всю свою жизнь широко практиковала эти навыки, в частности, врачуя зубные боли Августа ромашкой и арникой. Теперь это умение вышло ей боком, ибо по Дрездену пошли слухи о том, что у нее была настоящая кухня по изготовлению зелий, которыми графиня не только опаивала других, но и потребляла их сама, отчего приходила в совершенно невменяемое состояние, и кто знает, с кем она общалась, пребывая в иных измерениях.

На сей раз графиня смертельно перепугалась, ибо прекрасно помнила, чем оканчивались подобные обвинения в колдовстве в имении Депенау. Она написала длинное письмо фон Флеммингу, пока еще не подозревая, что именно этот вельможа был главной движущей силой, которая медленно, но верно подталкивала ее к краю пропасти. Письмо было приобщено к делу о расследовании, а фон Флемминг нашел новый повод повести наступление на свою жертву.

Западня

В середине июля 1714 года Август готовился к отъезду в Польшу, и фон Флемминг напомнил ему о брачном обещании, которое графине удалось вырвать у него в начале их связи. Пока Анна-Констанция обладала этим договором, скрепленным подписью и печатью короля, он представлял собой мощное орудие в ее руках. Перед отъездом Август Сильный приказал фон Флеммингу отобрать договор у графини, но сделать это по возможности без какого бы то ни было шума. Поэтому тот собственной персоной отправился в Пильниц и безо всяких околичностей предложил графине вернуть договор, весьма прозрачно дав понять, что в ее же интересах не медлить с его передачей. Графиня, уже давно смекнувшая, что эта бумага теперь является практически единственной гарантией ее безопасности, наотрез отказалась. В ответ фон Флемминг объявил, что она отныне находится в Пильнице под арестом, и заставам на городских воротах Дрездена будет дано распоряжение не впускать ее в город. Далее министр финансов фон Ватцдорф начнет с ней переговоры о продаже принадлежавших ей строений в городе, ибо король желает вернуть их себе. Анна-Констанция вновь была неприятно поражена — ведь Август когда-то преподнес ей дворец Ташенберг в качестве подарка. Она вновь утвердилась в мысли не выпускать договор из рук, поскольку там было написано, что общие дети являются также наследниками ее личного состояния. Граф фон Флемминг холодно откланялся и уехал, а Анна-Констанция с каждым днем ощущала на себе признаки все усиливавшейся немилости. Выплаты содержания в 15 000 талеров, полагавшиеся ей из государственной казны, поступали нерегулярно, а иногда вообще не выдавались. В Дрездене ей начали выдвигать обвинения в неправомерном обогащении, что приравнивалось к вульгарному воровству. Единственным посетителем Пильница остался ее друг, банкир и придворный еврей Иозеф Лёбль Пёрльхефтер, с которым она коротала время за игрой в шахматы.

В апреле 1715 года графиня почувствовала, что ее окончательно приперли к стенке. Находясь под арестом, она не могла выезжать на ярмарку в Лейпциге, где в основном вела свои денежные дела. У нее накопилась масса должников, которые и не думали возвращать ссуженные им деньги и платить проценты по займам. Анна-Констанция согласилась на все условия короля, прося только снять с нее арест, оставить ей троих детей, мебель и домашнюю утварь. Графиня со слезами возвратила ключи от дворца Ташенберг и огромной ценности перстень, который Август когда-то презентовал ей в знак своей любви. Арест был снят, и Анна-Констанция лихорадочно принялась искать себе жилье в Дрездене. Она надеялась устроиться в нем как раз к моменту, когда из Варшавы прибудет король, и она сможет представить ему сына, которого он еще не видел. Графиня имела неосторожность поделиться этими планами в письме к фон Тинену, который уже успел переметнуться в стан ее врагов и передал его фон Лёвендалю.

Как только поступило известие о прибытии короля, Констанция получила приказ возвратиться в Пильниц и беспрекословно повиновалась в надежде, что Август оценит ее послушание. Ее надежды частично оправдались, ибо король, вечно нуждавшийся в деньгах, обязался выплатить ей в течение 10 лет 200 000 талеров при условии отказа от владений в Дрездене, Пильнице и виноградников в Лезнице, при этом начислять проценты на остаток суммы. В случае смерти Анна-Констанция должна завещать эти 200 000 талеров их сыну. Кроме того, графине передали указ, согласно которому она будет получать полагавшееся ей содержание в 15 000 талеров до тех пор, пока живет на территории Саксонии и не вступает в брак. Графиня может находиться в границах этого государства там, где в это время не пребывает король. Анна-Констанция решила, что еще не все потеряно, и потребовала назад возвращения перстня и свободы передвижения. В качестве основания для этого она утверждала, что ей необходимо съездит в Берлин, где пребывает лицо, хранившее договор в семейном архиве в Драге. Им был ее двоюродный брат Кристиан-Детлеф фон Рантцау. Этот офицер состоял на службе у прусского короля, но в мае 1715 года ему было предъявлено обвинение в гомосексуализме, и его заключили в крепость Шпандау.

Саксонские министры, горевшие желанием услужить королю, согласились на поездку Анны-Констанции в Берлин. Перед отъездом она передала все свои ценные вещи, включавшие золотые подсвечники и золотой сервиз, меха, дорогую одежду, придворному еврею Ионасу Мейеру, племяннику банкира Беренда Лемана. Помимо дюжины сундуков, там было также два огромных деревянных ящика, в которых находилась разобранная на части ее позолоченная карета. Графине было в высшей степени неприятно, что в ее дворце проживает новая пассия короля, но уж она-то позаботится о том, чтобы эта тварь не ездила в ее экипаже. Сверх этого Анна-Констанция вручила Мейеру ларец, содержавший большую часть ее драгоценностей, более ста украшений с жемчугом и бриллиантами. 15 ящиков со столовым серебром были оставлены на хранение Пёрльхефтеру.

В начале декабря 1715 года графиня прибыла в Берлин, сняла скромную квартиру под вымышленным именем мадам Лакапитен и стала добиваться разрешения на свидание с кузеном. Крепость Шпандау была тюрьмой государственного значения, и получить требуемое разрешение оказалось нелегко. Ее пребывание в Берлине затягивалось, что вызывало нескрываемое раздражение Августа. Но когда ей все-таки удалось добиться этого разрешения, оказалось, что кузен еще более нуждается в ее помощи. Кристиан-Детлеф фон Рантцау надеялся, что бывшая фаворитка поможет ему выбраться из заключения, ибо тюремщики оценили его свободу в 15 тысяч талеров. Такой суммой графиня не располагала. Она умоляла родственника сообщить ей, как она может получить в свои руки документ, а уж потом заняться изысканием столь крупной суммы, но тот явно опасался, что в таком случае так и сгниет в тюрьме.

Тем временем ее затянувшееся пребывание в Берлине вызвало неприкрытое волнение как Августа, так и графа фон Флемминга. Возникла опасность, как бы она не разгласила некоторые тайны, способные восстановить прусского короля Фридриха-Вильгельма, известного своей подозрительностью, против Августа. Саксонскому посланнику в Берлине было дано указание хлопотать об аресте и выдаче графини. Тем временем Анна-Констанция в поисках денег решила отправиться на осеннюю ярмарку в Лейпциг, где у нее было доверенное лицо, и попытаться вытрясти деньги со своих должников. Разумеется, Лейпциг кишел шпионами Августа и представлял собой ненадежное место. Поэтому графиня отправилась в городок Галле близ границы с Саксонией, где поселилась в небольшом домишке на малоприметной улочке. Два чемодана, в одном из которых находилась расписка на хранение ее имущества в Гамбурге, она передала под расписку доверенным лицам в Берлине. В Галле, невзирая на ее желание сохранить инкогнито, стало быстро известно, кто она такая. Один из путешественников упомянул ее в своих воспоминаниях:

«Мне не так давно пришлось видеть графиню фон Козель в Галле. Она жила очень уединенно в отдаленной улице, у одного мещанина.

Мне удалось ее видеть несколько раз стоявшей у окна в глубокой задумчивости. Заметив, что за ней наблюдают, она быстро удалилась. Кроме прислуги, приносившей ей обед, к ней никто не приходил, за исключением одного приличного господина, которого все считали за ее любовника. Нельзя себе представить более красивую женщину. Горе, ее угнетавшее, выражалось в бледности ее лица и в глубине ее взора. Она принадлежала к числу красавиц с большими черными живыми глазами. У нее белый цвет лица, прекрасный рот и нос красивого очертания. Вся ее наружность чрезвычайно привлекательна; в ней присутствует какое-то величие и благородство. Королю, наверно, было нелегко освободиться от ее сетей».

Тем временем в Берлине саксонский посланник сумел внушить прусскому королю мысль об опасности, которую представляла собой графиня для Саксонии. 13 октября она была арестована в Галле, и перед ее домом поставлены стражники. Констанция принялась строчить письма прусскому королю, доказывая свою невиновность. Все послания оставались без ответа, а в Берлине шли напряженные переговоры по выдаче графини саксонским властям. Посланник Дрездена предлагал выдать ее в обмен на нескольких прусских дезертиров, пойманных в Саксонии. По прусским законам дезертиры подлежали смертной казни, но после того, как король Фридрих-Вильгельм дал свое августейшее слово, что им будет сохранена жизнь, обмен состоялся.

Неделю за неделей ожидала Анна-Констанция своей судьбы под стражей в Галле. Один из охранявших ее прусских офицеров по имени д’Отшармуа влюбился в эту неотразимую женщину, и графиня решила воспользоваться этим. Она попросила его незаметно вынести из дома приходно-расходную книгу графини, содержавшую перечень всех ее должников, а также забрать к себе чемодан, оставленный ею в Берлине на хранение под расписку.

21 ноября 1716 года за ней явилась саксонская стража, которая подвергла ее унизительному обыску и вывезла на границу. Сопровождавшим офицерам было запрещено разговаривать с ней. На ночь пленницу разместили в заброшенном домишке, где ночью пьяные стражники изнасиловали ее. Затем графиню перевезли в Лейпциг и разместили на постоялом дворе, где она попыталась сбежать. Констанция предложила хозяйке 500 талеров за одежду простолюдинки, но та отнеслась к ней без малейшего сочувствия и сообщила сопровождавшему офицеру о попытке бегства.

По решению министра финансов Анну-Констанцию поместили в замок Носсен. Она прибыла туда в сопровождении своей горничной, камердинера и секретаря, в их распоряжение предоставили четыре крохотные комнатки. Замок охраняли семьдесят солдат. Офицерам запрещалось разговаривать с графиней и передавать ее письма. Доступ в замок был запрещен из опасения бегства заключенной. В замке размещался начальник округа со своим штатом. В нем проживала также госпожа фон Меггенбург, дружелюбная пожилая дама, которая попыталась помочь несчастной. Констанция тут же заговорила о побеге, но дама объяснила, что это невозможно.

— Четверо стражников постоянно несут караул перед дверью вашей комнаты, а окна забраны решетками.

Она видела, что Анна-Констанция плохо чувствует себя, и старалась хоть как-то облегчить ее положение.

27 ноября 1716 года у графини случился апоплексический удар, в результате которого правая половина ее тела была парализована. Охрана никак не отреагировала на это, но госпожа фон Меггенбург отправилась в Дрезден, где сообщила о болезни графини фон Флеммингу. Тот перепугался, что вину за смерть пленницы возложат на него и отрядил в Носсен королевского лейб-медика. Тот прописал лечение, и постепенно Анна-Констанция пошла на поправку.

Тем временем Август принял решение перевести ее в замок Штолпен. Летом 1708 года Констанция посетила это место, но тогда во время развлекательной поездки с Августом. Башни замка, бывшей крепости-резиденции мейсенских епископов, высоко вздымались на базальтовом утесе, смахивавшем на гигантские органные трубы или столбы из застывшей лавы (отсюда и название «Штолпен» — столбы), нависая над небольшим городком. Стены этого укрепления были сложены все из того же базальта. Осознав оборонительный потенциал этого укрепления, саксонский курфюрст еще в 1559 году выменял его у епископа на менее значительный уезд своего княжества. С тех пор оборонительная ценность замка сильно уменьшилась, но там оставили небольшой гарнизон. В ту поездку Анну-Констанцию поначалу отпугнула мысль ночевать в этой дыре. Но княжеские покои оказались весьма удобными, а комендант организовал охоту в парке, где дичь вспархивала прямо из-под ног гостей. Теперь она прибыла туда пленницей, и ее разместили в башне арсенала, заброшенной и мало пригодной для проживания.

Король приказал отобрать у нее все бумаги, деньги и драгоценности, но выдать на них расписку, дабы заключенная не утверждала, что ее обокрали. Все ее имущество, где бы оно ни находилось, должно было быть переведено в распоряжение короля. Август потребовал от своих министров любой ценой найти брачный договор.

24 декабря 1716 года Анну-Констанцию доставили в Штолпен. Состояние ее здоровья все еще оставалось плохим. По инструкции даже ее тюремщики не имели права разговаривать с ней наедине, обязательно должен был присутствовать еще один свидетель. Ей дозволялось иметь письменные принадлежности и бумагу, но письма подлежали отсылке лишь с ведома майора. Она регулярно писала послания королю и фон Флеммингу, так и не осознавая, что именно этот сановник был движущей силой всех перипетий ее падения.

Переменчивое сердце Августа Сильного

Пока продолжались злоключения несчастной женщины, Август не отказывал себе ни в каких удовольствиях. Король продолжал держать около себя в качестве официальной любовницы Марианну фон Дёнхофф. Она не совала нос в политику, всегда была в хорошем настроении, во время придворных развлечений выделялась своей живостью и веселым нравом. Фаворитка покорно закрывала глаза на увлечения Августа другими дамами, поговаривали даже, что она привлекла к ублажению короля свою родную сестру Катаржину, жену литовского генерала Якуба Потоцкого. Эта с виду хрупкая и изнеженная женщина была отличной наездницей, настоящей амазонкой, и с удовольствием принимала участие в выездах на охоту и инспекционных поездках короля в армию. Ее сестре была совершенно несвойственна ревность, поэтому Марианна не обращала внимания на появление потенциальных соперниц. За ней стояла ее мать Людвика-Мария, корыстная и властолюбивая женщина, мечтавшая единственно о том, чтобы дочь как можно дольше продержалась в любовницах Августа. Она понимала, что увлечение короля не продлится долго, а потому следует извлечь из своего положения как можно больше материальных выгод. Некоторые историки считают, что Марианна обошлась королю дороже всех его прочих любовниц. Она в конце концов надоела королю и получила отставку, сколотив себе недурное состояние, а в 1719 году с согласия Августа вышла замуж за князя Ежи-Игнация Любомирского. Некоторое время король не стал заводить себе постоянную любовницу, а регулярно развлекался в обществе итальянских и французских певиц, танцовщиц и актрис.

Как известно, одним из любимых занятий короля было посещение лейпцигской ярмарки. Август прекрасно понимал, что для укрепления экономической мощи Саксонии требуется развитие ремесел и промышленности, а потому всячески способствовал этому. Товары шли на лейпцигскую ярмарку, поражавшую великолепием и разнообразием товаров всех современников. Один из них писал: «Лейпциг изобилует множеством великолепных домов и построек, сюда везут все редкости из дальних стран, ярмарку посещают все национальности, жители Крита и арабы, здесь можно найти всю Индию с ее шелками и пряностями, касательно же драгоценных камней, они здесь представлены в избытке[8], но изысканный и благородный язык, на котором говорят в Лейпциге, превосходит все драгоценные камни».

Август обожал прогуливаться по ярмарке среди толчеи и разноязыкового говора. По таким случаям он отказывался от свиты и расхаживал по ярмарке в сопровождении всего лишь одного камер-юнкера. Он переходил от торговца к торговцу, которые представляли ему свой товар, естественно, во все горло безбожно расхваливая его. Если ему случалось купить что-то, торговец был на седьмом небе от счастья: невозможно было и представить себе лучшую рекламу, покупатели начинали валить валом. Во время пребывания на ярмарке Август устраивался на постой в доме одного из самых состоятельных горожан Лейпцига Андреаса-Дитриха Апеля. Его дом был роскошно отделан и меблирован, и Апель чрезвычайно гордился честью предоставить кров высокому гостю. Деятельность ярмарки не ограничивалась одной лишь торговлей, бесконечной чередой устраивались всяческие развлечения, балы, маскарады, спектакли различных театральных жанров и тому подобное. На одном из таких мероприятий король встретил свою следующую возлюбленную, Эрдмуте-Софию фон Дискау.

Она была дочерью тайного советника Гейслера фон Дискау и принадлежала к знатному роду. По свидетельствам современников, «саксонские женщины имеют нечто особенно чарующее и привлекательное… Саксонские женщины превосходят англичанок своим ростом и красотой. Они напоминают француженок своей непринужденностью, итальянок — своей страстностью, и превосходят всех своей нежностью и изяществом. По виду они отличаются необычной скромностью и невинностью; но опускают глаза лишь для того, чтобы своим проницательным взором натворить тем больше бед».

Эрдмуте-София фон Дискау принадлежала к числу именно таких женщин. «С походкой и наружностью королевы, она отличалась прекрасным сложением и необыкновенной белизной лица; у нее были большие голубые глаза с томным взглядом, выражение которых говорило о любви. Волосы — светло-русые, плечи — ослепительной белизны и очертания рук — верх совершенства».

Надо сказать, что более близкое знакомство с красавицей несколько разочаровало короля. Девица оказалась, прямо скажем, недалекой и вовсе не обладала той живостью и остроумием в речах, которую столь ценил Август. Он довольно прямо начал намекать о своих намерениях, но юница лишь скромно опускала свой взгляд долу и молчала. Август не принадлежал к числу терпеливых поклонников и напрямую обратился к мамаше девицы. Как писал все тот же современник, «при дворе существует особый класс людей, не способных существовать на собственные средства и жертвующих своими женами для приобретения королевских милостей». В данном случае мать поблагодарила короля за великую честь и пообещала повлиять на Эрдмуте-Софию, но в обмен для обеспечения счастья своей юной дочурки попросила дать ей приданое, каковое желание король с готовностью тотчас же исполнил.

Девицу, по-видимому, не пришлось долго уговаривать, и в один прекрасный день, облаченная в платье из серебряной парчи, украшенная цветами, она вступила в спальню короля, чистая как ангел. Ей не суждено было долго наслаждаться королевской милостью, ибо ей недоставало темперамента и живости, которые Август так ценил в женщинах. Он сравнивал ее с комом снега, который «тает в руках и не согревает». Король быстрехонько сбыл ее с рук, выдав замуж за гофмаршала Иоганна-Адольфа фон Лосса, которого назначили шталмейстером. Мамаша была в восторге от того, что ее дочь вошла в высший придворный круг. Впоследствии фон Лосс был назначен посланником в Париж и получил титул графа.

Новые увлечения никак не заглушали страх, таившийся в подсознании короля и лишавший его спокойного сна: а ну как графиня фон Козель пустит в ход его опрометчивое обязательство? Тогда ему суждено стать посмешищем в глазах всей Европы. В попытках овладеть брачным договором Август послал своего уполномоченного в поместье графов фон Рантцау Драге. Кристиан-Детлеф так и томился в крепости Шпандау, и в поместье хозяйствовал его младший брат, Вильгельм-Адольф фон Рантцау. После нескольких дней поисков небольшой пакет, защищенный несколькими печатями, был найден и благополучно доставлен королю. После того, как страхи Августа перед обнародованием документа растаяли, а пепел от сожженной бумаги рассыпался в камине, он понял: Анна-Констанция не лгала, утверждая, что не обладает договором. Этот вывод взволновал фон Флемминга, опасавшегося, что графиня выйдет на свободу и припомнит ему все преследования. Он вкрадчиво, но настойчиво принялся утверждать короля в мысли, что Анна-Констанция могла сохранить у себя несколько копий документа, а потому лучше оставить ее под неусыпным надзором в крепости Штолпен.

Так оно и вышло: графиня фон Козель, сама того не ведая, теперь была обречена на пожизненное заключение. Король потребовал у ее матери, Анны-Маргарете фон Брокдорф, вернуть ему обеих дочерей. Когда та попробовала было воспротивиться, он пригрозил ей прекратить финансовую помощь и забрать девочек силой. Естественно, беззащитная пожилая женщина уступила. Август приказал также забрать маленького Фридриха-Августа фон Козеля из поместья Пильниц к своему двору и назначил ему гофмейстера, ответственного за воспитание.

Веселая Саксония

Жизнь при дрезденском дворе била ключом, увеселения следовали одно за другим непрерывной чередой. На первом месте стояла охота на оленей, кабана, лис, зайцев, дичь. Больше всего Август увлекался стрельбой в цель и охотой на кабанов, на которую он зачастую выходил один на один с охотничьим ножом. Далее шли различные состязания, ночная стрельба в цель и по птицам.

Более утонченные развлечения представляли собой балы и маскарады, устраиваемые во дворце курфюрста или на Старом рынке. Во время карнавала они давались ежедневно в продолжение нескольких недель. На эти балы могли являться все прилично одетые посетители в маске, но для простого народа было отведено особое помещение, для благородных и сановников — другое, причем перед входом туда надлежало снять маску.

Бешеной популярностью пользовался театр, вход в который был бесплатным, просто надлежало являться туда также в достойной одежде. Сей храм лицедейства обслуживали две труппы, итальянская и французская, причем солисты получали огромное жалованье. Общие расходы по содержанию театра доходили до 85 000 талеров в год, не считая отдельных расходов на постановку каждой оперы, иногда доходившие до 50 тысяч талеров. На сцене оперного театра помещалось до 500 человек, мог проехать целый эскадрон кавалерии, а при изображении шествий восточных героев в ход пускали мулов, верблюдов и даже диких животных.

Естественно, участие в таком культурном времяпрепровождении требовало немалых сил, и общество в урочный час усаживалось за трапезы. Сам Август был настоящим чревоугодником. Он обожал деликатесы, и для их доставки к королевскому столу были учреждены две курьерские кареты. Во вторник и пятницу в Лейпциг доставляли свежую рыбу, панцирных и устрицы из Гамбурга, в четверг и воскресенье их уже подавали на королевский стол, ибо Август поглощал устриц десятками. Во все прочие дни он услаждал свой привередливый вкус свежей спаржей, нежными пулярками[9], парой дюжин виноградных улиток, карпами в медовом соусе, фаршированной щукой, каплунами, фазанами, зажаренным целиком кабаненком, бычьими хвостами в соусе из петрушки с морковью. На десерт подавались все виды орехов, конфеты, мармелад, разнообразные фрукты. Все это обильно орошалось токайским вином, которого Август выпивал две-три бутылки в день, по праздничным же поводам — от шести до семи. Перепить его не удавалось никому, причем на следующий день он не испытывал никаких неприятных последствий. Нередко ежедневные застолья затягивались до трех часов. Неудивительно, что при росте метр семьдесят шесть сантиметров вес короля доходил до ста двадцати килограмм. Данные некоторых источников о двух центнерах все-таки вызывают сомнение.

К праздникам в Дрездене привлекались все сословия. Во время карнавала крестьяне приезжали из деревень и танцевали на улицах. Август часто устраивал праздники в честь аллегорических божеств: Дианы — в своих садах, Нептуна — на Эльбе и Сатурна — на горах.

Какой-то современник писал: «Дрезден представляется волшебной страной, превзошедшей фантазию древних поэтов. Здесь никто не скучает, можно удивляться, что среди вечной сутолоки толпы людей, как будто только и думающих о том, как бы повеселиться, в делах не замечается застоя. Хотя бы всю ночь напролет шло веселье, утром все оказываются на своих местах: купцы в лавках, солдаты на параде, писаря в канцеляриях, советники в своих коллегиях, а судьи в суде. Здесь праздники никогда не прекращаются…».

Надо заметить, что Август был также несравненным мастером рекламы: он регулярно заказывал граверам изображения своих праздников на больших листах меди, а затем рассылал их по всей Европе. Он сам много строил в Дрездене и заставлял своих царедворцев сносить деревянные дома и на их месте строить дворцы. Был также приглашен ко двору лучший венецианский ведутист[10] Бернардо Белотто, в поте лица работавший над видами Дрездена, с которых, опять-таки, снимались копии для продажи в других европейских городах. Слава Дрездена и его повелителя множилась, повседневная ее поддержка требовала неустанных трудов, хотя и весьма приятного свойства. Что было Августу до страданий его бывшей любовницы?

В стенах замка Штолпен

Всю весну 1718 года Анна-Констанция писала бесконечные письма, требуя денег на свое содержание. У нее не было средств на оплату прислуги и провизии, и она предлагала вычитать эти деньги из ее личного состояния. Заключенная постоянно болела, ибо условия содержания в замке были довольно суровыми. Из плохо застекленных окон невыносимо дуло, воздух был тяжелым и влажным, отчего холод проникал, казалось, до костей, а камин больше коптил, нежели согревал. Анну-Констанцию не переставали мучить хвори, но ей запрещалось покидать комнату, которую снаружи постоянно охраняли несколько стражников. В помещении кроме уже вышеупомянутого камина находилась пара деревянных стульев, два деревянных же стола, большая деревянная кровать без полога и кресло, в котором она имела обыкновение сидеть у камина.

По решению Тайного совета графиня без соответствующей судебной процедуры была объявлена недееспособной и отдана под опеку, а ее имущество конфисковано. Король также оспорил ее право матери на воспитание детей. Из Пильница начали вывозить мебель на основании того, что поместье с давних времен было собственностью семьи курфюрста. Министры подкинули Августу мысль предложить графине обменять его на другое имение, чтобы она могла жить на доходы с него.

Еще 1 июля 1717 года скончалась мать Августа, вдовствующая курфюрстина Анна-София, урожденная принцесса датская. Даже самые приближенные к королю вельможи удивились тому, насколько равнодушно он воспринял ее смерть. Король приказал устроить скромные похороны и заявил, что не будет принимать в них участия. Он и после кончины матери хранил на нее обиду за яростное порицание его беспорядочного образа жизни и противодействие переходу кронпринца в католическую веру. В числе прочего наследства сыну покойной досталось поместье Цабельтиц, которое он и предложил в обмен на Пильниц. К тому же он приказал усилить поиски расписки на отданное на хранение в Гамбурге имущество графини.

Анна-Констанция отказалась от обмена, мотивируя это тем, что Пильниц был подарен ей. Тогда Август приказал лишить заключенную назначенной ей некогда пенсии, которая и так практически не выплачивалась. Летом 1719 года имение Пильниц просто-напросто отобрали, не выплатив бывшей хозяйке никакого возмещения. Денег у нее осталось так мало, что Анна-Констанция не могла оплачивать свою прислугу.

Постепенно мысли графини сосредоточились на организации побега. Для этого было необходимо установить связь с внешним миром. С этой целью следовало наладить канал доставки писем, минующий цензуру. Солдатами в крепости командовал некий лейтенант Мельхиор-Иоганн Хелм. Невзирая на строгий запрет общения со стражей, ей иногда удавалось перекинуться несколькими словами с вежливым молодым человеком и привлечь его на свою сторону. Тот считал ее замечательной женщиной, с которой обходятся недостойными образом. Анне-Констанции удалось уговорить его оказать помощь в отсылке нескольких писем. В условленное время она спустила из окна пакетик с письмами на тонкой ниточке. Хелм некоторое время пересылал их — в частности, еврею Перлхефтеру, у которого заключенная просила денег, — потом понял, что эта затея заставляет его ходить по лезвию ножа и отказался. Тогда она подкупила лакея Геблера, приноровившего прятать письма в поясе своих панталон.

В поисках расписки были задержаны бывшая горничная и придворный еврей Пёрлхефтер, с которым графиня состояла в дружеских отношениях. Девушку подвергали мучительным допросам, но ничего не могли от нее добиться. Тяжелые условия заключения привели к тому, что она чуть было не рехнулась; в конце концов, стала настолько правдоподобно угрожать лишить себя жизни, что в 1723 году ее выпустили на свободу. Пёрлхефтер же, опасаясь, что его так и сгноят в каталажке, признался, что получал от графини письма. Немедленно была учреждена комиссия, которая учинила в Штолпене строжайшее расследование и обнаружила злодеев, совершавших правонарушения. Хелм и Геблер были задержаны. Курфюрст лично вынес приговор:

— Сначала отсечь им два пальца правой руки, а затем голову! — распорядился он.

Когда лейтенант Хелм услышал этот приговор, он упал в обморок. Геблер отделался более легким наказанием — десять лет ссылки. Анна-Констанция бросилась писать письмо за письмом Августу, умоляя сохранить молодому офицеру жизнь. Курфюрст по размышлении решил помиловать офицера, но приказал:

— Я не желаю, чтобы он знал об этом! С ним должно обращаться так, будто пробил его последний час, и только на месте приведения приговора в исполнение объявить преступнику, что ему даруется жизнь и назначаются шесть лет каторжных работ.

Анна-Констанция вновь сочла приговор слишком несправедливым и продолжала бомбардировать Августа письмами. В конце концов срок наказания был уменьшен до четырех лет.

Но поиски расписки продолжались. Графине вручили некий листок, написанный от руки Августом — узнав руку любимого человека, Анна-Констанция была растрогана до слез, — но это был приказ о проведении обыска. К великому сожалению исполнителей, невзирая на его тщательность, он ничего не дал, причем заключенной пришлось снять с себя все до последней нитки и подвергнуться унизительному досмотру женой коменданта в присутствии двух кураторов, присланных из Дрездена. Бедной женщине поставили в вину несколько золотых, найденных у нее в сахарнице. Тогда вспомнили о ее матери (рыцарь фон Брокдорф к тому времени уже скончался в возрасте семидесяти шести лет, причем на похороны отца графиню не отпустили) и приступились к этой женщине преклонных лет, требуя возвратить вещи ее дочери. Анна-Маргарете признала, что у нее действительно имеются кое-какие предметы из имущества графини, но она готова отдать их лишь в том случае, если ее дочь будет освобождена с предоставлением надлежащего жилья и приличествующего содержания. Как это ни покажется странным, король согласился начать вести переговоры, хотя мог забрать вещи с той же легкостью, как отнял у бабушки ее внучек. Финансист Пёрлхефтер был выпущен из заключения.

Переговоры длились с конца 1722 года до середины декабря 1723 года. Анна-Маргарете оказалась искусной и жесткой переговорщицей, заключившей в итоге от имени дочери договор, который король лично подписал 16 декабря 1723 года. Согласно ему графиня фон Козель должна быть освобождена, получить имение Депенау, взять на себя обязательство ни шагу не ступить оттуда без разрешения его величества и не причинять ему вреда ни словом, ни делом. За это король получал все имущество графини, находившееся под охраной ее матери. Анна-Констанция совершенно ничего не знала как об этих переговорах, так и о том, что ее сундуки и ящики были доставлены в Дрезден и тщательно обысканы.

Когда Август не обнаружил там ни расписки на хранение имущества в Гамбурге, ни копии брачного обязательства, он объявил договор потерявшим силу и отказался исполнять его. Анна-Маргарете фон Брокдорф была вне себя от бешенства, но не в ее силах было сделать хоть что-нибудь. Король же заявил, что, пока не получит расписку на имущество в Гамбурге и не проверит все вещи, дабы удостовериться, что у графини не осталось копии брачного обязательства, она не покинет Штолпен.

Одному из советников короля удалось уговорить ее выдать секрет, что чемодан с распиской на имущество в Гамбурге находится у прусского лейтенанта д’Отшармуа. Август отрядил к нему фон Лёвендаля, приказав ему посулить лейтенанту звание генерал-адъютанта и приличную сумму денег. Однако лейтенант сообщил, что передал чемодан принцу Ангальт-Дессау, в полку которого служил. В конце концов чемодан был найден, имущество в Гамбурге изъято, и чиновники занялись составлением реестра всего, что принадлежало графине. Король повелел отправить в государственное хранилище «Зеленые своды» ее драгоценности, столовое серебро, а также золотой сервиз и заплатил за эти предметы двести тысяч талеров. Всего состояние графини составляло шестьсот тысяч талеров, из которых двести тысяч она ссудила в долг перед своим заключением, но эти деньги предстояло стребовать с должников по суду. Триста тысяч талеров остался должен король. Для управления состоянием графини был назначен куратор, советник юстиции Готтлиб Риттер. Он добросовестно исполнял свои обязанности, регулярно отчитывался перед Констанцией и сумел завоевать ее доверие. Самое прискорбное заключалось в том, что Констанция не имела права распоряжаться этими средствами и была вынуждена выпрашивать каждое полотенце.

Бракосочетание кронпринца

Тем временем жизнь в Саксонии и Польше текла своим чередом. В 1719 году состоялось бракосочетание кронпринца и австрийской эрцгерцогини Марии-Иозефы Габсбург. Молодой человек являл собой полную противоположность своему отцу. Вот что писал о нем ближайший сподвижник Августа, граф Якоб-Хайнрих фон Флемминг: «Принц любит роскошь и наряды, а также весьма гордится тем, что у него хороший вкус. Он неравнодушен к хорошему столу и вину, но без излишеств. Ему нравится итальянская музыка. У него обычные склонности принцев: охота, лошади, собаки. У него хорошие взгляды, он набожен, но не святоша. Он глубочайшим образом благоговеет перед своим отцом. Он прилагает старание познать людей. Он обладает хорошим соображением и легко схватывает все, что пригодно для его интереса и удобства. Наконец, можно сказать, что у него очень хорошие дарования, но которые более пригодны для частной жизни, нежели для правления. Для сего ему требуется поддержка надежных людей».

Август лично наблюдал за приготовлением и репетициями торжеств, не упуская из виду ни одной мелочи. 2 сентября невеста прибыла из Вены в Пирну. Там ее встретил флот из пятнадцати голландских яхт с разнаряженными матросами в сопровождении сотни богато украшенных венецианских гондол. Этот флот сопровождал «Буцентавр», копия знаменитого венецианского судна, с которого венецианский дож ежегодно осуществлял обряд обручения Венеции с Адриатикой. Одна только позолота этого судна обошлась в 6 000 талеров. Флотилия поднялась вверх по Эльбе к Дрездену.

В торжественном въезде принцессы в Дрезден принимали участие около двух тысяч придворных, саксонских и иностранных дворян. Из-за границы по сему знаменательному поводу праздник почтили своим присутствием 7 князей, 200 графов, 200 баронов и более пятисот дворян.

Король встречал невестку у въезда в город под сенью шатра из желтого бархата, расшитого серебром. Он облачился в парадный костюм из пурпурного бархата, украшенный своим самым роскошным бриллиантовым гарнитуром. Август не подавал виду, но это великолепие причиняло ему тяжелые страдания которые, надо отдать ему должное, он с честью переносил. Костюм весил более тридцати фунтов; для сохранения формы жюстокора он был снабжен спереди тяжелой подкладкой из жесткого конского волоса — существовал такой ныне хорошо забытый портняжный прием, — камнем давившей ему на грудь и затруднявшей дыхание, а из-под массивного аллонжевого парика текли ручьи пота.

Возглавлять шествие доверили главному директору почтовой службы барону фон Мордаксу. Ранее он занимал пост главного распорядителя увеселений короля и знал толк в подобных вещах. В руках он держал массивный золотой почтовый рог, инкрустированный драгоценными камнями. Далее следовали саксонские сановники и чиновники, за которыми двигались сотни три коней и мулов в драгоценной упряжи, украшенной серебряными бубенчиками, сотня экипажей, запряженных шестерней и толпа гайдуков и прочей конной челяди, среди которых выделялись как экзотической внешностью, так и костюмами турки и мавры.

Кронпринц в ярко-красном костюме, украшенном бриллиантами, ехал верхом на невиданной красоты скакуне; принцессу в испанском костюме везли в карете, запряженной восьмеркой и обитой красным бархатом с золотыми украшениями. Впереди него ехали верхом 24 мавра в белых атласных одеждах и ярко-красных плащах, в чалмах, на которых возвышалось перо цапли.

Празднества продолжались четыре недели. При этом следует отметить, что за этим фасадом беззаботного веселья были весьма удачно спрятаны не менее грандиозные мероприятия по обеспечению безопасности именитых участников празднества. Этот разгул великолепия и роскоши на самом деле случился в самое неподходящее время: еще не ликвидировавшее последствия военной оккупации и страдавшее от непомерных налогов и невозможности полностью восстановить свою хозяйственную деятельность население переживало неспокойные времена. Голод и дороговизна по всей Саксонии согнали в столицу всех попрошаек и воров, которых как магнитом тянуло туда, где открывалась перспектива хоть чем-то поживиться. Поэтому была также организована тщательная охрана всех городских ворот, улиц и площадей, на которых проходили торжества. Август заранее предусмотрел все таким образом, чтобы гости веселились до упаду и без передышки, чтобы они не ощущали недостачи хоть в чем-то.

Естественно, наиболее роскошными были аллегорические шествия-представления, которые вошли в историю Дрездена как «Праздники планет». На празднике Юпитера были воссозданы образы четырех основополагающих элементов мироздания. Король олицетворял собой огонь. Он ехал верхом в костюме из красного бархата с бриллиантовыми украшениями, в соответствующую одежду были облачены следовавшие за ним 16 всадников. Кронпринц предпочел явиться в облике воды, так что его 16 спутников выбрали ткань нежного цвета морской волны, усыпанную рыбками, дельфинчиками, раковинами и кораллами. Фантазия устроителей расцвела пышным цветом, и даже герцог, олицетворявший землю вместе со своей свитой все из тех же 16 всадников, продемонстрировал оригинальное решение, позволившее ему достойно представить столь прозаический элемент. Коричневые попоны лошадей были богато расшиты золотыми изображениями тигров и львов. Другой герцог, воплощавший собой воздух, казалось, вот-вот оторвется от земли и взлетит ввысь вместе со свитой — столь невесомыми выглядели их бледно-голубые одежды, расшитые серебром и крыльями райских птиц.

Балы, спектакли, маскарады, выезды на охоту сменяли друг друга нескончаемой вереницей. Король следил, чтобы никто из именитых гостей ни в чем не испытывал недостатка. Торжества завершились празднествами в честь Сатурна. Днем общество выехало на охоту на медведей и оленей. Вечером прошло факельное шествие, в котором приняли участие полторы тысячи рудокопов с рудниковыми лампами и факелами. Возле храма Сатурна были воздвигнуты две горы, извергавшие пламя. Рудокопы, прибывшие из Гарца, принесли в дар новобрачным все сокровища подземного царства, включая специально вычеканенные по этому поводу золотые и серебряные монеты, причем в роли чеканщика выступал Купидон.

Праздником остались довольны не только гости, но и жители Дрездена. Цены на съестное и наем жилья удвоились, зато существенно поправили свои дела владельцы недвижимости, торговцы и многочисленные ремесленники, очень неплохо подзаработавшие на выполнении заказов для праздника. Напоминаем, что средний ремесленник зарабатывал всего-навсего 25 талеров в год. Август затратил на свадьбу сына два миллиона талеров и вполне успешно решил свою задачу по пусканию пыли в глаза прочим европейским монархам. Посланники, захлебываясь от восторга, писали своим повелителям подробнейшие отчеты обо всех деталях празднеств. Если Август смог позволить себе такой из ряда вон выходящий праздник, стало быть, дела в его княжестве обстоят наилучшим образом, и это лишь повышало его престиж в глазах соседей. То, чего не хватало Саксонии в аспекте военной мощи, Август пытался возместить демонстрацией невиданной роскоши.

Разумеется, по случаю такого события в жизни сына в Дрезден прибыла из своего замка Преч ее величество курфюстина Кристиана-Эберхардина в сопровождении всего своего придворного штата. Однако по возвращении в родные пенаты она недосчиталась одной фрейлины, баронессы Генриэтты фон Остерхаузен. Та предпочла остаться в Дрездене, развлекаясь в обществе Августа.

Генриэтта была круглой сиротой, но обладала значительным состоянием, а потому чувствовала себя довольно независимой. Она была скромна и добра, много занималась богоугодными делами, но любила светские развлечения и всегда была готова повеселиться. Когда она узнала от своей подруги, что произвела сильное впечатление на короля, то радости ее не было предела.

Король поселил ее в замке Морицбург и сначала встречался с ней тайно, но Генриэтте настолько не терпелось поведать миру о своей победе, что вскоре все узнали о новой пассии короля. Однако это увлечение продлилось всего несколько месяцев, причем, уезжая в Польшу, Август даже не счел нужным должным образом проститься со своей возлюбленной. Генриэтте очень не хотелось терять положения при дрезденском дворе. Она мечтала сохранить его при кронпринце и даже перешла в католическую веру. Однако его набожная супруга Мария-Иозефа указала ей, что одного только ритуала обращения недостаточно, желательно доказать переход несколькими годами жизни в тишине и уединении монастырской кельи. Кронпринцесса посоветовала ей отправиться в Прагу. Там в дворянских семьях девицу фон Остерхаузен встретили исключительно радушно как кающуюся Магдалину. Генриэтта поселилась в монастыре урсулинок, но жизнь в этих суровых стенах оказалась ей в тягость. Поэтому она приняла предложение польского дворянина Станиславского, по слухам, соблазнившегося ее большим состоянием, и вышла за него замуж. Генриэтта фон Остерхаузен считается последней фавориткой Августа Сильного.

После свадьбы сиятельные молодожены поселились в выделенном им замке Хубертусбург, где вели набожный и спокойный образ жизни. Они редко приезжали ко двору, ибо не одобряли распущенный образ жизни короля. Мария-Иозефа не отличалась ни красотой, ни какими-то особыми качества, была преданной католичкой и ярой противницей Просвещения, но унаследовала знаменитую плодовитость габсбургской женщин династии и успешно справлялась с задачей обеспечения Саксонии наследниками. Хотя ее первенец прожил не более месяца, далее дела, однако, пошли на лад: кронпринцесса каждый год дарила супругу либо сына, либо дочку, всего она произвела на свет 15 детей, из которых 11 дожили до взрослого возраста. Она разделяла страсть мужа к охоте, и считалось, что причиной инвалидности принца Фридриха-Кристиана (хромота с рождения поразила его настолько, что он уже с молодых лет был вынужден пользоваться креслом-каталкой) стало падение беременной матери с лошади во время охоты. Перед замужеством Мария-Иозефа отказалась от всех прав на владения Габсбургов, но дальновидный свекор не терял надежды на такой поворот судьбы, в результате которого его невестке представится возможность предъявить претензии на хотя бы часть обширных австрийских владений.

Заботливый отец

Тем временем Август Сильный собрал вокруг себя своих незаконных детей и делал для них все, что было в его силах, для процветания оных. Всем был пожалован графский титул. Сыновья графини фон Кёнигсмарк, Мориц, и княгини фон Тешен, Иоганн-Георг, сделали блестящую карьеру в армии. Дети Фатимы фон Шпигель стали графом и графиней Рутовскими. В 1724 году граф Рутовский каким-то образом нашел дочь трактирщика Анриэтты Дюваль, Анну-Каролину, и представил ее отцу. Август пришел в восторг от этой красивой, веселой и остроумной девушки, жадной до развлечений и весьма бесшабашной в своем поведении, не стыдящейся даже курения трубки. Она была высокого роста, обладала прекрасной фигурой и поэтому часто появлялась в обществе в мужском мундире либо белого, либо красного шелка, расшитом золотым позументом. От отца она получила фамилию Оржельская[11], графский титул и возможность полностью распоряжаться как его доверием, так и деньгами. В 1726 году Анна-Каролина, единственная из всех детей короля, получила в день именин в качестве подарка так называемый Голубой дворец в Варшаве. Ввиду отсутствия у короля постоянной спутницы жизни она исполняла при нем представительские обязанности. Анна-Каролина прекрасно ездила верхом, метко стреляла, курила, с увлечением танцевала, так что на любом развлекательном мероприятии чувствовала себя как рыба в воде и становилась центром, вокруг которого вращались все остальные присутствующие.

Графиня Оржельская безо всякого стеснения откровенно флиртовала с мужчинами; ничего удивительного, что в январе 1728 в нее влюбился кронпринц Пруссии, будущий Фридрих II Великий, тогда еще ладный юноша, лицом — кровь с молоком, прибывший в Дрезден с государственным визитом вместе с отцом, прусским королем Фридрихом-Вильгельмом I. 16-летний кронпринц был на шесть лет моложе Анны-Каролины, весьма искушенной в любовных делах. Не было ничего удивительного, что это блестящее во всех отношениях создание ослепило неопытного юнца, совершенно не знакомого со светской жизнью. Считается, что они тайно встречались.

В мае того же года Август с Анной-Каролиной, Марией-Авророй и двумя сыновьями, графом Морицем Саксонским и Рутовским нанес Фридриху ответный визит. Но графиня Оржельская была беременна, и это открыло кронпринцу глаза на непостоянство женской души. Именно с тех пор молодой человек сделался женоненавистником. Август же разгневался, ибо он хотел для этой дочери необыкновенной судьбы. При дворе много сплетничали по поводу беременности Анны-Каролины, отцом называли самого Августа, ее сводного брата графа Рутовского и молодого немецкого дворянина Цетнера, весьма пригожего лицом, родители которого давно обосновались в Польше. По слухам, 5 февраля 1729 года Анна-Каролина тайно родила мальчика, которого отдали на воспитание во Франкфурт-на-Одере, после чего следы его затерялись. Согрешившую же дочь король в августе 1730 года выдал замуж за принца Карла-Людвига Гольштейн-Бекского, скорее прельщенного ее приданым, нежели иными достоинствами этой девицы столь сомнительного поведения. Придание оказалось сверх всякого ожидания солидным: поместья ценой 300 000 талеров и 80 000 наличными. Впоследствии в своем завещании Август оставил любимой дочери 8000 талеров годовой ренты. Однако Анне-Каролине хватило терпения всего на три года совместной жизни. Родив сына, она сочла свой супружеский долг исполненным и потребовала развода. Далее это неуемное создание поселилось в Венеции, где до самой смерти вело жизнь авантюристки.

В отношении детей графини фон Козель Август проявил себя самым образцовым отцом. В дворцах Августа имя Анны-Констанции почти не упоминалось, официально считалось, что она проживает в отдаленном поместье, где наслаждается всеми радостями сельской жизни. Дети знали, что на самом деле она находится в заключении в замке Штолпен, но предпочитали не разговаривать с отцом на эту щекотливую тему. В благодарность за тактичность он вознаграждал их крупными суммами денег, которые вычитались из состояния их матери.

Образ жизни Августа становился все более и более роскошным. Его празднества отличались все большей пышностью. Например, на военных учениях, устроенных в 1730 году в лагере при Мюльберге, фейерверк длился пять часов. Король чрезвычайно заботился о том, чтобы его внешний вид соответствовал его уникальному положению носителя двух корон — княжества Саксонского и Польского королевства.

В молодости Август посетил Версаль, и облик этого сказочного дворца вместе с его хозяином, королем-солнцем Людовиком ХIV, навсегда запечатлелся как в его уме, так и в сердце. Он хотел стать таким же солнцем, излучать такое же сияние. Для достижения этой цели он в первую очередь тщательно следил за внешними атрибутами своего облика. Роскошная одежда — вот что должно поражать окружающих.

Восемнадцатый век — век торжества бриллиантов. В 1700 году венецианский ювелир Перуцци изобрел бриллиантовый вид огранки алмазов. Он наиболее выгодно раскрывал игру света на 27 гранях бесцветного камушка. Людовик ХIV обожал бриллианты, ими были украшены атрибуты воинского снаряжения короля. Кроме этого в гардеробе монарха имелось четыре полных гарнитура драгоценностей для костюма: два — из бриллиантов (самый парадный состоял из 123 пуговиц, 300 брандебуров, 19 розеток в форме цветов для жюстокора[12], 48 пуговиц и 96 петель для жилета, аграфа для шляпы, подвязок, пряжек для башмаков, перевязи, шпаги и креста ордена Святого Духа), один — из жемчуга с бриллиантами, и один — для повседневного ношения — из рубинов, сапфиров, изумрудов и желтых топазов. Следует отметить, что большую роль играл аграф для шляпы. Средневековый обычай монархов более или менее постоянно носить корону ушел в прошлое, да и короны стали столь тяжелыми и неудобными, что возлагали их на венценосные головы лишь по особо торжественным случая. Народу же суверен являлся в шляпе, но украшенной роскошным аграфом, ниспадавшим с тульи на поля. Например, аграф шляпы короля Франции Людовика ХV украшал знаменитый бриллиант «Санси» весом 56 карат. В 1705 году Август воскресил в Польше орден Белого Орла, высшую награду польского дворянства, представлявшую собой орла из белой эмали с несколькими драгоценными камнями. Для Августа были изготовлены его варианты, богато инкрустированные различными камнями, сохранились разновидности с сапфирами и изумрудами. Ювелирами были созданы также семь равноценных копий ордена Золотого руна, сочетавшиеся с различными гарнитурами драгоценностей. Если у короля-солнца было четыре гарнитура для ношения с различными костюмами, то у Августа их набралось девять: два с бриллиантами, один с алмазами в бриллиантовой огранке, другой — в форме «роза»), с сапфирами, рубинами, топазами, и попроще — с агатами и сердоликами, россыпи которых были разведаны в Саксонии. Невзирая на превратности судьбы, постигшей саксонских курфюрстов, кое-какие из этих драгоценностей дошли до наших дней и выставлены на обозрение в хранилище «Зеленые своды».

3 июня 1725 года Август выдал дочь-красавицу Августу-Констанцию фон Козель за графа Генриха-Фридриха фон Фризена, занимавшего место члена Тайного кабинета министров и должность обер-камергера. Он был на 27 лет старше невесты, отличался изысканным обхождением и высокой культурой. Август дал за дочерью имение Кёнигсбрюк, дорогостоящие бриллиантовые украшения и сто тысяч талеров из состояния ее матери. Свадьбу праздновали в течение трех недель в поместье Пильниц, что доставило некоторое удовольствие пребывавшей в заключении графине фон Козель. К сожалению, семейная жизнь Августы-Констанции продлилась недолго. В феврале 1728 года эта мать двух сыновей скончалась от оспы, не достигнув возраста 20 лет. Сохранились леденящие душу подробности ее погребения. Из-за опасности инфицирования окружающих было приказано как можно скорее похоронить усопшую. Это распоряжение было выполнено с чрезмерной поспешностью. Могильщик услышал звуки внутри гроба, но, поскольку речь шла о жене видного сановника, он не решился открыть его без разрешения. Когда дозволение, наконец, удалось получить, оказалось слишком поздно — графиня фон Фризен была действительно мертва, а на внутренней поверхности крышки гроба обнаружили царапины от ногтей.

Тяготы и разочарования заключения

Положение же матери этой молодой женщины в заключении только ухудшалось. В 1725 году к исполнению обязанностей коменданта крепости Штолпен приступил семидесятилетний офицер Боблик, службист, душой и телом преданный курфюрсту. Больше двух десятков лет он изводил Констанцию мелочными придирками и дотошным соблюдением жестких условий ее содержания.

В 1726 году Август тяжело заболел. Нога причиняла ему такие боли, что он неделями не мог ходить. Его знаменитый аппетит совершенно пропал, он терял силы, а большой палец на ноге почернел и раздулся. 15 декабря он призвал к себе сына и долго давал ему рекомендации по политической обстановке как в Саксонии, так и в Польше. Он предупредил наследника, что заключенная в замке Штолпен графиня фон Козель должна и далее оставаться там, ибо, похоже, обладает копией документа, представляющего большую опасность.

Состояние короля угрожающе ухудшалось. Он потерял в весе около 30 килограмм и время от времени впадал в беспамятство. Из Парижа выписали лучшего французского лекаря Жан-Луи Пти, но ждать его прибытия оставалось еще долго. Жизнь Августу спас его придворный цирюльник Иоганн-Фридрих Вайс, который в ночь с 31 декабря на 1 января набрался храбрости и ампутировал ему большой палец. После этой операции лихорадка пошла на убыль, состояние короля постепенно улучшилось, и он вернулся к прежнему образу жизни, изобилующему всяческими излишествами. В благодарность за исцеление отца его дочь Анна-Каролина Оржельская в апреле 1727 года совершила паломничество к чудотворной иконе девы Марии в костеле, расположенном неподалеку от Варшавы. Она прошла три мили пешком и принесла в дар пресвятой деве золотую ногу.

В марте 1727 года в городишке Штолпен случился разрушительный пожар, который уничтожил практически все здания. Была объявлена подписка на сбор денег для погорельцев, а курфюрст пожертвовал две тысячи бревен и на десять лет освободил горожан от уплаты налогов. Сам замок не пострадал, а графине было разрешено завести небольшой огород, в котором она могла выращивать овощи и лекарственные растения. Возня с приготовлением целительных настоек и порошков из них позволяла ей скоротать невыносимо медленно тянувшееся время.

22 июля 1727 года в Штолпен пришла неожиданная весть: Август собирался посетить замок. Можно представить себе, насколько это известие взбудоражило графиню. Она уже понимала, что как оборонное сооружение Штолпен практически не представляет собой никакой ценности, поэтому Август едет сюда отнюдь не для того, чтобы учинить смотр гарнизону. Король едет примириться с ней! Ее заключению придет конец, и она вновь обретет прежнее могущество подле любимого человека!

Остаток дня Анна-Констанция провела в лихорадочных приготовлениях. Была извлечена из сундука и пересмотрена вся одежда, выбрано и приведено в надлежащий вид наиболее приличное с виду платье. От слежавшейся ткани за версту несло затхлостью, и графиня велела в июльскую жару растопить камин, чтобы просушить одежду и нагреть утюг для глажения. Она привела в порядок волосы, напудрила их, слегка подкрасила лицо и не спала всю короткую июльскую ночь, ожидая, когда первые лучи солнца возвестят о наступлении нового дня — последнего дня её заключения.

День настал, и король действительно прибыл с небольшой свитой. Август продолжал считать себя великим полководцем и активно занялся реформированием армии. Были закуплены новые пушки, которые испытывали, стреляя по стенам старой полуразвалившейся крепости. Ядра прекрасно разбивали камни в основании, но один из приближенных короля заметил, что не мешало бы испытать новинку на скалах, которые вряд ли поддадутся им. Кому-то пришла в голову мысль провести стрельбы по базальтовым скалам крепости Штолпен. Идея показалась королю заманчивой, он приказал доставить пушки на место и отправился вслед за ними.

Август прибыл к крепости довольно рано, был в дурном расположении духа и приказал тотчас же начать обстрел. Было сделано несколько выстрелов, но результаты оказались примерно одинаковыми: базальт лишь немного крошился, а чугунное ядро разлеталось на осколки. Король приказал прекратить стрельбу и уехал. Можно представить себе, какое впечатление произвел этот эпизод на несчастную женщину, возлагавшую столько надежд на приезд бывшего возлюбленного. Анна-Констанция не могла поверить, что можно так очерстветь душой, но иначе нельзя было объяснить полное равнодушие Августа к узнице.

В черствости короля его придворные имели возможность убедиться лишний раз, когда 5 сентября 1727 года в замке Преч скончалась законная супруга Августа, курфюрстина Кристиана-Эберхардина. Жители городка искренне оплакивали смерть этой набожной, любезной и славной своими благотворительными делами дамы. На ее супруга эта печальная новость не произвели ни малейшего впечатления. Он приказал устроить достойные похороны, в которых не приняли участие ни он сам, ни кронпринц. Неугомонный граф фон Флемминг тут же выдвинул проект женитьбы овдовевшего 57-летнего Августа на семнадцатилетней прусской принцессе Фридерике-Вильгельмине, что немало способствовало бы укреплению связей между двумя государствами. Однако король пока не видел рядом с собой никакой другой женщины, кроме своей любимицы, графини Оржельской, так что фон Флемминг самостоятельно попытался продвигать этот замысел в Берлине, куда отправился с дипломатической миссией в 1728 году. К сожалению, внезапная смерть не позволила ему довести свои планы до исполнения. Что же касается принцессы Фридерики-Вильгельмины, которая вскоре была выдана замуж за князя Байрейтского, то она по какой-то неизвестной причине в своих мемуарах, которые, кстати сказать, современники весьма ценили, ядовито прошлась насчет курфюрста саксонского и короля польского в одном лице. Будучи особой чрезвычайно острой на язык, княгиня написала там, что, по слухам, распутный Август является отцом 354 побочных отпрысков. То ли авторитет Фридерики-Вильгельмины был столь высок, то ли похождения Августа действительно выходили за все рамки приличий, но эта легенда пустила глубокие корни, и ее позднее пришлось усиленно опровергать всем историкам, более или менее серьезно занимавшимся жизнеописанием этого монарха.

Для Анны-Констанции кончина курфюрстины обернулась самой неприятной стороной: коменданту крепости поступил королевский указ еще строже следить за узницей и все ее письма, независимо от адресата, пересылать на просмотр королю. Фон Флемминг успел внушить Августу, что графиня сочтет смерть курфюрстины удобным моментом для предъявления претензий по брачному обещанию. Узница по-прежнему не могла распоряжаться своими деньгами, хотя безуспешно просила хотя бы произвести ремонт в помещении, где ее содержали. Август же в отношении ее средств проявлял несвойственную ему скаредность.

— Сие есть наследство моих детей, и я не позволю разбазаривать его! Достаточно того, что сын постоянно делает долги, которые приходится оплачивать мне.

31 января 1730 года графиня пережила одно из сильнейших потрясений своей жизни. Арсенал, в котором располагалась комната Анны-Констанции, находился в непосредственной близости к Пороховой башне. Уже много лет графиня обращалась с просьбами как к коменданту крепости Боблику, так и к королю, перенести склад пороха в другое место, ибо подобное соседство внушало ей непреходящий страх. Эти напрасные мольбы постигла судьба всех прочих, вышедших из-под ее пера: она не получила на них никакого ответа. 31 января возник пожар, ставший причиной сильнейшего взрыва, на воздух взлетели 17 центнеров пороха и нанесли большой урон строениям.

Анна-Констанция вновь обратилась к Августу с просьбой отдать приказ складировать порох в ином месте. Но его величество не нашел времени ответить ей. Он был слишком занят приготовлениями к свадьбе их второй дочери.

Фридерику-Александру фон Козель Август выдал замуж в феврале 1730 года за хранителя польской королевской казны графа Иоганна-Антона Мощинского. Свадьбу, тем не менее, с обычной помпой отпраздновали в Дрездене. Торжество почтил своим присутствием король Пруссии, что было расценено новобрачными как величайшая честь. Уже в 1737 году Фридерика-Александра осталась вдовой с двумя сыновьями. Она скончалась в весьма почтенном возрасте в 1784 году в Дрездене.

В июле 1730 года Анна-Констанция тяжело заболела — у нее отказала правая нога. Растирания водкой не помогли, и она была вынуждена лежать в постели. Толку от деревенской служанки было немного, и графиня потребовала, чтобы в ее распоряжение предоставили двух квалифицированных сиделок. Комендант крепости подал соответствующее прошение королю, и тот дал свое согласие при условии, что женщины будут подвергнуты тщательной проверке и обяжутся соблюдать требуемые правила. Тот факт, что среда обитания в Штолпене была не из приятных, подтверждается немедленными жалобами обеих женщин на отвратительные условия проживания и пищу. Они требовали немыслимую плату в три талера за неделю, которые эта очень богатая женщина не могла себе позволить, ибо не имела доступа к своим деньгам. Минуло более года, но улучшения в состоянии графини не наступило. Из-за того, что узница почти не вставала с постели, у нее ухудшилось кровообращение, и ее мучили частые головокружения. Лекарь пришел к выводу, что необходимы растирания и массажи, которые улучшат его. Он потребовал срочно призвать цирюльника, в противном случае пульс заключенной ослабеет.

Вопросом допуска цирюльника в Штолпен занялся Тайный совет в Дрездене. В конце концов было вынесено следующее решение: цирюльник должен приготовить требуемые растирания на кухне Штолпена, а само растирание по его указаниям надлежит выполнять горничной, при этом им строго воспрещается разговаривать друг с другом, а прежде всего, с графиней фон Козель, дабы пресечь возможность передачи на волю какого-либо послания.

Парализованная нога постепенно вернулась в прежнее состояние лишь в начале 1732 года. Анна-Констанция вновь попыталась наладить тайную передачу писем из заключения, но бдительные стражники почувствовали что-то неладное. Опять последовали обыски и допросы прислуги и стражников. В результате челяди графини было запрещено покидать крепость, и даже в часовне крепости во время церковной службы их сажали на особые места в сторонке, дабы они не имели возможности перекинуться хоть единым словом с членами семьи, друзьями или знакомыми. Парой дней позднее четыре человека из прислуги уволились. По просьбе коменданта Боблика из Дрездена прислали двух женщин, изъявивших согласие поступить на их места за огромные деньги, более двадцати талеров. Им было запрещено разговаривать с графиней, так что она еще долго не могла узнать о той суматохе, которая царила в высших кругах Дрездена и Варшавы: король был тяжело болен. Его терзали боли в желудке, пропал аппетит, на ногах открылись незаживающие раны, сделавшие ходьбу невозможной, регулярно его величество одолевали приступы слабости или обмороки. Врачи созывали консилиум за консилиумом, но причина этого состояния — сахарный диабет — все еще была им неведома.

Вдовство в темнице

В начале 1733 года, невзирая на настояния докторов, Август решил отправиться в Варшаву. Тяжелое зимнее путешествие буквальным образом доконало короля, и 1 февраля 1733 года он скончался. Тело его похоронили в усыпальнице польских королей в Кракове, а сердце в серебряном сосуде поместили в католической дворцовой церкви в Дрездене. Как уверяют экскурсоводы, когда мимо проходит молодая хорошенькая женщина, оно начинает биться.

Новость о смерти короля дошла до отдаленного Штолпена только через неделю. Графиня сидела у окна и вышивала, когда 8 февраля от городской церкви поплыл заупокойный колокольный звон, продолжавшийся целый час. Анна-Констанция призвала к себе Боблика и стала выспрашивать его, смерть какой же важной персоны почтил таким звоном местный клир. Комендант прикинулся незнающим, и прошло шесть недель, прежде чем она узнала эту потрясающую новость. Каждодневно между одиннадцатью и двенадцатью часами колокол издавал меланхоличный звон, пробуждавший в Констанции мрачные догадки. Когда же ей удалось узнать, что умер Август, она заплакала, пару часов недвижно просидела в кресле, а затем приказала служанке:

— Мой муж умер. Теперь я вдова и отныне буду носить только траур. Принесите мои черные платья.

Теперь она пребывала в твердой уверенности, что ее заключению должен наступить конец, и с нетерпением ожидала вести об окончании своих мучений. Но время шло, а никаких новостей не поступало.

В Саксонии на трон вступил кронпринц, отныне именовавшийся Фридрихом-Августом II. С первого же дня его правления стало ясно, что время официальных любовниц, супружеских измен и попоек миновало. Новый курфюрст был преданным поклонником изящных искусств и предпочитал наслаждаться ими в кругу своей неуклонно растущей семьи.

Изменилось и его отношение к своим сводным сестрам и братьям. Он приблизил их к себе и, насколько это было в его власти, содействовал их процветанию. Особенно близок оказался к нему Фридрих-Август фон Козель, обаятельный и неглупый молодой человек, избравший себе военную карьеру и весьма любимый всеми при дворе. Он попытался просить курфюрста об освобождении матери, но тот доверительно поведал ему, что его руки связаны обещанием покойному отцу не выпускать графиню из заключения. Только 4 декабря дети графини фон Козель получили разрешение навестить ее в Штолпене.

Брат и сестра были неприятно поражены жалкими условиями, в которых содержалась их мать, но прошли еще годы, прежде чем они смогли добиться постепенных небольших улучшений в них. Анна-Констанция даже попросила их приезжать не вдвоем, а поодиночке, поскольку у нее не было даже достаточно посуды, чтобы накрыть стол для угощения. Правда, сын редко навещал ее, ибо был вынужден отправиться на Войну за польское наследство (1733-35).

Как известно, король в Польше должен быть избран дворянами, и на политической сцене вновь в качестве кандидата появился Станислав Лещинский, теперь тесть французского короля, уверенно опиравшийся на его поддержку. На сторону молодого саксонского курфюрста встали Австрия и Россия. Фридрих-Август пошел по знакомой дорожке, проторенной покойным отцом, покупая поддержку магнатов, которые отдавали соответствующие приказы шляхте. 11 сентября 1733 года часть польских дворян избрала королем Лещинского, другая часть 24 сентября — Фридриха-Августа. Началась Война за польское наследство, в которой приняли участие все четыре побочных сына Августа Сильного, причем граф Мориц Саксонский — на стороне вражеской коалиции. В конце концов трон остался за саксонцем, коронованным под именем Августа III. Королем он был неважным, большую часть времени проводил в Дрездене, почти не занимаясь государственными делами, а возложив их на своего фаворита, первого министра, графа Генриха Брюля, отъявленного казнокрада. Все свое время набожный Август делил между охотой, театром, картинной галереей и всяческими придворными увеселениями.

Время в Штолпене тянулось медленно. Анна-Констанция много времени уделяла чтению. Любопытно, что, по одним источникам, она обратила свое сердце к Богу и погрузилась в доскональное изучение Библии. Надо сказать, что графиня была стойко привержена лютеранской вере. Известно, что она выступала категорически против перехода кронпринца в католичество; когда после появления на свет дочери графиня находилась при смерти, то оставила завещание, согласно которому новорожденная Августа-Констанция должна была быть отдана на воспитание своей бабушке. «После смерти последней опекунам должно обратить особенное внимание на религию и не помещать дочери туда, где бы молодая графиня могла забыть ее; а если бы ее рвение ослабело или исчезло, ее надлежит отдать в лютеранское воспитательное учреждение».

По другим же источникам, Анна-Констанция основательно занялась изучением каббалы и иудаизма, книгами ее снабжали знакомые евреи, и у нее их набралось довольно много. Она также возилась в собственном огородике или в хорошую погоду просто сидела там.

В 1736 году пришла печальная новость: в возрасте восьмидесяти восьми лет скончалась ее мать, Анна-Маргарете фон Брокдорф. Графиня заклинала коменданта Боблика отпустить ее на похороны, но тот остался непреклонен и не дал своего разрешения. Покойная завещала имение Депенау дочери, и брату Кристиану- Детлефу надлежало выплатить графине ее часть, но он наотрез отказался и настолько упорствовал в исполнении воли покойной матери, что управляющий состоянием Анны-Констанции был вынужден прибегнуть к возбуждению судебного процесса против нерадивого наследника. Процесс затянулся на несколько лет и прервался только со смертью ответчика, последовавшей в 1744 году. Имение целиком отошло графине, которая, в свою очередь, завещала его сыну. Фридрих-Август фон Козель, сделавший блестящую карьеру при дворе сводного брата, не оставил после себя потомства, а его вдова продала родовое имение французскому маршалу.

В 1740 году Фридрих-Август все-таки добился некоторых улучшений в условиях содержания матери. Теперь она могла в сопровождении стражников свободно передвигаться по территории крепости. Дети и внуки получали право в любое время навещать ее и даже оставаться ночевать в Штолпене. Цензура ее писем была ослаблена, и ей дозволили получать газеты.

В ночь с 22 на 23 июля 1743 года над Штолпеном разразилась страшная гроза, и молния поразила зубчатую верхушку башни. Вторая молния убила солдата, стоявшего на страже во дворе. Часть башни обрушилась, внутри возник пожар, опустошивший помещения. Констанция надеялась, что комендант прикажет произвести ремонтные работы, в которых комнаты давно нуждались. Однако Боблик распорядился привести в порядок лишь то, что уничтожил пожар. Последствия этой неразумной экономии проявились 22 апреля 1744 года, когда обрушилась печь, топившаяся в комнате графини. Обломки камня, куски железа разлетелись во все стороны, сильно поранив узницу, в особенности пострадала ее нога. На сей раз комендант признал, что помещение стало непригодным для дальнейшего использования, и заключенную следует перевести в отремонтированную два года назад Иоганнову башню.

Это строение высотой тридцать шесть метров состояло из четырех этажей, каждый из которых вмещал одно помещение. В самом низу располагалась кухня, одновременно служившая трапезной и местонахождением прислуги. Над ней находилась гостиная, не без претензий на роскошь оборудованная дубовым паркетом. Еще выше была устроена спальня с полом из сосновых досок. При комнате был чулан, представлявший собой переход в небольшой эркер, служивший отхожим местом — типичный средневековый туалет, из которого все отходы человеческой жизнедеятельности вываливались наружу. В Штолпене его окрестили «носик для дерьма». Зимой в эркере царил такой невыносимый холод и гуляли такие жесточайшие сквозняки, что пользоваться им не представлялось возможным. От лучших времен у Констанции сохранилось нечто вроде горшка с плотно закрывавшейся крышкой, целиком отлитого из олова, который она предпочла этой комнатушке. Еще этажом выше комендант разместил стражников.

В 1745 году по настоятельному ходатайству сына графини ей было, наконец, разрешено пользоваться процентами со своего огромного капитала. Не сказать, чтобы это особенно обрадовало ее — настолько она привыкла довольствоваться малым и обходиться услугами всего-навсего одной служанки и истопника.

— Слишком поздно. В таких условиях приличную жизнь устроить невозможно.

На закате дней

В тот же самый год графиня вновь очутилась в центре политических событий. Разразилась Вторая силезская война, и над Штолпеном нависла угроза вторжения прусского войска. Король Август III пожелал, чтобы из соображений безопасности графиню перевели в замок Остербург. Графиня наотрез отказалась. Комендант попытался уговаривать ее, указав на опасность, угрожавшую ее жизни в случае захвата Штолпена.

— Такая жизнь не стоит того, чтобы ее спасать, — возразила графиня и осталась в своей башне.

Два года спустя на девяносто втором году жизни скончался комендант крепости генерал-майор Боблик, столь отравлявший ей жизнь. Король назначил комендантом полковника Иоганна-Адольфа фон Лебенау. Тот относился к своей подопечной с исключительным почтением, в отличие от своих предшественников, не допускал мелочных придирок и частично решал малозначительные проблемы под свою ответственность, не информируя об этом Дрезден. Он оказался разумным и образованным человеком и часто лично сопровождал графиню в прогулках по парку.

— Мне не доставляет радости быть пленницей, но теперь я переношу заключение намного легче, чем раньше, — призналась как-то Констанция.

— Графиня, вы просто пребываете в замке, а настоящим пленником вашей красоты и ума являюсь я! — галантно ответил фон Либенау.

Четыре года ушло у графини и коменданта на то, чтобы добиться постройки нового склада для пороха. Разрешение было дано, но графине надлежало оплатить постройку из собственных денег.

— Хоть какой-то прок от моих денег, теперь мне можно не бояться взрыва, — с удовлетворением констатировала графиня по завершении стройки.

Началась Семилетняя война. В Саксонию вошли прусские войска, и комендант запросил в Дрездене инструкции, как поступить с заключенной. Он даже не получил ответа — у курфюрста и так забот было по горло.

Пруссаки заняли крепость без боя — фон Лебенау сознавал, что сопротивление бесполезно, тем не менее, получил пулю от прусского офицера, и графиня была вынуждена три недели выхаживать его, ибо жизнь коменданта висела на волоске. В 1757 году вокруг Штолпена расположились лагерем несколько гусарских полков императорской армии. Жители городка с ужасом вспоминали потом об этом периоде.

Анне-Констанции исполнилось семьдесят семь лет. Зимы становились все холоднее и холоднее, ее мучил жестокий ревматизм. Она теперь редко покидала башню, проводя время за чтением книг. В одном из источников указано, что ее библиотека составляла три тысячи томов. В их число входили религиозные труды, а также работы по химии, физике и истории на немецком и французском языках. Графиня совершенно перестала заботиться о своей внешности, вместо обносков своих роскошных туалетов она теперь облачалась в хламиды из грубой ткани. По ее просьбе для нее скупали раритетные «Козель-гульдены» непристойного характера. После ее смерти этих монет в комнате графини нашли несколько десятков.

Дети редко посещали ее, но она не сердилась на них, ибо ей, по крайней мере, не приходилось стыдиться перед ними за те жалкие условия, в которых ей приходилось принимать посетителей. Зимой в ее комнате становилось так темно, что приходилось держать зажженной свисавшую с потолка лампу целый день. Поврежденная некогда при обрушении печи нога часто причиняла ей сильные боли.

В начале 1760 года скончался от воспаления легких комендант фон Либенау. Анна-Констанция с полным равнодушием отнеслась к появлению нового коменданта. Она осознавала, что жизнь ее клонится к закату и написала завещание. В нем графиня отказала дочери тысячу гульденов, а все состояние — сыну Фридриху-Августу. Узница выразила свое пожелание быть похороненной на Овечьей горе неподалеку от крепости.

Комендант Лов, подобно своему предшественнику, испытывал жалость к старушке и время от времени приглашал ее пообедать вместе. Она попросила его написать и послать в Дрезден прошение об ее освобождении, ибо ей была нестерпима мысль так и умереть в заключении. Лов выполнил ее просьбу, но не получил никакого ответа. За стенами крепости продолжала бушевать война, которая закончилась только через три года, в 1763 году. Фридрих-Август III был вынужден остаться у разбитого корыта, его страна была полностью обескровлена и потеряла свое политические влияние. Под грузом постигших его бед он скончался в том же году, и персональная уния между Саксонией и Польшей прекратила свое существование. Покойный король, тем не менее, весьма удачно укрепил связи саксонской династии с ведущими правящими домами Европы: кронпринц вступил в брак с баварской принцессой, принц Альберт женился на Марии-Кристине, дочери императрицы Марии-Терезии, и стал наместником в Испанских Нидерландах, дочь Мария-Иозефа Саксонская сочеталась браком с сыном короля Франции Людовика ХV и стала матерью трех французских королей[13], Людовика ХVI, Людовика ХVIII и Карла Х; принцесса Мария-Амалия обвенчалась с Карлом III Испанским, Мария-Анна — с курфюрстом баварским. В памяти Европы Фридрих-Август III остался одним из величайших меценатов своего времени, стоит только упомянуть знаменитую на весь мир Дрезденскую картинную галерею. Как восприняла графиня эти события в семье своего покойного возлюбленного, осталось неизвестным.

В 1764 году из Штолпена был удален гарнизон, и узница осталась там одна со своей служанкой и истопником. Ушли солдаты, которые ходили за ней буквально по пятам, только небольшой отряд полиции охранял ворота. Время от времени приезжал окружной начальник из Штолпена справиться о ее состоянии.

Жизненные силы постепенно оставляли престарелую женщину, в марте 1765 года она перестала вставать с постели. Чиновник поинтересовался, не прислать ли к ней священника.

Графиня устало ответила:

— Чем может мне помочь священник? Благодарю вас, но я проведу мои последние часы так же, как Господь дал мне провести большую часть моей жизни — одна.

31 марта 1765 года служанка принесла ей утренний шоколад и отдернула занавеси на окне. Анна-Констанция лежала в постели со сложенными руками и беззвучно шевелила губами — ее разбил паралич. В одиннадцать часов дня она испустила последний вздох.

Из Дрездена прибыл сын Фридрих-Август с супругой. Он решил похоронить мать в крепости, что и было выполнено 4 апреля 1765 года. Место захоронения точно не известно, но об этом факте напоминает мемориальная доска на стене башни.

Сын графини обосновался в Дрездене, где в 1762 году построил так называемый дворец Козель, в настоящее время восстановленный. Два его сына ушли из жизни сравнительно молодыми и не оставили потомства. Граф был очень дружен со свой сестрой, графиней Мощинской, пользовавшейся большим влиянием при дворе, ибо она была приятельницей всемогущего министра Фридриха-Августа III графа Брюля.

Так стала частью истории необычная жизнь графини Анны-Констанции фон Козель, страстно полюбившей, пожалуй, самого ветреного монарха своего времени, всю жизнь считавшей себя его законной женой и свято хранившей ненужную ему верность.

Погубительница отечества

Лишь немногие российские историки обращают внимание на такой, с их точки зрения, малозначительный факт как любовная связь вюртембергского герцога Эберхарда-Людвига с графиней Кристиной-Вильгельминой фон Гревениц, в замужестве фон Вюрбен. Между тем, об этом романе длительностью в двадцать пять лет не менее полувека судачили при всех европейских дворах, дивясь редкому постоянству суверенного монарха и огромной власти, которую приобрела над ним и в его государстве графиня. Казус этой фаворитки вошел в анналы наиболее удивительных амурных историй Европы, и, по моему разумению, российскому читателю будет небезынтересно ознакомиться с ним.

Тяжкая участь герцогства Вюртембергского

Вообще-то первенство среди европейских монархов-мужчин по длительности правления раз и навсегда завоевал великий французский король-солнце Людовик ХIV (1638–1715). Он вступил на престол в пятилетнем возрасте и самодержавно правил до самой кончины. Немецкий герцог Эберхард-Людвиг Вюртембергский, во всем слепо подражавший королю-солнцу, надо полагать, тайно надеялся рекорд этот побить, и к тому у него вроде бы были все основания. Дело в том, что на престол он вступил очаровательным царственным младенцем в возрасте 9 месяцев. Его отец, Вильгельм-Людвиг, девятый по счету наследственный герцог Вюртембергский, внезапно скончался в возрасте всего 30 лет. По неизвестной причине он поздно женился — в те времена владетельных правителей старались отправить под венец как можно раньше, дабы обеспечить надежное престолонаследие, — но за четыре года супружеской жизни с Магдаленой-Сибиллой, урожденной принцессой Гессен-Дармштадской, успел дать жизнь четырем отпрыскам, трое из которых, к сожалению, были особами женского пола. Можно представить себе, сколь велика была радость супругов и их верноподданных, когда третьим ребенком оказался сын, нареченный при крещении Эберхардом-Людвигом.

Память о торжествах в честь рождения наследника у герцогской четы еще была жива в памяти населения небольшой страны (ее население составляло всего 340 тысяч жителей, проживавших в 72 городках и 400 деревнях), когда скорбный перезвон колоколов сначала возвестил о кончине правителя, а затем радостный — о воцарении на престоле прекрасного во всех отношениях младенца. Естественно, император Священной Римской империи германской нации Леопольд I Габсбург, которому чисто номинально подчинялся Вюртемберг, назначил ему опекунов: мать, Магдалену-Сибиллу, и дядю, младшего брата его покойного отца, герцога Карла-Фридриха. Мальчик рос под надзором нескольких воспитателей, обеспечивавших его строгое религиозное и всестороннее общее образование. Светским же наукам — верховой езде, фехтованию и танцам — его обучал гофмейстер Иоганн-Фридрих фон Штаффхорст, к которому он привязался настолько, что впоследствии сделал его председателем Тайного государственного совета.

Вюртемберг с его плодородными землями и мягким климатом был бы прекрасным благословенным местом, истинным райским уголком, если бы не проклятое, чреватое нескончаемыми бедами геополитические положение. Хотя слова такого в немецком языке о ту пору не было, однако и география, и политика приложили все усилия к тому, чтобы как можно более отравить существование его жителям. Во-первых, герцогство располагалось между двумя противоборствующими врагами, королевством Франция и Австрийской империей. Во-вторых, принадлежавшее герцогству графство Мёмпельгард настолько глубоко вклинивалось в территорию Франции, что представляло собой скорее эксклав, служивший вечным яблоком раздора между соседями. В-третьих, терзала проклятая феодальная раздробленность. Хотя благодаря своей территории и продуманной династической политике Вюртемберг и стал значительным государством, с которым нельзя было не считаться, но и развернуться в полную силу не мог. Помимо него в Швабском округе Священной Римской империи находилось еще четыре духовных и тринадцать светских княжеств, тридцать вольных городов, двадцать аббатств и трудно исчисляемое количество графств, а также владений имперских рыцарей. Вольные города подчинялись не князьям, а напрямую императору Священной Римской империи. Например, из городов на территории Вюртемберга под власть герцога подпадали лишь столица Штутгарт и старинный университетский Тюбинген, а Эсслинген и Хайлбронн гордо цеплялись за свои сохраненные вольности, которые, честно говоря, и гроша ломаного не стоили, ибо городские общины до неприличия обеднели. Да и швабскому имперскому рыцарству тоже было гонора не занимать — его представители, пожалуй, крепче чем за жизнь держались за свои старинные права, ибо также подчинялись владыке Священной Римской империи.

Население Вюртемберга состояло из малограмотных крестьян, дедовскими способами возделывавших свои поля, сады и виноградники и сильно зависевших от воли Божией на благоприятную погоду. Еще больше пострадали эти пахари и виноградари от опустошительных войн ХVII и начала ХVIII века: Тридцатилетней (1618–1648), Войны за пфальцское наследство (1688–1697) и за испанское наследство (1701–1714). Во время Войны за пфальцское наследство были дотла сожжены четыре небольших города, ограбленное же вражескими солдатами население существенно сократилось, ибо голод открыл путь эпидемиям инфекционных заболеваний, от которых люди мерли как мухи. Юному герцогу пришлось испытать и бегство из столицы герцогства Штутгарта в Нюрнберг, и унижение суверена оккупированной страны, на которую наложили непосильные контрибуции, и горесть от того, что при заключении мирного договора его небольшое государство, поддерживавшее Австрийскую империю, при дележе плодов победы оставалось ни с чем, как это случилось при заключении Рисвикского мирного договора (кстати, то же самое произошло при заключении Раштатского мира). Так что Эберхард-Людвиг рано пришел к выводу, что надо обзавестись сильной армией и роскошным двором — тогда, по его глубокому разумению, тебя не будут незаслуженно задвигать в дальний угол.

Распри с местным парламентом

К сожалению, именно этого не позволяли сделать представители сословий, местного собрания уполномоченных лиц — ландтага, в котором заседали представители высшего слоя бюргерства (проще говоря, мещанства) и евангелистского духовенства, а именно 70 горожан и 14 прелатов. Согласно Тюбингенскому договору от 1514 года за ними закреплялось право утверждения разрешения на введение налогов. В лихую военную годину депутаты безропотно дали согласие на передачу тридцатой части всех видов урожая на содержание армии, но по окончании войн наотрез отказывались выделять средства на эти цели. Во время Войны за испанское наследство герцога выручили Соединенные провинции Нидерландов, согласившиеся дать субсидию на содержание четырех полков численностью 4 тысячи человек. На сей раз герцог, помышлявший о сохранении нейтралитета, был вынужден принять сторону австрийского императора, ибо Вюртемберг вновь оказался меж двух огней: Бавария предпочла заключить союз с Францией, и возникла опасность того, что французские войска совершат опустошительный проход через Вюртемберг в Баварию, откуда открывался прямой путь на Вену. Сам герцог возложил управление страной на Тайный совет, воевал в имперских войсках, отличился и даже некоторое время пребывал в должности главнокомандующего Рейнской армией. Его связывали дружеские отношения с такими выдающимися полководцами как герцог Мальборо и принц Евгений Савойский. На родине же его светлость безмерно раздражало, что он вынужден постоянно доказывать приоритет власти монарха в борьбе с жалкими представителями сословий, ограничивавшими его устремления к абсолютистскому образу правления.

Ни мать, ни дядя-опекун не озаботились тем, чтобы ознакомить будущего повелителя вюртембержцев с принципами управления своим небольшим государством, работой с законодательными актами, ввести в курс основ экономики. Правда, согласно местным законам он должен был быть объявлен совершеннолетним в восемнадцать лет, но волей случая это произошло на два года раньше. Дело в том, что его дядя попал в плен к французам, которые пообещали освободить его при условии, что Вюртемберг выйдет из Войны за пфальцское наследство. Мать Эберхарда-Людвига, вдовствующая герцогиня Магдалена-Сибилла, уцепилась за благоприятную возможность отделаться от деверя, дабы не делить с ним власть. Она обратилась к императору Леопольду с просьбой ввиду предательской позиции опекуна ускорить признание совершеннолетия сына, что тот и сделал, опасаясь сговора его дяди с Людовиком ХIV. Правда, Магдалена-Сибилла торжествовала недолго, сынок быстро покончил с ее влиянием на Тайный совет и прочно взял бразды правления в свои руки.

Понятие, что могущество государства заключается в сильной армии и роскошном дворе настолько прочно укоренилось в его голове, что выбить его оттуда представителям сословий при всех их отчаянных попытках не удалось до самой смерти. Отсюда все современники отмечали поверхностность знаний и действий герцога. В 1700 году во время образовательного путешествия по Европе, под строжайшим инкогнито и с крошечной свитой он посетил Версаль и навсегда остался потрясен великолепием дворца и царившим в нем этикетом. Правда, он уклонился от аудиенции у Людовика ХIV, ибо в его памяти еще не стерлись ужасающие воспоминания о разбойничьих действиях французских солдат, опустошивших Вюртемберг во время Войны за пфальцское наследство. Стремясь стать абсолютистским монархом, Эберхард-Людвиг в то же время почти не занимался делами государства, а препоручил их Тайному совету. Сам же герцог увлекался охотой, продвижением при дворе театра и музыки, организацией различных празднеств, что весьма нравилось местному дворянству.

Леса и горы Вюртемберга кишели зайцами, лисами, дикими кабанами и косулями, водились также волки, так что охота считалась верным средством сбережения полей и садов от набегов диких зверей, а стад скота и курятников — от урона, наносимого хищниками. Охотничьей добыче велся тщательный учет, и нам известно, что только в 1731-32 годах герцог лично отправил на тот свет 20 тысяч диких животных — он был отличным наездником и стрелком. Самым тяжким преступлением Эберхард-Людвиг считал браконьерство, которым грешили местные жители, нередко по великой нужде, дабы не умереть с голоду в неурожайные годы. Его светлость же расценивал это как покушение на исключительное право дворян заниматься охотой. Что касается более утонченных развлечений, то примерно каждый третий день в придворном театре силами иностранной труппы давался либо спектакль, либо концерт. Иногда ставились любительские спектакли, в которых он охотно принимал участие.

В 1704 году Эберхард-Людвиг затеял перестройку небольшого охотничьего замка неподалеку от ворот Штутгарта в роскошную резиденцию по образу и подобию дворца в Версале. Со временем вокруг дворца, воздвигнутого практически в пустынной местности, вырос город Людвигсбург, куда и была перенесена столица. Строительство продвигалось крайне бестолково, поскольку отсутствовал изначальный генеральный план, и работы велись в соответствии с тем, куда герцога заведет буйная фантазия. К тому же работы производились местными крестьянами, которым вменялась барщина, вне зависимости от того, приходилась ли она на время сенокоса, жатвы или сбора урожая фруктов и винограда. Непривычные к выполнению строительных работ земледельцы трудились из рук вон плохо и по возможности старались увильнуть от этой тяжкой повинности. Обозленный герцог приказал излавливать уклонявшихся и приковывать их цепью к тачкам подобно каторжникам. Только позднее на строительной площадке появились хорваты, более привычные к этому делу, и местные прозвали их «краватами»[14] из-за своеобразных повязок, которые те носили на шее. Вследствие такого беспорядочного ведения дел строительство замка, длившееся 29 лет (оно прекратилось лишь со смертью герцога), поглотило колоссальную сумму в три миллиона талеров.

Невзирая на такое количество занятий, поглощавших весь его день, герцог нередко впадал в уныние, считая себя крайне невезучим человеком. Основной причиной этой хандры была его личная жизнь. Вопросом подбора невесты занималась герцогиня-мать Магдалена-Сибилла, и, возможно, именно поэтому он женился довольно поздно, в возрасте 21 года. Мамаша же взяла за образец брачную политику династии Габсбургов, т. е. заключение двойного брака, когда брат и сестра из одной семьи вступают в супружеский союз с сестрой и братом из другой семьи. Этой семьей в данном случае были соседи из маркграфства Баден-Дурлах, с которыми у вюртембергских герцогов были давние родственные связи, и очередной брак содействовал бы укреплению положения Вюртемберга на юге Германии. Две свадьбы состоялись летом 1697 года с промежутком в пару месяцев: Эберхард-Людвиг заключил брак с маркграфиней Иоганной-Элизабет Баден-Дурлахской (1680–1744), а ее брат Карл-Вильгельм обвенчался с младшей сестрой герцога Магдаленой-Вильгельминой.

Какого рода отношения сложились между супругами можно судить по тому, что Эберхард-Людвиг называл свою супругу не иначе, как «наказание, ниспосланное Господом». После рождения наследника, кронпринца Фридриха-Людвига, он пустился в бурные любовные похождения и совершенно забросил жену. Эта неуклюжая непривлекательная женщина, строившая свою жизнь в соответствии с христианскими заветами, к тому же часто хворала и терзала мужа бесконечными проповедями. Гофмаршал фон Штаффхорст, друг герцога, князь Фридрих-Вильгельм Гогенцоллерн-Гешинген и еще несколько человек придворных постепенно объединились в одну из нескольких партий при дворе, враждовавших между собой за обретение постоянной и нерушимой благосклонности своего повелителя. Они задались целью сделать существование своего монарха более приятным и подыскать ему постоянную любовницу, которая окончательно отвлекла бы его от государственных дел, была бы марионеткой в их руках, а членам партии не мешала бы проводить свою политику, связанную в основном с набиванием собственных карманов не совсем законным образом.

Среди участников этой интриги оказался и камер-юнкер Фридрих-Вильгельм фон Гревениц (1679–1754), предложивший на роль искусительницы свою юную сестру Кристину-Вильгельмину. Оба принадлежали к старинному мелкопоместному дворянскому роду из области Альтмарк на севере округа Магдебург, известному с 1290 года. Представители этой семьи занимали видное положение при дворе герцогов Мекленбургских, в частности, отец будущей фаворитки, Ганс-Фридрих фон Гревениц (1637–1697), занимал посты гофмаршала, председателя палаты и верховного главнокомандующего. Мать, Доротея-Маргарет, завоевала честь быть доверенным лицом вдовствующей герцогини Мекленбургской.

Отпрыски семьи фон Гревениц

Кристина-Вильгельмина (1685–1744) родилась в родовом поместье семьи в деревне Шильде, расположенной около 150 км от Берлина, и потому была прусской подданной, что сыграло немаловажную роль в ее жизни. В этой деревне до сих пор стоит основанная примерно в 1250 году и построенная из булыжников церковь, в которой сохранились регистрационная книга с записью о крещении новорожденной девочки и фамильный склеп рода Гревениц. Любопытно, что поместье находилось во владении семьи аж до 1945 года, когда его владельцы предпочли уехать из советской зоны оккупации Германии. Выросла же Вильгельмина в Гюстрове, главном городе герцогства Мекленбургского.

Но привилегированное положение семьи коренным образом изменилось после смерти отца в 1697 году, поскольку все имущество, согласно наследственному праву, отошло к детям от его первого брака. Вдова с несколькими детьми-подростками осталась практически без средств. По-видимому, кое-какие связи помогли Доротее-Маргарет отправить часть из них в другие земли учиться самостоятельно зарабатывать горький сиротский хлеб. Сына Фридриха-Вильгельма удалось пристроить на службу к вюртембергскому двору, но, поскольку он не принадлежал к кругу местного дворянства, перед ним не открывалось никакой перспективы для хорошей карьеры в будущем. Амбиции же у него были огромные, так что он был готов на что угодно, лишь бы пустить глубокие корни при дворе. Юноша предложил членам комплота ввести ко двору свою младшую сестру Кристину-Вильгельмину, пригожую и веселую девушку. Заговорщикам идея показалась заманчивой, и соответствующее письмо с приглашением было отправлено в родовое гнездо семьи Гревениц. Однако судьбе было угодно, чтобы девушка заболела оспой, и поэтому ее прибытие задержалось почти на год.

Прибытие Вильгельмины в Штутгарт

Подобно тому, как в Римской империи после смерти царицы Клеопатры были сокрушены все ее скульптурные изваяния, и мы даже приблизительно не можем представить себе, как выглядела эта прославленная красавица, сходная судьба постигла портреты героини нашего повествования. После изгнания графини фон Гревениц из Вюртемберга ненависть людей к ней была настолько сильна, что все писанные с нее холсты были преданы уничтожению. Сохранилась лишь небольшая миниатюра в музее Людвигсбурга, датированная 1721 годом, на которой она изображена с головным убором из мелких драгоценных камней под названием «сберния», изобретенным и введенным в моду лично ею. По слухам, это украшение пользовалось успехом даже в Версале.

Историк Даниэль Шульц после долгих поисков натолкнулся также на предположительное изображение этой женщины в чешском замке Яромерицы-над-Ракитной. Исследователь основывает свою атрибуцию на том, что, во-первых, оно является парным к портрету ее фиктивного мужа, графа фон Вюрбена-унд-Фройденталь, семье которого принадлежал замок. Во-вторых, грудь мужчины украшает вюртембергский орден Св. Губерта[15], которым более никого из силезско-богемско-моравской семьи графа не награждали. В центре почетного знака расположен золотой крест с финифтью рубинового цвета, золотыми орлами и охотничьим рогом. Видна даже часть девиза ордена. В-третьих, внешний вид изображенных персон вполне подтверждает существовавшую между ними разницу в возрасте почти в сорок лет.

По отзывам современников, Кристина-Вильгельмина была высокой женщиной с красивой пышной грудью, а несколько оспинок на лице столь мало портили ее внешность, что скорее оригинальным образом лишь подчеркивали ее достоинства, придавая фаворитке некоторую пикантность. Ее секретарь Генрих-Август Криппендорф[16] считал, что внешность графини не представляла собой ничего выдающегося, мол, таких женщин в Германии насчитывались тысячи, на самом деле красивого в ней были только грудь и руки. Зато она была наделена веселым нравом, острым умом и прекрасно пела.

Невзирая на свое дворянское происхождение, подобно большинству немецких семей, вследствие недостатка средств многочисленные отпрыски Гревениц были воспитаны в строгости и скудости. Когда Кристина-Вильгельмина предстала перед гофмейстером фон Штаффхорстом, он сразу же отметил старомодное, явно перешитое полотняное платье и чрезвычайно поношенную суконную накидку с чужого плеча. Скрипучий корсет, наверняка перешедший к ней от кого-то из старших членов семейства, с трудом справлялся с ее пышными формами, прикрывавший волосы чепчик с пожелтевшими кружевами определенно послужил не одному поколению женщин. Не совсем белоснежная кожа рук, которые девушка пыталась по возможности спрятать в складках широченной юбки, свидетельствовали о том, что они были неплохо знакомы с домашней работой. Иногда выглядывавшие, вопреки ее усилиям, из-под подола башмаки более пристало носить мещанке, нежели барышне из благородного рода. Можно было без малейших сомнений биться об заклад, что и чулки были грубые и бесформенные, к тому же еще и штопаные. Даже камушек, слабо поблескивающий в скромном колечке, скорее всего, был даже не агатом, а венецианским стеклышком.

— Что ж, не избалована, будет меньше тянуть с его светлости, — мысленно сделал вывод гофмейстер. На его взгляд девица в самом деле была недурна собой, а несколько оспинок на щеках даже придавали ей некоторую своеобразную привлекательность, в отличие от постных, всех на одно лицо, физиономий фрейлин герцогини, с которыми имел обыкновение путаться Эберхард-Людвиг. Голосок приятный, прямо-таки колокольчик, к тому же ее братец уверял, что она неплохо поет.

Гофмейстер призвал свою супругу и распорядился снабдить девицу полным гардеробом, который требуется для появления при дворе в приличном виде, и ознакомить с формами обхождения в Старом дворце — герцог ввел там некоторое подобие версальского этикета. Соблюдать его следовало неукоснительно, отступление было чревато строжайшими карами. Тех читателей, которых интересуют подробности строжайшего распорядка жизни французских королей в Версальском дворце, отсылаю к своим книгам «Графиня Дюбарри» и «Король-солнце Людовик ХIV и его прекрасные дамы». Здесь приведем только общие принципы порядка при дворе правителя Вюртемберга.

День герцога подчинялся строжайшему распорядку и начинался с церемонии так называемого «большого подъема», во время которой монарха обслуживали камергеры и камер-юнкеры. При этой процедуре присутствовали ближайшие члены семьи, высшие министры и генералы. Именно в это время наиболее приближенные имели возможность обратиться к герцогу с просьбой, именно тогда чаще всего и решались чисто личные вопросы. Спальня герцога располагалась в самом конце целой анфилады, и ей предшествовали приемная, комната аудиенций и зеркальный кабинет. Допуск в каждую комнату был предусмотрен только для определенного числа особо важных лиц, в строгом соответствии либо с их положением при дворе, либо с милостью, оказываемой данной персоне герцогом. До 11 часов дня Эберхард-Людвиг стремился покончить со всеми делами, о которых ему докладывали министры. Согласно железно установленному порядку, любые государственные законы и указы вступали в силу только после личного подписания монархом. В 11 часов начиналась обеденная трапеза, присутствие на которой было обязательно для всех сановников. Состав и порядок рассаживания за столом, включая приглашение на свободные места, были тщательнейшим образом расписаны в соответствующих регламентах двора от 1702 и 1730 года. Помимо ближайших членов семьи, обладателей высших придворных должностей и военных званий, там могла присутствовать официальная любовница, а также несколько дам. Лицам незначительного происхождения высокая честь попасть за стол герцогский могла быть оказана всего-навсего один раз. Знатные иностранные гости могли быть удостоены приглашения, но при длительном пребывании в герцогстве в дальнейшем трапезничали за столом маршала.

Восхождение Вильгельмины

Вопреки ожиданиям заговорщиков, герцог равнодушно отнесся к появлению нового персонажа во дворце. Однако девица ничуть не оробела в незнакомом обществе, живо освоилась в нем и быстрехонько превосходно разобралась в расстановке сил в сети придворных интриг. Она проявляла чудеса изобретательности, лавируя между расставленными ей ловушками, любезная со всеми и не примыкающая ни какому сообществу, но вполне способная завоевывать новых друзей — или тех, кого в узком придворном мирке имели обыкновение называть друзьями. Вильгельмина действительно недурно пела, и вскоре ее заняли в любительском спектакле, где она изображала Филлиду, а герцог — сначала ветреного, а затем безутешного Демофонта[17].

Супруга гофмейстера позаботилась о том, чтобы костюм Филлиды в лучшем виде выставлял напоказ все прелести молодой девицы — за пару месяцев в Вюртемберге она несколько отъелась на местных хлебах и расцвела пуще прежнего. Во время представления герцог не сводил глаз с ее до неприличия оголенных грудей, которые она усиленно подставляла ему прямо под нос, и гофмейстер мысленно возблагодарил себя за то, что не пожадничал и потратился на экипировку девицы. Супругу же он прочувствованно похвалил за тонкое умение подбирать туалеты, как можно выгоднее выставлявшие товар лицом. Гофмейстер не прогадал — Эберхард-Людвиг потерял голову, и теперь фон Штаффхорст мог свободно обделывать свои делишки. Однако радость заговорщиков оказалась недолговременной: Кристина-Вильгельмина не только прочно обосновалась в постели герцога, но начала совать нос и в государственные дела. Оказалось, что она получила довольно хорошее образование для барышни из дворянской семьи и с большим интересом взялась изучать законы Вюртемберга и решения ландтага. Этого фон Штаффхорст не ожидал и по прошествии некоторого времени начал серьезно побаиваться за свое положение.

Кристина-Вильгельмина фон Гревениц настолько вскружила голову герцогу, что он был готов пойти ради этой женщины на прямое нарушение христианских заветов. К тому же девица вскоре забеременела, ей пришлось тайно вытравить плод, после чего она была вынуждена под предлогом простуды пролежать несколько дней в постели. У герцога сердце разрывалось видеть Христль поникшей и безучастной, без кровинки в лице, и это событие подтолкнуло его принять роковое решение. Он решил упрочить ее положение на уровне законного, с каковой целью решился вступить с ней в морганатический брак и на этом основании затем выпросить для своей любимой женщины у императора Священной Римской империи графский титул.

Не он первый среди монархов-протестантов осмелился на подобное попрание общепринятых норм. Проблема двоеженства совершенно серьезно служила предметом горячих обсуждений как между церковнослужителями, так и в среде солидной университетской профессуры. Известно, что король Дании Фредерик IV (1671–1730) дважды вступал в брак при живой жене, причем ряд священнослужителей считал, что это вполне соответствовало библейской традиции патриархов иметь нескольких жен. В Саксонии три профессора университета в Галле, господа Томазиус, Грундлинг и Лудевиг получили от двора курфюрста Августа задание составить экспертное заключение по этой проблеме, ибо во всех государствах Священной Римской империи германской нации супружеская измена, совместное проживание без венчания и проституция наказывались самым строгим образом, когда речь шла о простонародье. В частности, в Вюртемберге двоеженство было запрещено, а супружеская измена подлежала тяжкому телесному наказанию. Однако тут речь шла конкретно о любовницах курфюрста Августа Сильного, а потому господа профессора, проявив подход в чисто просветительском духе, вынесли следующий вердикт: «Ненависть к сожительницам великих князей и господ должно прекратить, поскольку они не подпадают под частное уголовное право, но один лишь Господь должен судить их поступки, тем более, что на сожительницу переходит нечто от величия ее любовника».

Опираясь на подобные теоретические обоснования и реально имевшие место казусы, герцог Эберхард-Людвиг в 1707 году обвенчался с прекрасной Кристиной в рыцарском имении Нойхаус неподалеку от Бирлингена. Точная дата неизвестна, поскольку первоначально факт бракосочетания держался в тайне. Герцог все-таки понимал, что это даст лишний повод для возмущения населения, твердо приверженного лютеранской вере. Тем не менее, пастора Иоганна-Якоба Пфелера, благословившего этот совершенно незаконный брак, он перевел на более высокооплачиваемую должность в консистории. Поскольку первоначально бракосочетание держалось в глубокой тайне, это ничуть не повлияло на положение Вильгельмины при дворе, ибо на нее по-прежнему смотрели как на кратковременное преходящее увлечение, которое могла вытеснить последующая фаворитка. По-видимому, она продолжала наседать на герцога, требуя объявить о заключенном браке, в противном случае ей придется покинуть негостеприимный Вюртемберг и отправиться в Берлин, где ее сестра Элеонора сумела завоевать положение доверенного лица прусской королевы Софии-Луизы. Эта угроза настолько испугала Эберхарда-Людвига, что он выпустил так называемую «Урахскую декларацию», в которой извещал о своем состоявшемся венчании, правда, приврав, что церемония имела место годом ранее. По-видимому, он рассчитывал, что ни у кого не поднимется рука оспаривать правомерность брака, уже просуществовавшего некоторое время. В замке Урах он представил Вильгельмину двору и министрам как свою законную супругу. Помимо этого он выпустил 19 ноября 1707 года указ, что жалует ей наследственный титул графини фон Урах, пожизненное содержание 10 000 гульденов в год, право проживать в замке Урах и подтвердил законность ее владения всеми подаренными им драгоценностями и мебелью. В декабре 1707 года венский двор выписал грамоту на пожалование Кристине-Вильгельмине и ее брату графского титула.

Скандал в благородной династии

По обнародовании сообщения о браке поднялся невообразимый шум. Герцогиня Иоганна-Элизабет призвала на свою защиту отца, маркграфа Фридриха-Магнуса Баден-Дурлахского. Тот немедленно отрядил гонцов в дружественные и связанные родственными узами немецкие княжеские владения с сообщением об имевшем место произволе и поругании законных брачных уз. Был поставлен в известность и императорский двор в Вене, где родня баден-дурлахской династии постаралась склонить общественность в пользу оскорбленной до глубины души Иоганны-Элизабет. Герцог же надеялся на то, что император не забудет его подвиги в Войне за испанское наследство. Его стенания, изложенные в письменном виде, что «управлять сердцем и чувствами человека в теле суть дело не человека, а одного лишь Бога, только Господь наделен правом судить в делах сердечной склонности», были оставлены без внимания. Император решил весьма разумно не вмешиваться в это дело лично и учредил комиссию, которая должна была настроить герцога на то, чтобы он развелся с новоиспеченной графиней. Курфюрст Георг-Людвиг I Ганноверский[18] выступил против расторжения сомнительного брака, однако герцог Антон-Ульрих Брауншвейгский и ландграф Карл Гессен-Кассельский высказались за изгнание Вильгельмины из Вюртемберга. К тому же все трое были единодушны во мнении, что излишне раздувать эту историю не следует, но должно решить ее путем переговоров как чисто частный вопрос.

Однако в самом Вюртемберге этот частный вопрос перерос в государственный кризис. Ландтаг настаивал на том, что герцог не может ставить себя выше закона, но это требование шло вразрез со стремлением герцога к самодержавному правлению. Как ландтаг, так и духовенство в один голос требовали расторгнуть преступный брак, в противном случае они вынудят герцога отречься от престола в пользу двоюродного брата. Герцог довольно долго пытался увильнуть от принятия конкретного решения: он то обещал отдать вынесение решения по второму браку под юрисдикцию обычного суда, то настаивал на своих особых правах суверенного правителя. Однако это петляние в ожесточенном поиске лазеек не могло продолжаться вечно, и Эберхард-Людвиг был вынужден дать согласие на расторжение незаконного брака.

18 июня 1708 года оно было произведено вюртембергским судом по вопросам брака, состоявшим из трех духовных и трех светских заседателей. Этот суд нес ответственность за решение дел подданных государства, и подчиняться его решению для герцога выглядело унизительным. Тем не менее, подчинившись этому решению, он как бы подтвердил императору Иозефу I свою готовность к переговорам, если император гарантирует подтверждение имперского графского титула Вильгельмине и даст добро на значительную сумму возмещения ущерба со стороны ландтага. 16 ноября император издал рескрипт, согласно которому Вильгельмина потеряет свой графский титул и ранг, если не покинет Вюртемберг и приграничные территории. Для нее это стало очередным ударом, ибо она вновь забеременела и была вынуждена тайно избавиться от ребенка, что, помимо всех прочих неприятностей, для нее было еще и уголовно наказуемым деянием, если оно выплывет на свет Божий.

Император пригрозил возбуждением процесса против двоеженства, но одновременно призвал вюртембергские сословия проявлять в отношении герцога послушание и уважение. 28 декабря 1708 года Вильгельмина отправилась в ссылку в Швейцарию, прикарманив недурные деньги в качестве отступных — 50 000 гульденов. К тому же герцог ухитрился выбить из ландтага дополнительные средства на якобы связанные с разводом расходы и на них купил Вильгельмине поместья Гопфигхайм и Гомаринген, что вызвало у нее такой взрыв смеха, что она долго не могла остановиться. Невзирая на испытанное им унижение, герцог оставил себе лазейку, которая со временем могла дать ему возможность вернуть любимую женщину ко двору.

25 июня 1709 года скончался отец герцогини, маркграф Баден-Дурлахский, и на престол взошел ее брат Карл-Вильгельм. Здесь надо сделать некоторое отступление и рассказать кое-что об этом весьма оригинальном человеке.

Морально неустойчивый свояк

Карл-Вильгельм родился в 1679 году и в детстве, подобно своему зятю, одновременно приходившемуся ему шурином (напомним, что маркграф был женат на сестре герцога, Магдалене-Вильгельмине), испытал на своем собственном опыте все тяготы войны и жизни в изгнании, ибо графство Баден-Дурлах в результате войн было разорено точно так же, как и Вюртемберг. Но если Вюртемберг был все-таки по размерам и экономическому весу вполне приличным государством, то маркграфство Баден-Дурлах являло собой совершенно микроскопическое владение. Именно к таким образованиям относилась шутка классика венгерской литературы писателя Кальмана Миксата о карликовых немецких государствах, где княгиня лично запирала на ночь в буфет сахарницу[19] и грозила невиданными карами тому злодею, кто осмелится покуситься на ее содержимое. Однако тяжелое материальное положение отечества не оказало никакого влияния на формирование его любвеобильной натуры, и юный Карл уже с младых ногтей приводил в отчаяние набожных родителей своими амурными похождениями. Женитьба, вопреки надеждам отца и матери, ничуть не остепенила его. Он весьма рано вступил в императорскую армию и проявил себя с самой похвальной стороны в Войне за испанское наследство, пока в 1707 году не сломал ногу, и возникшие в связи с этим осложнения не заставили его на некоторое время покинуть ряды боевого воинства. Смерть отца и вовсе положила конец его военной карьере. Он взошел на престол своего маркграфства и первым делом решил обзавестись любовницей, ибо жизнь подле законной супруги, некрасивой и нудной, была ему невмоготу.

Его внимание привлекла прелестная девятнадцатилетняя Эберхардина-Луиза, старшая дочь барона Райнхольда фон-унд-цу Массенбах. Семейство проживало в собственном родовом имении, но вследствие различных военных передряг значительно обеднело. Карл-Вильгельм начал усиленно обхаживать девушку, но, надо сказать, ничего особенного он предложить ей не мог. Роман свояка-герцога с графиней фон Гревениц сильно сузил ему возможности маневра, ибо этот никак не утихавший скандал не оставлял ему ни малейшей лазейки для заключения морганатического брака. Тогда маркграф собственноручно написал так называемое «Любовное обещание», сохранившееся до наших дней, датированное 20 сентября 1709 года и предъявленное ей во время совместного пребывания в курортном городке Вильдбад. Этим весьма любопытным документом он намеревался навечно привязать девушку к себе. Согласно сему договору Эберхардина-Луиза брала на себя обязательство любить до самой смерти его одного, никогда не покидать его, никогда не выходить замуж за другого, никогда не вступать в связь с другим и смириться с наличием у него законной жены. Для материального обеспечения возлюбленной маркграф подарил ей замок, поместье, хутор Ванген с примыкающей к нему скотобойней, а также некоторую сумму денег. Ему удалось уломать барышню подписать это безумное обязательство. В отличие от графини фон Гревениц, она не приобрела никакого официального положения при дворе и потому не совала свой нос в дела управления. Супруга маркграфа была вынуждена безропотно смириться с наличием у мужа любовницы по образцу и подобию французского двора.

Тем временем Война за испанское наследство продолжала вовсю бушевать в Европе, и угроза вступления вражеских войск со всеми вытекающими из этого ужасными последствиями ничуть не уменьшилась ни для Вюртемберга, ни для Баден-Дурлаха. Маркграф Карл-Вильгельм, по понятным нам причинам, проявил меньшую непримиримость к похождениям свояка и предложил положить конец этой истории, заключив обоюдное соглашение между враждующими сторонами. В марте 1710 года в Штутгарте встретились оба соседствующих суверена и представитель императорской комиссии Густав фон Мардефельд. К этому времени в Вене скончался император Иозеф I, столь непримиримо относившийся к шалостям герцога, вступивший же на трон Карл VI занял более снисходительную позицию. Стороны пришли к соглашению, что герцогиня Иоганна-Элизабет в случае возвращения графини фон Гревениц признает ее, а герцогу надлежит примириться с женой. После такого мудрого решения герцогиня лишалась всякой возможности интриговать против любовницы супруга.

Триумф Вильгельмины

Осознав, что проклятая разлучница пустила в сердце мужа слишком глубокие корни, Иоганна-Элизабет для приличия некоторое время поломалась и весной 1710 года дала согласие на примирение. Таким образом, герцогская чета формально выполнила все требования императорской комиссии. Существует подозрение, что в подготовке этой сложной операции, которая должна была облегчить возвращение Вильгельмины в Вюртемберг, принимал активное участие советник Иоганн-Генрих фон Шютц (1647–1720), будущий фаворит и союзник графини фон Гревениц по незаконному присвоению государственных средств. В период разворачивания этого скандального дела он пребывал при венском дворе и был активно вовлечен в переговоры по успешному исходу этой нашумевшей и всем порядком поднадоевшей истории. Тем временем графиня, не испытывая ни в чем нужды, проживала в женевской гостинице «Золотой олень», где ее время от времени навещал герцог, неспособный освободиться от пут этой чародейки.

Возвращение Вильгельмины в Вюртемберг было обставлено потрясающе просто посредством фиктивного брака с графом Иоганном-Фердинандом фон Вюрбен-унд-Фройденталь (1647–1720), представителем знатного старинного силезско-богемско-моравского рода, камергером императора. Этот престарелый по меркам того времени аристократ был совершенно разорен долгами, нажитыми за карточными столами Вены. Еще в далеком 1669 году он сочетался браком с Хеленой-Барбарой фон Холендорф, но давно овдовел, и 18 января 1711 года повел к алтарю прекрасную Вильгельмину. Обряд был совершен в уединенной часовне поместья Оберхаузен близ городка Хаузен-на-Танне. Выписанные пастором документы были уничтожены. Новобрачный безропотно дал согласие на выполнение строжайшего условия воздерживаться от фактического осуществления супружеских прав и даже носу не казать при вюртембергском дворе. Неизвестно, сколь жесткими оказались для него подобные ограничения, но для их смягчения согласно уговору он получил значительную денежную компенсацию. Графу фон Вюрбену была пожалована должность ландгофмейстера (нечто вроде «управляющего страной»), что обеспечивало его жене высокое и надежное положение при вюртембергском дворе, годовое содержание в восемнадцать тысяч талеров и надзор за казной герцогства. Тут следует отметить, что о ту пору не делалось большого различия между государственной казной и личными средствами монарха, так что часть налоговых поступлений беспрепятственно перетекала в карманы герцога и далее в кошелек графини. Любопытно, что после смерти графа фон Вюрбена на эту должность в Вюртемберге больше никто и никогда не был назначен.

По возвращении в Штутгарт Вильгельмина первым делом явилась представиться в своем новом официальном качестве герцогине. У той не хватило душевных сил лицезреть эту мерзавку, разрушительницу ее домашнего очага, и Иоганна-Элизабет сказалась больной. Надо полагать, что это не сильно огорчило новоиспеченную графиню фон Вюрбен. Собственно говоря, поскольку двор переместился в Людвигсбург, она поселилась в роскошных покоях нового дворца, а Иоганну-Элизабет оставили сохнуть от злости в Старом замке в Штутгарте (герцогиня так ни разу и не сподобилась побывать в новом дворце). Вильгельмина же теперь заняла самое высокое положение в иерархии женских титулов двора. Ее положение понизилось всего на одну ступень, когда сын и наследник герцога женился на принцессе Генриэтте-Марии Бранденбург-Шведтской, внучатой племяннице прусского короля. Любопытно, что история любви герцога к графине фон Гревениц любопытным образом была отражена в росписи нового дворца в Людвигсбурге. В 1709–1710 годах, когда герцог погрузился в пучину отчаяния по поводу разлуки с нею, это излилось в изображении несчастий мифологической влюбленной пары в комнате Юноны. Однако же позднее в помещении для аудиенций на потолке была создана роспись на тему «Аврора и Феб изгоняют ночь», когда воссоединившаяся пара праздновала победу над темными силами, разлучившими их.

Покои Вильгельмины в новом герцогском дворце поражали невиданной роскошью. Стены были обиты нидерландским бархатом, шелковыми и иными тканями с вышивкой, в помещениях красовались литые серебряные столы, подсвечники и настенные светильники, зеркала в серебряных рамах. Диваны, канапе, кресла, табуреты и прочая дорогая мебель были обтянуты тканью с вышивкой. Серебряным было даже каминное оборудование и ночные горшки. Необычайным великолепием отличалась спальня с постелью под балдахином из ткани с золотыми нитями на зеленом фоне или же красном дамасте, листвой из серебряных нитей, украшенном шнурами и позументом. На задней стенке на серебряном фоне были вышиты три колонны, увитые листвой. На окнах висели занавеси, отделанные серебряным позументом, на камине красовались серебряные позолоченные вазы для цветов, у стен стояли три серебряных стола с зеркалами в серебряных рамах. И над всем этим царил портрет графини в полном расцвете ее молодости и красоты, когда о ней еще можно было, почти не кривя душой, с полным вдохновением сказать словами придворного поэта:

Челом своим младым

Прекрасна ты, как Гера,

В очах твоих Зевес живет,

В власах златых — Цитера.

Искусствоведы также подозревают, что именно Вильгельмина представлена в виде Венеры, Флоры и аллегорического изображения императорской власти в фресках, которыми расписаны залы барочного дворца герцога в Людвигсбурге.

Лютики-цветочки маркграфа Дурлах-Баденского

Карл-Вильгельм, маркграф Баден-Дурлахский, с неудовольствием наблюдал за усилением влияния графини фон Вюрбен в Вюртемберге. Лично он не допускал, чтобы его любовница забрала подобную силу, да Эберхардина-Луиза к этому и не стремилась. В мае 1710 года она родила любовнику дочь Каролину-Луизу и поселилась вместе с ней в небольшом домике в городке Дурлах.

Надо сказать, что маркграфа всю жизнь снедала еще одна, будто бы невинная, но всепоглощающая страсть: он обожал садовые цветы. С этой целью были наняты все лучшие садовники, и к концу жизни маркграфа в его живой коллекции насчитывалось 2121 вид цветов, из них 1163 — тюльпанов различных сортов. В его садах числилось 6 тысяч апельсиновых деревьев и множество плодовых, но главной страстью Карла-Вильгельма все-таки оставались цветы. В 1726 году он специально совершил поездку во Франкфурт-на-Майне, чтобы лично увидеть цветение агавы, которое случается у этого растения лишь один раз за его жизненный цикл. Для пополнения своей коллекции тюльпанов Карл-Вильгельм летом 1711 года отправился в Амстердам, где оставил огромную сумму денег, закупая новые сорта. Маркграф, не моргнув глазом, выкладывал за луковицу 10 талеров (для сравнения скажем, что это равнялось полугодовому жалованью служанки), правда, руководствуясь здравым смыслом, широко пользовался скидками, которые голландцы давали на большие партии луковиц. Он возвратился в Дурлах преисполненный наилучших впечатлений и планов, но тут его поджидали дурные вести.

Перед отъездом маркграф назначил своей возлюбленной надзирателя, дабы она в его отсутствие не проявляла поползновений развлечься на стороне. Хотя Эберхардина-Луиза встретила его после долгой разлуки с распростертыми объятиями, а совместное дитя радовало своим ранним развитием, некие недоброжелатели вскоре сильно омрачили ему радость воссоединения с любимой женщиной. Из сторонних, но якобы надежных источников до него дошли слухи, что в его отсутствие Эберхардина-Луиза вступила в связь с надзирателем (впрочем, историки полагают, что молодая женщина была облыжно обвинена в результате сложной дворцовой интриги). Раздосадованный маркграф заставил нежданного соперника жениться на какой-то особе, а своей возлюбленной письменно сообщил, что считает их отношения законченными. Он приказал полковнику Иоганну-Конраду фон Бееренбургу, командиру своей охраны, жениться на изменнице. Все попытки Эберхардины-Луизы добиться личной встречи с Карлом были отвергнуты им, и отринутая фаворитка в ноябре 1711 года была вынуждена пойти под венец с полковником, дабы избежать нежелательных последствий гнева бывшего возлюбленного. Тот же отправился в Венецию с целью забыть неверную в вихре развлечений. Видимо, Карл-Вильгельм прилагал слишком большие усилия, чтобы стереть из памяти образ вероломной возлюбленной, в чем ему усиленную помощь оказывали местные куртизанки (какова была непреоборимая завлекательность этих женщин, можно узнать из главы «Притягательный город» моей повести «Нерыцарский роман» в книге «Что губит королев»). Вернувшись в конце января 1712 года из Венеции, он заболел настолько серьезно, что воспринял это как кару Божию за дурное обращение с Эберхардиной-Луизой. Прослышав о его возвращении, молодая женщина направила ему письмо, в котором самыми мрачными красками описывала свое безвыходное ужасное положение: муж дурно обращался с ней и прилагал все старания к тому, чтобы поскорее промотать ее состояние. Она клялась всеми святыми, что не знает за собой никакой вины и пала жертвой придворных интриганов. У Карла-Вильгельма внезапно открылись глаза, и он предложил фон Бееренбургу пожизненную пенсию в 1200 гульденов в год, чтобы тот держался подальше от своей супруги. Полковник привередничать не стал и согласился.

5 ноября 1712 года суд маркграфства по семейным делам расторг брак Эберхардины-Луизы, а полковник подписал обязательство хранить развод в тайне, за что ему уплатили его долги в сумме 5 810 гульденов. Эберхардина-Луиза возвратилась в Дурлах и в конце лета 1713 года родила второго ребенка, который через год скончался.

Весной 1714 года маркграф пожелал вступить со своей возлюбленной в морганатический брак, дабы укрепить их связь. Однако Эберхардина-Луиза отказалась от этой затеи, ибо до нее дошли слухи о забавах Карла-Вильгельма с певичками из придворной капеллы. Она хотела, чтобы маркграф обеспечил ее и детей. Поскольку она уже владела поместьем Ванген, Карл-Вильгельм в ноябре 1714 года передал их внебрачной дочери имение Хоэнветтерсбах. Молодые певички оказались более соблазнительными, нежели уже порядком поднадоевшая Эберхардина-Луиза, и любовники расстались. Эберхардина-Луиза в 1715 году вышла замуж за вдовца, от которого родила еще нескольких детей. Разрыв не повлиял на отношение Карла-Вильгельма к своей внебрачной дочери Каролине-Луизе. Когда ей исполнилось девять лет, отец отправил ее для обучения в пансионат Лозанны, как это было принято в семье маркграфа.

Деловая хватка фаворитки

Вильгельмина в первую очередь деятельно занялась устройством дел членов своей семьи. При дворе появились сначала ее сестры, из которых Генриэтта вышла замуж за Иошуа-Альбрехта фон Болдвина, вице-председателя военного совета, а Элеонора — за Давида-Натаниэля фон Зиттмана, полковника, тайного советника и оберфогта. Не были обойдены и братья графини. Старший, Фридрих-Вильгельм, искусный дипломат, стремительно одолел высоченную служебную лестницу от камер-юнкера до премьер-министра и получил от герцога в качестве лена поместье Хильдесхайм. Иоганн-Фридрих был назначен обершталмейстером, а Карл-Людвиг получил чин генерал-майора.

На преображение нищей дворянки в шикарную первую даму герцогства требовались немалые деньги, и графиня всеми доступными женщине средствами выбивала их из ошалевшего от любви Эберхарда-Людвига, который ни в чем не мог отказать ей. Ландтаг стойко держался недопущения повышения налогов — и без того каждый житель Вюртемберга, будь то глубокий старик или младенец в деревянной люльке, должен был отдавать в казну десять гульденов. Пришлось учредить откровенную торговлю должностями, причем зачастую исключительно с целью продажи создавались самые нелепые посты. В 1700 году герцог ввел в государстве грегорианский календарь, и кто-то немедленно перенял выдумку пруссаков — продавать календари с содержанием, рассказывающим любопытные вещи для жадных к познанию людей. Тут же появились календари генеалогические, астрономические, религиозные и всякие другие — для их издания и продажи надлежало купить лицензию на этот вид деятельности.

Во время своего правления герцог придерживался ограниченной формы абсолютистского правления, т. е. все важные решения по любым вопросам выносились только с его согласия и за его подписью. Близость Вильгельмины к правителю позволяла ей оказывать влияние на принятие этих решений, продажу должностей или пожалование привилегий. С другой стороны, к ней шли на поклон многочисленные просители, не имевшие возможности попасть на аудиенцию к герцогу.

Она участвовала в заседаниях Тайного совета и с самого начала была назначена членом конференцминистериума, высшего органа управления Вюртемберга, созданного в 1717 году. Тем немногим храбрецам, которые указывали ему на неподобающую даме роль в этом органе, герцог ссылался на то, что Людовик ХIV проводил совещания с министрами в присутствии мадам де Ментенон. Историки установили, что Эберхард-Людвиг иной раз не принимал решения, пока не посоветуется с Вильгельминой. Ее секретарь Криппендорф впоследствии рассказывал, что она особенно интересовалась управлением и внешней политикой. Считается, что именно графиня была движущей силой некоторых финансовых и управленческих реформ и каждодневно несколько часов посвящала изучению государственных документов. Граф фон Зекендорф, посланник императора при прусском дворе, утверждал, что Вильгельмина в разговоре с ним весьма разумно излагала ему причины, по которым Вюртемберг не мог открыто выступать против Франции в Войне за испанское наследство. В то же время в 1711 году она потребовала от французского короля 1 миллион ливров за посреднические услуги, хотя историки предполагают, что это было частью двойной дипломатической игры, ибо такая невероятная величина суммы вынуждала Францию признаться в неискренности желания заключить подобный союз.

В 1730 году Фридрих-Вильгельм I Прусский объезжал различные немецкие княжеские дворы: как никогда была сильна угроза войны с Францией, и король призывал прочих суверенов стоять на стороне императора Священной Римской империи. Показательно также, что во время визита прусского короля в Вюртемберг в 1730 году он вовсю обхаживал графиню, подарил ей свой портрет в рамке, инкрустированной бриллиантами (это при его-то прижимистости, если не сказать скаредности!), и во время устроенного в его честь праздника буквально не отходил от нее. Графиня разъяснила монарху, что Вюртемберг в одиночку не в состоянии противостоять Франции, к тому же сильно зависит от благоволения французского короля из-за графства Мёмпельгард, пребывающего в положении эксклава. Таким образом, император либо должен усилить свои войска в Передней Австрии, либо оказать финансовую помощь герцогу в размере 100 000 талеров в год, дабы тот мог увеличить и содержать свое войско. Вильгельмина также не упустила благоприятную возможность потребовать за поддержку императора княжеский титул себе и членам своей семьи. На прощание она также сделала королю подарок из разряда тех, которые Фридрих-Вильгельм I, как известный коллекционер «долговязых парней», особо ценил, а именно, рослого гвардейца Ханса-Георга Остертага. Вюртембергской казне этот щедрый жест обошелся в 417 гульденов «на дорожные расходы и карманные деньги».

Современные историки предпринимают попытки несколько обелить образ графини фон Гревениц-Вюрбен, рассматривая ее как жертву мужского эгоизма и предвзятости, свойственных тому времени. Она, несомненно, была незаурядной и прозорливой умной женщиной с немалым управленческим талантом, но в мужском обществе они не могли быть признаны ни на высшем, ни на низшем уровне.

Еще в 1714 году Вильгельмина учредила свой Орден кленового листка, золотой с зеленой эмалью и девизом «Постоянный, искренний и верный». Канцлером ордена стал ближайший друг герцога, князь Фридрих-Вильгельм Гогенцоллерн-Гешинген. Каждый год в день праздника трех волхвов устраивалось большое торжество в честь Ордена. К сожалению, когда графиню изгнали, отмеченные этой наградой придворные постарались побыстрее отделаться от крамольных знаков отличия, по-видимому, большая часть их была переплавлена. Ни осталось ни одного; лишь не так давно множественное изображение зеленого кленового листа было обнаружено на одном из настенных украшений лакового кабинета охотничьего павильона дворца в Людвигсбурге — мотив, совершенно несвойственный для индийского и азиатского стиля, в котором оформлено это помещение.

Вильгельмина вела очень упорядоченный образ жизни, отступая от него лишь в дни праздников. За время почти двадцатипятилетней связи с герцогом она обзавелась огромным недвижимым имуществом, разбросанным по всему Вюртембергу. Часть поместий была преподнесена ей в дар герцогом, часть — куплена на полученные от него деньги. Подаренное ей в 1708 году поместье Гомаринген было обменено на замок Штеттин. Передаче Штеттена графине была знаком особой милости со стороны герцога. Этим актом он подчеркнул, что Вильгельмина — его супруга, ибо замок был местом проживания вдовствующей матери Эберхарда-Людвига и после ее смерти по закону должен был быть передан впавшей в немилость герцогине Иоганне-Элизабет. В 1718 году ей было пожаловано поместье Вельцхайм; в 1720 — поместье Вайбельхуб и крепость Оберляймбах; в 1723 — поместья Харбург и Райхенвайер в Эльзасе; в 1726–1729 — Зонтайм-ан-дер-Бренц, к тому же графиня купила у наследников имперского рыцаря Иоганна-Готтлоба Цобеля за 47 000 гульденов рыцарское имение Фройденталь; в 1727 — замок Бренц с поместьем и торговым селом Бренц-ан-дер-Бренц; в 1728–1729 — графство Эберштайн, поместье Гохсхайм; в 1730 году — поместье Бохинген, Маршалкенциммер, Альбек, Пфлуммерн и Винцерхаузен; в 1731 — рыцарское поместье Линдах. К тому же в 1729 году, как уже упоминалось выше, брату графини Фридриху-Вильгельму было пожаловано в лен имение Хаймсхайм.

Личный штат графини насчитывал около 200 человек. Почти половине было вменено непосредственное обслуживание ее персоны, вторая же занималась управлением поместьями, в которых, по уверениям современников, хозяйство велось по последним достижениям агрономии, что давало отличные результаты. Якобы в ее виноградниках зрели самые тяжелые гроздья, налитые напоенным солнцем соком, на лугах паслись самые тонкорунные барашки, а тучные нивы золотились пшеничными колосьями невиданной доселе в этих местах урожайности. Раскидистые яблони были сплошь увешаны румяными сладчайшими плодами, а задумчивые коровы с трудом таскали свое вымя, которое так и распирало от жирнючего молока. Правда, тот же Криппендорф в своих мемуарах утверждал, что дело было не столько в умелом управлении, сколько в жадности графини. Насчет скаредности имеется достаточное количество свидетельств. Например, иногда герцог имел обыкновение гостить в поместьях Вильгельмины. В таком случае графиня, жалуясь на чрезмерные расходы по приему его светлости со свитой, вытрясала с дворцового ведомства все, что можно было получить натурой: дрова, вино, фрукты, овес для лошадей, но потом аккуратно выставляла тому же ведомству счет за понесенные расходы, не забыв включить туда все вышеперечисленное.

Для присмотра за поместьями в 1730 году была создана специальная центральная канцелярия в Людвигсбурге. Два головных управляющих отчитывались перед хозяйкой дважды в неделю, все прочие рядовые приказчики — раз в квартал. Для увеличения доходности им вменялось в обязанность регулярно проводить инспектирование содержания скота, виноградников, фруктовых садов, небольших предприятий по производству кирпича и черепицы. Когда огромный пожар уничтожил дотла почти все строения поместья Вельцхайм, графиня заказала подробный план восстановления в соответствии с положениями герцогства Вюртемберг о строительстве. Отныне для предотвращения будущих пожаров крыши жилых домов вместо соломы или кровельной дранки надлежало покрывать черепицей, сложить каменные брандмауэры, а сараи располагать не рядом с жилыми домами, а за ними.

Сама графиня лично проверяла и подписывала все счета, знала все поступления и затраты до последнего гроша и ежедневно заносила их в приходно-расходную книгу. Она чутко следила за всеми новинками, которые можно было употребить для приумножения своего состояния, а потому ее не обошло всеобщее поветрие на землях Священной Римской империи германской нации — привлечение в сферу финансовой деятельности евреев. Надо сказать, что и герцог в свое время принял весьма мудрое решение, впустив в страну… гугенотов, изгоняемых из Франции, и протестантов из горного Пьемонта. Они принесли в его государство некоторые не практиковавшиеся доселе ремесла (таких как ремесло часовщика, шелкоткача, шляпника, парикмахера, торговца парфюмерией и прочие), а также выращивание картофеля, питательной и во всех отношениях полезной культуры. К описываемому времени почти все немецкие суверены обзавелись так называемыми придворными евреями, которые поистине потрясали своих полунищих повелителей волшебными способностями добывать деньги буквально из воздуха. В Вюртемберге таким магом и чародеем считался Левин Френкель, который, естественно, не был единственным в герцогстве. В главном имени графини Фройденталь, которое скорее было небольшим местечком, нежели чисто сельскохозяйственной глухой деревней, евреи начали селиться еще в 1723 году.

В 1731 году Левин Френкель обратился к фаворитке с прошением дозволить проживавшим в торговом селе Фройденталь иудеям образовать еврейскую общину. Графиня выдала охранную еврейскую грамоту с таковым разрешением, причем историки приходят в восторг от того, что, в отличие от других подобных охранных свидетельств, она не обусловила свое разрешение никаким ограничениями евреев в правах. Члены общины получали больше свободы в религиозных и культовых делах, широкое самоуправление в гражданско-правовых вопросах. По мнению этих исследователей, разрешение было выдано с наилучшими намерениями вполне в духе Просвещения. Однако не стоило искать в намерениях графини какую-либо высоконравственную подоплеку. Ей нужен был только еврейский капитал и искусное умение его владельцев извлекать наивысшие барыши из торговли. Историк Даниэль Шульц откопал распоряжение графини своему приказчику Кристиану-Фридриху Берндту, в котором она приказывает ему строго следить за деятельностью общины и «чем раньше, тем лучше избавляться от бесполезных евреев». Вообще, стиль правления графини в ее имениях был чисто абсолютистский, хотя она старалась изображать из себя мать своих подданных. Вильгельмина сама назначала и смещала должностных и духовных лиц в приходах, устанавливала дни рассмотрения судебных тяжб, требовала от приказчиков отчеты о настроениях и конфликтах среди обитателей имений. Что же касается ведения чисто денежных дел, то тут она обращалась за помощью к знакомым евреям-финансистам, которые помогали ей переводить капитал в Прагу, Венецию, Женеву и Гамбург.

Роковые чары графини

Но предпринимательские и управленческие способности графини — это одна сторона ее власти, а чисто женское свойство обольстить мужчину и удерживать его в этих сладостных цепях, заставляя еще и благословлять их, — совершенно другая. Как современники, так и историки задавались и все еще задаются вопросом: как она почти четверть века ухитрялась сохранять привязанность герцога? Здесь уже упоминалось мнение Криппендорфа, что Вильгельмина не принадлежала к числу ослепительных красавиц, к тому же у нее были «самые безобразные на свете зубы и расхлябанная походка». Плохие зубы в то время совершенно не представляли собой какого-то из ряда вон выходящего недостатка, поскольку ввиду полного отсутствия гигиены полости рта они были плохими поголовно у всех за редким исключением. Вильгельмина довольно рано весьма сильно располнела, причем затягивалась в корсет (что требовало от ее горничных недюжинной силы) лишь по праздникам. Как ядовито отмечал в мемуарах ее секретарь, в этот корсет вполне мог бы поместиться кирасир со своим вооружением. Тут следует заметить, что описание секретаря относится ко времени, когда графиня постарела, поэтому лицо ее «было столь нарумянено и набелено, как будто ей пришлось подрядить для сей цели штукатура, ибо в противном случае ее кожа походила бы на надгробную надпись, с которой облезла позолота». Тем не менее, Криппендорф отмечает, что «ничто не было приятнее ее речей. Ее манеры и поведение могли соблазнять и обманывать общество. Она часто отвращала своих заклятых врагов от их пагубных замыслов и превращала их в своих друзей».

Мы должны поверить человеку, общавшемуся с графиней ежедневно, что ее обаяние было неотразимо. Но для, прямо скажем, темного населения Вюртемберга, которое все еще не могло сбросить с себя оковы средневековых поверий, привязанность герцога к своей любовнице можно было объяснить лишь воздействием черной магии. По всеобщему мнению, тут дело явно не обошлось без колдовства.

Вюртембержцы были истовыми лютеранами, покорность светской власти, ниспосланной Господом, была у них в крови. Как писал Л. Фейхтвангер, «если государь был хорош, они ликовали; был он плох, значит, такова воля небес, наказание, ниспосланное Богом». Им не нравился расточительный образ жизни, который вел герцог, не нравилась окружавшая его толпа жадных и чванливых придворных, не нравилось его высокомерие по отношению к черни и равнодушие к ее нуждам и страданиям, не нравилось то, что страной фактически управляли семьи Гревениц, Шютц и Тюнген. Но Господь не мог быть столь несправедлив к подданным герцога, просто его светлость подпал под влияние этой ведьмы во плоти, вовсю прибегавшей к колдовским приемам и наверняка заключившей союз с дьяволом. Все тайное со временем становится явным, и, безусловно, причины для хождения подобных слухов в народе имели свою почву.

Тот же секретарь Криппендорф сообщал, что графиня приказывала изготавливать для себя средства для поддержания красоты. Известно, что в те времена оные компоновали иногда из самых необычных составляющих, таких как дождевые черви, толченые высушенные лягушки, кровь козлов, умерщвленных в определенный день года и даже час. К тому же изготовление этих средств порой сопровождалось произнесением замысловатых заклятий. Не будем забывать, что в то время люди, даже получившие некоторое образование, еще не освободились от средневекового образа мышления и полуязыческих верований в воздействие высших сил. Германия в ту пору представляла собой глухую провинцию Европы, и вера во всемогущество потустороннего мира среди населения была просто непоколебимой. Графиня не составляла исключения, тем более, что благосостояние фаворитки и ее семьи полностью зависело от благосклонности герцога, которого никак нельзя было выпускать из-под власти своих чар. Выдающийся немецкий писатель Лион Фейхтвангер, который в своем романе с убедительной достоверностью воссоздал картину вюртембергского общества первой трети восемнадцатого столетия, не обошел стороной и этот аспект. «Зато графиня крепко верила в магию и чернокнижие. В Густрове, еще ребенком, она много времени проводила со старухой Иоганной, пастушкой, которую позднее убили за то, что она умела накликать непогоду. Иногда открыто, чаще же, когда старуха выгоняла ее, исподтишка наблюдала она, как та варит притирания и зелья, и в глубине души твердо верила, что своим возвышением и властью обязана тому, что после смерти старухи тайком помазала себе пупок, срам и бедра козлиной кровью, над которой та колдовала напоследок. Замирая от страха и любопытства, она жадно выспрашивала алхимиков и астрологов, приезжавших к людвигсбургскому двору, и хотя в обществе разыгрывала из себя вольнодумного философа, однако частенько в тиши, содрогаясь и тяжело дыша, изготовляла составы для сохранения молодости и приобретения власти над мужчиной».

В 1717 году слухи о том, что графиня крепко держит герцога в своей власти, прибегая к помощи нечистой силы, нашли подтверждение в виде доноса одной из служанок графини по фамилии Ламперт. Она якобы слышала от поварихи, что графиня с помощью магических средств возбуждала в герцоге отвращение к его законной супруге и привязанность к себе. Она-де занималась проституцией при живом муже (напомним, что с 1712 года Вильгельмина была официально замужем за графом фон Вюрбеном, скончавшимся лишь в 1720 году), забеременев, вытравила плод. Еще проживая в ссылке в Женеве, графиня раздобыла рубашку герцогини, разорвала ее на тряпочки, выдержала их в спирте и пустила на подтирку известно какого места. Она как-то велела принести новорожденного черного теленка и собственноручно отрубила ему голову, таким же образом поступила с тремя черными голубями, лично оскопила козла и нередко предавалась совершению подобных богомерзких действий. Служанка ухитрилась донести эти сведения до герцогини Иоганны-Элизабет, которая приказала придворному проповеднику Самуэлю Урльшпергеру записать эти показания, заставить девицу подписаться под ними и спрятать бумагу в надежном месте. Но у графини везде были свои соглядатаи, она прознала обо всем и пожаловалась герцогу. Тот учредил следственную комиссию, которая упекла служанку и повариху в тюрьму, а проповедника с пристрастием допросила. В результате женщин высекли розгами и выслали из Вюртемберга, священника же отстранили от должности.

Невзирая на угрожающие эдикты, время от времени издаваемые герцогом, графиню фон Вюрбен проклинали чуть ли не в открытую. Как известно, в ходе церковных служб было принято упоминать в молитвах не только владык небесных, но и молиться за здравие повелителей земных, т. е. в данном случае герцога и его семейства. Существует анекдот, что графиня обратилась к прелату города Тюбинген Иоханнесу Озиандеру с просьбой, нельзя ли вставить в молитву и ее имя. На это почтенный священнослужитель якобы ответил, что оно и так упоминается в ходе службы в «Отче наш» — «Но избави нас от лукавого». Среди народа бытовало другое изречение, якобы пущенное в ход двоюродным братом герцога, принцем Карлом-Александром Вюртемберг-Виннентальским, знаменитым имперским фельдмаршалом: «Хорошая шлюха — дело доброе, но корыстная шлюха — исчадие ада».

Недовольство графиней высказывали не только плебеи, которых и слушать никто не желал, но и люди высокого положения. Бывший обергофмейстер Георг-Фридрих фон Форстнер прямо возлагал на графиню вину за постигшую его опалу. В 1708 году наряду с обязанностями гофмейстера на него еще возложили ответственность за строительство герцогского замка в Людвигсбурге. Здесь следует заметить, что замок строился, во-первых, без основного плана, во-вторых, подданные Вюртемберга были обязаны отрабатывать барщину на строительных работах, отчего страдало как качество, так и сроки. Вину за это Эберхард-Людвиг возложил на фон Форстнера, но тот в 1718 году предусмотрительно сложил с себя свои обязанности и удалился в свое поместье Дамбенуа в Эльзасе, откуда уже больше не возвращался в герцогство. Он напечатал записку в свою защиту, которая ходила по рукам в Вюртемберге, причем графиня в ней именовалась «бесчестной шлюхой». Форстнер даже пригрозил сжечь ее портрет на рыночной площади своего поместья Дамбенуа. Герцог выступил на защиту любимой женщины, его люди собрали как можно больше этих подрывных листков и сожгли их в Штутгарте при большом стечении народа.

Стечение неблагоприятных обстоятельств

Но пришел конец и этой любовной связи, которая, казалось, уже выдержала все испытания временем. Вмешались неумолимые законы династической преемственности, которые требовали от герцога неукоснительного соблюдения долга по обеспечению наследования трона представителями прямой линии. Как нам уже известно, единственный сын правителя Вюртемберга Фридрих-Людвиг в возрасте 17 лет вступил в брак с принцессой Генриэттой-Марией Бранденбург-Шведской. В результате родились двое детей, Эберхард-Фридрих, не проживший и года, и девочка Мария-Фредерика. Уже с середины 20-х годов наследный принц постоянно прихварывал, и, как папаша ни принуждал его к более частым посещениям супружеского ложа, детей в браке более не появилось. Возникла реальная угроза того, что в случае смерти наследника после кончины самого Эберхарда-Людвига престол перейдет к его двоюродному брату принцу Карлу-Александру Вюртемберг-Виннентальскому, имперскому маршалу и губернатору Белграда. Тот с отрочества служил в армии императора Священной Римской империи и, вращаясь при венском дворе, принял католичество. Эберхард-Людвиг все-таки был истинным лютеранином, и ему была непереносима мысль, что протестантским Вюртембергом будет управлять католик. Таким образом, следовало срочно обеспечить герцогскую корону новым наследником, для чего изгнать графиню фон Вюрбен и примириться с отринутой герцогиней Иоганной-Элизабет.

Правда, поговаривали, что располневшая поперек себя шире Вильгельмина в конце концов надоела герцогу, и он увлекся молоденькой графиней Фридерикой-Вильгельминой фон Сайн-Витгенштейн. (1700–1780). Между прочим, по матери она приходилась кузиной графине фон Вюрбен, и служила фрейлиной кронпринцессы вюртембергской. Она заступила на это место, когда ее старшая сестра Амалия-Магдалена вышла замуж за премьер-министра фон Гревениц (этот брат Вильгельмины был женат пять раз). Фридерика-Вильгельмина состояла в браке с графом фон Сайн-Витгенштейном, генерал-майором, и было замечено, что с некоторых пор герцог уделяет повышенное внимание этой даме, на четверть века моложе его. Криппендорф в своих воспоминаниях рассказывал, что в это время Вильгельмина буквально затерзала герцога требованиями содействовать возведению своей семьи в княжеское достоинство, устраивала скандалы по поводу проявления внимания к кузине и даже грозила застрелить ее на глазах у Эберхарда-Людвига. Насколько далеко зашли отношения герцога с графиней Сайн-Витгенштейн — неизвестно, но в своем завещании от 1732 года он щедро одарил эту супружескую пару.

Надо сказать, что Вильгельмина не теряла бдительности и чувствовала какие-то признаки охлаждения. В конце апреля 1731 года она высказывала в письме брату свои опасения: «Как бы его светлость не оттолкнул меня, тогда я стану посмешищем для всего света и продажной девкой моей любимой семьи».

24 апреля 1731 года герцог посвятил своего премьер-министра Фридриха-Вильгельма фон Гревеница и тайного советника Шютца в план изгнания любовницы. 11 мая 1731 года он с большой свитой торжественно отбыл в Берлин, а к Вильгельмине отрядил Шютца с извещением, что «ее более не допускают во дворец, и она должна очистить тамошние помещения». Вильгельмина незамедлительно последовала этому приказу и вывезла всю роскошную обстановку из своих дворцовых покоев в замок в имении Фройденталь. Это старое обветшавшее здание не так давно перестроил из старого Нижнего замка и с большим вкусом отделал итальянский архитектор Паоло Ретти. В нем Вильгельмина и поселилась. При строительстве графиня вовсю присваивала стройматериалы, деревья, фонтаны, статуи и мебель, предназначенные для герцогского дворца в Людвигсбурге. Таким образом, во Фройдентале было воздвигнуто прекрасно отделанное трехэтажное строение, первый этаж которого именовали «померанцевым домом», из-за огромного количества цитрусовых деревьев в кадках. Летом их выносили в парк, украшенный выписанными из Италии фонтанами, и это редкое зрелище приводило в восторг современников.

Поначалу советники герцога завели было речь о разводе герцога с женой и вступлении в брак с какой-нибудь молоденькой принцессой, но эта сложная комбинация, учитывая скандальную репутацию Эбехарда-Людвига, требовала времени, а кронпринц с каждым днем таял на глазах. Тогда было решено попытаться восстановить супружеские узы с законной женой. 30 июня 1731 года герцог торжественно примирился с Иоганной-Элизабет, по поводу чего был подписан особый контракт, предусматривавший обязательство супруги родить наследника. Примирение было обставлено с большой помпой. В замке Тейнах собрались разряженные в пух и прах иностранные посланники, местная знать, без умолку играл оркестр, певец громовым голосом пел:

Враг изгнан навсегда! Ликуем,

От тяжкой напасти и козней

Бог в добрый час избавил нас!

После подписания контракта был представлен балет «Странствия Одиссея» с высоконравственной концовкой: разлучницу Цирцею поглощала огнедышащая гора, а добродетельная Пенелопа гнулась за прялкой в ожидании объятий возвратившегося мужа. После спектакля, во время которого герцог глаз не сводил с французской танцовщицы, изображавшей Цирцею в полупрозрачном одеянии, супружеская чета удалилась в опочивальню, а перед захлопнувшимися дверьми зазвучали мелодии итальянского квартета, навевавшие самые сладострастные фантазии.

Естественно, одним из самых почетных гостей на этом празднестве был одновременно зять и шурин герцога Карл-Вильгельм, маркграф Баден-Дурлахский. Он рассеянно наблюдал за ходом этого торжества лицемерия и в душе считал родича круглым дураком. Позволить толстой старой бабе сесть себе на шею и высосать из герцогства такую прорву денег — да это было подобно полной потере здравого смысла. Лично он устроил свою личную жизнь без столь безумных затрат и с возможностью постоянной смены впечатлений.

Девичий цветник маркграфа Баден-Дурлахского

После возвращения из Венеции в 1712 году Карл-Вильгельм решил серьезно заняться облагораживанием своего двора, с каковой целью приступил к созданию придворного театра. Он пригласил из Италии нескольких музыкантов и актеров, послал пару немецких музыкантов на год обучаться в Венеции, а для подготовки балета пригласил французов, балетмейстера и танцмейстера. Весь этот коллектив разместили в особнячке в Дурлахе, пустовавшем после изгнания оттуда запятнавшей себя неверностью фаворитки Эберхардины-Луизы. Примечательно, что вместе с этими жрецами искусства был выписан и католический священник, которому было вменено обеспечивать духовное здоровье этих людей, оказавшихся в совершенной изоляции в лютеранском окружении.

Карл-Вильгельм поддался всеобщему поветрию иметь роскошную резиденцию и великолепный двор. С этой целью он основал в 1715 году новую столицу, город Карлсруэ, причем совершенно на новом месте, в глухом лесу, где были прорублены просеки, и прямые, как стрелы, улицы веером расходились от дворца. К этому времени придворная капелла состояла уже из 32 музыкантов, труппа же включала в себя 70 молоденьких актрис, певиц и танцовщиц. В основном, это были девушки из бедных семейств, проживавших либо в самом маркграфстве, либо в его окрестностях. Они исполняли как женские, так и мужские роли. Их годовое жалованье составляло 30 талеров, к ним были также приставлены прачки и служанки. Всего на содержание театра уходило 6 000 гульденов в год, и при этом Карл-Вильгельм располагал уникальной возможностью выбирать из этого цветника себе любую девицу. Все они были молоды и свежи, а потому исключалась вероятность подцепить сифилис, который тогда свирепствовал в Европе.

За четыре года, с 1712 по 1716, этим коллективом было исполнено 40 опер. Когда в 1718 году в Карлсруэ переехали не только чиновники, но и труппа, девушек разместили в башне замка в одинаковых крошечных комнатушках, площадью примерно 10 кв. м. каждая. Естественно, по всей Европе тут же поползли слухи о гареме, который содержит маркграф Баден-Дурлахский. Девицы не только участвовали в представлениях, но в костюмах гусаров или гайдуков сопровождали его во время выездов и путешествий. Карлу-Вильгельму даже пришлось оправдываться при венском дворе, где воцарилось убеждение, что число девиц составляет несколько сотен. Смаковались такие пикантные подробности, будто бы они обслуживают его за столом в обнаженном виде или же изображают статуи в саду, делая неприличные жесты. Прусский король Фридрих-Вильгельм I со свойственной ему солдатской прямотой заявил, что «маркграф содержит множество шлюх». Карлу-Вильгельму пришлось представить свидетельство двух католических священников, что эти слухи не соответствуют действительности — при католическом императорском дворе такие свидетельства имели больший вес, нежели подтверждение лютеранских пасторов. Надо сказать, что лютеранские священнослужители порочной склонности маркграфа не одобряли и нередко с церковной кафедры в открытую осуждали ведущих неправедный образ жизни грешниц.

С этими девицами Карл-Вильгельм прижил множество побочных детей. Сохранилось документальное подтверждение на 20 человек, но, учитывая высокую детскую смертность в те годы, их наверняка было намного больше. Мальчикам при крещении давали имя, составной честью которого обязательно являлось «Карл», девочкам — «Карлина» или «Каролина». Маркграф заботился о своих отпрысках, отдавая сыновей на воспитание в семьи мелких чиновников или ремесленников. Никаких подарков своим наложницам он не делал, и те были вынуждены в складчину по два-три человека покупать себе дом, чтобы было где приклонить голову в случае отставки. Уже с 1722 года в башне проживала лишь половина певичек. Состав девиц постоянно обновлялся, место ушедших либо по профнепригодности, либо вследствие замужества занимали новые. Побочных дочерей в возрасте от 12 до 15 лет выдавали замуж за людей с устойчивой финансовой репутацией.

Всякие отношения с певичками Карл-Вильгельм прекратил лишь в 1732 году, когда ухудшавшееся состояние здоровья и удары судьбы (смерть сына, душевная болезнь невестки, потерявшей рассудок после вторых родов, и т. д.) заставили его задуматься о себе и состоянии своих владений, которые надлежало передать наследникам. Денег ему постоянно не хватало, и дворец маркграф построил себе деревянный, весьма непритязательного вида, заявив, что «лучше обитать в скромном жилище без долгов, нежели в роскошном, погрязнув в долгах». Тем не менее, он считал, что ловко устроился, в отличие от родича, который позволил графине фон Гревениц два с лишним десятка лет обирать себя и все герцогство.

В ожидании рождения наследника

Вскоре прошел слух, что герцогиня Иоганна-Элизабет ожидает рождения ребенка, и проповедники во всех церквях призывали народ молиться за благополучное разрешение супруги монарха от бремени, называя это чудом и сравнивая ее с библейской Сарой. Если бы эта беременность в действительности имела место, тогда сей факт поистине можно было бы приравнять к диву дивному, ибо герцогине стукнул пятьдесят один год, и она явно перешагнула порог детородного возраста. Однако невероятность события подтверждалась несомненно действительным чудом, отчего началось настоящее паломничество к эйнзидельскому боярышнику. Его посадил пращур вюртембергской династии Эбергард Бородатый по возвращении из Палестины, и сие с виду окаменевшее дерево внезапно дало новые побеги. Так что даже скептикам казалось невозможным усомниться в диковинной природе этого феномена.

Цепь событий, последовавших далее такой стремительной и бурной чередой, печально сказалась и на здоровье самого герцога. С некоторых пор его начали временами одолевать безотчетный страх и отчаяние, случались внезапные обмороки, приступы слабости, сопровождавшиеся обильным потоотделением. Поразмыслив, Эберхард-Людвиг возложил вину за это на Вильгельмину, явно напустившую на него порчу. Масла в огонь подлила жаждавшая мести герцогиня Иоганна-Элизабет, которая с удовольствие поведала ему, как, по ее мнению, эта чертовка несколько раз пыталась извести ее самое посредством отравленных пирогов или шоколада, в который было подмешано бог знает какое губительное средство.

В конце концов постоянные недомогания вывели Эберхарда-Людвига из себя, так что сообщение камердинера о том, что графиня фон Вюрбен предлагала ему восемьсот талеров за то, чтобы он добыл ей кровь герцога, послужило толчком к решительным действиям против отправленной в отставку метрессы. Графиня явно намеревалась сжить его со света! Был отдан приказ о ее аресте. Графиня же совершенно спокойно проживала в замке Фройденталь, не питая никаких опасений: имение было рыцарским поместьем, т. е. не подлежало юрисдикции Вюртемберга и не являлось частью территории герцогства. Отсюда вюртембергские военные не имели права преступать границу этого владения. Но герцогу было наплевать на все, когда на кону стояла его жизнь.

14 октября брат графини Карл-Людвиг при содействии Криппендорфа устроил в поместье графини ловлю жаворонков, причем уговорил хозяйку полюбоваться этим зрелищем. Ранним же утром 15 октября 1731 года в замке появился полковник Фридрих-Герман фон Штрайтхорст, оберфохт городка Фройденштадт, с приказом герцога и подразделением, состоявшим из отряда всадников и отряда гренадеров. Исполнение приказа фон Штрайтхорсту было весьма неприятно, ибо он состоял в хороших отношениях с графиней, а получением звания полковника целиком и полностью был обязан ей по той причине, что женился на ее камер-фрау фрейлейн Цобельтиц. Офицер направился прямиком в спальню хозяйки, которая еще не поднялась с постели, и объявил ей об аресте. Графиня принялась жаловаться на болезнь и плохое состояние здоровья, но Штрайтхорст уверил ее, что, по его разумению, арест не продлится долго. Все прошло относительно мирно, секретарь Криппендорф был знаком с частью прибывших военных и даже приказал накормить их завтраком. Считается, что приписываемая Штрайтхорсту фраза «Сейчас мы заберем жаворонка вместе с гнездышком» была сочинена более поздними мемуаристами, равно как и описание ареста, сопровождавшегося бесчинствами распоясавшихся стражников в замке.

Зато народ, прознав об аресте фаворитки, не знал никакого удержа. Хлынул поток пасквилей и карикатур, поносивших ее самым непристойным образом. В Каннштадте чучело графини под насмешки и радостные вопли толпы сначала отнесли в публичный дом, а затем выпороли и отволокли на живодерню.

Вильгельмина не сдается

Вильгельмину поместили под арест в так называемый городской замок. Она вся кипела негодованием, но, надо сказать, не произнесла ни одного дурного слова в адрес герцога, видимо, надеясь на примирение. В своих несчастьях Вильгельмина обвиняла родного брата Фридриха-Вильгельма, премьер-министра, который давным-давно мечтал полностью завладеть поместьем Вельцхайм. Ее чрезвычайно возмущало предательство брата, который, по ее словам, «был обязан ей каждой пуговицей на своем придворном мундире». 23 ноября того же года скончался наследный принц, и от Вильгельмины отшатнулись последние сторонники, осознавая, что, ввиду отсутствия наследника дело попахивает воцарением принца Карла-Александра, чью милость необходимо как можно скорее завоевать. Графиню продолжали держать под арестом, в довольно мало стесненных условиях. Это позволяло ей беспрепятственно управлять своими поместьями и, пользуясь связями при венском императорском дворе, пытаться создать там мнение в свою пользу, упирая на неправомочность ареста.

Знакомые еврейские финансисты вполголоса доверительно делились со своими клиентами вполне обоснованным мнением, что неразумно держать капиталы в Вюртембергергском герцогстве, где законность является столь шаткой. Эти слухи моментальной разнеслись по самым удаленным уголкам Европы. Графине без особого труда удалось найти поддержку в лице швабского имперского рыцарства, заявившего, что арест графини в вольном имперском рыцарском поместье Фройденталь можно рассматривать не иначе, как попрание его, свободного рыцарства, привилегий. Однако герцог, люто ненавидевший это ветхозаветное братство как преграду своим самодержавным устремлениям, сделал очень ловкий ход. Он учтиво принес свои извинения и изъявил готовность пойти рыцарям навстречу в вопросе, который давным-давно служил камнем преткновения между славными рыцарями и вюртембергскими герцогами. Речь шла об освобождении владельцев рыцарских поместий от налога на вино. Те живо смекнули, что, настаивая на своих свободах, они сберегут одну только честь, отозвавши же жалобу, сэкономят почти семьдесят тысяч гульденов. Практические соображения взяли верх, протест рыцарей был отозван, и поданная графиней в Вене жалоба потеряла всякий смысл.

Графиня фон Вюрбен явно не желала настроить против себя герцога, утверждая, что тот всего лишь последовал дурной рекомендации своих советников. Ее главной целью было вновь вернуться ко двору. Однако после неудавшегося побега 15 мая 1732 году ее перевели под строжайший надзор в замок Хоэнурах.

Криппендорф, в доказательство того, что виновником своего падения она считала родного брата, приводит строки, вырезанные ею бриллиантом на оконном стекле замка: «Не кричи столь громко, о брат мой, там, где я теперь, вскоре можешь оказаться ты сам». Сохранились также сочиненные ею стихи, где основным мотивом является то, что Господь в конце концов накажет завистников, плетущих ложные наветы, а правда восторжествует.

Тем временем в герцогском замке шли торжественные приготовления к родам герцогини. В июле 1732 года роды так и не состоялись, и все как-то растворилось в тишине — беременность оказалась притворной. Без особого шума персонал спешно подготовленных детских покоев распустили лишь в мае 1733 года.

Путь в изгнание

19 декабря 1732 года было оформлено и подписано так называемое «Урахское соглашение» между герцогом и графиней, согласно которому она должна была вернуть герцогу все ценные предметы и документы и дать обязательство никогда более не появляться в Вюртемберге. Знакомые еврейские финансисты не подвели и ловко опутали ее имущество сетью таких сложных кредитных отношений, что теперь многие были заинтересованы в сохранении оного, а не в его безусловной конфискации. Герцогский лен, поместье Вельцхайм, переходил к ее братьям Фридриху-Вильгельму и Карлу-Людвигу. За имения Гохсхайм, Штеттен и Бренц ей выплачивалось возмещение в сумме 125 000 гульденов, причем она сохраняла за собой право пользоваться доходами с некоторых своих владений. Поместье Фройденталь герцог купил за 85 000 талеров, что было очень хорошей ценой. Помимо этого графиня обладала своими значительными средствами, так что, обретя свободу весной 1733 года, она уехала в Берлин. Ее карету до границы Вюртемберга сопровождал усиленный военный конвой во избежание нападения возбужденной черни. Вдоль всей дороги стояли вереницы людей, сопровождавшие ее бранью и швырявшей комками грязи. Бесстрашные мальчишки улюлюкали и норовили попасть камнем в окно ее золоченой кареты. За каретой тянулся нескончаемый обоз с мебелью, утварью, одеждой. Графиня вывезла из Фройденталя все дочиста. Как показывала впоследствии на суде кто-то из прислуги, «не осталось даже самой мелкой утвари».

Через Хайлборонн и Мангейм она направилась в столицу Пруссии, где и прожила до своей кончины в 1744 году, пользуясь покровительством сначала короля Фридриха-Вильгельма I, а затем Фридриха II (напоминаем, что по рождению она была подданной Пруссии). Как писал почти веком позже немецкий историк Пфафф, «так закончилось время, которое лишь раз имело место в истории Вюртемберга, господство женщины, последствия которого еще долго сказывались на этой стране, и которые оказались столь пагубны для Вюртемберга, потому что из-за нее была поколеблена старая, прочная репутация княжеского дома в Германии».

Но графиня вовсе не походила на жалкую изгнанницу. Он была очень богатой женщиной. Издание «Генеалогический архивариус»[20] в 1735 году сообщало, явно преувеличивая: «Она собрала богатство в несколько тонн золота из наличных денег, не считая ювелирных изделий, драгоценностей и серебряной посуды». Тем не менее, король Пруссии был кровно заинтересован в том, чтобы это огромное состояние пошло на пользу его государству и не желал его перемещения за границу.

Как уже было сказано выше, Вильгельмина не имела своих детей. Когда в 1733 году в возрасте всего 45 лет скончался ее брат Карл-Людвиг, оставив целый выводок несовершеннолетних детей, она удочерила племянницу Шарлотту-Вильгельмину (1720–1771) и увезла ее в Берлин.

В столице Пруссии она сняла квартиру в доме генеральши Герсдорф. Нельзя сказать, что судьба позволила ей спокойно наслаждаться жизнью в полном материальном довольствии.

Козни наследника герцога Эберхарда-Людвига

31 октября 1733 года от апоплексического удара скончался герцог Эберхард-Людвиг, ввиду отсутствия прямого наследника на престол взошел его двоюродный брат принц Карл-Александр Вюртемберг-Виннентальский (1684–1737). Эта побочная ветвь династии была бедна настолько, что отец принца, умирая, за неимением средств обратился к нескольким европейским монархам с просьбой принять своих несовершеннолетних сыновей на военную службу. Принц Карл-Александр еще в двенадцатилетнем возрасте встал под знамена императора Священной Римской империи, воевал в Венгрии, Германии, Италии, Нидерландах и Сербии, прославился как выдающийся полководец. Он заслуженно считался правой рукой принца Евгения Савойского, получил звание имперского фельдмаршала, был назначен наместником в Белграде и во всем Сербском королевстве, стал кавалером ордена Золотого руна. Во всех домах герцогства висела репродукция картины, изображавшей, как этот славный вояка во главе семисот алебардщиков под жесточайшим обстрелом турецких пушек идет на приступ укреплений при осаде Белграда.

Этот мужественный облик принца совершено затмевал тот в высшей степени нежелательный факт, что он еще в 1712 году перешел в католичество. Лично ему это не представлялось помехой, хотя в ту пору, когда в памяти людей еще не изгладились окончательно ужасы Тридцатилетней войны, вероисповедание даже незначительного немецкого суверена играло большую роль. При вступлении на престол принц дал торжественную клятву соблюдать все права лютеранского населения Вюртемберга, но, будучи человеком действия, новый монарх тут же попытался начать осуществлять свои очень амбициозные планы по содержанию большой постоянной армии и расширению владений герцогства. На пути его стояла непреодолимая преграда в виде отсутствия финансовых средств. Сам он всю жизнь привык жить одним днем, жалованье получал скудное для поддержания соответствующего его положению (читай, роскошного) образа жизни и быстро промотал солидное приданое, полученное за женой Марией-Августой, дочерью богатейшего князя Турн-и-Таксис. Как военный, он ничего не понимал в экономике, но, тем не менее, пришел в ужас от жалкого состояния финансов герцогства. То ли ему умело напели в уши, то ли он не пожелал пятнать память покойного герцога, пустившего по ветру бешеные деньги на строительство великолепных чертогов в Людвигсбурге и содержание ослепительного двора, поглощавшее 25 % от бюджета государства, но Карл-Александр решил отыграться на семейке Гревениц.

По его приказу был арестован и заключен в крепость Хоэнтвиль брат графини, премьер-министр Фридрих-Вильгельм фон Гревениц, вынужденный просидеть в заключении с 1734 по 1735 год. В конце концов он отказался от своих владений за скромную сумму 65 000 гульденов. После освобождения отставной сановник отправился в Вену, где обладал некоторыми связями при императорском дворе и до самой своей кончины в 1754 году безуспешно пытался строить козни против вюртембергского герцога.

Герцог Карл-Александр обратился к прусскому королю с требованием не принимать семью Гревениц, а графиню поместить под арест до выяснения всех обстоятельств ее пагубной деятельности. В своем обращении он напоминал, что Кристина-Вильгельмина приехала в Вюртемберг нищей, но обогатилась, вступив в сговор со своим братом Фридрихом-Вильгельмом, тайными советниками Шютцем и Шунком с целью отстранения герцога Людвига-Эберхарда от управления страной. Карл-Александр считал, что не стоит ни предоставлять убежище женщине, пользующейся столь дурной славой, ни оказывать ей поддержку в противодействие правомерным претензиям, предъявляемым ее семье правящей династией Вюртемберга на основании доказанных, уголовно наказуемых фактов.

Герцог обнаружил дела герцогства состоящими в невообразимом хаосе, к тому же наличествовали долги на сумму свыше миллиона гульденов. Что же касается семьи Гревениц, то, по мнению герцога, «пришла пора выжать эти чрезмерно набухшие губки», и он-де обладает полным правом забрать имущество и капитал графини. Карл-Александр даже попытался довольно неуклюже предложить прусскому королю нечто вроде взятки в виде нескольких «долговязых парней» для его гвардии, к которым, как известно, тот питал ярко выраженную слабость. В ответ Фридрих-Вильгельм I, не мудрствуя лукаво, возобновил действие охранной грамоты, выданной семье Гревениц еще в 1709 году его отцом и продленной в 1716 году им самим. Причем под грамоту подпадала не только сама графиня, но и вся ее родня, челядь и имущество. Хотя затея с процессом против графини с самого начала выглядела совершенно бесперспективной, в особом присутствии уголовного суда Вюртемберга слушалось возбужденное против нее дело, обвинения по которому предъявил лучший юрист герцогства, прославившийся на всю Германию своей неподкупностью, профессор университета в Тюбингене Мориц-Давид Гарпрехт. Список злодеяний выглядел более чем убедительно: «двоемужество, двойное, повторное и многолетнее прелюбодеяние, троекратное покушение на жизнь герцогини Иоганны-Элизабет, оскорбление его герцогского величества, двухкратное вытравливание плода, подлоги, мошенничество и обман». После тщательного расследования суд вынес преступнице смертный приговор.

Поскольку графиня в свое время получила титул от императора Священной Римской империи, утверждение и исполнение приговора должно было последовать от императорского суда в Вене, куда из Штутгарта отправили специального дипломатического представителя барона фон Цеха. Тот потратил сто сорок три тысячи гульденов на подкуп императорских советников, но натолкнулся на сопротивление протестантских князей против герцога-католика. Карлу-Александру дали понять, что доводить дело до крайности нежелательно, лучше кончить дело полюбовным соглашением. Его условия было поручено разработать придворному финансисту прусского короля Моше Леви Гумбертцу, зятю графини (мужу ее удочеренной племянницы Шарлотты) барону фон дер Гольцу, новому секретарю графини Роттербергу и придворному финансисту герцога вюртембергского Иозефу Зюссу. Финансисты обставили все так, что по виду договор должен быть выгоден для герцога, а на самом деле — для графини, ибо оба они вели с Вильгельминой собственные дела. Первоначально эти пройдохи будто бы выторговали в пользу герцога триста двадцать три тысячи гульденов, но затем дело повернули так, что герцог должен был выплатить графине сто пятьдесят восемь тысяч гульденов. Правда, графиня потом долго предъявляла претензии к Гумбертцу за недоданные деньги (он даже провел некоторое время в тюрьме), но этот прожженный делец клялся и божился, что они ушли на удовлетворение каких-то кредиторов. Зюсс же выставил герцогу счет за оказанные в этом деле услуги на пять тысяч гульденов.

Зять-кляузник

Так что графиня, учитывая ее собственное солидное состояние (по слухам, оно составляло около полумиллиона гульденов), зажила в Берлине обеспеченной, хотя и не вполне спокойной жизнью. В 1735 году она выдала Шарлотту-Вильгельмину за барона Георга-Конрада фон дер Гольца (1704–1747), генерал-майора кавалерии, которого ценили как Фридрих-Вильгельм I, так затем и Фридрих II, поручавшие ему всякие важные секретные задания. У жениха было поместье в Восточной Померании и дом в Берлине. Вначале графиня планировала выдать Шарлотту за графа Иозефа Турн-и-Таксис, но этот брак не состоялся, и невеста пошла под венец с бароном фон дер Гольцем. Свадьбу почтил своим посещением король, что было сочтено проявлением высочайшей милости.

Разумеется, король дал защиту графине фон Вюрбен, руководствуясь не столько гуманными, сколько чисто прагматическими соображениями. Ему было желательно, чтобы ее огромный по меркам того времени капитал поработал на рост экономики Пруссии. Для этого вюртембергская изгнанница должна была осесть в Берлине на постоянное жительство, но, судя по ее поведению, она будто бы и не собиралась делать этого. Король постоянно наседал на Вильгельмину, чтобы она приобрела в Берлине дом, но, напуганная потерей своей недвижимости в Вюртемберге, та отнюдь не спешила обзаводиться гнездышком в Пруссии. Весной 1737 года графиня обратилась за разрешением съездить на лечение в Висбаден, а также во Франкфурт-на-Майне для «улаживания некоторых дел».

Барон фон дер Гольц почуял что-то неладное и написал королю письмо об имевшихся у него подозрениях, что графиня может не вернуться в Берлин, а потому либо не стоит выдавать ей разрешение, либо стребовать с нее оставить залог на сумму 24 000 талеров.

Здесь следует объяснить, откуда взялась эта цифра. Хотя в сообщении газеты о свадьбе племянницы графини с генерал-майором кавалерии говорилось о 100 000 талеров приданого, на самом деле новобрачный получил 30 тысяч и обещание о выплате еще 24 тысяч позднее. Королю эти опасения показались обоснованными, и он передал дело на рассмотрение своему министру Иоганну-Морицу фон Фибану. Тот счел, что графиня собирается вывезти свое состояние из Пруссии, и отказал ей в разрешении на поездку под предлогом еще незавершенного спора с финансистом Моше Леви Гумбертцем по вюртембергскому урегулированию. Графиня почувствовала за этим происки фон дер Гольца и предложила оставить в качестве залога серебро и мебель в своей квартире. Министр, убедившись в ценности залога, согласился на отъезд, но негласно отдал почтовому ведомству распоряжение не давать графине лошадей. 14 апреля король окончательно отказал в разрешении на поездку, а фон дер Гольцу посоветовал помириться с графиней.

Только в июле Вильгельмине удалось достичь примирения с зятем, после чего ей была разрешена свобода передвижения. Однако, когда она в октябре собралась выехать в Галле для встречи с деловыми людьми из Франкфурта, ей опять не дозволили уехать в путешествие. Тогда графиня изъявила желание оставить в качестве залога на своей квартире запечатанный железный ящик с серебром и драгоценностями на 24 тысячи талеров, ибо зять усомнился в том, что получит право претендовать на ее наследство, как то было обусловлено брачным контрактом. Дабы доказать свою приверженность проживанию в Берлине, графиня была вынуждена в 1738 году приобрести у генеральши фон Лилиен за 7100 талеров дом на Бургштрассе на берегу Шпрее, напротив Городского королевского замка и собора. Генеральша до продажи сдавала его в наем послу Российской империи Альбрехту фон дер Литу. После покупки дома Вильгельмина подала прошение королю об освобождении дома от всяческих обременений, в частности, от постоя военных, на что король дал согласие. Однако когда графиня после этого вновь собралась на лечение в Швальбах, ей не дали разрешения, и, по выражению фон дер Гольца «она метала громы и молнии». Зять предлагал, чтобы для подтверждения намерения остаться в Пруссии графиня купила в Пруссии имение или потратила часть своей наличности. Только после того, как стало окончательно ясно, что она не собирается покидать Пруссию, ей вернули свободу передвижения, но отношения с семьей племянницы были вконец испорчены.

Графиня скончалась 21 октября 1744 года и в своем завещании отомстила супругам фон дер Гольц. Половину своего состояния она отказала двум братьям Шарлотты-Вильгельмины, другую же половину оставила в пользование Шарлотте и ее детям[21]: они могли пользоваться этими деньгами, но не могли перевести их на фон дер Гольца. После их смерти наследство переходило к семье Гревениц по мужской лини. Это доказывает, насколько была сильна приверженность графини ее семейству. Остается добавить, что барон фон дер Гольц скончался в 1747 году после тяжелой болезни, завершившийся апоплексическим ударом, оставив беременную жену и шестерых детей. Графиню фон Вюрбен погребли в берлинской церкви Святого Николая, захоронение было утрачено во время бомбежек 1945 года. Это доставило глубокое огорчение историку Даниэлю Шульцу, изучавшему историю жизни «погубительницы отечества». Ему удалось найти надгробную доску с ее захоронения, и он надеялся по останкам восстановить внешний облик графини фон Гревениц, но надежда эта не оправдалась.

Так закончилась жизнь этой удивительной женщины, роман которой с герцогом вюртембергским в течение четверти века будоражил умы всей Европы. У читателя может возникнуть вопрос, какое дело нам до похождений вюртембергского герцога, имевшим место три века назад в государстве, ныне превратившемся всего-навсего в одну из земель Федеративной Республики Германия. Однако на самом деле правящая вюртембергская династия была связана весьма тесными узами с семьей Романовых.

Герцог Карл-Александр Вюртембергский правил недолго и внезапно скончался от апоплексического удара в 1737 году, не успев воплотить в жизнь свои амбициозные планы. После него осталось четыре сына и дочь, которым по малолетству назначили опекунов. Мальчиков вскоре отдали на воспитание при прусском дворе, дабы избежать воздействия на них со стороны австрийской династии Габсбургов. Как только старшему из них, Карлу-Евгению (1728–1793), исполнилось 16 лет, он взошел на престол и продолжил мотовскую деятельность своих предков по разорению герцогства.

Он практиковал совершенно самодержавный стиль правления и из кожи вон лез, чтобы его двор принадлежал к одному из самых блестящих в Европе, так что беды вновь излились на Вюртемберг обильным дождем. Замка в Людвигсбурге ему было мало, он воздвиг еще четыре новых. Герцог женился на племяннице прусского короля Фридриха II Великого, но та не вынесла его бесконечных любовных похождений и через восемь лет сбежала обратно в родительский дом. Он имел обыкновение содержать одновременно по нескольку любовниц, не стоит заморачиваться здесь их перечислением, ибо имя им поистине легион. Достаточно будет сказать, что Карл-Евгений официально признал своими законными 77 детей.

В истории культуры Германии он прославился в основном тем, что упек на 10 лет в крепость Асперг поэта Кристиана Шубарта, высмеявшего герцога и его основную любовницу Франциску фон Эртинген (1748–1811), для которой монарх добился у императора титула графини фон Хоэнхайм. Вторым его великим деянием было жестокое преследование выдающегося немецкого поэта и драматурга Фридриха Шиллера, служившего военным врачом в его гренадерском полку. В результате тот был вынужден под покровом ночи бежать из страны по горным тропам, выбрав время, когда герцог закатил помпезный праздник с фейерверком по случаю посещения русского цесаревича Павла, женатого на его племяннице, принцессе Софии-Доротее. Познав на собственной шкуре все мерзости жизни в небольшом государстве под гнетом самодержавного правителя, Шиллер впоследствии самым отменным и достоверным образом изобразил их в своем творчестве, в особенности ярко в драме «Коварство и любовь», которая, к сожалению, нечасто ставится на российской сцене.

На склоне лет герцог Карл-Евгений вступил в морганатический брак с Франциской фон Хоэнхайм, которая оказала на него некоторое благотворное влияние, стараясь превратить его из тирана и гуляки в заботливого отца народа. Он с большим рвением занялся сельским хозяйством и вопросами образования и просвещения. Герцог не только освободил из заключения поэта Шубарта, но и назначил его директором придворного театра и дал разрешение на издательскую деятельность. Когда герцог лежал на смертном одре, с ним помирился и Фридрих Шиллер. Невзирая на наличие целой роты побочных отпрысков, законного наследника монарх он не оставил, поэтому на троне по очереди сменились два его брата, Людвиг-Евгений и Фридрих-Евгений.

Русский след в Вюртемберге

Прусский король Фридрих II Великий благосклонно относился к отданным ему на воспитание детям вюртембергского герцога, особо отличив среди них Фридриха-Евгения (1732–1797). Хотя тот предназначался для церковной карьеры, но после получения весьма разностороннего образования предпочел военную стезю и весьма отличился на ней. Король Фридрих II ценил молодого человека и устроил его брак со своей племянницей Фридерикой Доротеей Софией, дочерью маркграфа Бранденбург-Шведтского. У четы родилось 12 детей, причем через дочерей, единственным приданым которых была голубая кровь, эта обедневшая знать породнилась с самыми могущественными государями Европы. Старшая дочь, София Доротея Августа (1759–1828), вступила в брак с овдовевшим наследником русского престола, цесаревичем Павлом, другая, Елизавета Вильгельмина Луиза — с австрийским императором Францем II.

Выйдя замуж в Россию, София-Доротея приняла православие и получила имя Мария Федоровна. Ее брат Фридрих (1754–1816) несколько лет служил при русском дворе. Екатерина II пожаловала ему чин генерал-лейтенанта и назначила генерал-губернатором Финляндии, правда, тогда это был всего-навсего небольшой район вокруг Нарвы. По смерти отца-герцога он взошел на трон Вюртемберга, его правление пришлось на сложный период наполеоновских войн. Фридрих вступил в союз с Наполеоном Бонапартом и не прогадал: тот лишил самостоятельности и подчинил Вюртембергу несколько небольших германских владений. В результате территория герцогства увеличилась вдвое, его население возросло до 1,4 млн жителей, а в 1806 году получило статус королевства, и Фридрих стал первым королем. Его дочь Катарина вышла замуж за Жерома, короля Вестфальского, младшего брата императора Наполеона.

Императрица Мария Федоровна родила в браке 10 человек детей, из которых выжили девять. Одна из ее дочерей, великая княжна Екатерина Павловна (1788–1819), в первом браке была замужем за принцем Ольденбургским, но, рано овдовев, вновь вступила в брак с сыном короля Фридриха I Вюртембергского, своим двоюродным братом по линии матери, кронпринцем Вильгельмом Францем Карлом (1781–1864). Хотя заключение этого союза не было лишено определенных политических соображений, но, по сохранившимся документам, началом его стал бурный роман между Екатериной и Вильгельмом, возникший в 1814 году. Кстати, выдающийся австрийский фельдмаршал Радецкий считал, что в то время Вильгельм был единственным стоящим генералом в коалиционных войсках, воевавших против Наполеона. Для женитьбы на Екатерине Вильгельму пришлось пойти на развод со своей супругой Шарлоттой, урожденной баварской принцессой. Основанием для расторжения брака послужил тот факт, что вюртембергского принца принудил к заключению брака ставший ненавистный всем низвергнутый Наполеон Бонапарт.

В 1816 году, после смерти свекра, Екатерина Павловна стала королевой Вюртемберга. Любимая сестра императора Александра I, была умной, хорошо образованной женщиной с большими политическими амбициями. Ей досталась совершенно разоренная войной и недородами страна (80 % населения были дремучими крестьянами), и она положила много сил на восстановление экономики и проведение социальной политики, вложив много своих личных средств. Остается только сожалеть о том, что ранняя смерть в 1819 году не дала ей довести до завершения все задуманные планы, в особенности в области образования, здравоохранения и превращения Штутгарта в центр немецкого национального искусства.

Но родственные связи Романовых с вюртембергским королевством со смертью Екатерины Павловны не прервались. В 1846 году в Штутгарте приветствовали новобрачных, наследного принца Карла Фридриха Александра и его жену, великую княжну Ольгу Николаевну (1822–1892), дочь российского императора Николая I. Эта красивая и умная девушка приходилась внучкой императрице Марии Федоровне и племянницей королеве Екатерине Павловне. В 1864 году, после смерти короля Вильгельма I (мужа Екатерины Павловны), она стала королевой Вюртемберга. Подобно своей тетке, Ольга много занималась благотворительностью и скончалась в 1892 году, «уважаемая и любимая всем вюртембергским народом». Так династические узы более века прочно связывали холодный Санкт-Петербург с одной из самых плодородных и красивых земель Германии.

Частная жизнь короля Фридриха-Вильгельма II Прусского

Фридрих II Великий и его родня

Прусский король Фридрих II Великий из немецкой династии Гогенцоллернов, невзирая на все свои претензии называться просвещенным монархом, был законченным женоненавистником и ощущал себя полностью свободным только в обществе мужчин. Судьбе же было угодно проявить в отношении него изящную иронию: значительная часть его правления пришлась на то время, когда в Европе, как никогда ранее, у кормила самых значительных государств оказались дамы. Австрийскими землями императрица Мария-Терезия, в России после кончины Елизаветы I очень быстро воцарилась, не без содействия Фридриха сосватанная в жены наследнику престола, его дальняя родственница Екатерина II, как-то не проявлявшая особого почитания кровных связей. Во главе Франции официально стоял король, опиравшийся на министров, но при Людовике ХV в политику беспрестанно вмешивалась амбициозная маркиза де Помпадур[22], а слабохарактерным Людовиком ХVI, при постоянной смене его министров, если верить пересудам, вертела, как хотела, его жена, австриячка Мария-Антуанетта из династии Габсбургов. Ее сестрица Мария-Каролина, состоявшая в браке с королем неаполитанским и обеих Сицилий Фердинандом IV, буквальным образом вила из августейшего супруга веревки. Вынужденный действовать в окружении, по его собственному выражению, «власти в нижних юбках» и монархов в роли манекенов, король Фридрих Великий превратился в натурального мизантропа. Он вымещал свою злость на ближайших родственниках, и, каким бы странным это ни могло показаться, больше всего от него доставалось наследникам престола.

Детей у самого Фридриха II не было (с подробностями его личной жизни читатель может ознакомиться в главе «Фаворитка под вопросом» моей книги «Танцующие фаворитки»), по этой причине он сначала назначил своим наследником следующего по старшинству брата Августа-Вильгельма (1722–1758). Принц Август-Вильгельм был любимым сыном их отца, короля Фридриха-Вильгельма I, что, надо полагать, служило тайным предметом зависти старшего брата, которого папаша-монарх держал в черном теле, и это еще мягко сказано. Едва Фридрих II взошел на трон, как тут же начал терзать своих братьев и сестер. Маркиз де Валори, французский посланник в Пруссии, писал об этом следующее: «По отношению к своим братьям, принцам, вел он себя жестоко и высокомерно, держа их в состоянии такой зависимости, к которому он сам при своем отце, державшем всех в страхе и испуге, никогда не смог привыкнуть». Возможно, не допускать их к каждодневному участию в принятии решений не было столь уж неразумным шагом. В своем «Политическом завещании» в 1752 году Фридрих II писал, что «принцы королевской крови представляют собой сущее бедствие, ибо мнят себя слишком важными, чтобы подчиняться приказам. Они должны быть почитаемы согласно их рангу и ничего более». Король сделал исключение лишь для принца Генриха, чьи незаурядные таланты как командира и дипломата он быстро признал и использовал. Другие же два брата, Август-Вильгельм и Август-Фердинанд, должны были служить в армии и немедленно увольнялись оттуда, как только обнаруживали, по мнению короля, свою непригодность.

Особенно жестоко обходился он с Августом-Вильгельмом. Фридрих безапелляционно приказывал ему, что он должен делать и даже указывал, что читать, и регулярно устраивал брату разнос по всем его действиям в качестве офицера. Особенно тяжелый удар был нанесен ему в 1754 году, когда Август был смещен с должности командира полка кирасиров и вместо него был назначен генерал-майор Дризен. На принца, таким образом, было прилюдно поставлено клеймо несостоятельного офицера. Как оказалось, все худшее еще ожидало его впереди. После отступления из Силезии вследствие поражения при Колине в 1757 году Фридрих II не только распек своего брата самым унизительным образом, но и обвинил его в трусости и неспособности:

— Меня доконали не мои враги, а убогие решения, принятые вами, — заявил он брату ледяным голосом, не допускавшим никаких возражений.

Военные специалисты-историки считают такой приговор несправедливым, ибо Август, отягощенный всеми пушками, палатками и понтонами, которые бросил на произвол судьбы Фридрих при собственном отступлении, в исключительно сложных условиях сделал все, что мог, в отличие от позорного бегства Фридриха в 1744 году из Богемии.

Фридрих II был столь же жесток к своему брату и в отношении его личной жизни. Принц Август был глубоко несчастлив в своем супружестве с принцессой Брауншвейг-Вольфенбюттельской. Это было весьма прискорбным фактом, ибо принц (который являлся предметом вожделения не только женщин, но и мужчин) был, по утверждению современников, «прекрасен как ангел». В 1950 году он имел несчастье безумно влюбиться в фрейлину своей матери, вдовствующей королевы Софии-Доротеи, Софи-Мари фон Паннвиц, весьма пригожую девицу. Близость ко двору у этой дворянки была наследственной. Ее мать, Иоганна-Мария фон Паннвиц, очень красивая женщина, состояла фрейлиной и личным другом королевы Софии-Доротеи, супруги короля Фридриха-Вильгельма I, отца Фридриха II Великого и принца Августа. Она имела репутацию истинного столпа высокой нравственности и дамы безупречного морального облика. Короля Фридриха-Вильгельма I амурные похождения вообще-то не интересовали, но его, по свидетельству дочери, принцессы Луизы, чем-то привлекла эта фрейлина его жены. Столкнувшись с ней на узкой лестнице герцогского замка, где шли приготовления к свадьбе его сына, он без лишних околичностей попытался облапать ее. Однако дама не растерялась и не покорилась бессловесно притязаниям своего повелителя, но отвесила ему со всего размаха такую оплеуху, что до крови расквасила ему и нос, и рот. Урок вышел на славу: король больше не повторял подобных попыток, но отныне не без оттенка уважения называл госпожу фон Паннвиц не иначе как «злой ведьмой».

В возрасте 14 лет ее дочь Софи-Мари поступила на службу фрейлиной к королеве Софии-Доротее. Девица, подобно матери, отличалась высокими моральными качествами и, по сути, всю свою жизнь воплощала собой старую, в высшей степени набожную и консервативную Пруссию. Вряд ли можно расценить любовь Августа-Вильгельма, наследника престола, необыкновенной удачей, выпавшей на ее долю. По свидетельству современников, девичье сердце не осталось равнодушным к его чувству. На принца нашло какое-то настоящее безумие, временами он совершенно терял самообладание. Именно по заказу принца придворный художник Антуан Пенье написал портрет этой молодой восхитительной особы. Но с точки зрения приличий и сохранения непорочной чести дворянской барышни дело грозило принять неблагоприятный оборот для репутации Софи-Мари.

Август-Вильгельм умолял брата-короля разрешить ему развестись с женой и вступить в брак с Софи-Мари. Это еще больше усилило неприязнь Фридриха II Великого к брату, разумеется, никакого разрешения он не дал. Это еще больше разожгло страсть несчастного принца. Мало того, что Август-Вильгельм преследовал девицу своими домогательствами, так еще и терзал бесконечными приступами бешеной ревности. Добродетельная родня Софи-Мари решилась на кардинальный шаг: в 1751 году девушку скорехонько выдали замуж за ее двоюродного брата, графа Иоганна-Эрнста фон Фосса. Принц непременно хотел присутствовать на церемонии бракосочетания и в самый кульминационный момент обряда упал в обморок. Новобрачная, как добропорядочная жена, последовала за мужем к месту его службы в качестве главы местного управления Магдебурга.

Можно представить себе, какие чувства питал к своему брату Август-Вильгельм. Несправедливая оценка его действий во время войны только усугубила его скрытую неприязнь к королю, денно и нощно отравлявшую ему жизнь. Совершенно падший духом Август-Вильгельм был уволен из армии, вернулся в свою резиденцию в Ораниенбурге и умер там в следующем году в возрасте тридцати пяти лет, официально — от менингита, а по мнению близких и сочувствовавших ему людей — от разбитого сердца. После кончины Августа кронпринцем был объявлен его старший сын Фридрих-Вильгельм (1744–1797).

Непутевый наследник престола

Надо сказать, что король Фридрих весьма прозорливо забрал его у родителей в возрасте еще трех лет, дал ему опытного наставника, обеспечившего хорошее образование. Хотя обоих родственников, казалось бы, должна была бы объединить общая любовь к военной службе и музыке (Фридрих был отличным флейтистом, а его племянник — одаренным виолончелистом), согласия между родственниками не получилось. Во время Семилетней войны, когда прусская армия часто находилась на грани полного уничтожения, Фридрих-Вильгельм сопровождал своего дядю в походе, принимал участие в военных учениях. Он вымахал в настоящего великана, в 1762 году плечом к плечу с опытными воинами встал в строй во время осады Швайдница и сражения при Буркерсдорфе. Он удостоился от дяди похвалы за проявленную храбрость и был назначен командиром Потсдамского пехотного полка. Однако популярность молодого принца среди солдат начала вызывать беспокойство у короля, ибо он боялся, что кронпринц затмит его славу победоносного полководца, и постепенно его доброжелательное отношение к наследнику начало охлаждаться. Во всяком случае, он не счел нужным посвящать его в дела управления государством, чему сам отдавал много времени, лично вникая порой в самые незначительные мелочи. Фридрих II решил, что пока племяннику следует заняться обеспечением продолжения рода Гогенцоллернов, и в двадцатилетнем возрасте женил его в 1765 году на кузине, принцессе Элизабет-Кристине Брауншвейг-Вольфенбюттельской. Этот брак был заключен исключительно по политическим соображениям для укрепления выгодного союза с герцогством Брауншвейг-Вольфенбюттельским.

Фридрих-Вильгельм был неглуп, но беспечен, экстравагантен и очень рано пустился в погоню за наслаждениями. Он вступал в беспорядочные связи с актрисами и танцовщицами, меняя их как перчатки. Содержание от двора принц получал самое скудное — дядя имел репутацию натурального скупердяя, — а потому вечно испытывал нужду в деньгах. Его молодая супруга была недурна собой, умна, обаятельна, популярна при дворе и, полностью сознавая, что принадлежит к числу незаурядных женщин, ожидала, что муж должен обхаживать ее, добиваясь полного сердечного согласия. Фридрих-Вильгельм не собирался тратить время и душевные силы на подобные изыски, предпочитая одерживать легкие победы над женщинами с более простыми запросами. Ему претил этот навязанный из политических соображений брак, и он пустился в разгул, что заработало ему среди берлинцев добродушное прозвище «толстый шалопай». Оскорбленная Элизабет-Кристина решила отомстить неверному мужу, последовательно сменив несколько любовников из среды офицеров.

В 1767 году принцесса родила дочь, но для продолжения династии это не имело никакого значения, особенно ввиду наличия веских оснований для того, чтобы усомниться в отцовстве Фридриха-Вильгельма. В 1769 году ветреная женщина опустилась до того, что вступила в связь с неким музыкантом Пьетро, забеременела и решила бежать с ним в Италию. Однако этот план был своевременно раскрыт, музыканта арестовали и отправили в Магдебург, где его предали казни. Элизабет-Кристина избавилась от подозрительной беременности, наглотавшись какого-то зелья, но на этом скандальная романтическая история отнюдь не была поспешно предана забвению по соображениям приличий. Фридрих-Вильгельм уцепился за повод отделаться от ненавистной жены и потребовал от дяди развести его с недостойной супругой, замыслившей усадить на трон Пруссии бастарда.

Король серьезно отнесся к этому доводу, и в апреле 1769 года племяннику-рогоносцу был скорехонько оформлен развод. Виновницу заключили в замок в Штеттине вначале в довольно стесненных условиях, но постепенно ограничения были смягчены. Впоследствии принцесса осталась в этом городе на поселении с небольшой пенсией, дожила там до самой смерти в весьма преклонном возрасте и скончалась, оплакиваемая жителями как добрейшее и милосерднейшее создание. Тем не менее, король Фридрих II возложил вину за развод на мужа, отметив в своих мемуарах, что «молодой безнравственный супруг ежедневно нарушал верность ей».

Обеспокоенный монарх поставил перед своими придворными советниками задачу как можно быстрее найти забубенному племяннику невесту. Как это было заведено у Фридриха II, ни один приказ у него не приходилось повторять дважды. Уже через три месяца, в июле, кронпринц повел к алтарю новую невесту, принцессу Фридерику-Луизу Гессен-Дармштадскую. Жених не испытывал к ней ничего, кроме глубокого отвращения. Во-первых, она была дочерью всего-навсего ландграфа Гессен-Дармштадского, третьестепенного суверена, тогда как Пруссия уже выдвинулась в пятерку могущественнейших европейских держав. Столь неродовитая супруга больно ущемляла самолюбие наследника престола. Во-вторых, она была дурна собою и мало заботилась о своей внешности и туалетах. В-третьих, за ее папашей, состоявшем на прусской службе, уже давно начали замечать некие психические отклонения, явно перекочевавшие к его дочери. По ночам ей мерещились призраки и привидения, которых она безумно боялась, а потому предпочитала днем спать, а ночью — бодрствовать. Все это страшно раздражало Фридриха-Вильгельма, но он не мог ослушаться дядю и не выполнить свою первейшую задачу обеспечения династии наследником. Стиснув зубы, он позволил надеть на себя цепи Гименея, хотя в его жизни к тому времени уже прочно обосновалась Вильгельмина Энке.

Воспитание чувств

История Вильгельмины Энке как фаворитки уникальна — более не известно ни одного такого случая, когда монарх сам воспитал из девочки будущую метрессу, ставшую впоследствии не только любовницей, но и духовно близким человеком, поверенным во всех его делах.

Она родилась 19 декабря 1753 года в Дессау, столице крошечного княжества Ангальт-Дессау, в семье придворного музыканта, игравшего на валторне. По-видимому, Элиас Энке и его жена Мария пользовались при дворе отменной репутацией, ибо перечень крестных, собравшихся у купели новорожденной, впечатляет: князь-регент (опекун малолетнего принца) Дитрих Ангальт-Дессау, сам тринадцатилетний наследный принц Леопольд-Фридрих, князь Евгений, принцесса Анна, графы Ангальтские Вильгельм и Леопольд, графиня Леопольдина и гофмейстерша фон Штенге. По прошествии многих лет в этом созвездии аристократов можно усмотреть некоторое предзнаменование того, что малышка впоследствии будет вознесена в самые высшие сферы, хотя в ХVIII веке принятие на себя роли крестных родителей детей придворной челяди для княжеских семей не было чем-то из ряда вон выходящим.

В начале 1760-х годов Элиас Энке получил место в музыкальной капелле прусского короля, и семья переехала в Берлин. Однако принц Леопольд-Франц Ангальт-Дессау не оставил крестницу своим вниманием. Более того, он ввел в это семейство своего друга, наследного прусского принца Фридриха-Вильгельма, поскольку они служили в одном полку и общались с силезским графом Матушкой, женатым на старшей сестре Вильгельмины, Ренате (из чего следует сделать вывод, что этот отпрыск четы Энке также отличался красотой). Как вспоминала их первую встречу сама Вильгельмина, Леопольд-Фридрих приподнял восьмилетнюю девочку одной рукой, поцеловал и сказал кронпринцу:

— Рекомендую эту малютку вашей милости!

Фридрих-Вильгельм, в свою очередь, также приподнял ее и пообещал, что, когда девочка станет постарше, он позаботится о ней.

В следующий раз они встретились, когда ей исполнилось 12 лет, и, надо полагать, Вильгельмина уже тогда отличалась незаурядной внешностью. Во всяком случае, принц вспомнил о своем обещании и основательно занялся ее образованием. Похоже, что это было нечто большее, чем обычное покровительство, ибо сама Вильгельмина вспоминала, как принц «прилагал все мыслимые усилия к тому, чтобы завоевать мою благосклонность». Он не ограничился выплатой месячной суммы на поддержку ее родителей, но в 1765 году забрал девочку в Потсдам (в ту пору место пребывания прусского двора) и устроил на жительство в семью придворного садовника Ритца.

Вильгельмина получила образование, о котором девочка ее низкого происхождения и мечтать не смела. Она посещала французскую гимназию, к ней приставили французскую гувернантку-гугенотку и пригласили танцмейстера. Напоминаю, что сам король Фридрих II был страстным поклонником французского языка и культуры, а все родственники и двор старались не отставать от своего повелителя. Однако, наряду с типичным образованием, которое получали барышни из аристократических и богатых бюргерских семей, Фридрих-Вильгельм лично занялся тем, чтобы «обучать ее по тому же самому методу, как наставляли в юности его самого». Сохранилось письмо, в котором он разъясняет, что будет лично заниматься с ней полтора часа каждый день, из них полчаса географией, полчаса историей на немецком языке и полчаса чтением на французском, ибо «все лучшие книги написаны на французском, и лишь немногие прозаические из них переведены на немецкий, что же касается стихов, то они вообще не поддаются переводу». Письмо завершается следующей фразой: «Прощай, мой ангел, твой верный до гроба друг». Помимо немецкой и римской истории изучалась также литература: Гомер, Вергилий, Шекспир, Вольтер и последний, очень модный роман Руссо «Новая Элоиза». Французский давался Вильгельмине нелегко, не помогла даже шестимесячная поездка в Париж вместе с сестрой Ренатой в 1768 году по завершении обучения. В начале 1770-х годов принц настаивал на том, чтобы девушка часто посещала театр, где представляют французские комедии и оперы, ибо тогда быстрее заговорит по-французски и будет лучше понимать язык. О своем образовании Вильгельмина впоследствии писала:

«…я не хвастаюсь, если говорю, что среди тысяч возлюбленных князей, вошедших в историю, возможно, нет ни одной, которая может сравниться со мной. Они могут намного превосходить меня по красоте тела, преимуществам ума; но их разум не был сформирован самим возлюбленным…».

Следует также заметить, что обучение Вильгельмины языку и литературе выходило далеко за эти узкие рамки. Фридрих-Вильгельм делал особый упор на развитие у своей возлюбленной утонченного художественного вкуса. Оба питали страсть к гравюрам на меди, они заказывали их в качестве иллюстраций к книгам, которые читали, покупали и которые просто понравились им, обменивались друг с другом и со временем стали обладателями больших коллекций этих произведений искусства.

Вторая семья

Вскоре после возвращения из Парижа в 1768 году Вильгельмина стала любовницей принца, который терпеливо ожидал исполнения ею возраста 15 лет — дозволенного законом для замужества. В следующем 1769 году она родила ребенка: единственное, известное нам о нем, что младенец вскоре умер. Это несчастье лишь добавило к переживаниям принца в связи с его разводом и вступлением в новый брак, причем его мнением по поводу кандидатуры невесты никто даже не поинтересовался. Поставленная перед ним задача государственной важности была выполнена: в 1770 году, когда принцесса Фридерика-Луиза разрешилась от бремени долгожданным наследником престола, будущим королем Фридрихом-Вильгельмом III. Практически одновременно девица Энке родила девочку, которую по матери окрестили также Вильгельминой. У Фридриха-Вильгельма рождение сына не пробудило никаких родственных чувств, о чем он и поведал в письме своей возлюбленной:

«…я желал бы, чтобы это существо никогда не появлялось на свет, а наша Вильгельмина жила. С ней я испытываю то, чего никогда не испытывал, а именно, желание быть отцом».

Естественно, наличие постоянной любовницы у Фридриха-Вильгельма давно стало достоянием общественности, и его супруга Фридерика-Луиза безропотно смирилась с этим. В народе возлюбленную кронпринца прозвали «прекрасная Вильгельмина». В 1770 году принц и Вильгельмина Энке заключили союз, о чем она писала так:

«Он (Фридрих-Вильгельм) признался мне, что совершил много ошибок, иногда был порочен в отношении нашего пола и дал мне священный обет, что никогда не покинет меня… Он сделал себе надрез в подушечках пальцев левой руки, выдавил кровь и написал мне заверение на небольшом листке. Слова, которые я написала своей кровью, были повторением его собственных».

Об этом событии любовники постоянно вспоминали в последующие десятилетия, и оно стало для обоих знамением истинного начала их связи. Далее последовал обмен кольцами. После этого Вильгельмина Энке стала неотъемлемой частью жизни Фридриха-Вильгельма II. Естественно, она сознавала, что ее положение любовницы женатого человека, как и ее внебрачных детей, было зыбким и могло закончится печально, если возлюбленный покинет ее. Сначала она пыталась поддерживать увлеченность Фридриха-Вильгельма строгим ограничением частоты их сексуальных контактов. Позднее молодая женщина поняла, что не может долго придерживаться такой тактики, временами на нее находили приступы отчаяния от безысходности ее положения. Известен по крайней мере один случай, когда она хотела бросить все и выйти замуж за человека (его конкретное имя неизвестно), который обеспечил бы ей твердое положение в обществе и стабильное будущее.

В течение 1770-х годов она несколько раз становилась беременной и родила по меньшей мере еще двух дочерей, Ульрику-Софию и Кристину-Софию, скончавшихся еще в младенческом возрасте. Фридрих-Вильгельм в своих письмах проявлял себя заботливым отцом, не допускавшим никакого сомнения в том, что он признает детей и будет заботиться о них. Ему приходилось нелегко. Король Фридрих II держал его в черном теле. Вместе со своей законной супругой кронпринц поселился в весьма скромной съемной квартире в Потсдаме, ибо король умышленно старался определить его на жительство подальше от столичных соблазнов Берлина. Фридрих Великий боялся, что фаворитки в будущем попытаются оказывать влияние на государственную политику Пруссии и мрачно пророчествовал, что после него «будет править бабьё». Он и не подозревал, что в этом отношении ему нечего бояться, Фридрих-Вильгельм еще во время своих уроков юной Вильгельмине выразил свое отношение против вмешательства женщин в политику. Вот что писала она об этом на склоне лет:

«Воспитание, которое король самолично дал мне, будучи кронпринцем, было направлено именно на то, чтобы отбить у меня всякий вкус к политическим действиям, если бы я им обладала! Но во мне никогда не было задатков ни Помпадур, ни Дюбарри [23]».

Вильгельмина приезжала в Потсдам на тайные свидания, трясясь всем телом от страха, а Фридрих-Вильгельм был вынужден прибегать к переодеванию в неприметную одежду и ношению парика, ибо шпионы следовали за ним по пятам. Долго оставаться тайной эта связь не могла. Фридрих-Вильгельм всячески отстаивал свое право любить ту женщину, которая ему нравилась, и не стеснялся в открытую заявлять об этом королю Фридриху II.

«Я никогда не смотрел на любовь как на грех, все великие люди любили, поистине, сие являет собой слабость, но слабость такого рода, которую великий дух может подавить лишь с трудом… Прошу вас, государь, отложите на момент в сторону обличье короля и дяди и посмотрите на мой образ мышления оком философа[24]. Я молод и суть человек/мужчина, какую другую страсть можно иметь в моем возрасте».

1773 году король Фридрих II приказал выслать Вильгельмину из Пруссии, и она была вынуждена провести несколько месяцев в Гамбурге. Однако связь между любовниками не прервалась, и осенью 1773 года она без особого шума возвратилась в Берлин. Лишь в 1777 году король был вынужден признать Вильгельмину Энке официальной любовницей племянника, «сего неисправимого животного», как монарх с неудовольствием называл его. Он нехотя пришел к практичному заключению, что одну постоянную любовницу легче контролировать, чем вереницу кратковременных связей. Поэтому король потребовал удаления Вильгельмины из Потсдама и Берлина, выделил деньги на покупку загородного дома в Шарлоттенбурге на берегу Шпрее и назначил метрессе племянника годовое содержание в 30 000 талеров. Дом нуждался в перестройке и отделке, и именно тогда Вильгельмина впервые занялась художественной стороной выполняемых работ. Финансовую сторону Фридрих-Вильгельм взял на себя:

«Касательно задолженности за строительные работы, оставьте сие мне, у меня имеются все счета и расписки, которые я уже оплатил, вас же люди могут обмануть».

В последующие годы он уделял особое внимание парку Шарлоттенбурга, поставив перед собой задачу сделать его образцом для подражания, поэтому это творение садово-парковой культуры считается одним из первых парков в английском духе в Пруссии. Он теперь уже доверял умению Вильгельмины в выборе убранства не только дома, но и других предметов ее обихода:

«Ритц также пишет мне, как вы заказали себе экипаж, он истинно хорошего вкуса и нравится мне, я желаю как можно скорее увидеть вас разъезжающей в нем».

Так Вильгельмина обрела свое первое семейное гнездо, если его можно было называть так, хотя и с большой натяжкой. Ей исполнилось 25 лет, и именно тогда художница Анна-Доротея Тербуш написала с нее первый портрет, как пишут искусствоведы, «проникнутый тонкой эротикой». Если его окинуть быстрым взглядом типичного посетителя музея, не сразу заметишь, что белая косынка сместилась и одна грудь молодой красавицы обнажена. Та же художница написала и парный портрет Фридриха-Вильгельма, выдержанный в тех же тонах, по-видимому, оба холста предназначались для дома в Шарлоттенбурге.

Следует также понимать, что эта не связанная узами официального брака чета находилась под сильнейшим влиянием модных тогда взглядов просветителя Жан-Жака Руссо, чью книгу «Новая Элоиза» они с таким упоением читали совместно. В этой книге примерно выражена основная тема литературы второй половины ХVIII века: сила любви, разрушающая все условности общества, запрещающие ее. Руссо считал цивилизацию большим злом, отравлявшим жизнь человека, и призывал возвратиться к природе, жить на ее лоне и руководствоваться присущими неиспорченному человеку чувствами. Фридрих-Вильгельм также весьма увлекался модным тогда в Германии чисто немецкоязычным литературным течением «Буря и натиск», протестовавшим против остатков феодального режима, рутины и косности, сковывавших общественную жизнь в многочисленных государствах на территории Священной Римской империи, и равным образом призывавшим больше доверять сердцу и чувствам. Это вызывало недовольство его дяди-короля, признававшего только французскую литературу. Племянник же пришел в восторг от чрезвычайно влиятельной для умов его поколения книги «Страдания молодого Вертера» великого И. В. Гёте, первого немецкоязычного[25] психологического романа, в котором, подобно многим молодым людям того времени, видел параллель с его собственной жизнью. Напомним, что повестью зачитывалась вся Европа, включая тогда еще ходившего в офицерах Наполеона Бонапарта. Фридрих-Вильгельм делился своими впечатлениями с любимой женщиной (письмо, кстати, написано по-французски):

«Я прочитал сегодня со вниманием историю несчастного Вертера, она меня тронула чрезвычайно. Я никогда не читал немецкой книги написанной лучше, его характер имеет большое сходство с моим».

Но, как видим, Фридрих-Вильгельм оказался намного прозорливее героя романа. Предмет страсти Вертера, Лотта, воспитанная в провинциальной среде людей с их пустячными ценностями и ограниченным мышлением, невзирая на все свои достоинства, не смогла понять и оценить чувство молодого человека. Принц же сам воспитал для себя женщину, сумевшую понять и оценить его любовь.

Было также сильно увлечение Фридриха-Вильгельма и его спутницы жизни английским сентиментализмом (вообще-то любимым автором обоих был Шекспир, которого король Фридрих II на дух не переносил). Англия в ту пору переживала промышленную революцию, и сторонники этого литературного направления, исповедовавшие культ чувств, выражали неприятие превращения страны в царство капитализма, тоску по простым человеческим отношениям. В громоздких любовных романах Ричардсона провозглашалось превосходство исполненной истинных чувств любви родственных душ над испорченностью аристократических браков по расчету.

Англия имела репутацию самой передовой по промышленному развитию страны, ее влияние на континенте росло, это отражалось даже в моде — расшитые золотом мундиры носили лишь придворные монархов, в быту же получала все большее распространение мужская одежда простого практичного покроя и темных расцветок, бешеной популярностью пользовались фраки, английские скакуны и собаки. В Германии Англия почиталась царством свободы и хорошего вкуса. Тут следует отметить, что и принц, и Вильгельмина были англоманами, предпочитавшими британскую одежду и продукцию. Кронпринц также имел обыкновение восторгаться идеальными качествами безупречного английского джентльмена, ибо континентальное дворянство свои легендарные рыцарские свойства к концу ХVIII века сильно подрастеряло. Поэтому заезжих знатных англичан он принимал в Потсдаме с особым вниманием.

После того как Вильгельмина в течение первых десяти лет связи потеряла нескольких дочерей, 4 января 1779 года она родила долгожданного сына Александра Вильгельма Морица фон дер Марк, а 29 февраля 1780 года — дочь Фридерику Вильгельмину Марианну Дидерику фон дер Марк, которым было суждено выжить в младенчестве. Имена для сына отец выбрал еще до его рождения на основании того, что ему предстоит стать бравым воином, отсюда было взято имя Александр в честь полководца Македонского, Вильгельм — в честь матери и Мориц — в честь фельдмаршала Саксонского, побочного сына саксонского курфюрста и польского короля Августа II Сильного. Еще при первых беременностях своей возлюбленной принц имел обыкновение говорить, что рождение ребенка делает их связь все более прочной и неразрывной. Дети проживали вместе с Вильгельминой, летом в загородном особняке в Шарлоттенбурге, зимой — в ее берлинском доме на Моренштрассе, 10, который Фридрих-Вильгельм называл своим истинным семейным очагом. Иногда летом отец забирал детей в Потсдам.

Духовное перерождение кронпринца

Влияние Вильгельмины достигло своего апогея в 1780-81 годах, причем она постепенно переходила от роли возлюбленной к роли матери. Это также совпало с изменением взгляда Фридриха-Вильгельма на любовь и сексуальность. В отличие от своего коронованного дядюшки, питавшего весьма просветительские взгляды в отношении религии (Фридрих Великий имел обыкновение говаривать, что каждый спасает свою душу на собственный манер), кронпринц был взращен набожным лютеранином. В 1778 году, во время военного похода в Богемию, на него снизошло духовное пробуждение, которое еще больше углубило его набожность и погрузило в богоискательство.

В различных источниках говорится о том, что 21 сентября 1778 года он услышал ночью в походной палатке незнакомый голос, который медленно произнес слово «Иисус». Это озарение привело к возникновению у него большой неуверенности и склонности к депрессиям. К этому добавились политические интересы определенного круга при прусском дворе, усмотревшего в обращении принца возможность оказывать влияние на будущего короля. Берлинская ложа франкмасонов под руководством теолога Иоханна-Кристофа Вёльнера (1732–1800) с 1775 года стала центром ордена розенкрейцеров[26], обративших свое мистически-романтическое христианство против светского государства Фридриха II Великого. Наряду с Вёльнером большое влияние на приобщение принца к этому движению оказал офицер прусской армии Ганс-Рудольф фон Бишофсвердер (1741–1803).

В 1881 году Фридрих-Вильгельм вступил в ряды розенкрейцеров, что определенно имело свои последствия для государства. По мнению Вильгельмины, именно розенкрейцеры несли ответственность за разгром Пруссии Наполеоном Бонапартом в 1806 году. Несомненным является то, что розенкрейцеры оказывали сильное влияние на короля и старались всячески вытеснить из его окружения других лиц. Они разжигали новый страх Фридриха-Вильгельма перед грехом и вечным проклятием, постоянно напоминали столь беззаботному в вопросах сексуального поведения принцу о безбожности его образа жизни, дабы вытеснить из его жизни Вильгельмину. Сохранившиеся письма верховных лиц ордена кронпринцу свидетельствуют о настоящей кампании против его возлюбленной, причем они не останавливались перед тем, чтобы обвинить ее в колдовстве («ваше королевское величество до сей поры удерживалось в этих сатанинских оковах путем истинной ворожбы»).

В 1780 году после рождения дочери Фридрих-Вильгельм внезапно прервал плотские отношения с Вильгельминой. Она сочла это не столько разрывом их телесной связи, сколько признанием их союза греховным, что глубоко оскорбило ее. Сама молодая женщина, сознавая всю греховность их связи, никогда не стыдилась своей любви к Фридриху-Вильгельму. Впоследствии она так писала об этом:

«Я охотно позволяю любому мужчине и любой женщине, которые совершенно чисты и в сходных условиях смогли бы преодолеть искушение, бросить в меня камень; однако охотно признаюсь, что в те моменты являла собой члена несовершенного и полного изъянов мира».

Навязанный брачный союз

Фридрих-Вильгельм буквально разрывался между своими новыми нравственными нормами и муками совести в отношении Вильгельмины. Однако страх, который неустанно внушали ему братья по ордену розенкрейцеров перед наказанием Божьим за его грехи, больше уже не покидал принца. Даже несколькими годами позднее он писал ей:

«Вы видите, какие муки причиняет дозволенная любовь, так как же должен страдать дух, отдавшийся недозволенной любви… Мне хотелось, чтобы мои, искренне сердечные, предостережения навсегда защитили бы вас от греха».

Это привело в 1782 году к решению наследника престола выдать Вильгельмину замуж за Иоханна-Фридриха Ритца (1755–1809). Эта приближенное к нему лицо было сыном потсдамского придворного садовника, в доме которого девочка жила в 1760-е годы, так что отношения принца и Вильгельмины не представляли для него тайны с самого детства. Получив должность камердинера, со временем он стал доверенным лицом Фридриха-Вильгельма, в особенности в его любовных делах. Вильгельмина позднее подчеркивала, что этот брак совершился лишь по приказу кронпринца и не подразумевал никакой сердечной склонности.

«Хотя мы и обменялись кольцами, но, поскольку наше супружество оказалось чрезвычайно неудачным, я давно сняла обручальное кольцо. Я не могу привести иной причины несчастья в этом браке, кроме как непереносимость супружеских отношений».

Хотя ей претили интимные отношения с навязанным ей мужем, уже в 1783 году она произвела на свет умершего вскоре мальчика, а в 1785 году — совместного сына, Фридриха-Вильгельма Ритца. В 1790-х годах у супружеской четы родились еще две рано умершие дочери. Ритц настаивал на интимных отношениях, а Вильгельмина всячески сопротивлялась. Однако в 15-летнем супружестве между Вильгельминой и Ритцем случались периоды партнерства и доверия, объясняемые исключительно их преданностью кронпринцу. Впоследствии Ритц объяснял их отношения следующим образом:

«Мой брак с графиней состоялся без сердечной склонности, исключительно по приказу его королевского величества. Однако могу сказать, что любовь была, но она оказалась недолговечной, поскольку наши характеры не соответствовали друг другу. Между тем мы прожили от трех до четырех лет еще как супруги, затем же перестали делить стол и ложе».

Вильгельмина теперь официально звалась «мадам Ритц», но розенкрейцерам этого показалось мало. Они добились того, чтобы Фридрих-Вильгельм приказал своей бывшей возлюбленной вместе с Ритцем покинуть Берлин и поселиться в ее родном городе Дессау, причем она должна была оставить в столице детей, Александра и Марианну. Как ни сопротивлялась Вильгельмина, ей пришлось подчиниться приказу. Однако в чрезвычайно тяжелые для матери месяцы этой ссылки связь между родителями по вопросам здоровья и воспитания детей не прекращалась. К Александру приставили опытного гофмейстера, но мнение Вильгельмины в сфере образования сына оставалось решающим. Именно исполнение отцовских обязанностей заставило Фридриха-Вильгельма выбить из розенкрейцеров разрешение вернуть Вильгельмину в Берлин.

«Дружбу с матерью своих детей орден никогда не запретит, почему же мать должна быть несчастна? Орден не налагает запрет на дружбу, он не разрешает лишь грех, а Ормеус Магнус[27] больше не будет грешить с ней. Удаление состоялось ради общества, ибо страдал его брак. Теперь он спасен, лицо понесло наказание, не должна ли она получить прощение?..Верните же, Бога ради, добропорядочную особу обратно…»

Вильгельмина без особого шума вернулась в Потсдам в июне 1783 года, что можно было также было отнести за счет ее решения заинтересоваться новым религиозным увлечением принца и сделать вид, будто он обратил ее в новую веру. Будучи воспитанной матерью в католической вере, она впоследствии не скрывала, что ее новая набожность по большей части была притворной, дабы иметь возможность по-прежнему оставаться доверенным лицом Фридриха-Вильгельма. Мадам Ритц принялась читать больше религиозной литературы, но старалась подсунуть принцу такие книги, которые, по ее мнению, были более безвредными. Вхождение Вильгельмины в набожный образ жизни принца историки рассматривают как ее успешную попытку преобразования характера их связи после окончания интимных отношений. Она сама описывала это таким образом:

«Сохранились только духовная любовь и доверие дружбы; они стали такими, что даже сами враги не смогли искоренить их после полугодовой разлуки».

Обретение королевского сана

17 августа 1786 года после более чем сорокалетнего правления скончался король Фридрих II Великий, и на трон взошел наследный принц Фридрих-Вильгельм. Вильгельмина, как это ни покажется странным, не испытывала никакой радости. Более того, ее охватило страшное беспокойство, что его новое положение окончательно отдалит их. Одним из первых действий короля Фридриха-Вильгельма II было официальное признание Александра и Марианны своими детьми и возведение их в дворянское достоинство с пожалованием титула графа и графини фон дер Марк. Он хотел даровать этот титул и их матери, но та упорно отказывалась от сей высокой чести, что вызывало неподдельное восхищение короля.

«…будь уверена в том, что твое имя давно написано в моем сердце огненными буквами и останется там таковым, пока я живу, и бьется мое сердце».

Король также пожаловал высокие посты при дворе и другим лицам. Розенкрейцер Бишофсвердер стал генерал-адъютантом короля, а Вёлльнер — государственным министром и министром юстиции. Специально для Ритца было создано место тайного камергера, обязанностью которого было управлять личными средствами монарха и быть его личным секретарем, т. е. иметь доступ к переписке Фридриха-Вильгельма с Вильгельминой, генералом Бишофсвердером и министром Вёлльнером. Помимо этого в круг его обязанностей входило также управление королевскими театрами, ибо Ритц был завзятый театрал. Кстати, король неоднократно предлагал этому преданному служаке возвести его в дворянское звание, но тот упорно отказывался, уверяя, что горд жить и умереть простым бюргером.

Фридрих-Вильгельм подарил супругам Ритц дворец Унтер-дер-Линден в Берлине (впоследствии, по его новым собственникам, он получил название Нидерландский дворец) и дал задание двум видным архитекторам, Боуманну и Лангхансу, существенно перестроить его. В результате, там появился большой овальный двухсветный зал для приемов. Была расширена задняя часть здания, поглотившая внутренний двор, который накрыли крышей и устроили в нем частный театр. 10 декабря 1796 года в честь дня рождения хозяйки в нем было дано роскошное представление популярнейшего зингшпиля[28] Николауса Далайрака «Аземия или дикари», нечто вроде приключений Робинзона. В своем новом жилище Вильгельмина открыла один из первых литературных салонов города. Особенно масштабными были работы, произведенные в имении Шарлоттенбург, начавшиеся в 1788 году. Тут следует напомнить читателю, что официально Вильгельмина теперь звалась мадам Ритц, и как вся собственность, так и все работы, произведенные за счет королевской казны, оформлялись либо на ее мужа, либо на чету Ритц.

В Шарлоттенбурге к уже существовавшему крупному земельному участку были прикуплены дополнительные очень большие наделы, так что общая площадь получилась огромной. Одноэтажный старый дом был снесен, и вместо него построен двухэтажный, но возведенный на очень высоком цокольном этаже и увенчанный мощной мансардной крышей. Центром здания стал огромный овальный зал с колоннами, стены которого были украшены барельефами, изображавшими историю Психеи и Амура[29]. Известно, что этот сюжет о торжестве любви над завистью и недоброжелательством пользовался особой популярностью среди фавориток всех национальностей и не единожды давал толчок к созданию выдающихся произведений искусства. Историки усматривают в использовании этого мифа тонкий намек на борьбу Вильгельмины, девушки из низкого сословия, за признание на Олимпе, т. е. при прусском дворе. Искусствоведы же полагают, что фаворитка прибегла к античному сюжету, дабы озвучить свою мольбу к королю не оставлять ее.

Сравнивая убранство ее загородного особняка, который теперь превратился в небольшой замок, специалисты находят отзвуки влияния Вильгельмины на интерьеры Мраморного дворца, построенного Фридрихом-Вильгельмом для себя, ибо в потсдамском наследии дядюшки ему жилось неуютно. Однако в Шарлоттенбурге была одна комната, которая отсутствовала в покоях короля, но была, пожалуй, главной в обиталище Вильгельмины — комната памяти ее сына Александра. Разумеется, как для создания надгробного памятника в городской церкви Св. Доротеи, так и для оформления комнаты был приглашен лучший скульптор Пруссии, Иоганн-Готтфрид Шадов. Помещение было расписано в зеленых тонах и украшено белыми барельефами. Над дверьми располагались аллегорические женские изображения веры, надежды и религии. По стенам разместили 4 медальона следующего содержания: 1. «Ангел возносит душу ребенка в высшие сферы» (в руке ангела смерти — пальмовая ветвь, символ мученика); 2. «Дитя с агнцем, воплощающее невинность»; 3. «Женская фигура со свернувшейся в круг змеей, олицетворяющая вечность»; 4. «Дитя с пеликаном, который питает его своей кровью, воплощающей сострадание или человеческую любовь». Кроме этого в комнате находилась поминальная урна в форме амфоры с ручками в виде головок орла с надписью «Александр» на греческом языке. Под съемной крышкой находилось изображение Александра. Урна стояла на очень ценных астрономических часах, указывающих на вечность. В этой комнате историки видят стремление Вильгельмины утвердить себя в особом положении подле короля, в противоположность его другим фавориткам, Юлии фон Фосс и графине фон Дёнхоф, о которых речь пойдет ниже. Кроме того, это помещение подчеркивало роль Вильгельмины как посредника между королем и потусторонним миром.

Бурная созидательная деятельность, развернутая новым монархом, была связана не только с жилищами его фаворитки. Фридриху-Вильгельму не нравились ни потсдамский дворец его дяди в стиле рококо с регулярным парком во французском духе, ни произведения искусства, выполненные в подражание все тем же французам. Он решил утвердить свой собственный взгляд на дворцовую и парковую архитектуру, а потому тут же затеял на берегах Святого и Девичьего озер Потсдама разбивку Нового парка, само название которого указывало на совершенно иной подход, в корне отличный от устаревших воззрений дядюшки. Был создан так называемый ландшафтный парк по английскому образцу. Среди деревьев и растений, будто бы естественным образом произраставших на лугах, были разбросаны небольшие архитектурные строения, чисто утилитарная цель которых была скрыта под совершенно не связанными с ней формами. Египетская пирамида служила ледником для хранения пищевых продуктов, небольшой готический замок — библиотекой, египетский портал служил входом в оранжерею. Там за помещениями с растениями был скрыт целый зал с отделанными деревом стенами для концертов. В Новом парке была построена в стиле раннего классицизма и летняя резиденция короля, Мраморный дворец. Его назвали так по причине украшений фасада, изготовленных из белого и серого силезского мрамора.

Из окон дворца открывался вид на так называемый Кроличий остров на реке Хавель, который во времена короля Фридриха-Вильгельма I использовали для совершенно прозаической цели разведения кроликов. Новый хозяин счел подобное использование низменным осквернением романтичной местности, кроликов высочайшим повелением изгнали, а остров заселили экзотическими павлинами, которые и дали ему новое название — Павлиний. Для придания виду еще большей романтичности там возвели готический замок с двумя башнями и роскошной внутренней отделкой, а также несколько небольших построек. Дабы читатель не удивлялся, к чему приводятся все эти описания, объясняю, что все эти строения создавались под сильнейшим влиянием Вильгельмины, которое особенно сказалось на отделке и меблировке интерьеров. Набравшая опыта и много увидевшая во время своих путешествий графиня фон Лихтенау стала истинным специалистом по интерьерам и мебели. Она внесла много своего в этой области в стиль раннего прусского классицизма.

Надо сказать, что, поскольку покойный дядюшка-король не постарался привить Фридриху-Вильгельму вкус к управлению государством, тот предпочел возложить это тяжкое бремя на своих министров. Он возвратил резиденцию монарха в Берлин, чем вызвал полный восторг горожан. Хотя исполнение обязанностей короля занимало теперь значительную часть его времени, ему все равно пришлось столкнуться с проблемой, которую, как казалось Фридриху-Вильгельму, он уже решил, порвав в свое время интимную связь с Вильгельминой Энке и превратив ее в мадам Ритц. Однако уже вскоре король вновь ощутил в себе пробуждение интереса к женскому полу, но теперь, после вступления в ряды розенкрейцеров, этот интерес необходимо было нравственно оправдывать. Еще в 1784 году судьба уготовила ему встречу с девушкой, которая с первого взгляда привлекла его повышенное внимание.

Страдания немолодого Вертера

Покойный ярый женоненавистник Фридрих II Великий, тем не менее, как оно и положено королю, состоял в законном браке — когда он еще был наследным принцем, на женитьбе настоял его отец. Единственной женщиной, которую в своей жизни глубоко почитал Фридрих, была его мать, вдовствующая королева София-Доротея. К своей же супруге, Элизабет-Кристине, ничего кроме глубокого отвращения он не испытывал, и, как только стал королем, поспешил отделаться от нее. Он пожаловал ей Шёнхаузен, скромный особняк на севере Берлина, который язык не поворачивался назвать замком. Почетной изгнаннице был придан придворный штат в количестве 80 человек (что для королевы было более чем скромным), и отринутая женщина стоически влачила там одинокую и безрадостную жизнь. Фридрих ясно дал понять всем иноземцам, что как раз его мать должно рассматривать как первую даму Пруссии. Именно в ее резиденцию, замок Монбижу, надлежало направляться всем официальным лицам, дабы засвидетельствовать почтение королеве этой страны. Хотя Фридрих проявлял некоторую заботу о том, чтобы супруга жила в подобающих условиях, оплачивал ее долги и иногда вспоминал о ее существовании, посылая ей подарок ко дню рождения или справляясь о состоянии ее здоровья, но никогда не приглашал принять участие в различных празднествах. За всю свою жизнь она побывала в его любимой резиденции в Потсдаме всего один раз, да и то по случаю эвакуации из Берлина в Магдебург, когда в ходе Семилетней войны австрийские и русские войска вошли в столицу Пруссии. Золотой юбилей их бракосочетания в 1783 году прошел совершенно незамеченным.

Правда, покинутая Элизабет-Кристина сносила свою почетную ссылку с большим достоинством и смирением. Супруг оставался для нее «величайшим сувереном современности», и она имела обыкновение говаривать, что ее бездетность следует относить исключительно за счет воли Божией. Элизабет-Кристина с большим воодушевлением занималась усовершенствованием парка при замке, устраивала различные концерты и светские развлечения. В частности, 28 августа 1740 года она дала прием с последующим концертом в честь герцогини Ангальт-Цербтской и ее 11-летней дочери, принцессы Софии Августы Фридерики. Супруг герцогини состоял на прусской службе, был губернатором Штеттина, достиг значительного чина, став фельдмаршалом. Дочь была шаловливым миловидным дитятей, и тогда никто не мог предположить, что в будущем она станет российской императрицей Екатериной II, с которой придется считаться тому же Фридриху Великому.

В отличие от своего дядюшки, Фридрих-Вильгельм всегда чувствовал в тетушке Элизабет-Кристине духовно близкое ему существо и охотно общался с ней. Он регулярно навещал ее, дабы продемонстрировать свое к ней глубочайшее уважение и погулять с ней в ее прелестном парке, наслаждаясь пением соловьев и журчанием воды. Визиты участились, когда сердце Фридриха-Вильгельма стало чаще биться при встрече с одной из фрейлин отставной королевы, Юлией фон Фосс, дочерью тайного советника юстиции и бывшего посланника Пруссии при датском королевском дворе.

Она родилась 4 июля 1766 года в местечке Бух близ Берлина и была крещена как Элизабет-Амалия. Историки вот уже два века гадают, почему в обиходе ее нарекли Юлия, и это прозвание прочно заменило имена ее небесных ангелов-хранителей. По моему мнению, особенно ломать голову над этим вряд ли стоит. Тут, собственно говоря, может быть два варианта: либо по названию месяца, в котором она родилась, либо в честь героини романа Жан-Жака Руссо «Новая Элоиза», вышедшего в 1761 году, которым зачитывалась вся просвещенная Европа. Героиню книги звали Юлия д’Этанж, и она являла собой женщину исключительно высоких и стойких моральных качеств, каковой, собственно, и взрастили барышню фон Фосс.

У девушки была тетушка, графиня Софи-Мари фон Фосс, урожденная фон Паннвиц (1729–1814), уже известный нам предмет неутоленной страсти отца Фридриха-Вильгельма, принца Августа-Вильгельма. Уж ей-то было ли не знать всех тонкостей этикета и тайн королевского двора, а также огромную цену незапятнанной репутации молодой девушки! Она поведала о своем богатейшем жизненном опыте в мемуарах под красноречивым названием «Шестьдесят девять лет при прусском дворе», написанных ею на покое на старости лет в Берлине, разумеется, на французском языке. Эта дама слыла безупречным образцом добродетели, достаточно сказать, что в жизни она руководствовалась девизом: «Бойся Бога и оказывай послушание родителям и вышестоящему начальству». Супруг графини с 1763 по 1793 год занимал пост гофмейстера несчастной королевы Элизабет-Кристины, а потому Софи-Мари регулярно появлялась при дворе. От былой красоты, некогда вскружившей голову кронпринцу Августу-Вильгельму, не осталось и следа, она постепенно превратилась в благообразную старушку с румяными щечками, отделанным кружевами и лентами аккуратным чепцом на напудренных волосах и самыми изысканными манерами, слывшую непререкаемым знатоком всех премудростей придворного этикета. Когда в 1793 году скончался ее супруг, поверх чепца в знак траура неизменно набрасывалась черная кружевная шаль. Недаром, когда старший законный сын Фридриха-Вильгельма II, наследник престола, в 1793 году женился на красавице Луизе, принцессе Мекленбург-Штрелиц, овдовевшую графиню фон Фосс приставили к ней гофмейстериной, дабы она обучала эту высокородную, но глубоко провинциальную новобрачную ремеслу «быть королевой». Надо полагать, что графиня Софи-Мари фон Фосс своим проницательным умом на основе длительного опыта пребывания в большом свете постигла во всех тонкостях достоинства, опасности и глубокое лицемерие жизни в этом обществе. Когда деверь попросил ее пристроить свою дочь Юлию при дворе, она без утайки поведала ему, какие угрозы поджидают там неискушенную молодую девушку. Естественно, отговорить родню отказаться от блестящих перспектив, которые, как им казалось, откроются там перед ней, она не смогла, и Юлия стала фрейлиной королевы Элизабет-Кристины, пребывавшей в немилости у своего супруга.

Что касается внешности молодой девушки, то собственная тетка описывала ее следующим образом: «красавица в духе Тициана, стройная и одновременно полнотелая, с роскошными формами и тонкими чертами лица, ослепительная, с кожей мраморной белизны[30]». Историки считают это мнение родственницы слишком пристрастным, поскольку княгине Луизе Радзивилл Юлия не показалась привлекательным созданием: «ей вредило частое покраснение носа и бросавшаяся в глаза неловкость». Тем не менее, из-за великолепных волос с золотистым отливом ее прозвали при дворе Церерой[31]. Выдающийся немецкий писатель Теодор Фонтане, посвятивший Юлии пару небольших глав в своей книге «Странствия по маркграфству Бранденбургскому[32]», рассматривая один из трех ее сохранившихся портретов, написанный пастелью, отметил: «Глаза и цвет лица очень красивые».

Юлии, подобно Фридриху-Вильгельму, была свойственна любовь ко всему английскому и нелюбовь к французскому, в чем ее укоряли главные мемуаристы того времени, начиная с Мирабо. Однако назвать ее англоманкой было нельзя, просто она, по возможности, старалась избегать использования практически обязательного в высшем обществе той эпохи французского языка. Кстати, здесь считаем уместным напомнить, что Фридрих-Вильгельм был англоманом.

История развития любви кронпринца и Юлии фон Фосс, равно как и реакция окружения, очень подробно прослеживается на основании записей в дневнике ее тетушки, являвшейся непосредственной свидетельницей развития этого романа. События в период 1784-85 годов разворачивались ни шатко ни валко.

«Юлия нравится принцу больше, чем мне этого хотелось бы. Он много говорит о ней. Боюсь, что ей не безразлично его восхищение, и она из-за сего чувства сделает себя несчастной».

В декабре 1784 года: «У меня состоялась длительная беседа с принцем, и я заявила ему, что он не имеет права преследовать Юлию своей страстью; я сказала ему, что он лишь сделает ее несчастной, да, я изложила ему полностью свое мнение и высказала правду целиком со всей серьезностью. Он обещал мне изменить свое поведение и делать все, что я захочу. Позже он имел объяснение с Юлией, и, как мне известно, она упрекала его, и вполне справедливо, что он вредит ее репутации непростительным образом. Он вернулся от нее чрезвычайно печальным и убитым. Я еще раз строго сказала ему, что он должен положить конец этой истории…».

Похоже, принц некоторое время сдерживал свое обещание, но ненадолго. Уже весной 1785 года графиня Софи-Мари фон Фосс вновь ощутила повод для беспокойства и записала в дневнике: «Принц опять много разговаривает с Юлией; сие должно быть прекращено. Собственно, я опасаюсь, что она сама не может внутренне отделаться от него». Несколько недель спустя: «Принц опять часто ездит к королеве в Шёнхаузен, и я знаю, что из-за Юлии. Следует совсем удалить Юлию от двора».

1786 год стал решающим в этой истории. Принц постоянно делает обещания пойти на попятный и тут же нарушает их.

Март 1786 года. «Мне жалко принца (не стоит забывать, что он был сыном Августа-Вильгельма, страстно влюбленного в графиню фон Фосс, и новый роман явно воскрешал в ее уме страницы далекого прошлого); но, невзирая на его страсть к Юлии, он не порывает связь со своей так называемой приятельницей (мадам Ритц). Принц приехал в Шёнхаузен на ужин и, похоже, не видел ничего и никого, кроме Юлии».

Апрель 1786 года. «Принц приехал к обеду, после он нашел возможность поговорить со мной. После нескольких слов он потерял самообладание и разразился рыданиями… Принц не в состоянии держать себя в руках, он ревнует и возбуждается, если Юлия отсутствует, или же кто-то приближается к ней. Я напомнила принцу о том, что, похоже, он уже некоторое время забывает, и он вновь дал мне обещание. Однако он очень добр! Дай бог, чтобы он оставался таким, когда станет королем».

Май 1786 года. «Бедный принц, он страшно несчастлив. Сегодня он опять приехал и, когда увидел Юлию, показался таким счастливым! Принц постоянно ездит к королеве, что с сим можно поделать?..Мне кажется, что его страсть с каждым днем все возрастает. Он часто приезжает в Шёнхаузен на целый день и в голове у него только одно».

Графиня Софи-Мари фон Фосс решила, что, возможно, разлука может оказать свое действие, и исхлопотала своей племяннице трехмесячный отпуск, на каковой срок та покинула Берлин. Однако толку из этого не вышло. Кронпринц и Юлия вели активную переписку. И когда та возвратилась, тетушка 15 августа внесла в свой дневник горестное замечание: «Опять все по-старому». Через несколько дней скончался Фридрих II Великий, и кронпринц стал королем. Невзирая на чествование нового монарха и вереницу коронационных торжеств, его чувства не претерпевают никаких изменений. Уже через неделю Фридрих-Вильгельм приезжает в Шёнхаузен и продолжает свои домогательства.

Август 1786 года: «Король часто приезжает в Шёнхаузен и гуляет с Юлией в саду».

Октябрь 1786 года: «Король приехал и хотел поговорить со мной, но он настолько захвачен одной только думой, что ничего другого не слышит и не видит. Я теряю всякое терпение и нахожу его состояние недопустимым и непростительным. Королева очень хотела бы переехать обратно в Берлин, однако король желает, чтобы она оставалась в Шёнхаузене, исключительно из-за его прогулок с Юлией. Я в полной растерянности вследствие возникновения сего совершенно невозможного осложнения!».

Ноябрь 1786 года: «Сия несчастная история все более осложняется; изъявлено желание выдать Юлию фиктивно замуж. Ужасно, как прикладываются все усилия к тому, чтобы опорочить ее. Мне страшно жалко ее. Я явственно вижу, что она, невзирая на всю свою ложь, влюблена в короля; она не может более оторваться от него, и, что бы ни случилось, ее нельзя будет разлучить с ним. Это приводит меня в ужасное отчаяние. Сегодня он без предупреждения приехал к обеду. Он неустанно преследует свою цель. Я опасаюсь воздействия сих бесконечных разговоров короля с Юлией, он хочет оплести ее и всегда садится за ее стол. Моя бедная племянница излила мне свое сердце; ах, я боюсь, что сию историю уже не остановить. — Король сегодня едет в Потсдам. До этого он заехал к нам и обеспокоился, ибо не увидел Юлию. Он любит ее еще более страстно и безумно, чем раньше».

Декабрь 1786 года: «После трапезы король долго разговаривал с моей племянницей; ах, боюсь, дело принимает печальный оборот для нее и для чести семьи. Я всегда и всегда говорила: ее не следовало устраивать при дворе. Король компрометирует ее в высшей степени. Ради него самого я желала бы, чтобы он проявил себя мужчиной и образумился. — С королем в церкви. Проповедь Шпальдинга была так прекрасна, будто нарочно произнесена для моей племянницы. Но, похоже, она не хочет слышать ничего, что призывает ее к исполнению долга. У меня больше нет влияния на нее. Юлия выглядит очень печальной; приехал ее брат и сделал последнюю попытку образумить ее. Король выглядит счастливым только тогда, когда видит ее. Там, где находится она, он не видит никого, кроме нее, беседует только с ней, и в его голове нет ничего, кроме страсти. Я вижу, что сия история стремительно приближается к наихудшему концу, я же должна находиться рядом и не могу остановить ее. — Сегодня был придворный концерт. Король покинул концерт, чтобы навестить больную принцессу, потому что там находилась моя племянница. Страсть побуждает его забыть все остальное и потерять всякую осторожность. — Поведение короля непростительно. Он следует за ней взглядом и разговаривает только с ней. Для нее было бы лучше покинуть двор. — Господь видит, до какой степени огорчает меня видеть короля на прямом пути к величайшей несправедливости, такой несправедливости, которая, помимо всего, лишит наше семейство чести. — Сегодня, наконец, случилось то, чего я давно боялась: племянница бросилась в мои объятия, лепеча, что ее участь решена, она хочет принадлежать королю из чувства долга по отношению к нему и из любви к нему. Признаюсь, я считаю столь ужасным обвинять ее, что не произнесла ни слова проклятия; вскоре она будет бесконечно несчастна, ибо совесть не будет давать ей покоя».

Падение добродетельной девицы

Эта история тянулась таким образом еще некоторое время. В какой-то период король принялся либо изображать равнодушие, либо действительно испытывал его, поэтому искорка ревности, вспыхнувшая в сердце барышни, ускорила приближение роковой развязки. Вот что занесла в дневник ее тетушка.

Январь 1787 года: «Сегодня вечером бедная Юлия была в отчаянии; она любит короля, и угрызения совести в течение длительного времени истерзали ее и выбили из колеи. Она сказала мне, что слишком слаба, чтобы ныне сопротивляться ему…».

Король не терял, подобно Вертеру (ну, и возможностями располагал более широкими), время на совместное чтение песней мифического шотландского барда Оссиана и незамедлительно предложил Юлии сделаться его возлюбленной.

Теперь барышня проявила себя менее неуступчивой и, чтобы хоть как-то для приличия спасти свою честь, настаивала лишь на выполнении нескольких договоренностей. Эти условия были следующими: во-первых, получение письменного согласия супруги Фридриха-Вильгельма на эту связь; во-вторых, заключение брака «с левой руки», и в-третьих, мадам Ритц вместе с детьми должна навсегда покинуть Берлин. Король моментально согласился на два первых условия. Получить дозволение королевы не составляло труда, интимная связь между законными супругами после рождения семерых детей давно прекратилась, к тому же королева стала жестоко страдать от подагры и желала лишь мира и покоя.

Юридическая сторона морганатического брака также не представляла собой особой помехи для человека, представлявшего в своем лице высшего законодателя страны. Под давлением министра юстиции Вёльнера духовенство подготовило свидетельство о прежних случаях морганатического брака (к тому времени подобных примеров насчитывалось уже несколько), в котором указывалось, что сам Лютер в 1540 году благословил морганатический брак[33] ландграфа Филиппа Гессенского, женатого на Кристине Саксонской, с Маргаретой фон дер Заале. С правовой точки зрения авторитета Лютера было достаточно. Что же касается нравственной стороны, Фридрих-Вильгельм внушил себе, что, поскольку его супружеские отношения с супругой были прекращены уже много лет назад, брак можно рассматривать как недействительный, и не особенно мучиться угрызениями совести по этому поводу. Что же касается греха двоеженства, то он считался менее тяжким по сравнению с грехом внебрачных отношений, ибо в морганатическом браке положение женщины было спасено. К тому же этот брак благословил такой авторитет как розенкрейцер Бишофсвердер.

Оставалась проблема изгнания Вильгельмины с детьми, на котором настаивала Юлия. Нетрудно предположить, что слухи о намерении короля вступить в морганатический брак привели женщину в полное негодование, о чем свидетельствует ее письмо, отправленное в январе 1787 года:

«…представьте себе, что я выстрадала из-за вас и вместе с вами! Моя юность была преисполнена любви к вам. Но ныне мне отравляет жизнь моя справедливая ревность. Теперь, когда я в годах, сия любовь способна сделать меня несчастной. Она могла бы перейти в дружбу, и я могла бы всю оставшуюся жизнь провести с вами и нашими детьми. А какие сегодня у меня надежды на будущее? При мысли о сем чувства мои леденеют. Не жалейте меня — однако, пожалейте наших бедных невинных детей. Подумайте о том, что вы совершаете, вступая в брак с Фосс без малейшей мысли о ваших детях… Опыт учит, что отцы, поступающие подобным образом, забывают своих детей, в особенности когда обзаводятся другими детьми… Если бы я при знакомстве с вами была меньше влюблена и более опытна, то я теперь была бы в таком положении, когда могла бы сама достойным образом прокормить моих детей…».

Вильгельмина с горечью сообщает, что она покинет Пруссию и будет вести скромный образ жизни в Париже: «Дюбарри доставит себе удовольствие, если подбросит мне хлеба в конце моих дней», писала она, намекая на обеспеченность бывшей официальной любовницы Людовика ХV. Она также упрекала короля в том, что номинальное повышение статуса Александра и Марианны не было занесено в геральдические родовые книги, а титулы никоим образом не подтверждены материально. Этот призыв к родительским чувствам короля возымел свое действие: он купил для детей поместья за 173 тысячи гульденов и наотрез отказался высылать Вильгельмину из Берлина. К тому же, к великому неудовольствию Юлии, Фридрих-Вильгельм почти каждый день либо обедал, либо ужинал у матери своих детей. В этом пункте ее требований барышне фон Фосс пришлось уступить. То ли 25, то ли 26 июня в часовне замка Шарлоттенбург состоялось ее бракосочетание с королем по обряду «с левой руки». Однако она и в дальнейшем не оставила попыток оказывать свое «хорошее» влияние в противовес «пагубному» воздействию его побочной, противной всем нормам нравственности семьи. Она прилагала все усилия к тому, чтобы удержать Фридриха-Вильгельма от посещений бывшей любовницы и не упускала никакой благоприятной возможности дать Вильгельмине почувствовать разницу в их положении.

Возвращаемся к дневнику графини Софи-Мари фон Фосс.

Июнь 1787 года: «Моя племянница сегодня со слезами сообщила мне, что она уже восемь дней как тайно повенчана с королем, однако просила меня хранить о сем молчание. Это глубоко опечалило меня, и я не могу при самом искреннем желании отделаться от чувств отвращения и неприятия сей истории, каковая является совершенно недопустимой, сколько бы мнимых оснований для этого ни хотели бы привести. Ее совесть будет достаточно напоминать ей об этом, и она никогда более не будет опять спокойной. — Она долго сопротивлялась, но страстно влюблена в короля и после того, как отдала ему свое сердце, позволила уговорить себя. Невзирая на свой ошибочный поступок, она остается благородным, достойным внимания созданием, и я знаю, что ее должно оправдать, ибо после сего случая она никогда не может быть вновь счастлива».

Недолгое счастье морганатической супруги

В начале августа Юлия сообщила тетке, что король отправился в Богемию, а она уезжает в Берлин, чтобы причаститься, затем в сельскую местность к родным и оттуда подать прошение об отставке, чтобы не оставаться более при дворе.

1 августа Вильгельмину постигло страшное несчастье: в возрасте восьми лет после немногих дней заболевания лихорадкой внезапно скончался сын Александр. Это коренным образом меняло ее положение и привело к глубокому кризису в отношениях с королем. Тот воспринял смерть Александра как наказание за свои грехи. Именно тогда художник Антон Граф написал второй наиболее известный портрет Вильгельмины в траурном платье. Несчастье сыграло свою роль: родители обратилась к вере, и отказ от греховной любви породил чистую духовную дружбу (с. 39). Тем временем двусмысленное положение Юлии фон Фосс тяжко угнетало молодую женщину.

Ноябрь 1787 года: «Юлия получила титул графини фон Ингенхайм. Бедняжка пишет мне, что чувствует себя ужасно несчастной. Ей всем сердцем безумно жалко Энке, но та оказывает на короля такое же влияние, как и прежде».

Январь 1788 года: «Бал у короля, где кронпринц старший, сын Фридриха-Вильгельма II, впервые встретился с Юлией в качестве графини фон Ингенхайм, что для обоих стало очень неприятным моментом. Бедняжка, какое болезненное положение для нее».

Но, видимо, со времен молодости графини Мари-Софи фон Фосс ветер перемен повеял и при чопорном и лицемерном прусском дворе. Юлию, которая, даже в положении морганатической супруги, в принципе, при живой жене Фридриха-Вильгельма суть не что иное, как его любовница, принята в самом высшем обществе. Ее приглашают к супруге покойного Фридриха Великого, к официальной жене правящего короля. Ко всем принцам-сыновьям.

— Я не понимаю сего! — восклицает тетушка в недоумении.

Вдова Фридриха Великого дает торжественный ужин и спрашивает у Фридриха-Вильгельма, должна ли она пригласить Юлию. Тот, разумеется, сказал «да». На ужине Юлию посадили за стол напротив короля. Тетушка увидела в этом подрыв всех устоев приличия. «Я нахожу в высшей степени неправильным со стороны старой королевы пригласить ее лишь для того, чтобы польстить королю». Через несколько дней в дневнике появляется новая запись: «Старая королева вновь пригласила Ингенхайм. Я полагаю, что она проявила себя в этом деле столь недостойной и слабой. Как сие только возможно».

21 декабря 1788 года: «Юлия очень просила меня оказать ей поддержку в предстоящем ей испытании (приближалось время родов). На следующий день меня попросил об этом король, и у меня не хватило духу ответить „нет“».

2 января 1789 года графиня фон Ингенхайм родила сына. 4 января его окрестили Густав Адольф Вильгельм, восприемниками от купели были брат Юлии (будущий министр), министр Бишофсвердер и графиня Мари-Софи фон Фосс. Король провел почти целый день у постели роженицы, подарил ей шкатулку с 50 000 талеров и свой портрет в рамке, инкрустированной бриллиантами.

Вначале все обстояло вполне благополучно, но роженица не щадила себя, слишком рано встала с постели и очень сильно простудилась. К тому же ей постоянно отравляло сознание влияние Вильгельмины на короля, хотя она не могла пожаловаться на ослабление внимания с его стороны. 5 февраля состоялся большой прием при дворе, и она непременно хотела присутствовать на нем. 24 февраля у Юлии началась лихорадка, сопровождаемая сильным кашлем. Врачи сразу заподозрили скоротечную чахотку. 25 марта молодая женщина скончалась в замке, в той же комнате, в которой родила сына.

Король был вне себя от горя. В довершение ко всему в народе немедленно пошли слухи, что Юлию отравила Вильгельмина посредством стакана лимонада. Об этом немедленно донесли Фридриху-Вильгельму, и он велел произвести вскрытие. Однако никакого присутствия яда не обнаружили, а состояние легких безоговорочно указывало на истинную причину смерти.

Согласно ее желанию, молодую женщину погребли в церкви родного Буха, но, опять-таки согласно воле покойной, не в фамильном склепе, а в середине церкви, под куполом, близ алтаря, где захоронение обозначалось лишь небольшим углублением, закрытым плитой с изображением женщины, но без имени, только с гербом внизу. Однако впоследствии во время реставрационных работ в церкви, проводившихся два раза (в 1950–1953 и 1995–2000 гг.) в могиле не было обнаружено никаких останков. Отсюда делается предположение, что Юлию похоронили в парке, где поставили памятник, зарисованный и описанный писателем Т. Фонтане.

«Очень темная аллея приводит нас к отдаленной площадке, вокруг которой благородные ели образуют овал. Посреди него возвышается памятник, на передней части его расположен барельеф: ангел смерти набрасывает на умирающего свой покров, и на его лике сквозит улыбка, в то время как из его рук падает венок из роз».

Никакого имени на памятнике нет (Фонтане относит это за счет старинного обычая: когда в семье умирал любимый ребенок, родители, а также братья и сестры договаривались, больше уже никогда не произносить его имя). Надпись гласит: «Soror optima, amica patriae, vale!»[34]. После Второй мировой войны памятник исчез.

Новая ипостась Вильгельмины

Естественно, король воспринял безвременную смерть Юлии как наказание Господа за его жажду плотской любви и, удалившись в Потсдам, погрузился в глубокую депрессию. Понятно, что Вильгельмина вряд ли испытывала глубокую печаль по поводу смерти соперницы, но душевное состояние Фридриха-Вильгельма глубоко беспокоило ее. Он отказался встречаться с нею, но завалил письмами об усопшей, не допуская ни одного порочащего слова о ней. Хотя король и адресовал теперь свои послания к Вильгельмине как к «любимой и ныне единственной подруге» и настаивал на активной переписке, но она опасалась быть совершенно исключенной из его жизни. Чувство вины давило на него тяжким бременем. Вильгельмина решила пустить в ход все средства, чтобы восстановить свое влияние и оттеснить таких соперников как розенкрейцеры. Еще после своего вступления в их ряды в 1778 году Фридрих-Вильгельм уверовал в сверхъестественные явления и посланцев из потустороннего мира. Эта вера во второй половине ХVIII века в Европе не была чем-то необычным — спиритические сеансы в салонах были в большой моде. Но король быстро попал в зависимость от явлений, которые он считал знамениями свыше. Сначала Вильгельмина пыталась защититься от формирования этой зависимости и вразумить любимого человека, но после смерти сына Александра тот окончательно уверовал в получение посланий от покойного. Тогда она совершенно сознательно решила следовать спиритическим наклонностям короля. Более того, чтобы побороть влияние розенкрейцеров, Вильгельмина, пользуясь легковерием монарха, прибегала к посланиям Александра, дабы оказывать влияние на Фридриха-Вильгельма и бороться с членами Ордена розы и креста их же оружием.

«Подтверждения, которые его величество получал от меня, состояли в том, что я сообщала ему, как мой сын явился мне и сказал, чтобы король успокоился. Я притворялась, что сии явления имели место в моем доме в Берлине и выбирала для сего преимущественно большие церковные праздники. О сих вымышленных явлениях я вела дневник, в котором описывала их. Я уже говорила о своей уверенности в том, что генерал фон Бишофсвердер завоевал власть над королем посредством выдуманных явлений духов или чего-то подобного. Хотя его величество никогда не говорил мне о сем, но сопоставление всех предшествующих событий, в особенности появление различных незнакомых лиц, заставила меня поверить в сие».

Самое раннее из этих придуманных Вильгельминой явлений следует датировать апрелем 1789 года, вскоре после смерти Юлии фон Фосс, которая ввергла короля в глубокую депрессию. Для Вильгельмины якобы прозвучавшие слова утешения Александра казались единственным средством успокоить отчаявшегося Фридриха-Вильгельма. Тот стал ожидать получения Вильгельминой этих знамений в установленные дни, такие как день рождения и кончины Александра, а также большие церковные праздники. Вильгельмина стала медиумом, тогда как королю его сын никогда не являлся. Об этих явлениях он узнавал лишь из писем Вильгельмины, например, из описания произошедшего на могиле Александра в городской церкви Св. Доротеи:

«Пробило половину двенадцатого, и я приготовилась увидеть призрак, к чему я была вызвана таким странным образом, но не почувствовала в душе никакого страха, никакой боязни…Я никогда не чувствовала себя так хорошо, никогда не высыпалась так хорошо, как в эту ночь, и никогда во мне не пробуждалось столько доверия к Богу. Я преклонила колени подле захоронения, слой пыли был очень толстым, и из могилы поднялся светлый фантом, поднял пыль, затем несколько сместился. Я прочитала „Отче наш“, и когда помолилась о придании мне сил, то наш ангел остановился предо мной и сказал, что сия сила, которая сковала тебя сейчас, исходит от него, и все, что сейчас ты увидишь, будет большой красивый облик по правую руку, облик узнаваемый, но ни в коей мере не схожий… Мой отец может все знать, он должен быть также подготовлен к выслушиванию, об отце я вижу все».

Любопытно, что сохранилось два варианта этого описания, изложенного рукой Вильгельмины, один — набросанный в спешке и явном возбуждении, и второй — слегка измененный, более упорядоченный и переписанный набело. После смерти короля высказывания Вильгельмины не оставляют никакого сомнения в том, что лично она некогда не верила в эти явления, которые представляли собой осознанный обман короля. Однако мать Александра подчеркивала, что никогда не использовала это влияние для собственных корыстных или политических целей, но лишь для смягчения отчаяния короля. Прибегнув к такому методу, Вильгельмина уже не могла остановиться, к тому же обстоятельства побуждали ее все сильнее опутывать себя паутиной лжи.

Лекарство от утраты — новая любовь

Невзирая на двойное бремя чувства вины перед усопшей и обета непорочного образа жизни, сдержать свой любвеобильный темперамент король был не в состоянии. Вскоре после смерти Юлии фон Фосс он затеял любовную интрижку с придворной дамой королевы Фридерики-Луизы, графиней Софией-Юлианой фон Дёнхоф (1768–1834). Она была настолько мила, что при дворе ее называли Гебой[35], к тому же она отличалась многими талантами, в частности, была одаренной пианисткой и певицей. В отличие от неискушенных в искусстве завлечения в любовные тенета мужчин Вильгельмины и Юлии фон Фосс, графиня фон Дёнхофф быстро разожгла страсть короля. Она буквально опутала его сетью искусных уловок, сочетавших любезность, обещание манящей сладости запретного плода, милые капризы, быструю смену настроений. Если роман с Юлией занял три года, то морганатический брак с графиней Дёнхоф, ко всеобщему негодованию двора, был заключен в дворцовой часовне Шарлоттенбурга 11 апреля 1890 года (на обычных условиях — согласие королевы и удаление Энке). По поводу бракосочетания король писал Вильгельмине:

«Я несказанно счастлив с моей графиней. Счастье сие слишком велико, чтобы продлиться долго, и мне уже грезится скорая разлука. Она — интересное создание, чем больше я узнаю ее, тем больше люблю».

Графиня фон Дёнхоф не терпела соперников и пустилась в попытки избавиться не только от Вильгельмины, но и от генерала Бишофсвердера. К тому же она требовала, чтобы все оказывали ей почести соответственно ее новому положению, допуская единственно преимущество королевы перед собой. После Юлии фон Фосс, старавшейся держаться на заднем плане, это выглядело вызывающе.

Вильгельмина чувствовала себя ущемленной и оскорбленной:

«Мне больно, что, когда я хочу увидеть и поговорить с вами, вы скрываете сие свидание ради женщины, с которой не знакомы и двух лет… У меня же нет иной вины, кроме 22 лет любви и почитания вас, и той, что я не умерла как раз ко времени, когда вы познакомились с ней… Когда мое око глядит в небеса, ему становится легче, и я забываю и прощаю боль, которую мне причиняют люди… В воскресенье, сей великий день, мне опять было знамение, и в душе моей воцарилось утешение».

Графиня хотела повелевать и считала себя достойной этого. Однако, как мы знаем, король не любил вмешательства женщин в политику и вскоре стал тяготиться связью с Софией-Юлианой.

«Поверьте мне, что мне очень тяжело видеть вас так редко и столь мимолетно, теперь я связан со слабым упрямым созданием, и вынужден, к сожалению, проявлять снисходительность к ней. Будьте уверены, что сие есть тяжкое испытание для меня, которое предстоит мне часто и вновь сегодня, я все чаще убеждаюсь в том, что вскоре расстанусь с сим бедным созданием».

Даже рождение 24 января 1791 года совместного сына, Фридриха-Вильгельма фон Бранденбург[36] (1791–1850), будущего премьер-министра Пруссии, не могло ослабить все возраставшее отчуждение. Роды проходили чрезвычайно тяжело, ребенок был очень крупным, и головка не проходила, так что пришлось накладывать щипцы. Графиня стоически вынесла это испытание, о чем Фридрих-Вильгельм в подробностях сообщил в письме Вильгельмине.

Однако, едва оправившись от родов, графиня начала активно вмешиваться в политику. Она заявила, что не будет жить с королем, если тот не уволит Бишофсвердера. Далее она выступила против участия Пруссии в войне с революционной Францией. Нам уже известно, что король был решительно против того, чтобы дамы совали свои изящные носики в политику, и в июне того же года он отправил слишком ретивую возлюбленную в изгнание в Швейцарию, в Невшатель, обеспечив ее не особенно щедрым содержанием в 8 000 талеров в год. Фридрих-Вильгельм не пожелал, чтобы она возвратилась оттуда в прежнем качестве даже после рождения 4 января 1793 года дочери Юлии, графини фон Бранденбург. Естественно, такого удара графиня Дёнхоф не ожидала, и в ноябре того же года заявилась в Потсдам. Это посещение весьма колоритно описал Фридрих-Вильгельм в своем письме к Вильгельмине от 19.11.1793 года:

«Я спокойно сидел в моем Апельсиновом зале…внезапно двери распахнулись, и, подобно фурии, влетела графиня Д. с растрепанными волосами, упала на колени и громко понесла какую-то несуразицу; за ней следовала Сонсен с маленькой дочкой. Я тут же вскочил со стула, поднял это безумное создание и вывел из зала туда, где стоят апельсиновые деревья. Там мы переговорили и сошлись на том, что остаемся в разлуке. Затем она ушла, или, скорее, убежала. Маленькую дочку, которая совершенно очаровательна, она оставила мне, и теперь та постоянно спит рядом со своим братцем».

Вильгельмине теперь окончательно удалось завоевать прочное место советчицы и медиума подле короля. Более никто не осмеливался оспаривать ее положение. Даже розенкрейцеры примирились с ее существованием и, похоже, вступили с ней в некоторый союз с целью изгнания фон Дёнхоф. 14 марта 1791 года фон Бишофсвердер организовал в Бреслау спиритический сеанс для короля с лунатиками[37], и тот получил следующее сообщение: «Мадам Ритц принадлежит к промыслу Божиему. Также для вашего сердца Господь определил вести ее к Добру. Будьте ее другом! Только действуйте с умом, дабы не дать ее мужу повода для ревности». Несколькими днями позже фон Дёнхоф было сделано внушительное предостережение, что ее любовь является грехом. В дальнейшем связь графини с королем не возобновилась, в 1793 году она продала своей сестре за 167.000 талеров унаследованную от родителей часть имений в Восточной Пруссии, купила себе имение Беербаум и до самой смерти занималась исключительно его управлением.

Революционные потрясения

Но после разрыва с графиней прежний образ повседневного общения не удалось восстановить, поскольку король был непрерывно занят на полях военных действий во Франции, на Рейне и в Польше. Как известно, революционных событий во Франции, да еще в таком угрожающем масштабе, никто не смог предугадать, и подобное наглое и бесцеремонное покушение на дарованные Богом коронованной особе права поставило прочих монархов Европы в тупик. Потребовалось некоторое время, чтобы выработать определенную позицию по этой проблеме. Императрица Екатерина II даже откровенно признавалась, что воспользуется этим моментом замешательства правителей Европы, дабы «обделать кое-какие свои дела». Среди этих дел, безусловно, одними из самых важных были Второй и Третий раздел Польши, в результате которого Пруссия очень хорошо приросла как землями (включая столицу Польши, Варшаву), так и населением в количестве 1,1 млн человек. В конце концов некоторые монархи все-таки решились выступить в защиту законного короля Франции, и была образована коалиция европейских абсолютистских держав.

Таким образом, в июле 1793 года Фридрих-Вильгельм отбыл из Берлина, дабы совместно с австрийскими союзниками подавить революцию и освободить плененного короля Людовика ХVI. Неудачный Рейнский поход не позволил прусскому монарху возвратиться в Берлин до ноября 1793 года, когда после нескольких недель пребывания в Потсдаме ему пришлось направиться прямо в Польшу для защиты полученных территорий от волнений местного населения. Он вернулся лишь в сентябре 1794 года. В Рейнском походе Фридриха-Вильгельма сопровождал его доверенный тайный советник Ритц, Вильгельмина же осталась в Берлине, ибо дел у нее было по горло. В ее берлинском особняке и поместье Шарлоттенбург резвилась шумная ватага детей: дочь Марианна, сын от брака с Ритцем Фридрих-Вильгельм, сын Юлии фон Фосс (он сначала жил у родственников матери, но затем король передал его в дом Ритцев), а также сын и дочь графини фон Дёнхофф. Вильгельмина воспитывала и любила приемышей точно так же, как и своих собственных детей. Тем не менее, в начале 1793 года она отправилась на довольно длительное время во Франкфурт-на-Майне, где располагалась штаб-квартира короля. Все прочее время Фридрих-Вильгельм не оставлял своей привычки писать ей длинные подробные письма. Со свойственной ему непосредственностью он описывал также свои страхи и сомнения в связи со сразившей его в январе 1793 года любовью к 19-летней Анне Софи Элизабет, дочери франкфуртского банкира Петера-Генриха Бетманн-Метцлера.

Бес в ребро

Это был чисто платонический роман, вполне в духе набиравшего тогда силу романтизма. 6 декабря 1792 года прусско-гессенская армия вступила во Франкфурт-на-Майне, вытеснив оттуда солдат революционной Франции. С 1372 года Франкфурт-на-Майне был облечен правами свободного города, подчинявшегося исключительно императору Священной Римской империи германской нации. Даже выборы императора проводились уже не в Аахене, а здесь, и венчался он древней короной в местном, так называемом Императорском соборе. Прусский король перенес свой походный лагерь во Франкфурт и поселился сначала в лучшем постоялом дворе под непритязательным названием «Красный дом». Фридрих-Вильгельм, в котором к тому времени его прусские подданные уже весьма разочаровались, пользовался во Франкфурте огромной популярностью. Елизабет-Катарина, мать великого Гёте, писала в те дни:

«Вряд ли еще какой-либо монарх был столь любим, как любим нами [прусский] король».

В историю города этот период вошел под названием «Прусская зима».

6 января 1793 года на грандиозном балу во дворце князей Турн-унд-Таксис король пленился восемнадцатилетней Анной-Софи Бетманн-Метцлер (1774–1806), дочерью одного из соучредителей довольно крупного семейного банка. К сожалению, ни одного портрета этой девушки не сохранилось, но надо полагать, что всегда окруженный цветником немецких красавиц Фридрих-Вильгельм мог плениться лишь чем-то действительно выдающимся. Однако, в отличие от отпрысков прусских дворянских семей, Юлии фон Фосс и графини фон Дёнхофф, Анна-Софи принадлежала к патрицианскому семейству с чрезвычайно высоким чувством собственного достоинства. Особые права были дарованы жителям Франкфурта еще в 1217 году, и с тех пор в городе образовался высший слой бюргерских семей. Они сумели зарезервировать для себя места в городском совете, передававшиеся по наследству. В подражание древнему Риму эти семьи стали называть патрициями. Ко всему прочему, семья банкиров имела прочные связи с австрийским императором Францем II, поэтому сближение с прусским двором, традиционно враждебным Австрии, могла оказать пагубное влияние на ведение дел банка. Поэтому семья Бетманн-Метцлер постаралась вежливо уклониться от того, что в Пруссии сочли бы за высокую честь, и оказала королю достойное сопротивление.

В последующие недели Фридрих-Вильгельм несколько раз встречался в обществе с приглянувшейся ему барышней, но лишь в середине марта смог коротко поговорить с нею. Этот разговор распалил огонек страсти, загоревшийся в душе уже немолодого короля, и он решил во что бы то ни стало добиться благосклонности Анны-Софи.

Вечером 22 марта 1793 года, находясь в Клестербахском полевом лагере, король направил предмету своего обожания несколько строк по-французски с просьбой прислать ему в ответ хотя бы несколько слов. Через пару дней он получил дипломатически нейтральную отписку.

«Я почитаю ту милость, которую оказывает мне ваше величество, равной милости, которую вы проявляете ко всему свету, но столь незначительное создание, как я, чувствует себя недостойным этой милости».

Фридрих-Вильгельм с одной стороны был очень рад получить ответ, но не ожидал такого безразличия и 27 марта отослал следующее письмецо:

«Разбить врага и в тот же день получить письмо от вас, моя барышня, — слишком большое счастье за один раз!».

В этом же письме он вспомнил их немногие встречи, и, хотя они смогли побеседовать не более 5 минут, выражение лица девушки показалось стареющему монарху доброжелательным и благосклонным.

В апреле король осмелел настолько, что предложил свидание в доме лесничего ведомства Франкфурта. Он был намерен в одиночестве завтракать там и был бы очень рад обществу Анны-Софи. Она явилась, но в сопровождении матери. Таким образом обе женщины замаскировали своей утренней прогулкой это невинное развлечение. Король, тем не менее, невзирая на присутствие дуэньи, был «на вершине счастья». Он тут же запланировал вторую встречу, но девушка отклонила ее, дабы не давать пищу злым языкам франкфуртского общества. Тогда он перенес свидание подальше от всевидящих глаз на рейнский остров Юнгфельдау, где располагалась летняя вилла семьи. Фридрих-Вильгельм с восторгом описывал Вильгельмине в июльском письме свое романтическое настроение в ожидании девушки под сенью вековых дубов, тополей и каштанов, среди развалин строений, оставшихся от римских завоеваний, сохранивших надписи полководцев времен императора Тиберия. Однако продолжать эти свидания родители Анны-Софи отказались.

Король сгорал от нетерпения и пригласил Анну-Софи на помолвку своих сыновей Фридриха-Вильгельма и Фридриха-Людвига с принцессами Мекленбург-Штрелиц Луизой и Фредерикой. Это следовало бы расценить как высочайшую честь, ибо Анна-Софи не была дворянкой. Девушка делала попытки отклонить все поползновения короля, утверждая, что у нее есть серьезный поклонник, который давно добивается ее руки. Этим человеком был Иоахим фон Шварцкопф (1766–1806), дипломат и историк, посланник Великобритании и Ганноверского княжества во Франкфурте-на-Майне[38]. Но эта новость вдохнула еще большие надежды в короля, который по сдержанным выражениям Анны-Софи решил, что этот поклонник не совсем ей по сердцу, и она чувствует себя несчастной. Фридрих-Вильгельм написал ей письмо, что девушка не должна связывать себя никакими обязательствами, если испытывает хоть какие-то сомнения.

Прошло две недели, но он не получил от Анны-Софи ни строчки. Когда король после этого появился во франкфуртском театре, его встретила там совершенно ледяная атмосфера, каковой факт следовало отнести за счет усилий сторонников банкира по охране чести этой семьи. Здесь уместно напомнить о близости этих финансовых дельцов императорскому австрийскому дому, а также то, что свободный город Франкфурт, как место коронования императоров Священной Римской империи из династии Габсбургов, также был вотчиной сторонников Франца II.

Семья Бетман-Метцлер приняла предложение фон Шварцкопфа. Девушка же написала королю письмо с просьбой более не преследовать ее. Он не обратил на него никакого внимания и послал клятву в вечной любви.

Войску надлежало выступать в поход, но Фридрих-Вильгельм счел невозможным разлучиться с предметом своего обожания заочно и требовал либо прощания у городских ворот либо приглашения от ее родителей на трапезу в их доме.

«Я надеюсь любым образом проститься с вами. Для меня было бы невозможным сделать сие на глазах у всех. Я больше не в состоянии решиться на сие, таковое было бы свыше моих сил».

Девушка вновь отказала обезумевшему от любви королю, ибо страх перед потерей репутации преследовал ее денно и нощно. Она известила Фридриха-Вильгельма, что светское злоязычие уже довело ее до болезни. Ее письмо было проникнуто нескрываемым отчаянием:

«По вине вашего величества я претерпела множество неприятностей и унижений, хотя, Бог видит, я не несу на себе никакой вины».

Уже в июне 1793 года король сообщает Вильгельмине о своем желании жениться на Анне-Софи, но выразил опасение, что молодая девушка «будет несчастна из-за злобного берлинского дворянства». Тем не менее, в августе 1793 года Фридрих-Вильгельм предложил отцу-банкиру Бетманн-Метцлеру для его дочери «брак с левой руки» и титул графини фон Бранденбург, на что получил решительный отказ. Однако король не терял надежды обольстить очаровательную девушку, полагаясь на силу своих любовных излияний и отсылаемые ей знаки внимания. По части этих знаков он нередко явно перебарщивал, как это было с преподнесением в дар лошади для верховой езды. Подобные щедрые подарки в ту пору компрометировали девушку в глазах общества, но Анна-Софи опасалась проявить грубость в отношении короля. Это могло повлечь за собой не только личные, но и политические последствия, с учетом сложной обстановки того времени. Семья банкиров даже задумала на продолжительное время покинуть Франкфурт. При отъезде король не удержался и самым трогательным образом описал обуревавшие его чувства:

«Настал тот самый печальный момент, когда я навсегда должен сказать вам „Прощайте навек“, когда самые лестные надежды на будущее разрушены. Вашему образу с сияющими чертами суждено навсегда запечатлеться в моем сердце».

В ответ на его страстную просьбу подарить ему что-нибудь на память Анна-Софи все-таки смилостивилась и довольно неосмотрительно прислала ему перчатку со своей руки, ибо это возродило в сердце Фридриха-Вильгельма новые надежды. Он счел это основанием для продолжения переписки и возобновления своих более активных домогательств. Король продолжал обхаживать предмет своего обожания, и в следующее письмо вложил прядь своих волос и попросил у девушки, согласно наилучшим традициям набиравшего в ту пору силу романтизма, прислать кольцо, сплетенное из ее волос. Фридрих-Вильгельм даже начал помышлять о том, чтобы развестись ради банкирской дочки со своей законной супругой.

По возвращении в Франкфурт королю все-таки удалось встретиться с Анной-Софи. Свидание состоялось в имении банкиров под присмотром семьи. Уезжая из Франкфурта, король писал о своих страданиях:

«Амур оказал содействие Кюстину[39] в нешуточной мести за удар, который я нанес ему. Бог любви заставил меня потерпеть полное поражение. Я намеренно выехал перед восходом солнца, глаза мои были красны, как у старой ведьмы, к счастью, я надел свою круглую шляпу, дабы скрыть лицо. Те два дня, в которые я видел вас, вновь беседовал с вами, возможно, станут последними прекрасными днями в моей жизни!».

Волнения в Польше потребовали от монарха покинуть негостеприимный Франкфурт-на-Майне и отправиться на новоприобретенные земли, но не заставили его прекратить переписку. Его послания то выказывали кроткое примирение со сложившейся ситуацией, то были полны надежд. Письма Анны-Софи были совершенно безучастными и лишь просвещали Фридриха-Вильгельма относительно событий в светском обществе Франкфурта. Эта переписка длилась до августа 1794 года, когда на короля нашла глубокая меланхолия, и им овладело желание полностью забыть радости, пережитые при встрече в поместье франкфуртских банкиров. С тех пор письма поступали все реже и были самого невинного свойства. Король жаловался Вильгельмине:

«Опять получил холодное письмо от Софи, извещающее, что она выйдет замуж за Шварцкопфа, написал ей грубое послание и хочу порвать с ней, она есть сущая Дёнхоф».

Отсюда неудивительно, насколько была ошеломлена Анна-Софи, когда король в октябре 1795 года потребовал от нее в течение двух недель принять последнее и окончательное решение. Девушка ответила, что с ее стороны все было ясно давным-давно. Король очнулся от долговременных грез, счел себя обманутым в своих надеждах и написал девушке:

«В вашем существе сокрыто нечто сверхъестественное. Вы — воплощение либо ангела, либо демона. Если вы действительно не желаете видеть меня, то я склонен верить в последнего, хотя с виду вы являете собой первого». с

Заключительный акт этой истории состоялся 29 декабря 1795 года, когда король окончательно осознал тщету своих устремлений и сказал своему предмету обожания окончательное «прости».

В качестве постскриптума следует поведать читателю, что Анна-Софи 2 ноября 1796 года вышла замуж за Иоахима фон Шварцкопфа. Это событие было приветствовано во Франкфурте многими. Мать Гёте писала, что «выбор девушки сильно прибавил ее репутации как в моих глазах, так и всего общества». Супружеская чета сделала салон семьи Беттман-Метцлер одним из самых видных в городе. У Шварцкопфов родилось шестеро детей. По причине, о которой документы умалчивают, оба безвременно скончались в 1806 году с промежутком всего в два месяца.

Странствия Вильгельмины

Во время отсутствия короля Вильгельмине пришлось изменить свой образ действий как доверенного лица и советника короля. Политическая ситуация в Европе и Пруссии все усложнялась, король нередко испытывал неуверенность в принятии решений и все чаще требовал от Вильгельмины разведать, что говорит дух их сына по такому-то поводу. Вильгельмину же мучили угрызения совести, ей претило эксплуатировать святую память их сына для земных дел. Тогда она изобрела встречи с так называемыми «мудрыми людьми», отягощенными жизненным опытом, монахами или священниками, которые будто бы давали ответы на вопросы короля вместо Александра. Таким образом ее косвенное влияние как советчицы в житейских и государственных вопросах лишь возросло.

Если во времена, когда в сердце короля царили Юлия фон Фосс и графиня фон Дёнхоф, Вильгельмина Ритц предпочитала удаляться в свое владение, теперь в течение отсутствия короля она отправлялась в продолжительные поездки в Аахен, Спа и Теплиц для лечения на водах. Во время пребывания в Спа в 1792 году при самых романтических обстоятельствах произошло знакомство Вильгельмины с 21-летним ирландским лордом Темплтоном. Когда в сентябре 1792 года она направлялась на какое-то светское мероприятие, на ее карету напали грабители и принялись стрелять по ней. Случайно оказавшийся поблизости лорд Темплтон встал на защиту дамы и успешно сопроводил ее к цели поездки. После этого он в течение недели навещал ее, получил приглашение приехать в Берлин, что и сделал весной 1793 года. Он целый год усиленно ухаживал за Вильгельминой, так что в обществе ему присвоили статус «официального воздыхателя». Вильгельмина откровенно писала о том, что лорд ей не безразличен, ибо «готов сделать для меня что угодно на свете», и появлялась в обществе со всеми детьми (напоминаем, что отцом четверых из них был Фридрих-Вильгельм) в сопровождении лорда. Это не понравилось королю, и, когда дело запахло законным браком, он запретил Вильгельмине вступать в него из страха, что его советчица уедет в Англию. Темплтон чуть не сошел с ума от ревности, и Вильгельмине стоило большого труда отделаться от него. Она сумела в 1794 году отправить его в Кассель под предлогом участия в торжествах по случаю женитьбы наследного принца, а сама осталась в Берлине. Прошло еще полгода, прежде чем лорд перестал преследовать ее.

В сентябре 1794 года король возвратился в столицу после почти двухлетнего отсутствия и возобновил свои ежедневные посещения Шарлоттенбурга. Однако весной 1795 года здоровье Вильгельмины настолько ухудшилось (у нее обнаружили язву желудка), что против воли короля, но при поддержке «мудрых друзей», она отправилась под именем графини Ритц в Италию. Поездка продлилась более года, с мая 1795 по июль 1796 года. Король жаждал последовать за ней и познакомиться поближе с «мудрыми друзьями», но в военное время об этом и думать было нечего. Крушение этого плана повергло Фридриха-Вильгельма в глубокое уныние.

Вильгельмина путешествовала не торопясь, с длительными остановками в Праге, Вене, Мюнхене, Цюрихе. По пути она систематически посещала торговцев, галереи, академии, фабрики, где покупала материалы, предметы украшения интерьера (ковры, камины и ткани для обивки стен) и художественные произведения для своих собственных особняков, покоев короля, а также учебный материал для Прусской академии искусств. Для оплаты ею использовался королевский вексель на весьма крупную сумму денег. Наконец, она добралась до конечной цели, Пизы, где осенью прошла лечение на местных водах. После этого можно было бы возвратиться в Берлин, но, убоявшись тамошней зимы, путница отправилась в классическое путешествие для ознакомления с красотами Италии.

Тем временем король решил скрасить свое одиночество новым любовным увлечением, интрижкой с 19-летней служанкой Софи Шульц, чья здравая манера рассуждений прельстила его. Однако он страшился гнева Божьего из-за этой сексуальной связи и потому обратился к Вильгельмине с просьбой следующего рода:

«Прежде всего я хотел, чтобы вы, если представится такая возможность, спросили, могу ли я жить с женщиной или обладать женщиной; ежели сие противоречит благоденствию моей души или чинит вред моей земной судьбе, в таком случае я приложу все усилия к тому, чтобы отказаться от сего».

Вильгельмина не видела в этой простой и доброй девушке ни опасности для спасения души короля, ни соперницы для себя, а потому через «мудрых друзей» дала Фридриху-Вильгельму разрешение на сожительство с Софи Шульц. Так что быстро дряхлевший король провел последние годы своей жизни с новой женщиной, не заключив с ней брака и не пожаловав титула. Он всего-навсего выделил ей покои в своих замках и купил дом. Похоже, неотесанность новой спутницы жизни все-таки удручала короля, ибо он даже обратился к верной Вильгельмине с просьбой заняться ее просвещением, и она, такая же мещанка по происхождению, не преминула в ответном письме подпустить Фридриху-Вильгельму шпильку по поводу пропасти в интеллектуальном отношении между ней и новой пассией короля:

«Прощание далось мне с большим трудом, в особенности потому, что вы остаетесь совершенно один, хотя у вас есть добрая Софи, но бедная малютка не в состоянии развлекать вас таким же образом, как особы, обладающие опытом и пожившие в большом свете. Вам надлежит создать небольшое общество в вашем прекрасном парке из нескольких хороших персон, не злонамеренных и не склонных к интриганству… Я хотела бы принадлежать к нему».

Между тем Вильгельмина выполняла обычную культурную программу: посетила Флоренцию, провела декабрь в Риме, осмотрела Неаполь и Геркуланум с его раскопками, полюбовалась водопадами Тиволи и Везувием, развалинами античного Рима, музеями Флоренции и Ватикана. Будучи католичкой, она регулярно посещала службы в соборе Святого Петра, чтобы увидеть папу римского. Королю странница регулярно отправляла в Берлин свой путевой дневник, к сожалению, не сохранившийся. Ее особенно радовало то, что она наконец-то увидела воочию те произведения искусства и исторические памятники, о существовании которых узнала во время обучения ее Фридрихом-Вильгельмом.

Хотя Вильгельмина путешествовала под вымышленным титулом, в кругах международного светского общества Рима и Неаполя все прекрасно знали, что речь идет о фаворитке прусского короля. Тогда как в Берлине ей постоянно приходилось сталкиваться с враждебностью со стороны как дворянства, так и бюргеров; в кругах творческой богемы и съехавшихся со всех уголков Европы свободомыслящих аристократов, зачастую находившихся в изгнании, ее принимали как равную. Со многими из них она завязала дружеские отношения и впоследствии поддерживала многолетнюю переписку. Что же касается деятелей искусства и науки, здесь следует упомянуть, пожалуй, самую знаменитую художницу той эпохи Ангелику Кауфман (написавшую портрет Вильгельмины в полный рост уже в модном белоснежном одеянии времен Директории) и археолога Алоиса Хирта. Ученый лично провел ее по всем античным достопримечательностям Рима, и благодарная слушательница, пораженная его знаниями, впоследствии помогла ему в Берлине получить место члена Академии наук и звание придворного советника. Путешественница проявляла себя щедрой меценаткой, заказывая и закупая работы немецких художников, проживавших в Италии. Одному из них, Георгу-Андреасу Хофману, она в свое время выхлопотала пенсию для поездки в Италию с тем, чтобы он выполнил копии с наиболее известных полотен галерей Флоренции и Ватикана. Второй, Петер-Готтлиб Мюллер, получил личную стипендию от Вильгельмины и задание написать ряд видов Флоренции и Рима. Надо сказать, что король Фридрих-Вильгельм также предпочитал немецких художников и всячески продвигал отечественную живопись; в театрах, в попытке преодолеть засилие французских комедий, по его указанию должны были обязательно ставить пьесы немецких драматургов Ф. Шиллера и Э. Лессинга.

Здесь считаю нужным сделать небольшое отступление и рассказать о том, как Вильгельмина поддерживала начинание Хирта об учреждении музея в Берлине. Археолог считал, что необходимо собрать предметы античного искусства и живописные полотна, рассеянные по многочисленным замкам (только во владении короля их было около трех десятков), и создать в Берлине общедоступный музей. Это заведение послужило бы, во-первых, обучению художников и скульпторов, во-вторых, ознакомлению широкой публики с сокровищами искусства и воспитанию у нее высокого художественного вкуса. Вильгельмина, которая вообще интересовалась живописью больше Фридриха-Вильгельма, после ознакомления с итальянскими картинными галереями также поддержала идею создания современного музея, где полотна не будут развешаны на стенах по старинке в несколько рядов, а распределены согласно научному подходу. Хирт получил возможность сделать доклад в Академии наук на эту животрепещущую тему в день рождения короля в 1797 году и нашел бурный отклик и активную поддержку у широкой публики. Он предлагал использовать либо уже существующие помещения (часть здания Академии на месте нынешней Государственной библиотеки либо дворец Хайнрих, теперешнее здание университета Гумбольдта), но еще лучше было бы построить новое. Король, с одной стороны, согласился с необходимостью учреждения музея, хотя ему пришлось бы передать туда часть своих коллекций, но выступил против затратного строительства нового здания в военное время. Вскоре король скончался, а его преемник Фридрих-Вильгельм III не проявил никакого интереса к проекту, ибо его продвигала ненавистная ему Вильгельмина Энке. Поражение Пруссии в 1806 году окончательно забило гвозди в гроб этого начинания, и необходимость создания музея вновь приобрела актуальность лишь в 20-е годы XIX века.

Невзирая на свой возраст, Вильгельмина настолько вскружила голову английскому лорду Бристлю, князю Сайн-Витгенштейну (будущему государственному министру Пруссии) и шевалье де Саксу (отпрыску побочной линии германских королей из древней династии Веттинов), что они скоро начали утомлять ее своими любовными излияниями. Особого внимания заслуживает знакомство нашей путешественницы с посланником Великобритании при короле Неаполя и обеих Сицилий лордом Гамильтоном, знатоком и почитателем античного искусства и его супругой Эммой, вошедшей в историю как весьма незаурядная личность. Помимо редкой красоты леди Эмма Гамильтон обладала множеством талантов, которые усиленно пестовал ее немолодой супруг, нанявший ей лучших преподавателей танцев, рисования и пения, по-видимому, она была и незаурядной актрисой. Известно, что в юности выдающийся английский художник Джошуа Ромни написал с нее 25 картин, где изображал ее чаще всего в роли античных божеств или героинь мифологии. Это натолкнуло ее на мысль выступать с так называемыми «позициями». Она принимала живые, менявшиеся позы, как бы оживляя античные статуи, целую коллекцию которых собрал ее супруг. Леди Эмма выступала в античной одежде, то набрасывая на себя, то сбрасывая тонкие ткани, изображая на лице самые разнообразные чувства, испытываемые ее героинями: страх, отчаяние, мстительность, испуг, лукавство, раскаяние, веселье, опустошенность покинутой женщины и тому подобное. Она становилась Ниобеей, Цирцеей, Марией-Магдалиной, Кассандрой, Медеей, Клеопатрой, Терпсихорой, Ариадной. Эти своеобразные выступления принесли леди Гамильтон широкую известность среди аристократов и деятелей искусства еще до ее громкого романа с геройским адмиралом Горацио Нельсоном.

Единственным афронтом, который получила Вильгельмина в Италии со светской точки зрения, был отказ неаполитанской королевы Марии-Каролины удостоить ее приема во дворце. Ничего удивительного в этом не было, ибо она была дочерью австрийской императрицы Марии-Терезии из династии Габсбургов, сестрой казненной французской королевы Марии-Антуанетты — представители этого рода к тому времени около семи веков находились у кормила государственной власти. В Берлине Вильгельмина вела весьма уединенный образ жизни, поэтому контакты со светским обществом в Италии открыли ей глаза на то, что ее жизнь может протекать совершенно по-иному. Из Берлина ей постоянно приходили тревожные сведения о быстро ухудшавшемся здоровье короля, и они подтолкнули ее к решению вернуться к старому предложению короля возвести ее в дворянское достоинство.

«Вашему величеству прекрасно известно, что я не придаю никакого значения глупому тщеславию дворцового этикета. Единственное, что ставит меня в ложное положение, так это графский титул моих детей, тогда как я принадлежу к простому мещанскому сословию».

Помимо этого возник проект замужества ее дочери Марианны с сыном лорда Бристля, для чего также требовалось наличие у матери невесты соответствующего статуса. Ответ короля на письмо его старой приятельницы был следующим:

«Давайте поговорим о титуле. Ритцу он внушает истинное отвращение! Я пожалую вам сей титул, но в таком случае вы будете должны либо изменить свою фамилию, либо принять другую, графиня Лихтверт, или нечто подобное…».

Вильгельмина во дворянстве

Таким образом, 28 апреля 1796 года Вильгельмине Ритц был пожалован титул графини фон Лихтенау по названию одного из поместий, купленного первоначально для ее покойного сына Александра. Теперь оба поместья, Лихтенау и Брайтенвердер, были закреплены за ней. Она еще не подозревала, в какое затруднительное положение попала теперь. Ритц, привыкший за долгие годы к сложившемуся в их странном союзе доверию и полной открытости, был поставлен перед неизбежным фактом необходимости также быть возведенным в дворянское достоинство, чего ее супруг совершенно не желал. Он счел, что Вильгельмина принесла их совместную жизнь в жертву светским амбициям, и глубоко оскорбился, ибо развод стал неизбежен — дворянка такого ранга не могла быть замужем за мещанином. Отныне Ритц обращался к ней ледяным тоном не иначе как «милостивая госпожа графиня». Хотя при расставании бывшие супруги заверили друг друга в сохранении дружбы, впоследствии, при разделе совместно нажитого имущества и расхождений по поводу планов на будущее для их общего сына, они стали совершенно чужими людьми. Ритц после окончательного расторжения брака женился на актрисе и танцовщице Генриэтте Бараниус, с которой уже давно сожительствовал.

Новый статус Вильгельмины Энке совершенно не стал основанием к тому, чтобы перед новоиспеченной графиней с готовностью были гостеприимно распахнуты все двери берлинского высшего общества. Тут еще следует учесть тот факт, что, допустим, во Франции двор привык к наличию официальной любовницы у короля; в Пруссии же к моменту восхождения Фридриха-Вильгельма II на трон в течение предшествующих 80 лет рядом с королем не находилось влиятельной женщины, а все королевы представляли собой совершенно бесцветные фигуры и отличались исключительно своей истовой набожностью. Будто бы по принуждению, с огромной неохотой, великосветская публика стала посещать ее блестящие вечера, демонстрировавшие изысканный вкус и великолепную осведомленность графини в вопросах искусства. Прекрасной иллюстрацией отношения высокомерных прусских дам к Вильгельмине служит запись в дневнике уже знакомой нам престарелой графини Софи-Мари фон Фосс, гофмейстерины супруги наследника престола, от 14 марта 1797 года: «Вечером придворные всех дворов присутствовали у Лихтенау на представлении оперы. Спектакль был поистине прекрасным, но когда подумаешь обо всем, кем является эта женщина, и сколь предосудительна ее связь, становится просто невыносимой вынужденная обязанность видеть ее». Тут следует упомянуть, что речь идет об опере Назолини «Смерть Клеопатры», на которой присутствовал весь двор, королева и кронпринц с супругой. Сюжет оперы обыгрывал известную историю с самоубийством прекрасной египетской царицы Клеопары, которая после смерти своего возлюбленного Антония не хочет более оставаться в живых. Это выглядело слишком прозрачным намеком на положение Вильгельмины в случае смерти короля, который был уже очень плох. Такая параллель лишний раз возмутила придворных, по мнению которых эта выскочка-графиня слишком зарвалась. Сходное отношение к Вильгельмине проявляла жена наследника престола, кронпринцесса Луиза. Вот, к примеру, отрывок из ее письма от 6 мая отцу, герцогу Карлу Мекленбург-Штрелицкому:

«Возможно, вы увидитесь с ним (королем Фридрихом-Вильгельмом II) в Бад-Пирмонте; некая графиня наверняка приедет туда, поговаривают даже, что уже 10 числа следующего месяца; сие есть кусок, который я не способна переварить, я, дорогой отец, слишком ценю себя, чтобы оказывать ей хоть малейшую любезность. Я вежлива с ней и тщусь забыть, какую родственную связь сотворило нам это приращение общества, однако приходится признавать преимущества всякого рода, присущие ей. Сие есть возмутительно!».

Вильгельмина попала в отчаянное положение: дворянство глубоко презирало выскочку, невзирая на все ее достоинства, а бюргерская среда расценивала ее потуги на признание при дворе как высокомерие. Столь же беззаботно вела она себя в отношении денежных средств. По совету лорда Бристля и нескольких истинных друзей она настояла, чтобы король в ноябре 1797 года пожаловал ей дарственную грамоту на ее недвижимость в Шарлоттенбурге и Берлине. Тем не менее, графиня не предвидела никаких угроз своей жизни в Берлине в будущем и не обращала внимания на предостережения, что на нее постоянно возводят напраслину при дворе кронпринца, так что ей было бы разумнее уехать за границу. Состояние здоровья короля ухудшалось так стремительно, что он уже сам осознавал приближение конца и стремился обеспечить Вильгельмину. По его приказу графине была доставлена крупная сумма в банкнотах (по слухам, речь шла о полумиллионе талеров), но она не позаботилась обезопасить ее либо помещением в банк, либо отправкой за границу. Преданная подруга до последней минуты оставалась верна королю, который по причине водянки жестоко страдал от сердечной недостаточности. Последние недели своей жизни король признавал только ее уход за собой. Вечером 15 ноября 1797 года совершенно измученная Вильгельмина удалилась в свою комнату, а утром 16 ноября с отчаянием узнала, что Фридрих-Вильгельм ночью скончался.

Сыновняя месть

Кронпринц законно стал следующим королем под именем Фридриха-Вильгельма III. Он представлял собой весьма импозантного мужчину, чрезвычайно набожного, но весьма неуверенного в себе — возможно, сказалась не совсем здоровая наследственность от матери, которой, как мы помним, по ночам все чудились духи да привидения. Например, ему было трудно решить, использовать ли в разговоре местоимение «я» или монаршее «мы», а потому он весьма неуклюже выражался глаголами в неопределенной форме. В 23 года кронпринц с первого взгляда влюбился в умышленно представленную ему 17-летнюю красавицу Луизу, принцессу Мекленбург-Штрелиц, и больше всего ценил тихую семейную жизнь с ней в королевском имении Паретц, отчего приобрел в среде придворных кличку «деревенский староста». Фридрих-Вильгельм был в высшей степени добродетелен, не одобрял похождений отца, жалел свою заброшенную супругом мать и источником всех бед как родителей, так и государства считал графиню фон Лихтенау.

После того как король испустил свой последний вздох, его наследник незамедлительно приступил к жестокой мести. В то же самое утро к графине фон Лихтенау явился полковник и арестовал ее. Основание для задержания звучало очень внушительно: государственная измена. Ее обвиняли в растрате денег, раздаче должностей и раскрытии государственных тайн. На ее состояние был наложен арест, переписка конфискована, и кронпринц лично сжег все письма отца к Вильгельмине. Новому королю Фридриху-Вильгельму III не терпелось отомстить за то пренебрежение, которое его отец проявлял в отношении матери, поэтому вместо обычного расследования он учредил специальную комиссию из пяти членов во главе с министром фон дер Реком. Перед ними была поставлена задача сорвать маску с этой «погубительницы отечества» и разоблачить все ее преступные деяния.

Однако в ходе процессов 1797-98 годов, многочисленных допросов и после изучения переписки комиссия не смогла найти никаких доказательств ни противозаконной деятельности графини, ни злоупотребления ею огромной властью, которую она получила в результате близости к королю. Комиссия, как это ни странно, работала без какого бы то ни было предубеждения и пришла к заключению, что, хотя графиня фон Лихтенау заслуживает нравственного порицания, но с юридической точки зрения никаких отягощающих ее претензий быть не может, и ее имущество, вне всякого сомнения, подлежит возврату. Однако в марте 1798 году король лично разразился гневной филиппикой по ее адресу:

«Его прусское королевское величество из обоих докладных записок по расследованию комиссии, учрежденной в отношении графини фон Лихтенау, с большим негодованием узнал о мошеннических приемах, посредством которых названная графиня сумела завоевать неограниченное доверие короля высочайших душевных качеств, отца высочайшего величества, дерзнула использовать его самым пагубным образом и в течение целого ряда лет поставила в зависимость от своего предательского отношения к отечеству как наиболее важные, так и наимельчайшие вопросы управления»

На этом основании Фридрих-Вильгельм III приговорил ее к изгнанию в крепость Глогау. Помимо акта личной мести, это был еще весьма продуманный поступок, демонстрировавший народу преданность нового короля делу справедливости и его полную независимость от придворных.

На Вильгельмину обрушился поток памфлетов, карикатур и шуточных стихотворений, в котором все авторы, сколько их душеньке было угодно, изливали свое злорадство по поводу простолюдинки, осмелившейся прочно обосноваться подле короля. Несправедливость и низость этих выпадов заставила Вильгельмину в 1808 году написать и опубликовать глубоко продуманную и искреннюю «Апологию» графини фон Лихтенау против обвинений различных писак. «Избранные письма к ней», в которой она сделала попытку методически, пункт за пунктом, расшатать основания инкриминированных ей обвинений. Ненависть к женщине из низшего сословия была столь велика, что один из ее наиболее яростных противников (доподлинно неизвестно, кто именно) не остановился перед тем, чтобы раскошелиться и заказать скульптору (по-видимому, не совсем бесталанному) бюст-пародию из дорогостоящего высококачественного мрамора. Этому произведению искусства надлежало выразить все презрение аристократа к выскочке из низов. Ваятель прекрасно воплотил в камне гротескный контраст между утрированно простонародными чертами лица Вильгельмины и прической и туалетом по последней моде в духе античности. Надо полагать, с него делались копии из менее ценного материала, которые в свое время имели такое же широкое хождение, как и карикатуры. Со временем, когда эта история, как и многие другие, была постепенно предана забвению, от них, безусловно, с легкостью отделались, но вышвырнуть мраморный бюст на помойку руки не поднялись.

Во время пребывания в крепости Глогау графиня фон Лихтенау не переставала писать королю прошения, полные отчаяния, с мольбой освободить ее. В письме от октября 1800 года ясно слышен крик ее души:

«Я более не в состоянии успокоить свое сердце — и осмеливаюсь всеподданнейше просить ваше королевское величество, полностью возлагая надежду на ваше милостивейшее обещание, положить конец моему тягостному заключению, ибо оно при большей длительности не только разрушит мое здоровье, но и будет представлять угрозу для моей жизни. Сама мысль скончаться в сей крепости внушает мне такой страх, что лишает меня всяческого спокойствия и угрожает сделать еще более мучительными мои последние вздохи».

В 1800 году ей разрешили переселиться из Глогау в Бреслау. Все ее имущество было конфисковано, ей назначили пенсию в 4.000 талеров. В Бреслау судьба свела Вильгельмину с актером Францем-Игнацем фон Хольбайном, на 26 лет моложе ее, выступавшим на сцене под псевдонимом Фонтано, и в 1802 году, с разрешения короля, она вышла за него замуж. Бывшая фаворитка поддерживала своего мужа не только через связи в мире искусств, но также старалась передать ему свои познания, дабы сделать из него всесторонне развитую личность. Четыре года спустя Фонтано оставил ее ради молодой актрисы, и брак был расторгнут.

Последние годы

Вильгельмина возвратилась в Берлин. В 1811 году — при вмешательстве императора Наполеона Бонапарта, — король Фридрих-Вильгельм III пересмотрел свой приговор, и ей были возвращены поместья Лихтенау и Брайтенвердер, частично возмещены денежные суммы. В том же году она посетила Наполеона в Париже, дабы высказать благодарность за оказанную высочайшую помощь.

Вильгельмина с тревогой следила за судьбой своей единственной выжившей дочери от Фридриха-Вильгельма II, графини Марианны фон дер Марк. Ее запланированный брак с сыном лорда Бристля по каким-то причинам не состоялся, и в марте 1797 года девушку выдали за графа фон Штольберг-Штольберг из очень древней аристократической семьи. Супружество продержалось всего пару лет, после рождения дочери Луизы, будущей поэтессы, брак был расторгнут. В 1801 году Марианна вновь вышла замуж за рыцаря Каспара фон Мясковски, с которым у нее появились дочь Жозефина и сын Адольф. По неизвестным причинам и этот супружеский ковчег дал течь, брак также завершился разводом. Видимо, Марианна еще была в состоянии вскружить голову мужчине, ибо в 1807 году она обвенчалась с французом Эженом де Тьерри и родила двух дочерей, Эжени и Софи. К сожалению, Вильгельмине было суждено пережить всех своих детей от короля: Марианна скончалась в возрасте всего 34 лет. Ее старшая дочь Эжени впоследствии вышла замуж за своего дядю, графа Фридриха-Вильгельма фон Бранденбург, сына короля Фридриха-Вильгельма II и графини фон Дёнхоф, соперницы Вильгельмины.

Последние годы Вильгельмины прошли в Берлине, где она вела весьма уединенную жизнь. 9 июня 1820 года она скончалась и была похоронена в склепе католической церкви Св. Гедвиги. В своем завещании графиня фон Лихтенау выразила свою признательность королевской семье Гогенцоллернов, с которой судьба таким странным образом связала ее на всю жизнь.

«Основываясь в глубочайшем почтении на последней воле моей покойной матери, нижеподданнейше слагаю к стопам вашего королевского величества три нижеперечисленных оригинала картин, писанных маслом, „Афинская школа“, „Распятие Христа“ Рубенса и „Матерь Божья с младенцем Иисусом“ Рафаэля. Убежденная в благосклонном образе мыслей вашего королевского величества, смею надеяться, что вы высочайше не отвергнете эту последнюю волю умирающей и всемилостивейше примете ее».

Следы династии Гогенцоллернов в России

Фридриху-Вильгельму III было суждено править долго, до 1840 года. Монархом он оказался неважным, Пруссия была наголову разбита войсками Наполеона Бонапарта, так что королевской семье (Луиза за 17 лет брака родила 9 детей) даже пришлось бежать из Берлина в Восточную Пруссию. Во время этих испытаний поистине мужской характер проявила королева Луиза, вообще-то не отличавшаяся особым умом. Она выезжала к войскам, воодушевляла их на подвиги во имя отечества и всячески поддерживала своего мужа, который совершенно пал духом. Наполеон навязал Пруссии очень тяжелые условия Тильзитского мира, в результате которого королевство потеряло много земель, и была вынуждена платить огромную контрибуцию. К этому эпизоду относится известный исторический анекдот, когда королева Луиза, пытаясь смягчить условия мирного договора, взяла на себя ведение переговоров с французским императором, а Фридрих-Вильгельм III с беспомощным видом нервно вышагивал в соседней комнате. Время шло, но супруга не появлялась. Тогда король решился робко постучать в дверь. Створку двери приоткрыл Наполеон, с улыбкой заявившей ему:

— Хорошо, что вы прервали нашу беседу. Еще пять минут, и я бы отдал Данциг.

Немецкие историки, положившие много сил на создание вокруг личности королевы Луизы ореола истинной матери отечества, предпочитают умалчивать о том, что эта добродетельная мать семейства была безумно влюблена в императора Александра Первого, впрочем, чувство это осталось безответным.

Луиза скончалась в 1810 году, в возрасте всего 34 лет от воспаления легких, и вся семья горько оплакивала ее преждевременную кончину. Дочь Фридриха-Вильгельма III и Луизы, принцесса Шарлотта в 1816 году вышла замуж за великого князя Николая, ставшего в 1825 году императором всея Руси, а она стала императрицей Александрой Федоровной.

Фридрих-Вильгельм III тем временем продолжал вдовствовать на троне. В 1819 году при прусском дворе была весьма радушно принята Дарья Михайловна Хитрово, дочь фельдмаршала Кутузова, путешествовавшая по Европе с красавицей-дочерью от первого брака Екатериной Федоровной, графиней фон Тизенгаузен (1802–1888). В русском обществе вскоре пошли упорные слухи, что прусский король сватается к Екатерине, но, безусловно, они были лишены какого бы то ни было основания: по законам королевства монарх мог жениться только на принцессе из правящего рода. Екатерина долго продолжала путешествовать по Европе, пока не вернулась в 1827 году в Россию с семилетним мальчиком, которого представляла как воспитанника, сына своей подруги, венгерской графини Форгач.

Графиню Тизенгаузен немедленно пожаловали званием фрейлины императрицы, поселили в покоях в Зимнем дворце, и она прожила там до самой смерти, последовательно числясь фрейлиной трех императриц, но не исполняя их обязанности. Крестным отцом мальчика Феликса Эльстона стал Николай I, поэтому ребенок получил отчество Николаевич. Екатерина была не только придворной дамой Александры Федоровны, но и ее близкой подругой. Екатерина была невестой-бесприданницей, но по смерти оставила после себя значительное, неизвестно откуда взявшееся состояние. Так и осталось покрыто тайной, кто соблазнил молодую девушку, то ли сам король Фридрих-Вильгельм III, то ли наследный принц, будущий король Фридрих-Вильгельм IV, то ли его брат, принц Карл Прусский. Таким образом, Феликс приходился императрице Александре Федоровне либо сводным братом, либо племянником. Неудивительно, что его карьера военного складывалась весьма удачно, столь же удачным стало и его вхождение в среду самой высшей русской аристократии. В 1856 году он вступил в брак с графиней Еленой Сумароковой, у отца которой не осталось наследников-сыновей, но было три дочери. Мария вышла замуж за князя Н.М. Голицына, Зоя — за князя А.В. Оболенского. Дабы этот старинный род не угас, полковник, флигель-адъютант Феликс Эльстон получил право именоваться графом Сумароковым-Эльстоном.

В его семье родилось семеро детей, третий сын, Феликс Феликсович, также стал военным и дослужился до звания генерал-лейтенанта. В 1891 году он женился на единственной наследнице богатейшего рода Юсуповых, княжне Зинаиде Николаевне, и особым монаршим указом получил право носить двойной титул: князь Юсупов, граф Сумароков-Эльстон. История последнего в этом роде, Феликса Феликсовича, женившегося на великой княжне Ирине Александровне Романовой и принявшего участие в убийстве Распутина, нам хорошо известна.

Королю Фридриху-Вильгельму III жизнь вдовца в конце концов порядком надоела, и в 1824 он решился вторично связать себя узами брака. Его избранницей стала графиня Августа фон Харрах (1800–1873), красивая благовоспитанная девушка, дочь высокопоставленного чиновника. Хотя она и имела графский титул, но принадлежала к разряду так называемых дворян «второго сорта», к тому же исповедовала католическую веру, так что и думать было нечего возвести ее на трон.

— Королевой она быть не может, а второй Луизы мне не найти, — философски рассудил король и сочетался с Августой морганатическим браком.

Дабы хоть как-то поднять статус своей супруги «с левой руки», он пожаловал ей титулы графини Гогенцоллерн и княгини Лигниц. Похоже, она была истовой католичкой, ибо перешла в лютеранскую веру лишь через два года после бракосочетания. Детей в этом браке не появилось. Августа старалась всячески усладить жизнь своего царственного супруга, политика была ей совершенно чужда. Несмотря на то, что она преданно ухаживала за королем во время его предсмертного заболевания, ввиду ее недостаточно высокого положения морганатическую вдову не допустили на торжественную церемонию отпевания Фридриха-Вильгельма III в соборе. Новый король Фридрих-Вильгельм IV в 1842 году решил сделать благородный жест в отношении внука Вильгельмины фон Лихтенау Якоба-Вильгельма по линии ее общего сына с Ритцем и возвел его вместе с потомками в дворянство. Так возник род фон Ритц-Лихтенау, существующий и ныне.

Остается только сказать, что во Второй мировой войне церковь Св. Гедвиги была разрушена, и прах графини фон Лихтенау перенесли на кладбище при этой же церкви. Однако захоронение вновь пострадало при строительстве Берлинской стены. После снесения стены кладбище было восстановлено, а могила отмечена табличкой с именем Вильгельмины, девушки простого сословия, посвятившей всю свою жизнь человеку в королевском сане, которого искренне и глубоко любила.

Библиография

Blanning, Tim «Friedrich der Grosse», Verlag C. H. Beck, München, 2018

De Bruyn, Günter «Preussens Luise», btb-Verlag, München, 2004

Doubek, Katja «August der Starke», Rowolt Tachenbuch Verlag, Reinbeck bei Hamburg, 2017

Doubek, Katja «Die Gräfin Cosel», Piper München Zürich, 2008

Fontane, Theodor «Wundersame Frauen», Manesse, 2019

Görlitz, Walter «Die Hohenzollern» in: «Die grossen Dynastien», Karl Müller Verlag, Erlangen, 1996

Hagemann, Alfred P. «Wilhelmine von Lichtenau (1753–1820). Von der Mätresse zur Mäzenin», Böhlau Verlag Köln Weimar Wien, 2007

Kraszewski Józef Ignacy «König August der Starke», Aufbau Verlag GmbH amp;Co KG, Berlin, 2012

Lucas, Fabian «Christine Wilhelmine von Grävenitz. Zwischen politischer Macht und „Landesverderberin“», München, GBIN Verlag, 2014

Schulz, Daniel «Die steinreiche Erbtante. Die Gräfin Christina Wilhelmina von Würben (geborene von Grävenitz) in Berlin» in: «Ludwigsburger Geschichtsblätter», Bd. 68/2014

Schulz, Daniel «Freud und Leid Gräfin Christina Wilhelmina von Würben (geborene von Grävenitz) und Freudental» in: «Ludwigsburger Geschichtsblätter», Bd. 72/2018

Windt, Franziska «Die Königin und ihr Schloβ — Elisabeth Christine, in Schloβ Schönhausen», in Zeitliche 7 (2008), Nr. 1 [05.06.2008]

Йена, Детлеф. Екатерина Павловна, великая княжна, королева Вюртемберга. «АСТ» — «Астрель», Москва, 2006

Крашевский Иозеф-Игнац. Фаворитки короля Августа II; Сан Сальватор. «Дон Жуан на троне» в книге «Фаворитки короля Августа II», издательство «Культура», РИА «Отчизна», Москва, 1993

Лялин В. Е. Князья Юсуповы. Кто они? ООО «Феникс», Ростов-на-Дону, 2011

Фейхтвангер, Лион. Еврей Зюсс. С/с, том 2, издательство «Художественная литература», Москва, 1964

Чижова И. Б. Возлюбленный образ, с душой неразлучный. «ЭКСМО», Москва, «Мидгард», Санкт-Петербург, 2009.

Иллюстрации

Карта территории Германии в ХVIII веке

«Портрет Фридриха-Августа II Сильного, курфюрста Саксонии и короля Польши». Л. де Сильвестр

«Портрет курфюрстины Кристианы-Эберхардины Саксонской, супруги Фридриха-Августа II Сильного». Л. де Сильвестр

«Портрет княгини Урсулы-Катарины фон Тешен, урожденной Любомирской». Р. Каррера

«Портрет графини Анны-Констанции фон Козель». Неизвестный художник

«Портрет Марии-Авроры фон Шпигель». Неизвестный художник

«Портрет Анриэтты Ренар-Дюваль». Неизвестный художник

«Портрет графини Марианны фон Дёнхофф, урожденной Белинской». А. Маньоки

«Портрет графини Анны-Каролины Оржельской». Р. Каррера

«Портрет герцога Эберхарда-Людвига Вюртембергского». Неизвестный художник

«Портрет графа Иоганна-Фердинанда фон Вюрбен-унд-Фройденталь и предполагаемый портрет его супруги Кристины-Вильгельмины, урожденной фон Гревениц». Неизвестный художник

«Миниатюра с предполагаемым портретом графини Кристины-Вильгельмины фон

Вюрбен, урожденной фон Гревениц». Неизвестный художник

«Портрет принца Августа-Вильгельма Прусского». А. Пенье

«Портрет Софи-Мари фон Паннвиц, в замужестве графини фон Фосс»

А. Пенье

«Портрет Вильгельмины Энке». А.-Д. Тербуш

«Портрет наследного принца Фридриха-Вильгельма». А.-Д. Тербуш

«Портрет Вильгельмины Энке после смерти сына». А. Граф

«Портрет Юлии фон Фосс». Неизвестный художник

«Портрет графини Софии-Юлианы фон Дёнхоф». Неизвестный художник

Примечания

1

Курфюрст (Fürst — князь, нем.) — немецкий князь, обладавший правом участвовать в выборах императора Священной Римской империи. Полное имя этого курфюрста было Фридрих-Август, но на польский трон он венчался, по его собственному желанию, под именем Август II, по-видимому, чтобы не осквернять слух поляков немецким именем.

2

Август побывал там в качестве гостя, поскольку приходился родственником супруге брата Людовика ХIV, герцога Орлеанского, урожденной немецкой принцессе Пфальцской.

3

В девичестве она звалась Софи фон Кессель и была фрейлиной матери Августа, вдовствующей курфюрстины Анны-Софии. Она стала любовницей Августа вскоре после его женитьбы на Кристиане-Эберхардине, причем была чрезвычайно капризна и требовательна.

4

Имперский рыцарь — немецкий дворянин, подчинявшийся империи, а не суверенным князьям и, согласно старинным правам, сохранивший некоторую самостоятельность.

5

Екатерина II в 1767 году заключила союз с Данией; в 1773 году был подписан Царскосельский трактат. Согласно ему цесаревич Павел отказывался от всех своих прав на Шлезвиг-Гольштейн в обмен на графства Ольденбург и Дельменхорст, которые подарил своему двоюродному деду, Фридриху-Августу I Ольденбургскому. Весь Шлезвиг-Гольштейн стал датским, но германские претензии на эти земли отнюдь не приказали долго жить. Понадобилось две войны, Датская 1864 года и Австро-прусско-итальянская 1866 года, чтобы Шлезвиг-Гольштейн был объявлен провинцией в составе прусского королевства.

6

В настоящее время они продаются на рынке у нумизматов по 750 евро за штуку.

7

Манто — в то время накидка без рукавов, прикрывавшая спину знатной дамы, которая пришпиливалась к плечикам ее платья. Кстати, мушкетеры тоже носили манто, только короткое.

8

Именно на Лейпцигской ярмарке сын Августа Сильного в 1742 году купил редчайший зеленый бриллиант в форме груши, весом 40 карат, заплатив за него 200 000 талеров (по другим источникам — 60 000 талеров). Камень предназначался для ордена Золотого руна, но был вставлен в заколку для шляпы, инкрустированную крупными бриллиантами.

9

Пулярка — жирная курица.

10

Ведутист, специализировавшийся на изображении видов городов.

11

Orzel (польск.) — орел, эта птица находится на гербе Польши.

12

Брандебур — петлица на мундире, обшитая галуном или шнуром. Жюстокор — длинный мужской кафтан, сшитый по фигуре, без воротника, с короткими рукавами, украшенный большим количеством пуговиц и золотым позументом.

13

Этому браку в немалой степени поспособствовал сводный брат Августа III, знаменитый французский маршал Мориц Саксонский, пользовавшийся благосклонностью всесильной маркизы де Помпадур.

14

Krawatte (нем.) — галстук.

15

Герцог Эберхард-Людвиг в 1702 году учредил первый вюртембергский орден Св. Губерта (канонизированный епископ Хубертус Люттихский считался покровителем охоты, которой так страстно увлекался герцог). Девиз ордена — «Союз дружбы и доблести», им награждались суверены и знать соседних с Вюртембергом карликовых государств.

16

Криппендорф в 1740 году написал мемуары под названием «Анекдоты вюртемберского двора», которые не были изданы, ибо после изгнания графини он впал в немилость как у своей хозяйки, так и у герцога. В этих записках, доступных историкам, все действующие лица выведены под вымышленными именами, в частности, графиня фон Гревениц именуется Фредегондой (Фредегонда, 545–597, коварная и развратная сначала наложница, а затем жена короля франков Хильперика I), а герцог Эберхард-Людвиг — Артаменом, по имени героя галантно-героического псевдоисторического романа французской писательницы Мадлен де Скюдери, прообразом которого был царь Мидии Кир II Великий.

17

Филлида — персонаж из греческой мифологии, дочь царя Фракии Ликурга. Она вступила в брак с Демофонтом, царем Афин и сыном Тезея, который остановился во Фракии на пути домой с Троянской войны. Демофонт спешил домой, чтобы оказать помощь отцу. Филлида девять раз ходила на берег моря, ожидая возвращения Демофонта. Когда он не вернулся в назначенный срок, молодая женщина повесилась на дереве; после ее похорон на этом месте выросло ореховое дерево. Оно расцвело, когда во Фракию вернулся Демофонт. Эта история описана во втором письме «Героид» древнеримского поэта Овидия.

18

Курфюрст, будущий король Англии Георг Первый, обрек свою законную супругу, принцессу Софию-Доротею Цельскую, на пожизненное заключение за супружескую измену, сам же до самой смерти настолько возвышал свою фаворитку, графиню Мелюзину фон Шуленбург, что это дает историкам основание считать ее тайной супругой Георга-Людвига (см. мою повесть «Нерыцарский роман» в книге «Что губит королев»).

19

Сахар в ту пору был колониальным товаром и стоил очень дорого.

20

Нечто вроде справочника, содержавшего, по заявлению составителей «все касательно рождений, браков, повышений по службе, кончин и прочего высокопоставленных персон, проживавших в последнее время в мире».

21

У Шарлотты было семеро детей, три дочери и четыре сына. Один из них впоследствии стал послом Пруссии в Санкт-Петербурге и Версале, второй — военным министром Пруссии.

22

Король Фридрих имел обыкновение называть ее «жалкой шлюхой».

23

Официальные любовницы французского короля Людовика ХV (о судьбе обеих см. мою книгу «Графиня Дюбарри»).

24

Фридрих II Великий любил называть себя королем-философом.

25

Французская писательница М. М. де Лафайет (1634–1693) опередила Гете примерно на век, написав роман «Принцесса Клевская».

26

Розенкрейцеры — теологическое и мистическое тайное общество, ставившее перед собой задачи совершенствования христианства и достижения прочного благоденствия государств, стремившееся к полной реформации человечества. Розенкрейцеры видели себя избранными Богом для освобождения душ людей от греха, похоти и гордыни. Символы ордена — крест и роза, отсюда его название.

27

Имя Фридриха-Вильгельма как члена Ордена розенкрейцеров.

28

Зингшпиль — специфическая форма немецких спектаклей второй половины восемнадцатого — первой половины девятнадцатого века, которую можно рассматривать либо как драматический спектакль со вставными певческими номерами, либо как оперный с речитативом.

29

Психея, одна из трех дочерей мифического царя, отличалась необыкновенной красотой, что вызывало зависть сестер. Она настолько прославилась, что люди начали поклоняться ей, забыв Афродиту. Оскорбленная богиня приказала своему сыну Амуру вселить в девушку любовь к самому презренному человеческому существу. Но Амур сам влюбился в Психею и на ночь забирал ее в волшебный дворец, где являлся к ней в темноте, взяв с нее обещание не пытаться узнать, кто он на самом деле. Злодейки-сестры подговорили девушку зажечь светильник, когда ее таинственный любовник уснет. Горячая капля масла из светильника обожгла плечо Амура, и тот улетел оскорбленный. Дабы воссоединиться с Амуром, Психее пришлось преодолеть всяческие преследования со стороны Афродиты, но в конце концов Зевс даровал ей бессмертие и вознес на Олимп, введя ее в сонм богов, а сестры были примерно наказаны.

30

В то время белизна кожи считалась огромным достоинством женщины.

31

Церера — богиня урожая и плодородия.

32

Маркграфство Бранденбургское — небольшое суверенное государство в границах Священной Римской империи германской нации, ставшее ядром будущего королевства Пруссия.

33

Морганатический брак — до начала ХХ века к нему прибегала высшая европейская аристократия при заключении брака, не соответствующего социальному положению жениха, при котором имущественный и наследственный статус неравной по рождению женщины и будущих детей определялся брачным договором. В Германии он также назывался «Ehe zur linken Hand», буквально «брак с левой руки», поскольку при совершении брачного обряда женщина стояла слева от мужчины (согласно старинному обычаю, ближе к сердцу). Этим особым видом бракосочетания, признанным церковью, семья жениха могла защитить себя от принятия в аристократический клан невесты более низкого происхождения и родившихся в этом союзе детей. Как жена, так и дети сохраняли свой более низкий социальный статус и не получали права наследования после кончины супруга и отца, этим нежелательным лицам доступ в высшее общество был закрыт. Для мужчин-аристократов подобный поступок также обходился недешево. На обложке этой книги приведен портрет Кресценции Бургин кисти И. Штилера, дочери придворного инспектора садов князя цу Эттинген-Эттинген унд Эттинген-Валлерштайн. После бракосочетания с ней князь Людвиг-Эрнст был лишен своих должностей при дворе баварского короля, а также вынужден отказаться от полномочий главы своего княжеского рода в пользу младшего брата.

34

Лучшая сестра, друг отчизны, прощай! (лат.)

35

Богиня вечной юности на Олимпе.

36

Напоминаю, что королевство Пруссия было создано на основе княжества Бранденбург.

37

Розенкрейцеры и ранее устраивали такие сеансы для короля в Берлине, вызывая на них духи великих людей прошлого, таких как Александр Македонский, Юлий Цезарь и др.

38

Король Великобритании, Георг III, принадлежал к династии курфюрстов Ганноверских.

39

Граф де Кюстин, Адам-Филипп (1740–1793), — французский генерал, командовавший частями революционной французской армии, потерпевшей поражение на Рейне от коалиционной армии, в которой принимали участие и военные силы Пруссии. В результате этого поражения французы были вынуждены оставить захваченный ими стратегически важный немецкий город Майнц, за что генерал был предан суду и казнен на гильотине, как и его сын. Внук генерала, маркиз Астольф-Луи де Кюстин, литератор, получил широкую известность в Европе своими путевыми заметками «Россия в 1839 году».

Content

Наталия Николаевна Сотникова
Отблески Версаля

Вместо предисловия

Колесо фортуны графини фон Козель

Прекрасная Саксония и ее князья

Первые увлечения принца Августа

Польская авантюра

Королевство без королевы

Любовь с восточным привкусом

Закат «польской» любви

Подвиги Августа на военном поприще

Провинциальная девица

В людях

Судьба династии Шлезвиг-Гольштейн-Готторп

На новом месте

Тяжкие последствия греховной любви

Обманутые надежды

Не было бы счастья

Роковое обещание

Воцарение подле трона

Шалость удрученного короля

В поисках философского камня

Радости и горести фаворитки

Тучи сгущаются

Опала

Казус с «фонтанжем»

Западня

Переменчивое сердце Августа Сильного

Веселая Саксония

В стенах замка Штолпен

Бракосочетание кронпринца

Заботливый отец

Тяготы и разочарования заключения

Вдовство в темнице

На закате дней

Погубительница отечества

Тяжкая участь герцогства Вюртембергского

Распри с местным парламентом

Отпрыски семьи фон Гревениц

Прибытие Вильгельмины в Штутгарт

Восхождение Вильгельмины

Скандал в благородной династии

Морально неустойчивый свояк

Триумф Вильгельмины

Лютики-цветочки маркграфа Дурлах-Баденского

Деловая хватка фаворитки

Роковые чары графини

Стечение неблагоприятных обстоятельств

Девичий цветник маркграфа Баден-Дурлахского

В ожидании рождения наследника

Вильгельмина не сдается

Путь в изгнание

Козни наследника герцога Эберхарда-Людвига

Зять-кляузник

Русский след в Вюртемберге

Частная жизнь короля Фридриха-Вильгельма II Прусского

Фридрих II Великий и его родня

Непутевый наследник престола

Воспитание чувств

Вторая семья

Духовное перерождение кронпринца

Навязанный брачный союз

Обретение королевского сана

Страдания немолодого Вертера

Падение добродетельной девицы

Недолгое счастье морганатической супруги

Новая ипостась Вильгельмины

Лекарство от утраты — новая любовь

Революционные потрясения

Бес в ребро

Странствия Вильгельмины

Вильгельмина во дворянстве

Сыновняя месть

Последние годы

Следы династии Гогенцоллернов в России

Библиография

Иллюстрации

Примечания