Роберт Лэйси

Корона. Официальный путеводитель по сериалу. Елизавета II и Уинстон Черчилль. Становление юной королевы

The Crown: The Offi cial Companion, Volume 1: Elizabeth II, Winston Churchill, and the Making of a Young Queen (1947–1955), Robert Lacey

Copyright © Left Bank Pictures (Television) Limited, 2017 Text copyright © Robert Lacey, 2017

Originally published in the English language in the UK by Blink Publishing, an imprint of Bonnier Books UK Limited, London ‘The moral rights of the author have been asserted’

© Евгений Кручина, перевод на русский язык, 2022

Предисловие Питера Моргана

Что здесь реально, а что – плод воображения? Что есть правда, а что – вымысел? Что было, а чего не было? Несомненно, многие зрители во время просмотра сериала «Корона» листали «Википедию» в поисках ответов.

Работая над сценарием «Короны», я описал множество ярких личностей и важнейших событий, определявших мировую историю в 1947–1955 годах, и получил необыкновенное удовольствие от этой работы. Вместе с тем мне оказалось мучительно трудно втиснуть десять драматичных и наполненных событиями лет этой истории в короткие десять часов телесериала. Поэтому меня порадовало предложение Роберта Лэйси, известного историка королевских династий, прояснить ситуацию, отделить факты от художественного вымысла и рассказать читателям гораздо больше, чем они смогли увидеть на экране. Итак, позвольте мне передать вас на попечение Роберта, который перенесет вас в 1947 год. Король понимает, что он серьезно болен, а его старшая дочь, застенчивая 21-летняя принцесса Елизавета, собирается выйти замуж за молодого иностранца – симпатичного, но с характером, – в котором никто полностью не уверен…

1. «Вулфертон Сплэш». Любовь и брак

«Букингемский дворец, 1947» – гласит надпись, которая появляется на экране в первых кадрах первого эпизода сериала «Корона». Мы сразу попадаем во дворец – и видим там больного раком короля Георга VI. Склонившись над раковиной, он мучительно харкает кровью. Король умирает, ему на смену придет королева… В тронном зале дворца на коленях стоит лейтенант Королевского флота Филипп Маунтбеттен, худощавый молодой человек в военной форме. Он готовится к получению дворянского титула перед женитьбой на принцессе Елизавете. Свадьба состоится на следующий день. Лорд-канцлер, граф-маршал и другие представители истеблишмента с суровыми лицами наблюдают, как больной монарх берет в руки меч, который превратит его будущего зятя из почти что простолюдина в королевскую особу. Когда король начинает заикаться, собравшиеся тревожно переглядываются…

Но Георг VI, стиснув зубы, произносит все три титула Филиппа и завершает это перечисление высшим из своих даров – вручением ордена Подвязки. В 1348 году король Эдуард III впервые посвятил в рыцари этого ордена своих боевых товарищей. «Его Величество с удовлетворением позволил лейтенанту Филиппу Маунтбеттену использовать перед своим именем префикс «Его Королевское Высочество», – сообщала на следующий день, 20 ноября 1947 года, газета Times, – и подтвердил, что кроме титула герцога Соединенного Королевства к его имени будут добавляться титулы барона Гринвичского [дань уважения флотскому прошлому Филиппа[1]], графа Мерионетского [дань уважения Уэльсу[2]] и герцога Эдинбургского [традиционное герцогское достоинство членов королевской семьи, дань уважения Шотландии]… На церемонии посвящения в рыцари ордена король коснулся мечом обоих плеч лейтенанта Маунтбеттена, стоявшего перед ним на коленях, и наделил его знаками отличия ордена Подвязки». Все это в значительной степени соответствует тому, что мы видим на экране: иностранец становится своим. Правда, есть один нюанс. В качестве прелюдии к сцене посвящения мы наблюдаем, как «Его Королевское Высочество Филипп, принц Датский и Греческий» отказывается от своего греческого гражданства «и от всех иностранных титулов», чтобы стать гражданином Великобритании. Так малоизвестный иностранный принц становится на наших глазах отважным британцем, героем войны.

Филипп Маунтбеттен с лентой ордена Подвязки на правой руке вскоре после того, как 19 ноября 1947 года, накануне свадьбы, в Букингемском дворце король Георг VI удостоил его этой награды (фото слева). На фотографии 1947 года – молодой лейтенант Маунтбеттен на месте своей основной работы, в здании Уайтхолла, где располагается британское Адмиралтейство (фото справа).

Однако реальность была несколько иной. Филипп действительно стал гражданином Великобритании в 1947 году, но произошло это в результате обычного юридического процесса с заполнением анкет и написанием заявлений – и уж точно не в Букингемском дворце. Сохранившиеся документы гласят, что Филипп, принц Греческий, отказался от своих греческих титулов, чтобы получить британское гражданство, но произошло это 18 марта 1947 года и в соответствии с британским Законом о гражданстве и статусе иностранцев. С этого момента он стал называться просто Филиппом Маунтбеттеном, лейтенантом Королевского флота Великобритании. И только через восемь месяцев, в ноябре того же года, будущий тесть возвел его в британское дворянское достоинство.

Дорогой читатель! Позвольте напомнить вам, что вы смотрите историческую драму, а не документальный фильм. Сериал «Корона» – это плод творческой фантазии, произведение, вдохновленное мудростью и духом реальных событий. Чтобы понять Филиппа, нужно увидеть его отказ от своего иностранного королевского статуса в тот самый момент, когда мы впервые с ним встречаемся. Это позволяет полнее насладиться церемонией приобщения его к династии Виндзоров, происходящей на следующий день. Таким образом, то, что вы видите на экране, одновременно и правда, и выдумка – в духе вековых традиций исторической драмы. В 1800 году была впервые поставлена драма Фридриха Шиллера «Мария Стюарт». С тех пор это произведение стало легендарным, его часто переводят на иностранные языки и считают классическим примером исторической пьесы, изображающей прямое столкновение личностей: Мария, королева Шотландии, встречается лицом к лицу с королевой Елизаветой. Все это чистая правда, за исключением того, что в действительности эти женщины никогда друг друга не видели.

Как будет показано в этой книге, сериал «Корона» достаточно точно отражает реальные события. Но вместе с тем не нужно забывать, что сериал – это также и телешоу, искусно организованное собрание пикселей. Его цель – не только развлечь зрителя, но и показать на экране великих персонажей и масштабные темы, определявшие жизнь страны, а также раскрыть смысл необычных событий, происходивших в ее истории. Высшая сила британской монархии, как древней, так и современной, заключается в ее способности вызывать искренние чувства – иногда злые и враждебные, чаще любопытные и восхищенные, но всегда чрезвычайно сильные. «Из всех форм правления, когда-либо существовавших в мире, – писал английский историк Эдуард Гиббон (1737–1794), – наследственная монархия, по-видимому, предоставляет самые основательные поводы для насмешек»[3].

Таково происхождение парадоксов, которые Питер Морган пытается разрешить в сериале «Корона». Здесь драматическое действие разворачивается вокруг двух совершенно реальных личностей, Елизаветы Виндзор и Филиппа Маунтбеттена, и невероятного приключения длиною в жизнь, в которое они вместе отправляются в первой серии. Сериал «Корона» – это переведенная на язык драмы 70-летняя история их отношений; история любви, которая одновременно и проста, и очень сложна. Вот почему первый эпизод сериала начинается не с восшествия на престол королевы Елизаветы II, которое состоялось в феврале 1952 года, и не с ее торжественной коронации в июне следующего года, хотя оба события стали определяющими для этой истории. Впервые мы встречаемся с Елизаветой за пять лет до этого, накануне ее свадьбы с Филиппом. Где и когда они встретились впервые? Ни Елизавета, ни Филипп никогда не давали ясного ответа на этот вопрос. Но оба хорошо помнят, когда впервые по-настоящему обратили внимание друг на друга. «Возможно, мы встречались и раньше, – писала принцесса Елизавета в 1947 году, отвечая на вопрос придворного хроникера. – Это могло произойти на коронации [Георга VI в мае 1937 года] или на свадьбе герцогини Кентской [в ноябре 1934 года]». Прямые потомки королевы Виктории, Елизавета и Филипп были членами обширных, разветвленных и ныне исчезающих семей европейской аристократии, которые, соблюдая традиции XIX века, тогда еще собирались на подобных мероприятиях в полном составе. Но «первая встреча с Филиппом, которую я запомнила, – написала Елизавета, жирной чертой подчеркнув слово «запомнила», – состоялась в Королевском военно-морском колледже в Дартмуте прямо перед войной, в июле 1939 года».

Устроителем этой встречи стал кузен Георга VI лорд Луис Маунтбеттен по прозвищу Дики, который, как и король, в свое время был курсантом колледжа в Дартмуте. Судьба семьи Маунтбеттенов тесно переплелась с судьбой династии Виндзоров еще во времена правления королевы Виктории. Дики, как и Георг VI, был одним из ее правнуков, а его отец Луис-старший перед началом Первой мировой войны стал первым лордом Адмиралтейства. Однако, хотя после 46 лет безупречной службы на Королевском флоте он и занимал высокий пост, по происхождению Луис-старший был немцем.

КОРОЛЬ ГЕОРГ VI (1895–1952)

В ПЕРВОМ СЕЗОНЕ СЕРИАЛА ЕГО РОЛЬ ИСПОЛНЯЕТ ДЖАРЕД ХАРРИС.

Крест Виктории (Victoria Cross, VC) – высшая военная награда Великобритании, которая вручается за героизм, проявленный на поле боя. В сентябре 1940 года, в разгар бомбардировок Великобритании авиацией гитлеровской Германии, король Георг VI учредил крест Георга, который вручался за гражданскую доблесть. Этот поступок можно назвать метафорическим описанием всей его жизни. В детстве к его ногам привязывали медицинские шины, которые вызывали адскую боль. Дело в том, что у мальчика были искривлены коленные суставы, и шины должны были исправить ситуацию. Его отец король Георг V был человеком грубым, даже жестоким, и воспитывал детей соответственно. Неудивительно, что с таким «воспитанием» Берти[4] к восьми годам стал заикаться. Много позже веру в себя и умение свободно говорить принцу вернули его жена Елизавета Боуз-Лайон и австралийский логопед-самоучка Лайонел Лог… «Я не выдержал и зарыдал как ребенок», – признавался в кругу своей семьи новый король, когда в 1936 году ему пришлось взойти на престол после отречения его яркого, выдающегося старшего брата. Однако публика воспринимала стоицизм, с которым Георг VI боролся со своей очевидной застенчивостью и дефектами речи, как признак монархии «с человеческим лицом». На церемонию прощания с королем Уинстон Черчилль принес венок из белых лилий и гвоздик, выполненный в форме креста Георга.

По этой причине менее чем через три месяца после начала военных действий он был уволен в результате развернувшейся в стране «охоты на ведьм» – кампании, направленной против всего «тевтонского», от немецких сосисок до «собак-сосисок», то есть такс. Связи между Виндзорами и Маунтбеттенами стали еще теснее после того, как одним печальным декабрьским вечером 1936 года Луис-младший и новый король Георг VI вместе наблюдали, как недавно отрекшийся от престола король Эдуард VIII собирает чемоданы, чтобы отправиться в изгнание. «Дики, это ужасно, это просто ужасно! – вспоминал позднее Маунтбеттен слова нового короля. – Ведь я всего лишь морской офицер. Это единственное, в чем я разбираюсь».

«Очень любопытное совпадение, – заметил на это лорд Маунтбеттен. – Отец однажды рассказывал мне, что [в 1892 году], когда умер герцог Кларенс, ваш отец [будущий король Георг V] пришел к моему отцу и произнес почти те же слова, что и вы сейчас. И мой отец ответил: «Джордж, ты неправ. Для короля нет более подходящей подготовки, чем служба на флоте». В 1939 году в Дартмуте двоюродные братья с удовольствием вспоминали о том, как они изучали морское дело. Произошло здесь и еще одно событие: два еще более дальних и еще более молодых родственника, Елизавета и Филипп, познакомились друг с другом за игрой в крокет.

Филипп, принц Греческий, родился на острове Корфу в июне 1921 года. Он был нескладным молодым человеком с пепельно-русой шевелюрой. Филипп походил на викинга, и в нем не было ни капли греческой крови. Он был датчанином, одним из тех, кого отправила в Грецию самая успешная на тот момент династия по «экспорту» особ королевской крови. Это был датский королевский дом, известный специалистам генеалогии как Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Глюксбургская династия. «А ты непохож на этих чертовых греков», – сказал однажды Филиппу Майк Паркер. Молодой австралиец познакомился с ним во время войны, когда они оба служили в морском конвое, а позже стал его близким другом и личным секретарем. «Я немного датчанин, немного немец и немного русский, – объяснил Филипп. – Я могу приехать почти в любую страну Европы, и в ней всегда найдется родственник, у которого я смогу остановиться».

26 октября 1946 года. Филипп и Елизавета только что тайно обручились. Произошло это в Гэмпшире, в Ромсейском аббатстве, неподалеку от фамильной резиденции Маунтбеттенов в поместье Бродландс. Обручение произошло во время свадьбы дочери «дяди Дики» Патрисии Маунтбеттен и Джона Брабурна[5].

И Филиппу такое гостеприимство могло пригодиться. Его отец, принц Греческий и Датский Андрей, в декабре 1922 года на очередном вираже греческой политической жизни был изгнан из страны. Вся королевская семья покинула остров Корфу на британском корабле, причем 18-месячного Филиппа несли в ящике для апельсинов. Матерью Филиппа была Алиса, красивая, но глухая от рождения дочь внучки королевы Виктории, Виктории Гессен-Дармштадтской. Она вышла замуж за военного моряка, впоследствии адмиралаЛуиса Баттенбергского, первого из династии Маунтбеттенов. Видимо, именно эта смесь генов, полученных от представителей самых разных европейских королевских династий, стала причиной той уверенности в себе, которую Филипп продемонстрировал во время первой встречи с Елизаветой в Дартмуте, что вызвало явную симпатию принцессы. «Она застенчива, а он – нет, – объяснял один из их друзей. – Вот что определяет динамику их отношений. При нем она оживает».

После этой встречи в 1939 году на протяжении многих лет военно-морской службы Филипп из разных мест направлял Елизавете послания, которые позднее называл «чем-то вроде писем родственнице». Другими словами, Филипп всегда преуменьшал в них романтическую составляющую. «Я как-то особенно об этом не думал, – говорил он позднее своему официальному биографу Бэзилу Бутройду. – Мы просто время от времени обменивались письмами». Однако кузина Елизавета смотрела на эту переписку совершенно иначе.

Почти через двадцать лет после описываемых событий сэр Джон Уилер-Беннетт написал официальную биографию Георга VI, отца Елизаветы. Поскольку выход такого труда был одобрен самой королевой, нет никакого сомнения в том, что она изучила его до последней запятой. Конечно, в этом случае со стороны биографа было бы политически грамотным преуменьшать любые оценки увлеченности королевы своим будущим супругом в столь юном возрасте, но высочайше одобренный вердикт сэра Джона в отношении принца Филиппа Греческого выглядит совершенно категорично. Вот как он звучит: «В этого человека принцесса Елизавета была влюблена с их первой встречи».

Пристальный интерес к отношениям молодых людей проявляла престарелая королева Мария, бабушка Елизаветы. «Они влюблены друг в друга последние полтора года, но думаю, что на самом деле еще дольше», – признавалась она в 1944 году своей фрейлине графине Эйрли. Старая королева питала слабость к Филиппу: она помнила его еще как «милого маленького мальчика с голубыми-голубыми глазами», который был приглашен к чаю, когда она жила в Букингемском дворце. С началом войны она удостоила его зачислением в список любимых родственников, для которых собственноручно вязала шерстяные шарфы.

Мать принцессы королева Елизавета не была так уж уверена в будущем зяте. Она предпочла бы видеть больше доказательств сдержанности Филиппа, которая могла бы уравновесить его самоуверенность. Ей не нравились его политические взгляды, которые, по ее мнению, «слишком далеко зашли (влево), чтобы их можно было повернуть назад». Не нравилась королеве и «подрывная» деятельность по отношению к традициям, которую вел его дядя Дики. Понимая, что изоляция во время войны лишает ее дочь возможности взять на себя столь серьезное обязательство в раннем возрасте, она стала приглашать на выходные в Виндзор молодых гвардейских офицеров из хороших семей. Среди них были будущие герцог Графтон и герцог Баклю, а также Генри Герберт (лорд Порчестер, впоследствии граф Карнарвон). У этих симпатичных наследников старинных поместий был свой стиль жизни, который королева считала подходящим для дочери, и принцесса наслаждалась их обществом. Некоторые из этих людей в более поздние годы стали неотъемлемой частью ее круга общения. В особенности это относится к Генри Герберту, Порчи, с которым принцесса подружилась на почве общего интереса к лошадям. Однако никто из Первых одиннадцати королевы (так их украдкой называли близкие, намекая на численность стартового состава футбольной команды) не обладал такой энергией и таким азартом, как принц Филипп.

«Все начали говорить, что, может быть, он и есть тот самый, тот единственный, – вспоминал Эдвард Форд, один из помощников и личных секретарей Елизаветы. – Одна проблема: он не был почтительным и не располагал к себе. Напротив, он вел себя со всей самоуверенностью офицера флота, который прошел войну… Он совершенно не стеснялся высказывать свое мнение (пожилому консервативному политику) лорду Солсбери». «Солсбери и другие аристократы, окружавшие короля и королеву, совсем его не любили», – вспоминал Майк Паркер.

«Так же относились к нему и Томми Ласеллс, и старорежимные придворные. Они его буквально ненавидели». Но такое отношение к Филиппу только придавало Елизавете решимости. Летом 1946 года Филипп на несколько недель оставил свою работу преподавателя[6] и взял отпуск, чтобы вместе с королевской семьей провести ежегодные каникулы в Шотландии. Говорят, именно там, в самом живописном месте – на холме с видом на замок Балморал – он сделал Елизавете официальное предложение, и оно было принято. В следующий день рождения ей исполнялся 21 год, и родители попросили ее дождаться этой даты, прежде чем давать окончательное согласие. Впрочем, задолго до этого дня она уже знала, кого любит и кого хочет видеть рядом с собой.

«Я полагаю, тут одно вело к другому, – объяснил позже Филипп ход событий своему биографу, по-прежнему категорически преуменьшая значение романтических чувств, – и все как-то наладилось». Когда дело доходило до оглашения важных новостей, порядок этого определяла практическая целесообразность. После победы во Второй мировой войне у Букингемского дворца было два приоритета: во-первых, нужно было поблагодарить страны империи за поддержку, которую они оказали метрополии; во-вторых – восстановить подорванное здоровье короля. Обе эти цели были аккуратно совмещены в плане семейного турне по Южной Африке, которое было намечено на весну 1947 года. Георг VI очень хотел отправиться в эту поездку за солнцем вместе с семьей, о которой он говорил не иначе как «мы вчетвером». Но для зятя на этой картине места не оставалось…

Лорд Луис Маунтбеттен (Дики)

ПЕРВЫЙ граф Маунтбеттен Бирманский (1900–1979)

В первом сезоне сериала его роль исполняет Грег Уайз.

«Дядя Дики» родился в аристократической (правда, не в самой аристократической) семье и стал особенно близок к королевскому дому в самые последние годы своей жизни. Тогда он выступал в качестве наставника и «почетного дедушки» принца Чарльза. Среди его имен не было имени Ричард, от которого можно было бы произвести уменьшительно-ласкательные формы Дик или Дики. При крещении он получил имя Луис (Луи) Френсис Альберт Виктор Николас. В семье появление прозвища Дики объяснялось тем, что нужно было как-то отличать Николаса от его дяди Ники, русского царя Николая II. Карьера боевого морского офицера принесла ему титул Бирманский [за освобождение Бирмы (ныне Мьянма) от японцев. – Ред.], но главные его достижения приходятся на 1947–1948 годы, когда Маунтбеттен стал последним вице-королем Индии. Он смог снизить накал конфликта, что немного уменьшило число жертв кровавой резни, которая сопровождала разделение бывшей колонии Британская Индия на независимые государства Индию и Пакистан.[7] В августе 1979 года, когда дядя Дики с семьей ловил рыбу у побережья графства Слайго, Ирландия, его яхту взорвали боевики Ирландской республиканской армии. Они полагали, что одержали важную победу, но фактически организовали такое прощание с героем, о котором он мог только мечтать. Даже самые ярые критики Маунтбеттена были вынуждены признать, что это был его триумф.

В конце концов был достигнут компромисс. Король дал согласие на помолвку дочери, но сам факт помолвки должен был храниться в тайне до окончания поездки. В октябре того же года Елизавета и Филипп присутствовали на свадебной церемонии Патрисии, дочери лорда Маунтбеттена, которая проходила в церкви Ромсейского аббатства в Гэмпшире. Здесь молодые люди придерживались правил игры, аккуратно сохраняя «социальную дистанцию». «Когда я вернусь, – говорила Елизавета старой подруге своей бабушки леди Эйрли, выражая ей благодарность за заблаговременный подарок к 21-летию, – то у нас будет праздник, а может быть, и два». Южноафриканское турне оказалось для Елизаветы триумфальным. Кульминацией поездки стало празднование совершеннолетия принцессы, о котором она сама сообщила в программе, переданной по радио вечером 1 апреля 1947 года: «Я заявляю перед всеми вами, – сказала она своим чистым юным голосом, – что вся моя жизнь, будь она длинной или короткой, будет посвящена служению вам и нашему великому Имперскому Содружеству, к которому мы все принадлежим. Но у меня недостанет сил выполнить это решение, если вы тоже не присоединитесь к нему, и сейчас я приглашаю вас это сделать; я уверена, что вы обязательно меня поддержите».

Эту трансляцию подготовил Томми Ласеллс, всегда строгий и следующий всем традициям личный секретарь короля Георга VI. Подводя итоги турне, Ласеллс высоко оценил Елизавету: «В ходе поездки она действовала самым неожиданным образом, но всегда в правильном направлении, – отметил он в своем дневнике. – Когда требуется, она может легко справиться со старыми занудами, используя многие из навыков, перенятых от матери. Она никогда не щадит себя, выполняя порой изнурительные обязанности члена королевской фамилии. Она демонстрирует удивительную для ребенка ее лет заботу о чужом комфорте».

Забота о других «никогда не была характерной чертой этой семьи», отмечал личный секретарь, который служил Георгу V, Эдуарду VIII и Георгу VI, не говоря уже о королеве Марии и совершенно очаровательной королеве Елизавете. Тем временем принцесса Елизавета стала совершеннолетней. Настал ее час – и она была к нему готова. Георг VI вернулся из турне по Южной Африке 1947 года изможденным и чувствовал себя ужасно. За двенадцать недель отсутствия он похудел на 17 фунтов (8 кг). Король страдал от болезненных судорог в ногах, и секретари, заходившие в его кабинет, часто видели, как он пинал ножки стола, пытаясь восстановить кровообращение. Налицо были все признаки ограничения кровотока в нижних конечностях и артериосклероза, вызванного курением. Явными симптомами болезни короля стали также его вспыльчивость, которая проявлялась теперь сильнее, чем когда-либо прежде, и упорный отказ признать, что для его дочери настало время выйти замуж, причем выйти за Филиппа.

Между тем Елизавета и Филипп были влюблены друг в друга сильнее, чем когда-либо прежде, и были готовы действовать решительнее, чем раньше. В начале июня 1947 года Филипп написал своей будущей свекрови успокаивающее письмо, в котором признавал, что идея отложить помолвку до окончания южноафриканского турне была правильной. Но теперь они с принцессой хотели бы начать новую жизнь – вместе. Решающим фактором стала личная убежденность Елизаветы в том, что они поступают верно. Какими бы ни были сомнения ее родителей, у нее самой их не было; ей уже исполнился 21 год, она стала взрослым человеком, и этот человек отказывался мириться с дальнейшими отсрочками. Послушная дочь перестала быть таковой, и родители, столкнувшись с ее упорством, в конце концов решили покориться неизбежному. «Она знает его с 12 лет, – писала 7 июля 1947 года все еще встревоженная королева своей сестре Мэй, – но все это очень большой секрет (подчеркнуто черным и красным). Я думаю, что она действительно любит его, и молюсь, чтобы она была совершенно счастлива». Через три дня этот «большой секрет» был раскрыт. «С величайшим удовольствием, – говорилось в заявлении Букингемского дворца, – король и королева объявляют о помолвке их любимой дочери принцессы Елизаветы и лейтенанта Королевского военно-морского флота Филиппа Маунтбеттена… Король с радостью дал свое согласие на этот союз». «Они вдвоем зашли ко мне после завтрака и просто сияли от счастья», – писала восхищенная королева Мария, подарившая внучке по этому случаю кое-какие фамильные драгоценности. А Мэйбл Эйрли впечатлилась тем, что поношенная форма Филиппа отвечала существовавшему тогда в стране режиму строгой экономии: «У него был обычный послевоенный вид… Мне он понравился тем, что не заказал для этого случая новую форму, как это сделали бы многие мужчины, желающие произвести впечатление».

19 ноября 1947 года. Мальчишник для Его Королевского Высочества барона Гринвичского, графа Мерионетского, герцога Эдинбургского и рыцаря ордена Подвязки, известного также как лейтенант Филипп Маунтбеттен (в центре). Вечеринку в лучших флотских традициях организовал дядя виновника торжества лорд Луис Маунтбеттен (второй справа, с сигарой).

Жизнь в послевоенной Британии была трудной; в стране все еще действовала карточная система, введенная во время войны. Одежду, как и еду, можно было купить только по талонам из выдаваемой правительством продовольственной книжки. Официально поддерживаемая установка на напряженный труд и экономию во всем ставила непростой вопрос о масштабах предстоящей свадьбы. Для принцессы Елизаветы желание разделить свою радость со всей страной означало желание разделить с ней и ее проблемы. Высокая стоимость и пышный стиль королевских торжеств стали бы поводом для обсуждения темы расслоения нации на протяжении всего времени царствования будущей королевы. Анайрин Беван, видный деятель левого крыла лейбористов, создал новый контекст для обсуждения этой темы, заметив: «Пока у нас есть монархия, она должна хорошо делать свою работу». К 20 ноября 1947 года, ко дню свадьбы, оказалось, что это общее мнение. Опубликованный в прессе список из более чем 1500 подарков, преподнесенных новобрачным, продемонстрировал необычайную щедрость простых англичан. Многие женщины приберегали свои талоны, чтобы отправить принцессе самые желанные подарки того времени:

«351 – миссис Дэвид Мадд: пара нейлоновых чулок. 352 – мисс Этель Ньюкомб: старинные кружева. 353 – миссис Э. Кларуд: пара нейлоновых чулок». Люди, которые всего несколько лет назад в страхе бежали в бомбоубежища, теперь могли свободно ходить по улицам, смеяться и поздравлять молодых. По словам историка Бена Пимлотта, это был «своего рода парад победы, одержанной свободой», а также, конечно, конституционной монархией. «Привязанность к личности и семейству короля, – писал в официальной программе свадебной церемонии английский историк Джордж Маколей Тревельян, – добавляет теплоты в рациональное осознание каждым человеком политического единства и исторических традиций нашей страны. В наши прозаичные времена это своего рода популярная поэзия».

Свадьба помогла семье примирить разногласия. «Я был так горд тобой и взволнован тем, что ты была так близко ко мне во время нашего долгого прохода по Вестминстерскому аббатству, – писал король дочери после церемонии. – Но когда я протянул твою руку архиепископу, то почувствовал, что потерял что-то очень ценное… Я так рад, что вы написали маме и рассказали о том, что долгое ожидание помолвки и свадьбы изменило вас к лучшему… Я вижу, что вы с Филиппом безмерно счастливы, и это правильно, но не забывайте нас – вот чего желает всегда любящий вас и преданный вам ПАПА». Елизавета также все и всем простила. «Дорогая мамочка, – писала она на второй день медового месяца, который молодожены проводили в Бродлендсе, поместье Маунтбеттенов в Гэмпшире. – Я не знаю, с чего начать это письмо или что нужно сказать, но знаю, что должна что-то написать, потому что я очень волнуюсь… Я думаю, что у меня лучшие мать и отец в мире, и надеюсь, что смогу и своих детей вырастить в той атмосфере счастья, любви и справедливости, в которой выросли мы с Маргарет». Появление здорового сына и наследника менее чем через год после свадьбы завершило семейные и национальные торжества. Принц Чарльз родился 14 ноября 1948 года, а принцесса Анна – менее чем через два года после (15 августа 1950 года. – Прим. ред.). По словам любящей бабушки, это были «маленькие небесные создания… Я не в силах выразить, как все изменилось с их появлением в нашем доме. Все так их любят, они так нас радуют – я просто не могу это выразить. Большое-большое вам спасибо за то, что оставили их с нами».

Причина, по которой маленькие принц и принцесса в начале 1951 года остались с бабушкой и дедушкой в королевском дворце в Большом Виндзорском парке, заключалась в том, что их мать находилась за границей. Она наслаждалась временем, похожего на которое у нее не было и уже не будет. В этот период ее жизнь оказалась ближе всего к жизни простых смертных. Карьера Филиппа в военно-морском флоте (и он сам, и Дворец считали, что ее нужно продолжать) привела его на действительную службу на средиземноморском острове Мальта. Елизавета последовала за мужем.

В течение трех «смен», которые в сумме составили почти год, она могла делать относительно обычные вещи – плавать и загорать на пляже, водить машину, посещать парикмахерскую Tony, где за шесть шиллингов ей мыли голову шампунем и делали укладку. По субботам принцесса и герцог вместе с другими флотскими офицерами и их женами участвовали в ужинах с танцами, которые проходили в бальном зале отеля Phoenicia. Здесь Филипп наслаждался композицией Дюка Эллингтона Take the A Train, а Елизавета с удовольствием танцевала самбу. После множества вечеров, проведенных в замке Балморал, пара замечательно танцевала и шотландскую кадриль Eightsome Reel. «Они отдыхали: чувствовали себя совершенно свободно, приходили и уходили, когда хотели… – вспоминал о времяпрепровождении пары на Мальте камердинер Филиппа Джон Дин. – Мне кажется, что для них это было самое счастливое время».

Между тем Филипп осуществил свою давнюю мечту – он стал капитаном корабля. После нескольких месяцев, проведенных в звании первого лейтенанта на корабле Checkers, эсминце Королевских ВМС класса C, ему было поручено командование фрегатом Королевских ВМС Magpie, входившим в состав все еще внушительного Средиземноморского флота Великобритании. Дюк, как его называли за глаза сослуживцы, поразил команду своим знанием морского дела и умением филигранно точно маневрировать кораблем и преодолевать сложные мелководья. Филипп сразу дал понять своим подчиненным, что на корабле запрещено произносить его титулы. Еще большее впечатление он произвел, когда, раздевшись по пояс, возглавил команду гребцов на одной из шлюпок фрегата. Под руководством Филиппа команда Magpie выиграла шесть из десяти этапов гонок на шлюпках, проводившихся в рамках ежегодной флотской регаты. В феврале 1951 года Дюк и его жена, которая часто бывала на корабле, начали подыскивать на берегу семейные апартаменты с детской, чтобы привезти на Мальту своих детей.

Однако судьба распорядилась по-иному. Из Лондона сообщили, что здоровье короля Георга VI ухудшается. В мае 1951 года, когда король открывал на южном берегу Темзы Фестиваль Британии, он выглядел изможденным и казался гораздо старше своих 55 лет. Вскоре ему был прописан постельный режим – предполагалось, что у него грипп. Рентген показал тень в левом легком; врачи связали ее с пульмонитом, не самой тяжелой формой пневмонии, которую можно вылечить с помощью инъекций пенициллина. Король был хорошим пациентом, он тщательно записывал все симптомы, надеясь, что это поможет врачам. Особенно он верил в гомеопатические рецепты своего любимого доктора Джона Уира – и даже назвал одну из своих скаковых лошадей Hypericum («Зверобой») в честь средства, которое ему прописал Уир.

Однако неделя шла за неделей, а монарх оставался прикованным к постели и не мог, как он выражался, «изгнать эту заразу». Елизавета вернулась с Мальты, чтобы помочь ему выполнять традиционные летние королевские обязанности.

В начале июня она от имени монарха зачитала приветственную речь на банкете в честь посетившего Великобританию короля Норвегии Хокона VII, а затем заняла место отца на праздновании его официального дня рождения[8]. Вынос знамени на параде конной гвардии она в этот день встречала верхом на Уинстоне, высоком (160 см в холке) спокойном мерине рыжей масти, на котором в предыдущие годы восседал Георг VI. «Несомненно, для нее это было нелегким испытанием, – писала королю королева Мария, – но на протяжении всей церемонии она была столь спокойной и собранной, что наблюдать за ней было подлинным удовольствием». К концу июля Филипп вернулся в лондонский Кларенс-хаус, резиденцию на улице Мэлл, которую они с Елизаветой отремонтировали для своей семьи. «Нескоро я надену ее снова», – с сожалением сказал он, наблюдая, как камердинер распаковывает и вешает в шкаф его белую военно-морскую форму. Осенью пара должна была отправиться в тур по Канаде, и уже казалось вероятным, что им придется занять место короля и королевы в длительной поездке в Кению, на Цейлон, в Австралию и Новую Зеландию, которая была запланирована на следующий год. Была надежда, что несколько зимних месяцев, проведенных на солнце, укрепят здоровье короля, но эта надежда не сбылась: он так и не смог избавиться от кашля. Анализы, полученные в сентябре, подтвердили худшие опасения врачей: монарху была рекомендована операция. «Если это поможет мне выздороветь, я не против, – сказал король, – но сама идея лечь под нож хирурга…» Понимая, что пребывание в больнице только усилит тревогу короля, хирурги решили воссоздать во дворце точную копию главной операционной Вестминстерской больницы. Во дворец завезли новейший операционный стол, баллоны с кислородом, мощные операционные светильники и оборудование для стерилизации инструментов. Все это нужно было разместить в зале с высокими потолками, и был выбран так называемый люкс Буля – апартаменты на первом этаже с видом на улицу Мэлл.

20 ноября 1947 года, Букингемский дворец. Принцесса Елизавета и герцог Эдинбургский позируют с гостями. В их числе шафер, кузен Филиппа маркиз Милфорд-Хейвен (в первом ряду рядом с невестой и слева от принцессы Маргарет, которая держит в руках букет); королева Елизавета (королева-мать; четвертая справа в первом ряду, с лентой); королева Мария (сзади между женихом и невестой); радостный закулисный организатор этого события лорд Луис Маунтбеттен (в последнем ряду третий слева). В списке гостей не было ни одной из сестер Филиппа, проживавших в Германии: в послевоенной Британии болезненно воспринималось то обстоятельство, что все они были замужем за известными нацистами.

Чтобы обеспечить пациенту тишину и покой, врачи попросили на время операции и на последующие несколько недель постельного режима перенести в другое место ежедневную церемонию смены караула, которая проходила во внутреннем дворике Сент-Джеймсского дворца. Королю сообщили, что наблюдающиеся у него «структурные изменения» требуют полного удаления всего левого легкого. Монарх не спросил, что это за изменения…

Однако Уинстон Черчилль, который готовился ко всеобщим выборам, намеченным на следующий месяц, поинтересовался у своего врача Чарльза Морана, почему специалисты говорят так расплывчато. «Да потому, – ответил ему Моран, – что они очень не хотят произносить слово «рак». Это слово так никогда и не услышали ни король, ни королева, ни кто-либо из членов королевской фамилии, хотя в ходе операции по удалению левого легкого, проведенной 23 сентября, выяснилось, что правое легкое тоже поражено. По самым оптимистичным прогнозам, Георгу VI оставалось жить всего несколько месяцев. Во время операции возле Букингемского дворца в безмолвном бдении стояли более пяти тысяч человек. Уже вечером известному писателю и хроникеру Гарольду Никольсону позвонил редактор журнала Spectator Уилсон Харрис. Харрис обратился к Никольсону с просьбой: не мог бы он на основании подозрений, которые высказывает Чарльз Моран, написать некролог о монархе? Позднее Моран сказал Харрису, что «даже если король выздоровеет, он вряд ли проживет больше года».

«Король очень плох, – заметил на следующий день в своем дневнике Никольсон. – Никто не может говорить ни о чем другом – и выборы забыты. Какая странная это вещь – монархия!» В начале октября у короля все еще не хватало сил для того, чтобы встать с постели и принять участие в заседании Тайного совета Великобритании. Заседание проводили для утверждения формальностей, связанных с перерывом в работе парламента перед выборами. В связи с этим 5 октября у дверей королевской палаты собралась небольшая делегация, состоявшая из членов Тайного совета. Глава совета зачитал протокол заседания. С большим трудом Георг VI произнес слово «одобряю». После этого Ласеллс поднес документы к кровати монарха, и тот подписал их дрожащей рукой.

Похоже, победа на выборах 25 октября его давнего друга и соратника Уинстона Черчилля придала монарху сил. Когда Черчилль представил королю свой список кандидатов на министерские посты в новом кабинете, зоркий глаз Георга VI заметил, что после фамилии Энтони Идена и его должности «министр иностранных дел» следовали слова «заместитель премьер-министра». Это был подарок Черчилля, который хотел успокоить амбициозного политика – второго человека в Консервативной партии после него самого.

Однако король своей властью вычеркнул эти слова из названия должности Идена, поскольку счел, что они нарушают его королевскую прерогативу выбирать преемника премьер-министра в случае смерти или отставки последнего. В течение следующих нескольких недель монарху становилось все лучше.

В декабре того же года Георг VI смог подготовить и заранее записать на пленку свое ежегодное рождественское выступление по радио, после чего вместе с семьей отправился на традиционные рождественские каникулы в Сандрингем. Здесь король, казалось, снова стал самим собой и провел несколько недель, наслаждаясь горячо любимой зимней охотой. Однако когда в последний день января 1952 года дочь Георга VI с мужем отправлялась в Кению, первый пункт в долгой южной одиссее, которую не смог совершить сам король со своей супругой, то личный секретарь принцессы Елизаветы Мартин Чартерис положил в свой портфель запечатанные сургучной печатью конверты с проектами Декларации о наследовании и обращений к обеим палатам парламента…

Сэр Джон Уир, врач-гомеопат (1879–1971)

В первом сезоне сериала его роль исполняет Джеймс Лоренсон.

Сэр Джон Уир, врач Георга VI и королевы Марии, знал, как разговаривать с больными. Важной частью этого навыка была карманная записная книжка, полная «дерзких шуток и маленьких историй», которые врач рассказывал своим пациентам с неподражаемым шотландским акцентом. Вера в придворного врача была основана в первую очередь на всеобщей вере в гомеопатию, то есть альтернативную медицину, которая стремится использовать для исцеления внутренние резервы организма. Гомеопатия, любил подчеркивать Уир, «не является ни религией, ни сектой, ни причудой, ни обманом». По уверению Уира, микроскопические дозы лекарств, чаще всего растительных, «просто стимулируют жизненные реакции пациента, что вынуждает его лечить самого себя». Многие придворные, в том числе королевский историк Дермот Морра, отвергали идеи «старого пугала» Уира, чьи «шарлатанские» лекарства явно приносили его королевским пациентам больше вреда, чем пользы. Но как-то так получилось, что две пациентки Уира, а именно королева Елизавета (королева-мать) и принцесса Алиса, герцогиня Глостерская, благополучно встретили свои сотые дни рождения. Королева Елизавета II и принц Чарльз также стали сторонниками гомеопатии и прекрасно себя чувствуют…

Награжденный пинком Уинстон Черчилль в оппозиции 1945–1951

20 ноября 1947 года Уинстон Черчилль прибыл в Вестминстерское аббатство на венчание принцессы Елизаветы с опозданием. По словам его друзей, за этим крылась чистая случайность; по мнению критиков – трезвый расчет. Так или иначе все собравшиеся в знак приветствия поднялись со своих мест. «Все встали, – записал в своем дневнике сэр Генри Ченнон по прозвищу Чипс, – все, включая короля и королеву». Трудно было поверить, что так они приветствовали человека, которого британские избиратели немногим более двух лет тому назад отстранили от власти. «Уинстон совсем потерял стыд?» – спрашивает в первом эпизоде сериала маркиз Солсбери по прозвищу Боббети. Так создатель фильма Питер Морган представляет себе выражение пренебрежения к Черчиллю со стороны его основного критика из стана консерваторов. «Да, просто возмутительно! – отвечает Энтони Иден, не очень лояльный союзник и номинальный заместитель Черчилля. – Но как им не восхищаться? Взгляните на беднягу Эттли. Он наш премьер-министр. Но ради него никто не встает».

Уинстона Черчилля, с которым мы впервые встречаемся в начале сериала «Корона», теоретически можно назвать сбитым летчиком – он ведь больше не премьер-министр, а лидер оппозиции Его Величества[9]. Когда весной и летом 1945 года Вторая мировая война стала подходить к концу, то коалиционное правительство, которое Черчилль так успешно возглавлял с мрачных дней 1940 года, начало распадаться.

Война в Европе завершилась триумфальной победой. И хотя Япония еще продолжала сопротивляться, заместитель главы коалиционного правительства Клемент Эттли почувствовал, что для Лейбористской партии снова настало время выступать на политической арене самостоятельно.

На последовавших за решением Эттли всеобщих выборах британский электорат полностью его поддержал. Избиратели захотели начать все сначала и предоставили лейбористам подавляющее большинство в 146 депутатов. Лейбористы обещали реализовать программу создания нового «государства всеобщего благосостояния», которое бы заботилось о человеке на протяжении всей его жизни. В частности, предполагалось создать бесплатную Национальную службу здравоохранения и реализовать масштабную программу национализации. Король Георг VI предложил уходящему премьер-министру наградить его орденом Подвязки, но Черчилль отказался от награды. «Как я мог принять награждение орденом Подвязки, – говорил он несколько месяцев спустя, – когда народ Англии только что наградил меня пинком?»

Однако после шести лет правления лейбористов, к октябрю 1951 года, Британия стала относиться к Черчиллю и консерватизму более доброжелательно. Великие реформаторы из правительства Клемента Эттли, казалось, уже потратили на преобразования все свои силы, но жизнь большинства англичан по-прежнему оставалась унылой, а многие товары первой необходимости, от конфет до табачных изделий, все еще распределялись по карточкам. Заря дивного нового мира, обещанная лейбористами, так и не наступила…

В преддверии предстоящих всеобщих выборов консерваторы попытались представить себя обществу как носителей энергии обновления, компетентных в практических вопросах. Так, они пообещали в случае прихода к власти строить 300 000 новых домов ежегодно. В этих условиях внутри партии начали звучать голоса влиятельных политиков, выступавших за поиск нового молодого лидера, который бы соответствовал изменившейся обстановке. С 1945 года в партии действовала фракция разочарованных молодых тори, задумавших убедить заслуженного, но постаревшего лидера уйти в отставку или, по крайней мере, делегировать повседневное управление партией Энтони Идену, уважаемому министру иностранных дел, которого сам Черчилль признал своим преемником. Эту фракцию возглавлял Боббети Сесил, он же Роберт Гаскойн-Сесил, который в 1947 году получил титул маркиза Солсбери.

Но «старик» уходить не хотел. Мало того, он успешно отразил по крайней мере две яростные атаки своих коллег. А затем Иден отказался участвовать во внутрипартийных переворотах, и все закончилось тем, что 26 октября 1951 года Уинстон Черчилль снова поселился на Даунинг-стрит после выборов, на которых консерваторы победили с минимальным перевесом.

Однако улыбки на лицах многих консерваторов выглядели, мягко говоря, натянутыми. На самом деле лейбористы легко выиграли у тори всенародное голосование (48,8 % против 44,3 %), и только мажоритарная избирательная система обеспечила партии Черчилля шаткое 17-местное большинство в парламенте. Боббети Солсбери и растущее число его коллег-консерваторов были убеждены: первое, что должна сделать партия после победы на выборах, – проводить на пенсию 76-летнего партийного лидера, который, по его же словам, «получил последний приз, которого добивался».

Изгнанный с Даунинг-стрит в 1945 году Лейбористской партией Клемента Эттли, Уинстон Черчилль укрепил свою репутацию «разжигателя войны» речью 1946 года, которую он произнес в Фултоне, штат Миссури, США. Именно в ней впервые прозвучала фраза о железном занавесе: «Протянувшись через весь континент от Штеттина на Балтийском море и до Триеста на Адриатическом море, на Европу опустился железный занавес». В этой главе рассказывается о том, как лидер тори, находившийся в оппозиции, попытался исправить положение и вернуть себе власть, что ему и удалось сделать в октябре 1951 года.

Монарх-охотник

Король Георг VI, сельский джентльмен

Всякий раз, когда королевский поезд проезжал через продуваемые ветрами болота Восточной Англии, двигаясь в сторону Норфолка, где находилось поместье Сандрингем, король Георг VI говорил, что он возвращается домой. И действительно, он родился в Сандрингеме в декабре 1895 года, а 56 лет спустя там же, в Сандрингеме, отошел в мир иной. Перед этим он провел одни из самых счастливых часов в своей жизни. Он бродил по просторам Норфолка в кепи из твида и коротких брюках для гольфа, держа ружье на сгибе руки, и выискивал глазами высоко в небе куропатку, лысуху или крякву… Принц Альберт, герцог Йоркский, которого в семье называли Берти, заикающийся король, играл в своей жизни самые разные роли: неудачливого морского кадета, последнего императора Индии, отца королевы Елизаветы II. Он стал прочной опорой монархии после отречения от престола старшего брата и упорно вел страну вперед в трудные годы войны. Секрет успеха всех этих ролей крылся в том, что он всегда следовал своему собственному стилю жизни и в душе по-прежнему оставался сельским джентльменом из Норфолка.

Предметом особой гордости короля был водоем Вулфертон Сплэш. 19 января 1915 года обитатели поместья Сандрингем с удивлением заметили в небе немецкие дирижабли, которые совершали один из своих первых налетов на Британию. Они сбросили бомбы на близлежащие городки Кингс-Линн и Грейт-Ярмут, но ни у кого не было сомнений в том, что главной целью немецкого налета на Сандрингем было нанести прямой удар по британской королевской фамилии.

Будущий король Георг VI, которому в 1922 году исполнилось 27 лет, в душе всегда оставался сельским джентльменом из Норфолка.

До конца жизни монарх-охотник любил прочесывать лесополосы с охотничьими собаками.

Ранее немецкие дирижабли пытались уничтожить бельгийскую королевскую семью, которая находилась в Антверпене (и тоже не преуспели). Что же касается бомбардировки Британии, то все, что удалось сделать немцам, – это создать несколько воронок в низине у берега залива Уош. Одна из таких воронок образовалась недалеко от деревни Вулфертон, где вплоть до 1960-х годов находилась железнодорожная станция Сандрингем. Обширная воронка скоро наполнилась водой и стала привлекать множество диких уток, а за ними к пруду потянулись и наблюдательные охотники. Когда в 1937 году Георг VI взял на себя управление имением, он расширил Вулфертон Сплэш, и пруд стал излюбленным местом для его зимних вылазок.

Заниматься охотой юный принц Альберт Йоркский также начинал недалеко от Вулфертона в возрасте 12 лет. Вот что он написал на первой странице своей новенькой тетради трофеев: «23 декабря 1907 года. Сандрингем Вулфертон Уоррен. Папа, Дэвид и я. 1 фазан, 47 кроликов. Первый день на охоте…» Папа – это его отец, Георг V, который привил ему страсть к охоте, а Дэвид – его старший брат, будущий король Эдуард VIII, который вскоре обнаружил, что охота ему наскучила. «У меня была одностволка, которая заряжалась с дула. С ней начинали охотиться дедушка [король Эдуард VII], дядя Эдди [Альберт Виктор, герцог Кларенс] и папа. Я добыл трех кроликов».

Август 1943 года. Королевская семья прогуливается по полям вблизи Сандрингема, которые во время войны были превращены в сельскохозяйственные угодья. Принцесса Елизавета (17 лет) и принцесса Маргарет (13 лет) держат в руках поводки для собак.

За прошедшие с тех пор годы королевская тетрадь трофеев превратилась в многотомник. Любой, кроме такого же страстного охотника, увидел бы в нем только огромный список убитых животных. Но такая охота была любимым занятием местных жителей, и в этой области Георг VI прославился тем, что остановил в Сандрингеме массовое убийство медлительных и перекормленных фазанов, которое еще в первом десятилетии XX века почему-то считалось спортивной охотой. За такой «охотой» обычно следовал обед в палатках, на котором прислуживали лакеи. Король же предпочитал быстрые набеги на дичь, которые совершал вместе с местными жителями. Они бродили по полям, забирались в лесополосы и останавливались только для того, чтобы быстро проглотить сэндвич или сделать глоток виски из фляжки за ближайшим стогом сена. А еще король никогда не охотился в хорошую погоду. «Снег и очень холодный восточный ветер, – записал он в январе в своем дневнике трофеев. – Я четыре часа просидел в укрытии у грядок с капустой».

Скромный человек и гостеприимный хозяин, Георг VI также отказался от традиций своих отца и деда, согласно которым король на каждой стоянке занимал самое почетное место.

Последняя охота короля, 5 февраля 1952 года, была одной из экстремальных вылазок в конце сезона, которые Георг VI так любил, но записать подробности в дневник трофеев он не успел. Вместо него этот день описал Обри Бакстон, его сосед по Норфолку и товарищ по охоте. «Широкая дуга голубого неба, солнечный свет, длинные тени, хруст промерзшей земли под ногами и призывные крики куропаток, звенящие в обширных полях. Там собрались все, вся королевская рать: его сотрудники, пара друзей, лесники, работники из поместья, несколько местных полицейских и приезжие егеря». И все вместе они отправились на охоту в лесополосу…

2. «Гайд-Парк-Корнер». Король умер…

5 февраля 1952 года король Георг VI, последний император Индии и первый глава Содружества Наций, отправился бродить с ружьем по лесам и топям любимого Сандрингема. Сезон охоты заканчивался. Король всегда был метким стрелком. Вот и сейчас последними тремя выстрелами он убил трех зайцев и вернулся домой совершенно счастливым. А через несколько часов он скончался. Королю было 56 лет.

Утром камердинер не смог разбудить короля; ночью у него оторвался тромб. Это стало следствием радикальной операции по удалению легкого, которую он перенес в сентябре прошлого года, когда врачи безуспешно пытались остановить прогрессирующий рак. Вне круга королевских медиков только Уинстон Черчилль знал, насколько плохим было здоровье короля. Когда утром 6 февраля на Даунинг-стрит пришло известие о кончине монарха, Черчилль, как обычно, лежал в постели среди вороха бумаг государственной важности в пижаме и с сигарой в руке. Услышав скорбную весть, 77-летний премьер-министр разрыдался…

Начало февраля 1952 года. Принцесса Елизавета и герцог Эдинбургский любуются видом с моста на территории парка Сагана Лодж в Кении. Это была их первая остановка в длительном королевском турне, которое должно было пройти по Африке, через Цейлон (современная Шри-Ланка) и далее по Австралии и Новой Зеландии. Но тут пришли плохие новости под грифом «Гайд-Парк-Корнер».

«Плохие новости? – прорычал он. – Да хуже некуда!»

«Я попытался подбодрить его, сказав, что он поладит с новой королевой, – записал в дневнике его личный секретарь Джон Колвилл. – Но все, что он мог ответить, это что он ее не знает и что она еще дитя».

Начало февраля 1952 года. Принцесса Елизавета и герцог Эдинбургский любуются видом с моста на территории парка Сагана Лодж в Кении. Это была их первая остановка в длительном королевском турне, которое должно было пройти по Африке, через Цейлон (современная Шри-Ланка) и далее по Австралии и Новой

Смерть короля повлекла за собой серию формальных процедур, проводившихся под кодовым названием «Гайд-Парк-Корнер», «Уголок Гайд-парка». Они начались с телеграммы, направленной в Верховный комиссариат Великобритании в Найроби, Кения. Принцесса Елизавета приехала сюда со своим мужем герцогом Эдинбургским всего пять дней тому назад. Чета, заменившая больного короля, только что завершила первый этап тура по странам Британского Содружества. Из Африки они должны были направиться на Цейлон (современная Шри-Ланка), а затем в Австралию и Новую Зеландию.

Во втором эпизоде сериала «Корона» зрители становятся свидетелями захватывающих и весьма опасных приключений, в которые Елизавета попадает в последние часы своего пребывания в Африке. Особенно впечатляет сцена, когда принцесса с мужем пробираются мимо трубящих диких слонов к дереву, на котором расположен легендарный отель Treetops. Эта гостиница на самом деле находится на высоте 35 футов (10 метров) среди раскидистых ветвей гигантской смоковницы, которая растет в кенийском национальном парке Абердэр. Зрители могли подумать, что эта сцена – плод воображения создателя «Короны» Питера Моргана. Но на самом деле это реальный эпизод, основанный на воспоминаниях полковника Джима Корбетта, британского охотника, сопровождавшего в поездке королевскую чету.

«За свою долгую жизнь я видел немало смелых поступков, – рассказывал позднее Корбетт, – но немногие из них можно сравнить со случаем, которому я стал свидетелем 5 февраля [1952 года]. Принцесса и ее спутники, которые никогда раньше не ходили по африканскому лесу, в этот прекрасный день спокойно возвращались в гостиницу Treetops, когда услышали неистовый рев разъяренных слонов».

Личный секретарь Мартин Чартерис выбегает из британского пресс-центра, чтобы сообщить ничего не подозревающей Елизавете о смерти ее отца. Следующие этапы королевского турне пришлось отменить.

Королевская чета шла в джунглях по узкой тропе, которая была проложена носорогами, буйволами и слонами (и по-прежнему постоянно ими использовалась). В случае тревоги люди могли сойти с тропы, только поднявшись по лестницам, которые были прибиты к некоторым деревьям.

«Пробиваясь поодиночке сквозь густой кустарник, где видимость местами ограничивалась одним-двумя ярдами (1–2 метра. – Ред.), – продолжал Корбетт, – путешественники шли навстречу звукам, которые становились все более устрашающими. Когда они подошли к повороту тропы и увидели слонов, то обнаружили: чтобы добраться до безопасного места в отеле Treetops, им нужно приблизиться к слонам на расстояние менее десяти ярдов (около 10 метров. – Ред.)».

Как оказалось, огромная слониха таким образом защищала своего детеныша. «У меня кровь застыла в жилах», – рассказывал позже один из рейнджеров. Однако под прикрытием вооруженной охраны Елизавете с мужем все-таки удалось перейти поляну и подняться по лестнице в гостиницу. Через минуту принцесса уже показалась на балконе, откуда стала снимать слонов на кинокамеру. Так получилось, что рано утром 6 февраля 1952 года Елизавета II стала королевой в тот момент, когда находилась на ветвях гигантской африканской смоковницы. Этот момент показан в сериале «Корона» через образ великолепного африканского орлана. Он прилетает на террасу, где спит принцесса, некоторое время смотрит на нее – и улетает, будто его никогда и не было. Сцена основана на воспоминании другого свидетеля этих событий, коммандера Майкла Паркера, сослуживца герцога Эдинбургского, а позднее его личного секретаря. Однако, по его версии, эта сцена была несколько другой. Паркер уговорил Елизавету и Филиппа встретить восход солнца над джунглями, и как раз тогда появился орлан. Великолепная хищная птица парила над ними, будто приветствуя.

«Я никогда не думал об этом позже, – писал он, – но произошло это примерно в то же время, когда скончался король».

По странной причуде судьбы новая королева едва ли не последней в целом мире услышала новость о собственном восшествии на престол. Когда рано утром 6 февраля крайне важная телеграмма под грифом «Гайд-Парк-Корнер» достигла Найроби, верховный комиссар города вместе со значительной частью сотрудников уже уехал. Он отправился в Момбасу, чтобы попрощаться со своими высокими гостями, которые уезжали на Цейлон. Официальная книга кодов была у комиссара с собой. В Момбасе находились также тщательно упакованные и готовые к длительному путешествию вещи из официального гардероба Елизаветы, в том числе черные траурные наряды, которые всегда сопровождали членов королевской семьи. А телеграмма, отправленная в Букингемский дворец, гарантировала, что на борт королевского самолета, на котором на следующий день королева вернется в Лондон, будет доставлена черная шляпа.

Мартин Чартерис (1913–1999)

В первом сезоне сериала его роль исполняет Гарри Хадден-Патон.

Чудаковатый и насмешливый Мартин Чартерис видел главную задачу монархии в развлечении; по его мнению, она должна была «развернуть ковер счастья нации». С таким же чувством активной радости бывший подполковник корпуса королевских стрелков выполнял обязанности личного секретаря Елизаветы II как принцессы (1950–1952) и королевы (1972–1977). Двадцать лет перерыва Чартерис провел в качестве лояльного подчиненного Томми Ласеллса и Майкла Эдина. «Когда я встретил ее, то просто влюбился, – признавался он позже. – Она была такой молодой, красивой, верной своему долгу, в общем, эта женщина производила самое глубокое впечатление». С того дня, как Чартерис вступил в должность, в речах королевы стало гораздо больше юмора – новый спичрайтер явно обладал даром выражать словами мысли женщины, в которую он «просто влюбился». Это обстоятельство сделало еще более увлекательным интервью журналу Spectator, которое он дал после выхода в отставку. В нем он назвал принца Чарльза «плаксой», принцессу Маргарет – «злой феей», королеву-мать – «похожей на страуса, который прячет голову в песок», а Сару Фергюсон[10] – «пошлой, пошлой, пошлой!». Вскоре после появления этого интервью в печати королева и королева-мать пригласили «дорогого Мартина» на обед.

В то время как телеграммы скапливались в офисе комиссариата, первым о происходящем узнал личный секретарь Елизаветы Мартин Чартерис. Он понял это, когда его неожиданно вызвали к телефону, пока он находился в Британском пресс-центре. Позднее он вспоминал, что в холле обнаружил ошеломленного, побелевшего от волнения журналиста, который тупо вертел в одной руке пачку сигарет. Телеграфное агентство Reuters только что передало важные новости из Лондона, которые, по мнению правительства, больше нельзя было скрывать. Именно Паркер, которого Чартерис предупредил из пресс-центра, был вынужден сообщить Филиппу в Сагана Лодж о кончине короля. «Он выглядел так, как будто на него уронили половину мира, – вспоминал потом Паркер. – Никогда в жизни я никого так сильно не жалел».

Филипп поговорил с женой наедине. «Он отвел ее в сад, – вспоминал Паркер. – Они медленно ходили взад-вперед по лужайке, и он все что-то говорил, говорил и говорил ей».

Когда Чартерис прибыл в Сагану, то обнаружил супругов в домике. Филипп лежал на диване, прикрыв лицо газетой Times. Глаза новой королевы покраснели, но слез видно не было. «Она сидела выпрямившись, полностью принимая свою судьбу», – вспоминал Чартерис. Он был поражен хладнокровием, с которым Елизавета настояла на том, чтобы лично написать телеграммы с извинениями тем, кто ждал встречи с ней на следующих этапах уже отмененного турне. Когда личный секретарь спросил ее, под каким именем она хочет править как королева, она быстро ответила: «Да под своим собственным – а как же иначе?»

Елизавета II уезжала из Саганы в тех же синих джинсах, которые носила в отеле Treetops. При этом она попросила трех присутствующих фотокорреспондентов не делать никаких фотографий. «Мы молча стояли рядом с домиком, наблюдая, как машины скрываются в облаках пыли, – вспоминал один из них, Джон Джочимсен, – и никто из нас так и не заснял этот исторический момент. Глядя на уезжавшую девушку, которая в одночасье стала королевой Великобритании, я почувствовал, что ее гложет скорбь. Она посмотрела на нас и просто подняла руку. Мы молча стояли, положив фотоаппараты на землю».

Как вспоминал камердинер Филиппа Джон Дин, во время долгого 19-часового ночного перелета в Лондон новая королева пару раз покидала свое место. Возвращаясь, она выглядела заплаканной, но слез ее никто не видел. Двоюродная сестра Филиппа Памела Маунтбеттен, которая участвовала в поездке как фрейлина, вспоминала, что Елизавета извинилась за то, что испортила захватывающий вояж по югу Тихого океана, которого все с нетерпением ждали. «Мне очень жаль, но всем нам придется вернуться домой», – произнесла она, когда они покидали Сагану.

В дальнейшем подчеркнутое нежелание Елизаветы II ставить себя выше всех станет характерной чертой ее сдержанного поведения как монарха. Другой характерной особенностью будет специфический суховатый юмор. Когда самолет наконец приземлился в аэропорту Хитроу, она посмотрела в окно и увидела множество больших черных служебных автомобилей.

«Смотрите-ка, – заметила она, – они прислали катафалки».

Многим запомнилась сцена из второго эпизода «Короны», действие которой происходит в салоне королевского винтового самолета DC-4. В вечерних сумерках 7 февраля видно, что в лондонском аэропорту стоят люди с непокрытыми головами. Соблюдая требования протокола, Томми Ласеллс поднимается на борт и не дает герцогу Эдинбургскому пройти вперед, чтобы вместе с супругой сойти по трапу на взлетную полосу.

«Нет, сэр, – говорит Ласеллс. – Если вы позволите, королева должна сойти первой».

Происходило ли все именно так на самом деле? Подробности до нас не дошли. Но такие или схожие кадры создают в наших глазах динамичный образ молодой королевы – не Елизаветы Маунтбеттен, не Елизаветы Виндзор, а образ совершенно новой личности, Elizabeth Regina, королевы Елизаветы. Именно она, одетая во все черное, и спускается в полном одиночестве по трапу самолета, чтобы встретиться с премьер-министром и правительством.

Как заметил видный дипломат сэр Эвелин Шакбург, «перед нами современная, из XX века, версия истории о том, как [лорд] Мельбурн мчался в Кенсингтонский дворец, чтобы упасть на колени перед королевой Викторией, которая встречала его в ночном платье».

Когда Елизавета наконец добралась до резиденции Кларенс-хаус, то первой к ней пришла ее бабушка королева Ма-рия – она прибыла сюда из расположенного по соседству особняка Мальборо-хаус. Всю свою жизнь Елизавета делала реверансы перед бабушкой, но теперь они поменялись ролями. «Ее старая бабушка и верная подданная, – с гордостью и скорбью рассказывала королева Мария, – должна была первой поцеловать ей руку».

На следующий день, 8 февраля 1952 года, состоялось первое официальное событие, в котором приняла участие новая королева. Это была встреча с членами Совета по престолонаследию, которая проходила в Сент-Джеймсском дворце.

«Из-за внезапной смерти моего дорогого отца, – обратилась она к собравшимся, – я призвана взять на себя обязанности и ответственность суверена… Мое сердце слишком переполнено, чтобы сказать больше, чем то, что я буду всегда работать, как работал мой отец на протяжении всего своего правления, буду поддерживать правительство, созданное в соответствии с Конституцией, во имя счастья и процветания моих народов, рассеянных по всему миру. Я осознаю, что в своей решимости последовать его блестящему примеру служения и преданности меня вдохновляют верность и привязанность тех, чьей королевой я была призвана стать… Я молюсь, чтобы Бог помог мне достойно справиться с этой трудной задачей, которая была возложена на меня в таком раннем возрасте».

«Появление королевы, – записал в своем дневнике будущий премьер-министр Гарольд Макмиллан, – низкие поклоны ее советников, твердый, но чарующий голос, которым она произносила свое обращение, и то, как она проходила через все церемонии, произвели на всех нас глубокое впечатление».

Британия все еще находилась в тисках жесткой послевоенной экономии, и Макмиллан посчитал, что собравшиеся в зале политики в своих темных сюртуках и полосатых брюках выглядели «весьма неряшливо и неопрятно»… Он также отметил, что, хотя новую правительницу провозгласили «Королевой Елизаветой II, Божией милостью Королевой этого Королевства и иных Ее владений и территорий», но шотландцы утверждали, что на самом деле она является королевой Елизаветой I. Дело в том, что до 1603 года Шотландия не входила в Объединенное Королевство, а предыдущая королева Елизавета величалась Елизаветой I Английской, и, таким образом, Елизавета II в Шотландии должна была именоваться Елизаветой I. (Позже Черчилль нашел в этом вопросе компромисс и договорился, что в Шотландии королевская символика будет иметь простую форму ER, Elizabeth Regina, королева Елизавета.)

«В зале присутствовало около двухсот членов Тайного совета Великобритании, – вспоминал Оливер Литтлтон, государственный секретарь по делам колоний. – Когда двери в зал открылись и вошла королева во всем черном, то все члены Тайного совета Великобритании внезапно стали казаться невероятно старыми, сгорбленными и бледными. Королева произнесла одну из самых трогательных речей, которые я когда-либо слышал, и я, как и многие другие, с трудом сдерживал свои чувства».

6 февраля 1952 года. Газеты сообщают о смерти короля Георга VI. «Наконец, – заявил Уинстон Черчилль, – смерть нанесла ему дружеский визит. Проведя день – полный счастья и солнечного света день – за любимым занятием и пожелав спокойной ночи своим близким, он заснул в том настроении, которое отличает всякого, кто, сохраняя страх перед Богом, может только надеяться на такую кончину».

Совет по престолонаследию созывается только один раз, в начале правления нового монарха. Он состоит из членов Тайного совета Великобритании (многие из них являются бывшими или действующими членами Кабинета министров), высших сановников государства, лорда-мэра и олдерменов лондонского Сити, некоторых высокопоставленных гражданских служащих и представителей Британского Содружества. Основная роль совета заключается в подготовке и подписании Декларации о престолонаследии, которую впоследствии зачитывают с балкона Сент-Джеймсского дворца и в других местах по всей стране.

«Это было очень трогательное событие, – писал Винсент Мэсси, новый генерал-губернатор Канады. – Хрупкая женщина, одетая в глубокий траур, одна вошла в большой зал и с сильными, но полностью контролируемыми эмоциями в точности выполнила самые сложные процедуры, предписываемые Конституцией. Свои речи она произносила идеально. После этого принц Филипп… тихо сделал шаг вперед и вышел вслед за ней».

Тем временем «мятежники» из кабинета Черчилля обдумывали глобальные политические последствия смены монарха. Сложилась фракция из высокопоставленных консерваторов во главе с министром иностранных дел сэром Энтони Иденом, члены которой полагали, что 77-летний премьер-министр теряет хватку и что его следует заменить более молодым и более динамичным лидером – фактически самим Иденом. На следующий день после кончины короля Черчилль проспал и не смог вести заседание Кабинета министров, которое сам же и созвал. По словам Гарольда Макмиллана, произошло это потому, что Черчилль «очень устал» и был переполнен «вчерашними эмоциями». Полагая, что воцарение новой, молодой королевы покажет все слабости старого воина, его критики с нетерпением ожидали выступления Черчилля по радио, которое ему пришлось готовить в кратчайшие сроки. Они были уверены, что, восхваляя покойного короля, он обязательно перепутает какие-то слова или потеряет ход мысли.

В какой-то момент показалось, что так и будет. «Друзья мои, никому из министров… – произнес Черчилль в прямом эфире радиостанции Би-би-си 7 февраля 1952 года, а потом вдруг остановился в явном замешательстве. – Я полагаю, что никому из министров… Я уверен, что никому из министров не довелось провести столько времени с королем в годы войны, сколько мне».

Фактически заминка Черчилля только усилила искренность слов, которыми он отдавал дань уважения скончавшемуся монарху, и накал эмоций, когда он говорил о новой эпохе королевы Елизаветы. Эта речь, которую Черчилль назвал «За доблесть» (девиз креста Виктории, высшей награды Великобритании за героизм, проявленный в боевой обстановке), оказалась триумфальной и встала в один ряд с другими его великими выступлениями, которыми он объединял страну в самые мрачные дни Второй мировой войны.

В заключительных сценах серии «Гайд-Парк-Корнер» изображены критики Черчилля – Энтони Иден и Роберт Сесил, пятый маркиз Солсбери и глава палаты лордов, а также лейборист Клемент Эттли, бывший премьер-министр и лидер оппозиции. Мы видим, как они воспринимают великолепное выступление премьер-министра. Им становится ясно, что Черчилль будет главой первого правительства Елизаветы II – по крайней мере, пока он ассоциируется у нее с памятью об отце, которого она и страна потеряли.

«В эти последние месяцы, – сказал он в микрофон, – король шел под руку со смертью, как будто смерть была его компаньоном, знакомым, тем, кого он знал в лицо и не боялся. Наконец смерть нанесла ему дружеский визит: проведя день – полный счастья и солнечного света день – за любимым занятием и пожелав спокойной ночи своим близким, он заснул в том настроении, которое отличает всякого, кто, сохраняя страх перед Богом, может только надеяться на такую кончину»[11].

«Друзья мои, никому из министров… Я полагаю, что никому из министров… Я уверен, что никому из министров не довелось провести столько времени с королем в годы войны, сколько мне. Я следил за тем, чтобы он был в курсе всего. На меня произвело неизгладимое впечатление то, как он справлялся с ежедневным потоком государственных бумаг, внимательно и тщательно изучая каждую из них…

Георг VI правил 15 лет, и какой бы сложной ни была ситуация внутри страны или за рубежом, он никогда не пренебрегал своими обязательствами ни перед государством, ни перед семьей. Он заслужил, чтобы, провожая его в последний путь, члены всех работавших при нем правительств и все его подданные говорили о нем только добрые слова.

11 февраля 1952 года. Гроб с телом короля Георга VI в сопровождении почетного караула прибывает на вокзал Кингс-Кросс в Лондоне из Сандрингема, где он два дня покоился в местной церкви.

Друзья мои, в эту скорбную минуту мы обращаемся со словами соболезнования и сочувствия к его супруге и вдове [королеве Елизавете, отныне королеве-матери]… Сегодня вечером наши сердца наполнены сочувствием к этой отважной женщине, в чьих жилах течет кровь знаменитого шотландского рода, женщине, которая поддерживала короля Георга во всех его трудах и начинаниях, которая воспитала двух очаровательных дочерей, оплакивающих сейчас вместе с нами своего отца. Пусть ей будет дарована сила вынести свое горе!

Теперь, оставляя в стороне прошлое, я должен обратиться к будущему. Наши королевы были выдающимися правителями. Под их началом наша страна пережила некоторые из величайших периодов своей истории. Теперь, когда в возрасте 26 лет на трон восходит вторая королева Елизавета, мы вспоминаем о событиях далекого прошлого – тогда, почти 400 лет назад, на троне оказалась женщина, которая воплощала собой величие и славу Елизаветинской эпохи и во многом была их источником.

В детские годы королева Елизавета Вторая, как и ее предшественница, даже не подозревала о том, что ей предстоит взойти на трон. Но мы уже хорошо знаем ее и понимаем, какие таланты ее самой и ее супруга, герцога Эдинбургского, так взволновали единственную часть нашего Содружества, которую она успела посетить к этому времени. Она уже была провозглашена королевой Канады, а сейчас на верность ей присягаем также и мы. За нами последуют и все остальные, и завтра, когда будет официально объявлено о ее восшествии на престол, она получит власть над своей родной страной и всеми остальными частями Британского Содружества Наций и Британской империи.

Меня, человека, чья молодость пришлась на безмятежные годы славной Викторианской эпохи, наверняка охватит глубокое волнение, когда я снова произнесу молитву и слова нашего национального гимна: „Боже, храни королеву!”»[12]

Там ее препроводили к гробу отца, который стоял в местной церкви, где местные жители и работники поместья отдавали ему дань уважения. В свой последний путь до Лондона покойный король отправился со станции Вулфертон, графство Норфолк. Елизавета (справа) следовала за ним.

11 февраля 1952 года. После возвращения из Африки 7 февраля новая королева Елизавета II отправилась в Сандрингем, чтобы побыть со скорбящими матерью и сестрой.

Табак

Пагубная привычка королей

Заболевший раком легких король Георг VI был четвертым британским монархом XX века, который умер от болезни, связанной с курением.

Его дедушка король Эдуард VII (которого в семье звали Берти[13]) был страстным любителем табака. Еще будучи принцем Уэльским, он много сделал для популяризации курения сигар, поддерживая мнение своего знакомого, драматурга Эдварда Булвер-Литтона: «Хорошая сигара – это такое же утешение для мужчины, как хорошая порция рыданий – для женщины». В 1878 году принц, который в день выкуривал 12 больших сигар и 20 сигарет, дал лондонской табачной компании Benson & Hedges статус поставщика британского королевского двора. Его мать королева Виктория была очень недовольна таким поступком. На протяжении всего ее долгого правления при дворе было строго запрещено курение сигар, трубок и сигарет. Лишь в конце ужина, который проходил вечером после смерти королевы 22 января 1901 года, Берти с нескрываемым восторгом заявил: «Джентльмены могут курить!» В возрасте 59 лет, когда Эдуард VII взошел на престол, он был чрезвычайно тучным и страдал от эмфиземы и хронического бронхита. Он пережил несколько сердечных приступов и в конце концов умер от пневмонии в 1911 году в возрасте 69 лет.

Король Георг VI с трубкой в руках посещает национальный парк Натал во время королевского турне по Южной Африке, которое он совершал в апреле 1947 года вместе со своей дочерью принцессой Елизаветой.

Его менее колоритный наследник, король Георг V, также разделял пристрастие отца к сигаретам, его даже часто принимали за бородатого моряка, изображенного на пачках сигарет Player’s Navy Cut. Большую часть жизни он страдал от бронхита и многочисленных заболеваний легких и скончался в январе 1936 года в возрасте 68 лет от респираторно-вирусной инфекции.

Эдуард VIII, старший сын Георга V и его наследник, отрекшийся от престола в декабре 1936 года, редко фотографировался без сигареты, которую элегантно держал в губах или пальцах. Как герцог Виндзорский он отказывал рекламным компаниям, которые хотели, чтобы он продвигал их продукцию. Однако когда во время Второй мировой войны бывший король стал генерал-губернатором Багамских островов, он присоединился к жене, которая дала согласие использовать свое имя для рекламной кампании сигарет Chesterfield. «Наши исследования показывают, – писала герцогиня Виндзорская из столовой организации United Services в Нассау в 1943 году, – что курильщики стабильно отдают предпочтение Chesterfield перед всеми остальными брендами, причем в пропорции четыре к одному».

В 1920-х годах принц Уэльский, будущий король Эдуард VIII, редко фотографировался без сигареты, которую элегантно держал в губах или пальцах.

«Герцогиня, американка по происхождению, – рассказывалось в рекламе компании Chesterfield, – усердно трудится в столовой Нассау, к радости как американских военнослужащих, так и их союзников. Она делает все, чтобы гости чувствовали себя как дома: готовит яичницу с беконом, разносит подносы и раздает сигареты». Герцог Виндзорский умер от рака горла на вилле Виндзоров под Парижем в 1972 году, а герцогиня – 14 лет спустя. Она страдала от слабого кровообращения, за которым последовали деменция и потеря речи.

Судя по яркой рекламе сигарет Chesterfield, в 1943 году герцог Виндзорский и его супруга были совершенно счастливы.

Вдова Георга V, королева Мария, заядлая курильщица, умерла в 1953 году от рака легких в возрасте 85 лет. Принцесса Маргарет, которая выкуривала по 30 сигарет в день в течение многих лет и страдала от мигрени, ларингита, бронхита, гепатита и пневмонии, умерла от сердечного приступа в 2002 году, ей был 71 год. Считается, что, именно принимая во внимание все эти печальные истории, принц Чарльз, решительный противник курения, добился в 1990-х годах отзыва статуса поставщика королевского двора у табачной компании Gallagher, которая в XX веке производила такие марки сигарет, как Benson & Hedges, Silk Cut, Kensitas, Senior Service и др. По предложению сына Елизавета II отменила поставку в королевские дворцы всех курительных принадлежностей. В 2000 году, то есть после 122 лет «табачной истории», королевский герб окончательно исчез с упаковок любых британских табачных продуктов, в том числе сигар или сигарет.

КОРОЛЕВА ВИКТОРИЯ (1837–1901)

КОРОЛЕВА АЛЕКСАНДРИНА, КОРОЛЬ ДЭВИД И ДВА КОРОЛЯ АЛЬБЕРТА

БРИТАНСКИЕ МОНАРХИ, КОТОРЫЕ МОГЛИ БЫ НОСИТЬ ДРУГИЕ ИМЕНА.

Решение Елизаветы II править под своим собственным именем было довольно необычным для современной истории британской монархии.

Ее прапрабабушка, королева Виктория (1837–1901), получила при крещении имя Александрина Виктория – в честь ее крестного отца, русского царя Александра I, и матери, Марии Луизы Виктории Саксен-Кобург-Заальфельдской. В детстве в семье ее звали Дрина, а в документах о коронации, подготовленных в первый день ее правления, она провозглашалась королевой Александриной Викторией. Но новая королева настояла на том, чтобы использовалось только имя Виктория, потому что она была очень привязана к своему второму имени[14]. Этот выбор поддержал ее дядя и предшественник король Вильгельм IV по прозвищу Король-моряк. Вильгельм полагал, что флоту это имя понравится: моряки будут делать татуировки с портретом Виктории и ее именем, считая, что их королева была названа в честь знаменитого флагмана эскадры Нельсона – Victory.

КОРОЛЬ ЭДУАРД VII

(1901–1911)

ГЕОРГ V

(1911–1936)

Прадед Елизаветы, король Эдуард VII (на троне c 1901 по 1911 г.), при рождении был назван Альбертом-Эдуардом в честь своего одаренного, но рано умершего отца, принца-консорта Альберта. В знак сыновнего уважения новый король в 1901 году предложил Совету по престолонаследию, чтобы имя Альберт и сочетание «Альберт Добрый» впредь относились только к одному человеку – его отцу. Однако биографы – современники монарха, любившего пошутить, предположили нечто прямо противоположное: Берти просто мечтал расстаться с именем отца, который никогда не был к нему достаточно добр.

Дед Елизаветы, Георг V (1911–1936), оказался среди современных предшественников королевы исключением из правил: он правил под тем именем, которым в семье его называли в детстве.

ЭДУАРД VIII

(1936)

ГЕОРГ VI

(1936–1952)

Эдуард VIII (1936) был крещен как Эдуард Альберт Кристиан Георг Эндрю Патрик Дэвид. Последние четыре его имени принадлежали святым покровителям Англии, Шотландии, Ирландии и Уэльса. Родители решили называть его Дэвидом – возможно, в связи с тем, что он должен был стать принцем Уэльским. В 1911 году это и произошло. Став принцем Уэльским, он немного изучал валлийский язык, но как принц и король предпочел имя Эдуард, которое громче звучало в английской истории.

Отец Елизаветы, Георг VI (на троне с 1936 по 1952 г.), ранее принц Альберт, герцог Йоркский, в своей семье был известен под именем Берти, как и его дед Эдуард VII. Но когда после тревог и волнений, связанных с отречением старшего брата, ему пришлось выбирать собственное тронное имя, он счел разумным подчеркнуть преемственность не с ним, а со своим популярным и внушающим уважение отцом, основателем династии Виндзоров королем Георгом V.

Принято считать, что наследник королевы Елизаветы II, названный при крещении Чарльзом Филиппом Артуром Джорджем, в должное время будет провозглашен Его Величеством королем Чарльзом (Карлом) III. Однако не исключено, что он может отдать дань уважения своему деду (и прадеду) и принять тронное имя король Георг VII. Два других достойных варианта имени – Филипп и Артур.

6 февраля 1952 года новая королева Елизавета II покинула усадьбу Сагана Лодж, Кения, и направилась обратно в Лондон. Она попросила ее не фотографировать. «Я почувствовал, что королеву гложет печаль. Она посмотрела на нас и просто подняла руку. Мы молча стояли, положив фотоаппараты на землю», – вспоминал один из фотографов.

3. «Виндзор». Рождение династии

Когда 10 февраля 1840 года королева Виктория вышла замуж за принца Альберта Саксен-Кобург-Готского, королевская династия, которая раньше называлась Ганноверской, стала Саксен-Кобург-Готской. Непосредственным результатом этого стало то обстоятельство, что теперь королева Великобритании и ее будущие дети могли гордо носить фамилию человека, которого она любила. В 1947 году Филипп Маунтбеттен посчитал, что то же самое произойдет, когда он женится на Елизавете Виндзор. Лорд Джовитт, который был тогда лордом-канцлером, на это согласился.

Он изучил документы, согласно которым королевская семья в 1917 году сменила свою фамилию на Виндзор, и пришел к выводу, что она распространяется только на наследников мужского пола. В этих документах не упоминались потомки женского пола, поэтому, следуя схеме, заданной королевой Викторией, принцесса и ее потомки теперь должны были носить фамилию ее мужа. В течение пяти последних лет правления Георга VI так и было: молодую чету и их детей справедливо именовали Маунтбеттенами, а бывшая Елизавета Виндзор была счастлива и гордилась тем, что теперь она – Елизавета Маунтбеттен.

Как «соучредители» названия «дом Виндзоров» король Георг V и королева Мария (справа) создали новый королевский бренд, с которым стремились ассоциироваться другие бренды. Королева Мария до конца своей жизни боролась за то, чтобы сохранить название дома, которое стало спасением Короны во времена суровых испытаний.

Это положение сохранялось и после того, как в феврале 1952 года принцесса сменила на троне своего отца. Люди не всегда понимают, что королева Елизавета II взошла на трон именно как Елизавета Маунтбеттен. В течение восьми недель было совершенно правильно говорить, как это однажды с гордостью заявил за ужином в поместье Бродландс лорд Луис Маунтбеттен, «что теперь в Великобритании воцарился дом Маунтбеттенов». Но, как мы видим в третьем эпизоде сериала «Корона», это вызвало резкую реакцию со стороны королевы Марии и Уинстона Черчилля. А когда полемика закончилась, то оказалось, что правящего дома Маунтбеттенов больше не существует, а королева Елизавета II снова принадлежит к династии Виндзоров; старое название оказалось сильнее, чем можно было ожидать. Виндзоры – это не просто семейная фамилия или титул, это особая идентичность, созданная историей, а также любимыми дедушкой и бабушкой Елизаветы – королем Георгом V и королевой Марией. Последняя в 1952 году была еще жива и, понятное дело, энергично защищала то, что 35 лет тому назад помогала создавать.

Фамилия Виндзор появилась как следствие Первой мировой войны, официальную декларацию о начале которой 49-летний Георг V вынужден был подписать 28 июля 1914 года[15]. «Это ужасная катастрофа, – в тот же день отметил король в своем дневнике, – но нашей вины в ней нет». Он и его жена сразу же занялись делами, связанными с войной, а в ноябре того же года король отправился во Францию, чтобы посетить расположение войск. «Я не могу разделить с вами невзгоды, – говорил он, – но мое сердце ежедневно и ежечасно пребывает с вами». Тем временем королева Мария решительно взялась за поощрение кампаний по шитью и вязанию теплых вещей для фронта – и с удивлением обнаружила, что это провоцирует безработицу: появление крупных партий бесплатных носков и рубашек вызвало увольнение женщин с заводов и швейных фабрик. Озадаченная королева обратилась за советом к известной профсоюзной активистке Мэри Макартур и, к ужасу своих фрейлин, пригласила ее в Букингемский дворец на встречу, которая оказалась первой, но не последней. «Королева быстро схватывает всю ситуацию и понимает точку зрения профсоюзов, – сообщала Макартур своим коллегам. – Я рассказала королеве о неравенстве классов и о несправедливости такого положения дел… Она может нам помочь и намерена это сделать!»

Готовность королевы Марии понимать и принимать радикалов коренилась в невзгодах ее юности. Ее родители, принц Франц и принцесса Мария, были объектом насмешек для всей семьи Виктории. В конце концов они буквально стали изгоями, поскольку были вынуждены бежать от своих кредиторов за границу. Жизнь, как говорила сама Мария, «in Short Street», то есть «на улице Бедности», в долгах как в шелках, сформировала характер трудолюбивой девушки. Маленькую принцессу, родившуюся 26 мая 1867 года, в кругу семьи называли Мэй (англ. May, то есть май). Еще подростком, в 1880-е годы, когда изгнанная семья жила во Флоренции, принцесса воспользовалась случаем и изучила итальянский, добавив его к английскому, французскому и немецкому языкам, которыми она владела свободно.

1917 год. Династия Саксен-Кобург-Готская обретает новую, британскую форму. «Да понимаете ли вы, что стали крестным отцом целой династии!» – такими словами лорд Розбери поздравлял личного секретаря короля, предложившего название «Виндзор».

Когда ее родители вернулись в Англию в 1885 году, Мэй начала изучать историю и социальные проблемы индустриального общества. В качестве практики она посещала богадельни, приюты и школы для бедных. Величавая принцесса с четкими чертами лица могла составить идеальную партию для любого европейского принца или аристократа, беспокоящегося о социальных проблемах, – если бы в ней не было «морганатической» крови.

Морганатический брак (нем. Die morganatische Ehe) представлял собой разработанный в немецких аристократических семьях механизм, призванный помешать дворянину или дворянке поднять на свой уровень знатности супругу или супруга менее высокого ранга. Все, что партнер более низкого происхождения мог получить от брака, – это так называемый Morgengabe (нем. «утренний дар»), который вручался наутро после первой брачной ночи. Этот механизм фактически законодательно закреплял социальное неравенство, поскольку сам дар мог представлять собой деньги, драгоценности, дворцы или что-то еще сколь угодно дорогое, но не давал получателю никаких прав наследования или преемственности. Таким образом, фамильный титул сохранялся в чистоте, а за морганатическими партнерами навсегда закреплялся их низкий социальный статус. Морганатическая «зараза» Мэй исходила от ее деда, герцога, который женился на простой графине, что лишило его потомков права вступать в брак с представителями многих королевских и аристократических семейств Европы.

Однако у королевы Виктории, по-видимому, не было времени разбираться в этом «континентальном снобизме». Она видела, что Мэй взрослеет и, несмотря на все невзгоды и жизнь «на улице Бедности», превращается в серьезную молодую женщину. Более того, королева Виктория посчитала, что Мэй, которой было почти 25, может стать надежной, если не идеальной женой для ее своенравного внука Эдди, старшего сына будущего короля Эдуарда VII и будущего наследника престола. Однако в январе 1892 года, незадолго до свадьбы с Мэй, Эдди унес свирепствовавший в стране грипп. Вполне возможно, что семья горевала гораздо меньше, чем показывала, и в этих условиях было решено передать заботам Мэй нового наследника – младшего брата Эдди, значительно менее своенравного Джорджа. Молодой человек должным образом сделал предложение, оно было принято, и 6 июля 1893 года они благополучно поженились в Королевской капелле Сент-Джеймсского дворца. И хотя этот брак был в значительной мере организован извне, между супругами возникла сильная эмоциональная связь, которая особенно окрепла в условиях войны, воспринятой королем как глубоко личное дело. (В 1910 году, после восшествия короля на престол, Джорджи и Мэй стали Георгом и Марией.) «Очень часто я чувствую отчаяние, – писал он в одном из писем, которыми они с женой обменивались ежедневно, когда их разлучал воинский долг короля. – Если бы не ты, я бы уже сломался». Мария ответила на эти слова теплым письмом, в котором, однако, с сожалением упрекнула мужа за формальное отношение к ней наедине. «Как жаль, – писала она, – что ты не можешь сказать мне то, что сейчас написал, потому что это для меня имеет особую ценность».

До того как в возрасте 44 лет вступить на трон, Георг V большую часть своей жизни был морским офицером, так что умение проявлять упорство и твердость стало неотъемлемой частью его характера. Своего старшего сына Дэвида король отправил на Западный фронт. Второй сын, Берти, прошел стажировку на нескольких кораблях военно-морского флота. Молодой гардемарин, который на ежедневной поверке экипажа откликался на фамилию Джонсон, научился подбрасывать уголь в топку, развешивать гамаки в столовой и даже наблюдал военные действия из орудийной башни – во время Ютландского сражения в начале лета 1916 года.

В Лондоне королева Мария пыталась разобраться в том, как ей реагировать на ужасающие военные потери. Одно только Ютландское сражение унесло жизни более чем 6 000 британцев. В первый день битвы на Сомме, 1 июля, были убиты и ранены 57 470 человек – больше, чем было убито в Крымской и Англо-бурской войнах, вместе взятых[16]. В августе того же года на кирпичных стенах домов с террасами в лондонском Ист-Энде начали появляться диковинные «уличные часовни» – народные мемориалы. Местные жители создавали их в память о погибших воинах, которые жили в этих районах.

Фамилии павших были обрамлены флагами, цветами и лентами, а также фотографиями военачальников и членов королевской семьи. В августе королева Мария неожиданно появилась у одной такой часовни на улице лондонского района Хакни. Она совершенно без церемоний, неспешно, без видимой охраны переходила от мемориала к мемориалу. Скоро вокруг собрались толпы местных жителей, которые пришли поприветствовать королеву. Всего таких памятных мест было десять, и перед каждым королева склоняла голову и оставляла букет цветов, подолгу разговаривала с собравшимися о постигшем их горе. Мужчины и женщины не сдерживали слез. Трудно представить себе, чтобы народ оказал такой теплый и радушный прием принцессе Германии, Австрии или России, даже если бы она рискнула выйти из дворца на улицу, чтобы пообщаться с подданными.

Правда, вскоре в далеком Петербурге произошли события, которые изменили тон подобного общения. «Дурные вести из России, – отмечал Георг V в своем дневнике 13 марта 1917 года. – В Петрограде действительно началась революция».

Через два дня пришло известие о том, что его двоюродный брат Ники, царь Николай II, был вынужден отречься от престола. От Октябрьской революции побежали мурашки по коже у монархов всей Европы…

За какие-то полтора года рухнули две империи и еще восемь монархий – все они стали жертвами военных поражений. Однако даже монархи стран-победительниц почувствовали в своем положении нечто новое. «Я заметил, что с тех пор, как дошли новости о русской революции, – отмечал полковник Ансуорт, сотрудник Армии спасения из Эссекса, – у определенной части людей изменилось отношение к королю и королевской фамилии. На улицах, в поездах и автобусах пошли всякие разговоры… Мой друг видел в вагоне второго класса надпись: «К черту короля! Долой аристократов!» [Тогда железнодорожные вагоны второго класса были эквивалентны сегодняшнему бизнес-классу в самолетах.] И тут я задумался: а не могут ли лозунги, которые пишут в вагонах третьего класса, быть еще более нелояльными?..»

В июне 1917 года финансовый советник Георга V лорд Ревелсток написал личному секретарю короля лорду Стэмфордхэму письмо, в котором предлагал полнее информировать короля об антимонархических и республиканских настроениях в стране. Это не вызвало у личного секретаря ничего, кроме возмущения. «Я могу без колебаний сказать, – отвечал он, – что не верю в то, что в мире есть другой монарх, которому более бесстрашно говорят правду люди, непосредственно находящиеся у него на службе, и который воспринимает ее с такой доброжелательностью – даже благодарностью, – как король Георг. В стране нет ни одной социалистической газеты, ни одного клеветнического листка, которые бы мы не читали, не размечали и не показывали бы королю, если в них содержалась критика (все равно, дружественная или недружественная) Его Величества и королевской фамилии».

Подтверждение истинности заявления Стэмфордхэма хранится в Королевском архиве, а точнее в папке, озаглавленной «Беспорядки в стране». Папка действительно содержит множество тщательно проработанных статей из радикальных изданий. Но это было далеко не все.

Стэмфордхэм сформировал группу экспертов из числа трезвомыслящих людей, которые, как считалось, держат руку на пульсе страны. Отчеты и дискуссии членов группы, которая частично представляла собой разведывательную сеть, а частично – мозговой центр, также содержатся в этой папке.

Одно из собраний состоялось в конце апреля 1917 года. Главной темой для обсуждения в свете стало тогда провокационное письмо писателя Герберта Уэллса, которое он направил в газету Times. В нем он, в частности, призывал к созданию Республиканского общества Великобритании. Оно должно было показать, что «наши сердца постоянно выступают против династической системы, которая так долго разделяла и озлобляла нас и растратила дух человечности». В широко разошедшейся цитате Уэллс не скрывал своего презрения к «чужестранному и скучному двору» Георга V. Король, как известно, на это ответил: «Может, я и скучный, но будь я проклят, если я чужестранец».

Слово «чужестранец» зазвучало особенно болезненно весной 1917 года. К дирижаблям-цеппелинам, которые бомбили Восточную Англию и Сандрингем в 1915 году (благодаря чему появился пруд Вулфертон Сплэш), добавилась гораздо более серьезная угроза – хорошо вооруженные немецкие бомбардировщики, произведенные на заводах компании Gothaer Waggonfabrik. Большинство заводов находилось в городе Готе (Gotha), в южной части герцогства Саксен-Кобург-Готского, от которого произошло название британской королевской династии. Во время первого налета бомбардировщиков погибли 95 человек в Фолкстоне и его окрестностях на южном побережье графства Кент. В результате июньского налета на Лондон были убиты еще 162 человека, а за следующие 16 месяцев боевые самолеты из Готы осуществили в общей сложности 22 налета на Англию и сбросили на страну 186 830 фунтов (около 85 тонн) взрывчатки. Впрочем, эти цифры были куда менее важны, чем всеобщее недоумение: как эти ужасные разрушения могли быть вызваны градом бомб с вражеских самолетов, в названии которых присутствовала часть родовой фамилии английского короля?

Вопрос о «тевтонском» происхождении и родственных связях королевской семьи был в повестке дня с самого начала войны, когда принц Луис Баттенбергский, отец Дики Маунтбеттена, в ходе кампании против всего немецкого был уволен из Адмиралтейства. Однако с началом налетов на Лондон бомбардировщиков, изготовленных в городе Готе, проблема стала гораздо более серьезной. Стэмфордхэм обсудил ее с бывшим премьер-министром лордом Розбери, который также участвовал в работе аналитического центра, пополнявшего своими документами папку «Беспорядки в стране».

В письме от 15 мая Стэмфордхэм высказал идею придумать английскую фамилию, которой могли бы воспользоваться все члены королевской семьи, включая Баттенбергов и Тексов. Сам Стэмфордхэм предложил фамилию Тюдор-Стюарт. Двумя днями позже на очередном заседании группы Розбери предложил вариант Фицройская, а в последующие недели обсуждались такие варианты названия династии, как Плантагенетская, Йоркская, Ланкастерская и даже просто Английская. На каком-то этапе обсуждения Тексы (семья королевы Марии) и Баттенберги решили пойти разными путями: Баттенберги предпочли именоваться Маунтбеттенами, а дом Текский стал Кембриджским. Стэмфордхэм остался один на один с проблемой переименования Саксен-Кобург-Готской династии. Как рассказывают, однажды Стэмфордхэм стоял у окна, обдумывая все новые и новые варианты названия, и его взгляд упал на знаменитую Круглую башню Виндзорского замка. Так личный секретарь подумал о наименовании Виндзор. «Да понимаете ли вы, – кинулся к нему с поздравлениями лорд Розбери, – что стали крестным отцом целой династии?!»

Это действительно было озарение. Уже само слово «Виндзор» вызвало в воображении картину чего-то основательного и прочного, как каменная Круглая башня, возвышающаяся на холме над Темзой, незыблемый символ монархии, возведенный еще Вильгельмом Завоевателем.

Ни одна монархия в истории не переживала раньше ничего подобного. Обычно названия династий меняли завоеватели и узурпаторы. Но в данном случае это делал древний клан, хладнокровно изобретающий себя заново с иной, взятой из воздуха идентичностью. Это, несомненно, было обусловлено практическими соображениями – и некоторой долей страха. 17 июля Тайный совет Великобритании объявил об изменении названия династии, а также об отказе королевской семьи от всех «немецких степеней, символики, санов, титулов, почестей и наименований». Фактически новая династия была создана в ответ на запросы общества. В указе никак не объяснялась причина переименования, но она была очевидна всем и стала для нового дома Виндзоров руководящим принципом, который можно было сформулировать так: «Выжить любой ценой!» Немецкий кайзер откликнулся на эти события едким замечанием о том, что с нетерпением ждет следующей постановки пьесы «Саксен-Кобург-Готские насмешницы» (намек на пьесу Шекспира «Виндзорские насмешницы»). Георг V, королева Мария и их советники из группы «Беспорядки в стране» лучше других осознали значение перемен, последовавших за глобальной индустриализацией. Правители феодальных монархий Германии, Австро-Венгрии и России с их морганатическими браками и классовыми барьерами считали, что находятся на вершине социальной пирамиды. В ней монархия стояла на плечах знати, ниже располагался средний класс торговцев, а еще ниже – простые люди. В таких обществах очень большое значение имела иерархия.

Анализ, проведенный Стэмфордхэмом, а также интуиция короля и королевы показали, что распределение власти по типу пирамиды устарело. Фактически они пришли к тезису Карла Маркса: в современном мире власть концентрируется у основания пирамиды, там, где находится основная масса людей.

«А короля мы оставляем?» – такой вопрос задал в 1913 году левый активист в одном из летних лагерей сторонников социалистических идей.

«Конечно да, – последовал ответ, демонстрирующий шаткую логику, которой последовали и социалисты, и монархисты. – В Англии король делает то, чего хочет народ. Это будет король-социалист». Еще более категоричный ответ на этот вопрос был дан на конференции Лейбористской партии, которая проходила через пять лет после окончания войны, в 1923 году. Тогда было проведено голосование по предложению, согласно которому «королевская фамилия больше не нужна как часть британской Конституции». За это предложение проголосовали депутаты, которые представляли 386 000 человек, против – делегаты от 3 694 000 человек. Общая привязанность британцев к монархии сохранялась и на протяжении всех 1920-х и 1930-х годов. Немного поколебали ее положение невзгоды Великой депрессии, но серебряный юбилей 25-летнего правления Георга V, 6 мая 1935 года, был отмечен торжествами по всей стране. К этому дню знаменитый художник Фрэнк Солсбери написал маслом захватывающую панорамную картину, на которой была изображена вся королевская семья, входящая в собор Святого Павла для благодарственного молебна. Это последняя столь полная портретная галерея представителей династии Виндзоров. На ней присутствуют и совсем юные принцессы Елизавета и Маргарет Роуз. В конце того памятного дня девочек вывели на балкон Букингемского дворца, чтобы впервые представить многотысячной толпе, которая каждый вечер в течение недели собиралась у ограды дворца и возгласами поддерживала августейшую фамилию. «Не подозревал, что они так ко мне относятся, – заявил тогда 69-летний король. – Начинаю думать, что я им действительно нравлюсь».

В начале февраля 1952 года произошел инцидент, который вызвал крайнее возмущение 84-летней королевы Марии. Эрнст Август, принц Ганноверский, сообщил ей, что Луис Маунтбеттен в поместье Бродландс произнес тост в честь «нового царствующего дома Маунтбеттенов». Разгневанная королева вызвала к себе Джока Колвилла, личного секретаря Черчилля, чтобы тот «немедленно принял необходимые меры». Черчилль отреагировал в тот же день на заседании Кабинета министров. Он разделял исторические воспоминания и негодование старой королевы. Правительству предстояло обсуждать судьбу военных преступников и контрибуции Германии, но первым в повестке заседания 18 февраля 1952 года был поставлен пункт «О королевской фамилии». «Внимание Кабинета было привлечено к сообщениям о том, что могут быть внесены некоторые изменения в фамилию детей королевы и их потомков, – говорится в протоколе заседания Кабинета министров. – Члены Кабинета твердо придерживаются мнения, что фамилию Виндзор нужно сохранить. Они предложили премьер-министру воспользоваться подходящей возможностью и сообщить о своих взглядах Ее Величеству».

В течение следующих двух дней Черчилль сообщил Елизавете единодушно принятый вердикт правительства. Он спровоцировал настоящий взрыв эмоций. «Филиппа это сильно ранило», – вспоминал 50 лет спустя его товарищ по флоту Майк Паркер, качая головой при мысли о последовавших затем конфликтах. «Я чувствую себя какой-то амебой, – жаловался уязвленный муж. – Я единственный мужчина в стране, который не может передать свою фамилию детям». Филипп немедленно сел писать статью, в которой аргументировал свою позицию, а также предлагал компромисс: сделать так, чтобы его дети могли взять фамилию Эдинбургские и чтобы династия теперь именовалась Виндзорской и Эдинбургской. Черчилля это не просто не впечатлило; когда ему представили этот документ, он пришел в ярость. Он поручил лорду-канцлеру, лорду-хранителю малой печати, министру внутренних дел и лидеру палаты общин, то есть самым мощным «инструментам» юридического воздействия в правительстве, провести две долгие встречи с Колвиллом и камня на камне не оставить от всех предложений Филиппа.

Эта тяжба затянется на многие годы. Консервативный политик Ричард Остин Батлер позже писал, что единственный момент, когда он видел обычно спокойную Елизавету II в состоянии, близком к рыданиям, пришелся на обсуждение острой проблемы семейной фамилии. Тем не менее этот вопрос быстро был урегулирован заявлением королевы от 7 апреля 1952 года, в котором она, «с удовольствием изъявляя свою волю», сообщает: «Я и мои дети будут именоваться домом и фамилией Виндзоров. Мои потомки, кроме потомков женского пола, вступивших в брак, и их потомков, будут именоваться Виндзорами». Проект заявления был подготовлен и доставлен в кабинет королевы в Букингемском дворце ее личным секретарем Томми Ласеллсом, убежденным сторонником фамилии Виндзор и ярым «анти-Маунтбеттеном». «Когда Елизавета II наклонилась над столом, чтобы подписать документ, – рассказывал он позже с мрачным удовлетворением, – я стоял над ней, как один из баронов долины Раннимид[17]».

Сэр Алан (Томми) Ласеллс

(1887–1981)

В первом сезоне сериала его роль исполняет Пип Торренс.

«Он самый привлекательный мужчина, которого я когда-либо встречал», – заявил Томми Ласеллс, поступая в 1921 году на службу к Эдуарду, принцу Уэльскому. Восемь лет спустя Ласеллс «с отвращением» подал в отставку, поскольку Эдуард пренебрегал обязанностями члена королевской семьи и постоянно увивался за женщинами. Ласеллс считал такое поведение предательством, и это наполнило его дальнейшую карьеру темным и праведным гневом. В своем дневнике он возмущался Эдуардом VIII, называя его «самым трагичным из всех неудачников в истории». Эта оценка не изменилась даже после того, как Ласеллс обнаружил в характере Эдуарда VIII те черты, которые позднее оценил в Георге VI и его дочери. В целом Ласеллс считал себя скорее их наставником, чем личным секретарем, хотя по должности был именно им: в 1943–1952 годах – у короля, в 1952–1953 годах – у Елизаветы II. Именно Ласеллс должен был научить их работе монарха и донести до них фаустовскую суть современной монархии: короли и королевы должны «соблюдать правила поведения, которых ждут от них те, кто их туда привел». Ведь те, кто их туда привел, – это люди, которые за них платят.

Королева Мария

(1867–1953)

В первом сезоне сериала ее роль исполняет Айлин Эткинс.

«Я играла с Лилибет в саду, мы лепили из песка куличики! – такую восторженную запись сделала королева Мария в своем дневнике 14 марта 1929 года. – К нам подошел архиепископ Кентерберийский. Он такой добрый и отзывчивый». Таким образом, Елизавете еще не было и трех лет, когда она начала учиться у своей бабушки, основавшей вместе с Георгом V династию Виндзоров. Именно бабушка помогла будущей королеве развить в себе то сочетание величия и близости к людям, которое лежит в основе современной «народной» монархии. Именно королева Мария научила внучку ровно держать спину и обратила ее внимание на то, сколь важны для дам небольшого роста высокие каблуки и изысканные шляпки. Наконец, именно королева Мария преподала Елизавете главный урок: нужно всегда держать Корону выше себя. Она также научила ее особому приему Виндзоров, который позволяет справляться с излишне личными замечаниями и вопросами: ровно улыбаться самонадеянному собеседнику, как будто вы совершенно ничего не слышали, а затем плавно продолжить разговор.

Герцог и Плакса

«Какая самодовольная и злобная масса – эти мои родственники… Где еще увидишь такую кучку пообносившихся старых ведьм?..» Когда семейные дела приводили в Лондон изгнанного герцога Виндзорского, он не стеснялся давать волю своим чувствам. Особенно нелестными были характеристики, которые раздавал своим родственникам бывший король Эдуард VIII в письмах жене, написанных в феврале 1952 года. Тогда он прибыл в Лондон на похороны своего брата Георга VI. «Больше всего переживают Куки[18] и Маргарет». (Куки – прозвище королевы Елизаветы, королевы-матери.) «Матушка [королева Мария] тверда как гвоздь, но она слабеет. А когда королевы слабеют, то в их действиях становится еще меньше смысла, чем в поступках простых смертных, оказавшихся в такой же ситуации…»

«Маунтбеттен. На него не стоит особо полагаться; он очень любит командовать и никогда не закрывает рта. Все с подозрением смотрят на него и наблюдают, как растет его влияние на Филиппа». Единственные добрые слова бывшего короля были адресованы его племяннице – новой королеве, которую он назвал «Виндзорская Ширли Темпл[19]». Королева с мужем пригласили герцога на обед в Кларенс-хаус: «Никаких формальностей, одно дружелюбие. О дивный новый мир! Они полны уверенности в себе и, кажется, хотят немедленно взяться за работу».

В третьем эпизоде сериала «Корона» Питер Морган рассказывает о бывшем короле Эдуарде VIII в жанре драмы, строя повествование с момента его отречения от престола в декабре 1936 года: «Несколько часов назад я закончил последнее дело в качестве короля и императора». А зрители наблюдают, как ничего не подозревающие маленькие принцессы играют со своими корги и катаются на велосипедах. Позже в этой же серии мы видим герцога (Алекс Дженнингс) в феврале 1952 года. Он приехал в Лондон, где пытается совместить участие в похоронах брата с попытками сохранить 10 000 фунтов стерлингов пенсии, которые ежегодно выплачивал ему ныне покойный Георг VI. В конце эпизода мы видим на экране триумф герцога, заключающего с Уинстоном Черчиллем соглашение, которое также вывело из тупика процесс изменения фамилии королевской семьи. На самом деле все было не так: с того года герцог Виндзорский все-таки перестал получать пенсию в 10 000 фунтов – об этом позаботились Куки и королева Мария.

Впрочем, динамичный сюжет в основном строится на другой интриге: оказывается, Эдуард VIII был старым другом Уинстона Черчилля, а Черчилль чуть не попрощался с политической карьерой, когда в 1936 году встал на сторону короля и пытался остановить его отречение. Они подружились летом 1919 года, когда 25-летний принц готовился произносить речь на банкете в честь полководцев из стран-союзниц, одержавших победу в Первой мировой войне. 34-летний Черчилль, который тогда занимал в послевоенном коалиционном правительстве Ллойд-Джорджа посты военного министра и министра авиации, дал молодому принцу несколько советов. Он отметил, что не стоит зачитывать свою речь по бумажке, но если принц все-таки хочет говорить по писаному, то он должен «делать это совершенно открыто, говорить очень медленно и взвешенно». Конечно, было бы лучше запомнить текст и лишь иногда обращаться к заметкам, и в таком случае Черчилль рекомендовал оратору соорудить импровизированную трибуну из стеклянной и фарфоровой посуды – например поставить небольшую чашу на стакан, сверху поставить тарелку, а на нее уже положить блокнот с заметками. «Правда, предупреждал он, – нужно быть предельно осторожным, чтобы не порушить всю эту конструкцию (как это однажды случилось со мной)». Тогда, в 1919 году, молодой принц Уэльский запомнил свою речь наизусть и произнес ее без всяких заметок, чем заслужил одобрение Черчилля. «Вы совершенно правы, когда обращаете внимание на такие вещи, – написал он. – С такой настойчивостью вы скоро сможете выступать с речами не хуже любого другого оратора».

Когда через 15 лет после этого зашла речь об отречении короля, Черчилль инстинктивно встал на его сторону. Он был роялистом – «последним, кто верит в божественное право королей», как однажды в отчаянии выразилась его жена Клементина. Он также был романтиком, защищавшим Уоллис Симпсон, возлюбленную Эдуарда VIII, которую многие ругали последними словами. Черчилль же считал, что она «так же нужна ему для счастья, как воздух, которым он дышит». В декабре 1936 года, когда давление на короля и шумиха вокруг этой истории усилились до критического уровня, Эдуард VIII обратился к Черчиллю. Тот давно покинул свой пост, но восстановил свою репутацию благодаря тому, что стойко выступал против перевооружения Германии и стал одним из основателей межпартийной группы «Фокус», выступавшей против фашизма. Черчилль посоветовал королю тянуть время, надеясь, что у этой проблемы найдется еще какое-то решение, кроме отречения от престола. Можно было заключить морганатический брак в немецком стиле, при котором госпожа Симпсон могла бы стать женой короля, но не королевой, отказавшись от королевского статуса для себя и детей. Однако это предложение было резко отклонено – не в последнюю очередь из-за позиции премьер-министра Стэнли Болдуина. «Разве за это я публично выступал?» – с отвращением бросил он. Лейборист Эрнест Бевин был еще более тверд: «Наш народ этого не примет», – сказал он.

1919 год. Уинстон Черчилль и принц Уэльский за сигарами и беседой после обеда, который был дан в палате общин в честь американских летчиков, совершивших во время Первой мировой войны перелет через Атлантический океан.

1919 год. Уинстон Черчилль и принц Уэльский за сигарами и беседой после обеда, который был дан в палате общин в честь американских летчиков, совершивших во время Первой мировой войны перелет через Атлантический океан.

В пятницу, 4 декабря, Черчилль отправился обедать с Эдуардом VIII в Форт Бельведер, королевскую резиденцию, расположенную возле Саннингдейла на окраине Большого Виндзорского парка. Черчилль убеждал короля не сдаваться. Он посоветовал ему обратиться к врачу и ни в коем случае не уезжать за границу. Черчилль считал, что король должен медлить и просить столько времени на принятие решения, сколько ему нужно. «В этой стране нет такой силы, – заявил он, – которая могла бы вам в этом отказать». Вскоре этот вопрос должен был обсуждать парламент, и Черчилль был уверен в победе «партии короля». «Значительные успехи на всех фронтах», – писал он королю на следующий день, подчеркивая успехи своей лоббистской деятельности. По его словам, существовали «перспективы занять хорошие позиции и собрать за ними большие силы».

Однако Черчилль серьезно ошибся в оценке настроений внутри страны. За время уик-энда депутаты парламента выяснили мнения своих избирателей и, вернувшись в понедельник в Вестминстер, решительно поддержали категоричных Болдуина и Бевина. Оказалось, что король не сможет получить два приза сразу: если он хочет сохранить за собой трон, то ему придется отказаться от женитьбы на госпоже Симпсон.

Когда во вторник Черчилль поднялся со своего кресла в палате общин, чтобы отстаивать интересы короля (по словам одного наблюдателя, он был «переполнен эмоциями и бренди»), его резко осадили. Некогда уважаемый бывший министр умолял своих коллег не спешить с суждениями и дать королю еще немного времени, но крайне враждебно настроенные члены палаты только смеялись ему в лицо.

«Это был, – писала на следующий день газета Times, – самый решительный отказ во всей современной истории парламентаризма». Роберт Бутби, верный союзник Черчилля в его борьбе против Гитлера, был совершенно подавлен. «За пять роковых минут, – писал он, – поход группы «Фокус» против умиротворения потерпел крах». Подобно леди Вайолет Бонэм Картер и другим сторонникам Черчилля, Бутби был потрясен его ошибкой в оценке ситуации. «Никто не станет отрицать талантов господина Черчилля, – злорадствовал журнал Spectator, – но, похоже, умение делать нужные вещи в нужный момент (или не делать ненужных вещей в неподходящий момент) не входит в их число… Он совершенно неверно оценил настроения в стране и в палатах парламента, и репутация своенравного гения, раздающего бесполезные советы, от которой он начал было избавляться, снова к нему вернулась». Ошеломленный и униженный единодушным отказом, Черчилль вышел из зала заседаний. «То, что произошло сегодня днем, – в ярости писал Бутби своему бывшему герою, – заставляет меня предположить, что для тех, кто предан лично вам, более почти невозможно слепо следовать за вами в политике, как бы им этого ни хотелось. Потому что они, черт возьми, не могут знать, куда их заведут в следующий раз!»

В последующие дни Черчилль помогал Эдуарду VIII составлять речь об отречении, которое теперь стало неизбежным, а также был его секундантом в ожесточенных переговорах о пенсии, которую Георг VI с неохотой, но согласился выплачивать брату. Неудивительно, что когда отчаянная ситуация, в которой оказалась Британия, в конце концов потребовала возвращения Черчилля из политического небытия (сначала в качестве первого лорда Адмиралтейства в 1939 году, а затем и в качестве премьера в мае 1940 года), то у Георга VI были свои отговорки: «Я пока не могу думать об Уинстоне как о кризисном управляющем», – отмечал он в своем дневнике. Черчилль с сожалением описал в мемуарах, как он был «поражен ударом общественного мнения… Почти все посчитали, что на этом моя политическая жизнь закончилась». «Я отстаивал вас множество раз, – говорит Черчилль герцогу Виндзорскому в третьей серии «Короны», – и всякий раз – себе в ущерб и напрасно».

Им было что вспомнить, когда Черчилль и герцог Виндзорский снова встретились в Лондоне в феврале 1952 года, перед похоронами Георга VI. На глаза старого премьер-министра навернулись слезы. «В моем присутствии никто не плакал, – сообщил герцог жене по возвращении домой. – Только Уинстон, как всегда». Это побудило герцога и его жену придумать для героя Первой мировой войны очередное «остроумное» прозвище – Плакса, которое говорило о них больше, чем о нем. После обеда и нескольких бокалов бренди герцог любил пародировать встречу в Форте Бельведер, когда Черчилль умолял его не отказываться от престола. «Сэррр, – говорил он, имитируя выговор Черчилля, – сэррр, мы должны сражаться…» Как с грустью писал Томми Ласеллс в 1944 году, сентиментальная преданность Черчилля герцогу «была основана на трагической ложной предпосылке – что он [Уинстон] действительно хорошо понимал Г[ерцога] В[индзорского], чего на самом деле никогда не было».

Кларенс-хаус

1952

Здание резиденции Кларенс-хаус, похожее на пышный рождественский торт с глазурью, находится рядом с Сент-Джеймсским дворцом. Спроектировал и построил Кларенс-хаус Джон Нэш, известный британский архитектор, крупнейший представитель регентского стиля[20]. Сначала белый оштукатуренный особняк был резиденцией герцога Кларенса, будущего короля Вильгельма IV (на троне с 1830 по 1837 г.). Затем Кларенс-хаус использовался как резиденция либо будущих королевских особ, либо престарелых членов королевской семьи. Так, в этой резиденции почти полвека прожила королева-мать (1900–2002), а после здесь поселился принц Чарльз со своей новой женой Камиллой. Но в начале 1952 года Кларенс-хаус предназначался для более высокой цели: он стал главной резиденцией королевы Елизаветы II и ее молодой семьи, так что над зданием всегда развевался огромный королевский штандарт. «И за все это спасибо, – с благодарностью говорит Елизавета в начале третьего эпизода сериала «Корона», рассматривая результаты ремонта, которым руководил ее муж. – Выглядит великолепно». «Это первое место, которое я могу назвать домом», – удовлетворенно отвечает Филипп и наклоняется, чтобы поцеловать жену в щеку. После этого «кормилица семьи» отправляется в свою ежедневную поездку в Букингемский дворец – уже не королевскую резиденцию, а грандиозный офис.

Когда в октябре 1947 года пара впервые осматривала свой будущий дом, Кларенс-хаус имел удручающий вид, потому что вышел из войны в жалком состоянии: потолки были повреждены при бомбардировках, крыша протекала. В особняке не было ни современной ванной комнаты, ни современной электропроводки: свет подавался по проводам, развешанным по стенам сотрудниками Красного Креста – с 1942 года это были основные обитатели здания. Кроме них здесь были размещены около 200 служащих Министерства иностранных дел, они занимались судьбами британских военнопленных. Парламент проголосовал за восстановление особняка и выделил на это 50 000 фунтов стерлингов, несмотря на протесты тех, кто считал, что эти деньги лучше потратить на государственную программу строительства жилья. Ремонт Кларенс-хауса был завершен в кратчайшие сроки (и с перерасходом средств в размере 28 000 фунтов стерлингов). Филипп приезжал на стройку минимум два раза в день. Елизавета помогла найти мягкий оттенок краски «эдинбургская зелень» для столовой. Когда кто-то пожаловался на запах, она посоветовала поставить в комнату корзину с сеном: «Оно впитает запах». А Филипп привез в резиденцию с выставки «Идеальный дом»[21] самые разные электроприборы и бытовую технику.

Гравюра 1874 года с изображением Кларенс-хауса. Хорошо видно porte-cochère, то есть большое крытое крыльцо, к которому могут подъезжать кареты. Белое оштукатуренное здание Кларенс-хауса вплотную примыкает к красной кирпичной стене Сент-Джеймсского дворца. Таким образом, две королевские резиденции выходят окнами на один и тот же длинный сквер, расположенный на улице Мэлл

Теперь в его офисе были новейший домофон, телефоны и коммутатор, а также бар-холодильник для хранения напитков. Диковинные шкафы и гардеробы Филиппа по нажатию кнопки выбрасывали любой нужный костюм или рубашку. Многие из этих идей молодой герцог позаимствовал у своего дяди Дики Маунтбеттена, буквально помешанного на современных бытовых устройствах. Впрочем, от новейших способов экономии времени – маек «Симплекс», выкроенных с плавками с врезным гульфиком – молодой муж отказался.

Дюк пользовался необычайным уважением среди 11 сотрудников резиденции, у каждого из которых была своя собственная спальня с ковром и радио. К ним нужно было добавить «обтекаемый, белый, очень футуристический телевизор», который стоял в холле для прислуги, – это был свадебный подарок от Маунтбеттенов. А еще по дому ходили слухи о том, что у хозяина нет ни единой пижамы! «Никогда их не носил», – так якобы объяснил он это обстоятельство одному из слуг. А другой слуга примерно в то же время сообщил, что герцог совершенно не стыдится того, что его однажды утром застали в чем мать родила в постели с принцессой (которая всегда носит шелковую ночную рубашку). Сэр Фредерик Браунинг по прозвищу Бой, казначей канцелярии герцога Эдинбургского, однажды обнаружил Филиппа в бассейне, который находился через дорогу от дворца. Там он учил своих детей плавать, будучи полностью обнаженным. В общем, Кларенс-хаус славился отсутствием формальностей: так, герцога Виндзорского во время его визита в 1952 году очень впечатлили легкие ужины с самообслуживанием и самыми обычными блюдами, например сосисками с картофельным пюре. «Они жили почти как простые люди… – вспоминал Джон Гибсон, лакей из детской комнаты, который отвечал за коляску и прогулки принца Чарльза. – С куда меньшими церемониями, чем некоторые из тех, с кем я общался вне дворца и кто стоял на социальной лестнице гораздо ниже их». И Елизавета, и Филипп любили играть со своими детьми в большом сквере, который Кларенс-хаус делил с Сент-Джеймсским дворцом.

В феврале 1952 года молодая чета столкнулась с неожиданной проблемой. После вступления Елизаветы на престол они решили остаться в своем уютном, самолично спроектированном доме – вопреки традициям и ожиданиям истеблишмента, предполагавшего, что они переедут в величественный Букингемский дворец. Но Филипп и Елизавета решили, что не хотят жить «в этом хаосе».

Оставшись в Кларенс-хаусе, молодые супруги не просто избавились от всех хлопот, связанных с переездом. У Филиппа, довольного современной обстановкой, над созданием которой он так много работал, развилась сильнейшая антипатия к холодной формальности Большого дворца – штаб-квартиры тех, кого молодые придворные называли «стариканами». Неудивительно, что Филипп сразу же почувствовал неодобрительное отношение к себе со стороны главы «стариканов» Томми Ласеллса. Однако у молодого человека нашелся типично английский аргумент – прецедент! Самый первый хозяин Кларенс-хауса остался жить в нем и после того, как в 1830 году стал королем Вильгельмом IV: каждое утро он неспешно отправлялся из Кларенс-хауса «на службу» в расположенный буквально в двух шагах Сент-Джеймсский дворец.

Филипп изложил свою позицию на этот счет в одном из документов при полной поддержке жены – и приобрел неожиданного союзника. Королева Елизавета, ныне королева-мать, очень не хотела переезжать из давно обжитых покоев в Большом дворце, и зять попал в точку. Он утверждал, что если заглянуть в будущее всего на 20 лет или около того, то станет ясно, что Чарльзу как будущему принцу Уэльскому потребуется собственная резиденция. Как своего рода пристройка к Сент-Джеймсскому дворцу, где проходило множество королевских мероприятий, Кларенс-хаус был идеальной штаб-квартирой для наследника престола. Если же там будет проживать энергичная и вечно молодая королева-мать, то принц его занять не сможет. Кстати говоря, именно это в действительности и произошло. Пока была жива королева-мать, принц Чарльз проживал в относительно удаленном Кенсингтонском дворце. В Сент-Джеймсский дворец он переселился в 2003 году, когда ему было далеко за пятьдесят.

Впрочем, аргументы Филиппа никак не повлияли на мнение Ласеллса и других «стариканов». Последних также решительно поддержал Уинстон Черчилль. Букингемский дворец, настаивал премьер-министр, это издавна устоявшийся центр и символ прокоролевских и национальных настроений, и у монарха нет другого выбора, кроме как жить там. В начале апреля 1952 года Елизавета, Филипп и их дети отправились в Виндзор на пасхальные каникулы, а когда они вернулись в Лондон, то выяснилось, что они должны переехать в Букингемский дворец. Произошло это всего через несколько дней после вступления королевы на трон и только подтверждало непреходящую устойчивость традиций династии Виндзоров. Таким образом, в течение нескольких месяцев герцог Эдинбургский потерял три вещи, которые любил больше всего, – военно-морскую карьеру, резиденцию и собственную фамилию. Но зато он остался счастливым мужем.

Отремонтированный в 1948–1949 годах за 78 000 фунтов стерлингов Кларенс-хаус стал основным местом жительства принцессы Елизаветы, герцога Эдинбургского и их двоих детей, принца Чарльза (здесь ему два года) и годовалой принцессы Анны. Снимок с детьми сделан в саду после возвращения родителей с Мальты летом 1951 года.

4. «Деяние божье». Великий смог 1952 года

На первый взгляд, в четвертой серии «Короны» столько же вымысла, сколько и исторической правды. Безусловно, главной героини этого эпизода Венеции Скотт, молодой привлекательной секретарши Уинстона Черчилля, которую сбил автобус, в действительности никогда не существовало. Великий смог, обрушившийся в первые дни декабря 1952 года на столицу, не был чем-то критичным для жизни лондонцев, давно привыкших к зимнему туману, который [за его желто-серый цвет] называли «гороховый суп». Клемент Эттли и Лейбористская партия также не стремились свергнуть правительство Черчилля только за то, что оно неправильно решало эту проблему. Героическая Венеция Скотт – это собирательный персонаж, основанный на тщательном исследовании реальных образов замечательных женщин, которые столь преданно служили Черчиллю на Даунинг-стрит.

Лондонцы запоминают новое слово и разрабатывают новые методы защиты здоровья. В декабре 1952 года на город обрушился Великий смог. Премьер-министр Уинстон Черчилль оказался плохо подготовлен к борьбе с этой напастью…

Слово «смог» (smog), образованное из слов «дым» (smoke) и «туман» (fog), впервые появилось в газетах еще в первом десятилетии XX века. Великий смог в итоге оказался катализатором, подтолкнувшим парламентариев к разработке первого британского Закона о чистом воздухе. А что касается усилившегося давления лейбористов на Черчилля, в нем просто не было необходимости. Стареющего лидера и без того подкосило предательство некоторых из его ближайших коллег по Кабинету.

Внешне на Венецию Скотт больше всего была похожа самая молодая секретарша Черчилля, 22-летняя голубоглазая и светловолосая Мэрион Холмс – «настоящая фея», по словам одного из ее коллег по Даунинг-стрит. «Чертовски красивая девушка, просто прелестная, – заметил однажды Черчилль своим гостям в Чекерсе, загородной резиденции британских премьер-министров, когда Мэрион вышла из зала за виски с содовой. – Она из тех девушек, которые скорее умрут, чем выдадут секреты». «О боже, она так молода, – говорил он в другой раз своей жене Клементине. – Мне нельзя ее запугивать».

Прекрасно понимая, как могут пугать его истерики, вспыльчивый премьер-министр попытался стать по отношению к своему машинописному бюро, состоявшему из нескольких молодых женщин, кем-то вроде строгого отца. Сменяя друг друга в непрерывном круглосуточном режиме, секретарши записывали его слова с 8:30, пока он завтракал (обычно в постели), и до поздней ночи, а то и до рассвета. Нередко он представал перед ними в одном халате. «Ты не должна пугаться, когда я вдруг начинаю что-то тарахтеть, – однажды сказал он Мэрион Холмс. – Я не думаю о тебе. Я думаю о работе». Холмс действительно обнаружила, что Черчилль может внезапно надолго замолчать, а затем без предупреждения вдруг «выстрелить» длинной очередью слов, забыв о том, где он и кто находится рядом.

Он мог по двадцать раз проговаривать про себя какую-нибудь хитрую фразу, обкатывая ее до тех пор, пока она не начинала звучать правильно. Часто это делалось с помощью бокала бренди или его любимого шампанского Pol Roger. «Ледяная вода не лучшее горючее для спичрайтера», – говорил он.

Когда премьер-министр прокашливался, секретарши сразу брались за карандаши и начинали стенографировать (за один присест он мог легко наговорить на целый блокнот) или бросались к одной из всегда стоявших наготове «тихих» пишущих машинок, чтобы печатать под его диктовку. Вернувшись в 1952 году на Даунинг-стрит, Черчилль перенес спальню наверх, а напротив нее, через холл, оборудовал комнату для своих личных секретарей. «Девушка!» – кричал он из кровати, и одна из них подбегала к нему, держа наготове блокнот и карандаш. «Дай мне!» – резко говорил он, когда считал диктовку очередного документа законченной, и протягивал руку, чтобы взять бумагу. Быстро просмотрев написанное или напечатанное, он снова начинал диктовать.

Филлис Моир поступила на работу к Черчиллю в 1932 году. Она стала первой секретаршей, описавшей суровое испытание, которое выпало в первом эпизоде сериала на долю Венеции Скотт. В сериале девушка пишет под диктовку, пока ее босс плещется в ванне. Сама диктовка всегда осуществлялась относительно прилично: голос оратора доносился до секретарши через приоткрытую дверь ванной. Но иногда премьер-министр выходил в коридор с полотенцем, обмотанным вокруг обширного живота, не переставая громко диктовать речь, которую он должен был где-то произнести этим вечером.

По словам Филлис Моир, персонал на Даунинг-стрит воспринимал такие чудачества спокойно. Однако в загородных резиденциях, куда Черчилль выезжал на выходные, зрелище мокрого пожилого человека, шествующего по коридору и что-то вещающего во весь голос, «наводило дикий ужас» на горничных, непривычных к такому поведению гостей.

Сначала слово «смог» появилось в заголовках газетных статей о транспортном коллапсе. В заметках журналисты рассказывали о людях, которые сидели на капотах машин или просто шли перед ними – так было легче указывать дорогу водителям. Лондонский аэропорт был закрыт, и авиапассажирам пришлось преодолевать более ста миль, чтобы попасть на рейсы из Борнмута.

В годы войны его энергия бурлила не переставая, а диктовка в некоторых случаях продолжалась до половины пятого утра. Работая на Невилла Чемберлена, предшественника Черчилля на Даунинг-стрит, 10, Мэрион Холмс привыкла всегда заканчивать работу ровно в 18:00. Но когда в мае 1940 года в дом въехал Черчилль, она записала в своем дневнике: «Выглядело это так, будто на волю вырвался высоковольтный электрический разряд какой-то нечеловеческой силы». Новый премьер-министр, казалось, наслаждался плаванием в бурном потоке официальных бумаг, которые в изобилии порождал любой кризис. Увидев какую-нибудь бумагу, он мгновенно обрабатывал ее и отправлял дальше, обычно с одной из напечатанных специально для него красных этикеток с требованием «Сделать сегодня!». «Мы должны пахать и пахать как лошади, пока не упадем», – так сказал Черчилль Элизабет Нел, которая присоединилась к команде в 1941 году, в разгар «Блица» – бомбардировок Великобритании авиацией гитлеровской Германии.

«Дура! Растяпа! Идиотка!» – таковы были самые мягкие эпитеты из тех, которые премьер-министр метал в адрес Элизабет Нел, когда она напечатала свой первый документ через одинарный интервал, а не через двойной (о предпочтениях начальника ее никто не предупредил). Позднее обозленный Черчилль не раз кричал на нее и топал ногами, как маленький ребенок, но новенькая секретарша уже решила воспринимать эти «атаки» как неотъемлемую составляющую грандиозного проекта, в котором ей довелось принимать участие. «Боже ты мой, – однажды сказал он ей, когда решил, что это из-за его выходок она разрыдалась. – Не обращайте на меня внимания! Все мы здесь – жабы под бороной!»[22] Его раскаянию, которое сопровождалось улыбкой херувима, было просто нечего противопоставить – как и чувству причастности к великой миссии. «У меня было такое ощущение, – вспоминала Элизабет Нел, – что он делится со мной всем своим огромным опытом». В эпизоде «Деяние Божье» именно такая целеустремленность и беззаветная преданность своему боссу побудили Венецию Скотт шагнуть в туман, где ее сбил автобус.

Хотя сама Венеция была вымышленным персонажем, ее судьба в лондонском «гороховом супе» не была такой уж невозможной. 7 декабря 1952 года два железнодорожника, которые ремонтировали рельсы возле Норвуд-Джанкшен, на юге Лондона, были сбиты пригородным поездом: машинист не заметил людей в тумане. На следующий день машинисты двух переполненных пригородных поездов не смогли разглядеть предупреждающие сигналы, что привело к столкновению составов – это случилось возле Лондонского моста. После того как горожане практически одновременно вызвали 38 карет скорой помощи, водителям лондонских автобусов было приказано покинуть улицы. Автобусы выстроились длинными колоннами, буквально бампер к бамперу, и медленно поползли в автопарки. Но большая часть трагедий была связана с пожилыми или больными людьми, которые вдыхали ядовитые пары и умирали дома или в больнице. Безветренный антициклон, установившийся над Лондоном, захватывал дым от городских угольных электростанций и беспрерывно изготавливал смертоносный «коктейль» из частиц дыма, молекул углекислого газа, капель соляной кислоты и, самое главное, добавил к этой адской смеси около 400 тонн диоксида серы (что было подсчитано позже). Но основным компонентом «коктейля» была серная кислота.

Эти химические соединения попадали в воздух из низкосортного угля, который сжигали на каминных решетках и в котельных почти каждого лондонского дома: центральное отопление, работающее на мазуте и газе, в городе еще не появилось. Особенно много отходов давали работающие на угле электростанции, башни которых возвышались вдоль Темзы в районах Фулхэм, Вестхэм, а больше всего их было в Баттерси. В нескольких сотнях ярдов от Вестминстера, вниз по реке, находились четыре башни мощной электростанции Баттерси, которые давали огромное количество отходов. Из-за них Вестминстер был всегда покрыт толстым желтовато-черным слоем сажи и песка (а также масла и просто грязи), которые вызывали жжение в глазах и легких. «Казалось, что туман, состоявший в основном из сажи, клубится в самих залах заседаний палат парламента, – вспоминал сэр Дональд Ачесон, впоследствии главный врач Соединенного Королевства, а тогда молодой доктор госпиталя Middlesex, расположенного рядом с Тоттенхэм-Корт-Роуд. – Покрываясь сажей, раковины и ванны быстро становились темно-серыми и черными, так что на них можно было буквально выводить свои имена, что мы и делали».

Палаты больницы Middlesex настолько быстро заполнялись пациентами среднего и пожилого возраста с затрудненным дыханием, что через пару дней молодой медик позвонил старшему хирургу и попросил разрешения отменить все запланированные операции и прекратить плановую госпитализацию людей из списков ожидания. Все доступные хирургические и даже акушерские палаты были переполнены пациентами, у которых наблюдалась очень острая респираторная недостаточность.

Подобная сцена ярко показана в эпизоде «Деяние Божье», но стоит заметить, что эти проблемы тогда почти не находили освещения в СМИ. В заголовки газет попадали транспортные проблемы – всюду печатались рассказы о людях, которые сидели на капотах машин или шли перед ними, показывая дорогу.

Клемент Эттли,

Премьер-министр, член партии лейбористов

(1883–1967)

В первом сезоне сериала его роль исполняет Саймон Чэндлер.

Гражданин Клем возглавлял Лейбористскую партию дольше всех других ее лидеров. Он, как архитектор, выстраивал британскую государственную систему социального обеспечения на протяжении всей жизни, «от колыбели до могилы». Благотворительная деятельность в лондонском Ист-Энде превратила 23-летнего бывшего учащегося публичной школы[23] в социального реформатора, посвятившего себя борьбе с бедностью. Лучшим путем он считал государственное вмешательство и перераспределение средств. «Право, установленное законом, например право на пенсию по старости, приятнее людям, чем денежное пособие, эта подачка богатого бедному», – отмечал он. Трижды раненный в Первой мировой войне, он был настоящим патриотом. Эттли не позволил своим социалистическим принципам помешать ему создать коалицию свободного мира, действовавшую в 1940-х годах против Сталина, а также тайно разработать в Великобритании средства ядерного сдерживания. Скромный и сдержанный Клемент Эттли с неизменной трубкой в сравнении с Уинстоном Черчиллем выглядел как стакан водопроводной воды рядом с бокалом шампанского или скромный банковский клерк рядом с «псом войны». Но единение нации, которое он сумел обеспечить в 1945–1951 годах, сделало его величайшим премьер-министром Великобритании из всех работавших в мирное время.

Часто писали и о закрытии лондонского аэропорта. Чтобы успеть на рейс, путешественникам приходилось поездом добираться из столицы до аэропорта Херн, который находился неподалеку от города Борнмута. Каждый поезд тянул за собой один из 19 000 паровозов, работающих на угле, что только усугубляло проблему смога. Судоходство по Темзе было остановлено, водители бросали машины на улицах и шли на работу пешком. «Лондон никогда не казался таким пустым с тех пор, как в годы войны были приняты жесткие меры по экономии бензина», – сообщала газета Manchester Guardian.

6 и 7 декабря в заголовки воскресных выпусков газет попала информация об отмене на юго-востоке Англии всех спортивных зрелищ. Как сообщалось в New York Times, эти меры коснулись не только «страстно любимого» британцами футбола: были отменены скачки и собачьи бега, от смога пострадали даже кинотеатры. «Видимость экрана нулевая, – написал в объявлении владелец одного из них, – фильм можно смотреть только с самых первых рядов». 8 декабря зрители, собравшиеся в концертном зале Royal Festival Hall на южном берегу Темзы, обнаружили, что из-за густого речного тумана они вообще не видят сцену. Мрачные газетные заголовки сообщали о росте разбойных нападений и краж со взломом: «Налетчики и грабители спешат собрать урожай», «Из-за смога Скотленд-Ярд не смог отправить патрульные машины по 999 вызовам, и полицейским пришлось крутить педали велосипедов» (заголовки газеты Guardian). В конце концов зашла речь и о смертельных исходах. Первые случаи, сообщения о которых попали в заголовки газет, произошли на ежегодной британской сельскохозяйственной выставке Smithfield Show. 11 племенных животных начали испытывать затруднения с дыханием, и 8 из них по просьбе владельцев были забиты. «Дымный воздух Лондона оказался особенно вредным для скота, поступившего из районов, где воздух обычно холодный, но сухой и чистый».

Сведения о болезнях и потерях среди людей стали появляться только после 10 декабря, когда ветер наконец разогнал смог. Подведя итоги владычества тумана, власти схватились за голову.

18 декабря 1952 года министр здравоохранения Иан Маклеод сообщил в палате общин, что за неделю, закончившуюся 13 декабря, число смертей в Большом Лондоне увеличилось более чем вдвое – до 4 703 случаев. «Большую часть этого увеличения следует отнести на счет тумана», сообщалось в докладе. Второй смог за месяц пришел 27 декабря: едкие белые облака кружили по улицам и просачивались «в дома, украшенные к Рождеству». Это помогло наконец осознать всю серьезность ситуации. Как сообщал журнал Lancet, в столице погибло больше людей, чем во время катастрофической эпидемии холеры 1886 года. «Бойня» – статья с таким заголовком вышла в газете Evening Standard, принадлежавшей лорду Бивербруку. В публикации указывалось, что в декабре от смога погибло около 6 000 лондонцев – примерно столько же стали жертвами нацистских бомбардировок Великобритании в сентябре 1940 года, худшем месяце «Блица» (5 957 человек).

«Экономический ущерб – от задержанных рейсов, грязи и замедления торговли – исчисляется миллионами фунтов, – сообщала газета New York Times. – …Многие лондонцы чувствуют страх, если появляется кашель или боль в груди». Правительство Черчилля, министры которого всего несколько недель назад разводили руками, теперь объявило, что рассматривает повторяющийся смог как «крайне важную проблему, решение которой не терпит отлагательства». В эпизоде «Деяние Божье» это резкое изменение курса подается как реакция на трагическую гибель Венеции Скотт.

На самом деле все было не так. Как только стало известно о гибели людей, был запущен процесс расследования и разработки нового законодательства, результатом которого стало принятие в 1956 году Закона о чистом воздухе. Его создание фактически велось двумя партиями, что отражало уважение и даже привязанность друг к другу Уинстона Черчилля и Клемента Эттли. Эти чувства в действительности были гораздо сильнее, чем казалось извне.

Клемент Эттли в сравнении с Уинстоном Черчиллем казался стаканом водопроводной воды рядом с бокалом шампанского или скромным банковским клерком рядом с «псом войны». Однако в течение пятнадцати лет, с 1940 по 1955 год, когда эти двое политиков по очереди занимали офис премьера на Даунинг-стрит, 10, они были куда более близкими друзьями, чем казалось со стороны.

Хлесткие выражения, в которых Черчилль, как считалось, вышучивал человека, который в 1945 году победил его на выборах и занял пост премьер-министра, нам хорошо известны. «Овца в овечьей шкуре». «Скромный человек, у которого есть все основания быть скромным». «Пустое такси подъехало к дому № 10 на Даунинг-стрит, и из него вышел Клемент Эттли». Но нельзя утверждать, что все эти насмешки действительно исходили от Черчилля. В частных беседах он нередко защищал своего немногословного оппонента как патриота – «верного коллегу, который хорошо служил стране в то время, когда она больше всего в этом нуждалась». Он имел в виду ожесточенные дебаты внутри Кабинета министров в военное время, точнее вечером 28 мая 1940 года, после позорного отступления британских экспедиционных сил из Дюнкерка, когда Британия оказалась в положении, которое позднее будут называть «ее самый тяжкий час». Невилл Чемберлен и Эдуард Галифакс настаивали на том, чтобы заключить с Гитлером временное соглашение о перемирии. Вдвоем они выступали против оставшегося без поддержки Черчилля до тех пор, пока по этому поводу не высказались Эттли и его коллега по Лейбористской партии Артур Гринвуд. Они утверждали, что даже простое предложение переговоров о капитуляции может подорвать национальный дух, и Черчилль никогда не забывал о стойкости Эттли в тот момент, который историк Питер Хеннесси позже назвал «двумя самыми важными часами в современной истории Кабинета министров». И даже когда позже соперники дискутировали по политическим вопросам, например о национализации или характере системы социального обеспечения, Черчилль регулярно хвалил твердость, с которой лидер лейбористов – «благородный и галантный джентльмен» – выполнял функции его лояльного и очень эффективного заместителя в коалиционном правительстве. Том самом, которое в итоге выиграло войну.

После войны Черчилль на удивление многое сохранил из политики «социалистического содружества», которую реализовывало в 1945–1951 годах лейбористское правительство Эттли.

Прошло еще тридцать лет, и радикальные консерваторы эпохи Маргарет Тэтчер с удивлением и сожалением обнаружили, что, когда Черчилль в октябре 1951 года снова пришел к власти, он не стал разрушать многие опоры «государства всеобщего благоденствия», которое пытались построить лейбористы, в частности национализацию транспорта и энергетики. Черчилль никогда не был тори, консерватором в строгом смысле слова. «Я английский либерал, – писал он в 1903 году. – Я ненавижу партию тори, этих людей, их слова и их методы». Он гордился тем, что еще в 1908 году в качестве члена теневого кабинета[24] предложил первую схему страхования при безработице. В 1924 году, уже будучи министром финансов Великобритании, Черчилль предложил систему пенсий для вдов и снизил возраст получения пенсии по старости с 70 до 65 лет. Критикуя послевоенную политику, которую предлагал Эттли, Черчилль вместе с тем пришел к выводу, что общие положения этой политики могут послужить британским эквивалентом «Нового курса» американского президента Рузвельта. В октябре 1951 года Черчилль предлагал избирателям не отменить «социальное государство», а управлять им более эффективно – дать людям «жилье, красное мясо и уверенность в завтрашнем дне».

Когда выяснилось, что число жертв смога растет, недавно переизбранный премьер-министр не стал преуменьшать проблему. «Даже в самые худшие дни войны я всегда понимал, что нужно делать, – признавался он Оливеру Литтлтону, государственному секретарю по делам колоний. – Сегодняшние же проблемы неуловимы и неосязаемы». Аналогичное признание он сделал, отдавая дань памяти королеве Марии, скончавшейся в марте 1953 года. «Это требует не только мужества, но и психологической стойкости от тех, чья юность протекала в более спокойные и неспешные времена, – заявил он. – Им трудно приспособиться к гигантским масштабам и жестким требованиям двадцатого века». Возможно, он имел в виду гигантские размеры той самой электростанции в районе Баттерси, которая в своем угловатом уродстве едва выглядывала из смога. Определенную долю ответственности за проблемы декабря 1952 года нес министр жилищного строительства Гарольд Макмиллан. Он игнорировал призывы поставить под контроль выбросы дыма, которые звучали летом того года, а впоследствии препятствовал созданию комиссии по расследованию происшедших инцидентов. Примечательно, что как только в мае 1953 года начал работать Комитет по загрязнению воздуха под руководством сэра Хью Бивера, проблемы стали решаться гораздо быстрее. «Мало какие сообщения о социальных проблемах приводили к таким быстрым действиям», – с одобрением писал Брайан Клэпп в книге «История окружающей среды в Британии». В 1965 году, через десять лет после того, как был принят Закон о чистом воздухе, выбросы дымовых газов от промышленных предприятий сократились по всей стране примерно на 74 процента, а удушающий и зловонный смог стал достоянием истории.

Какими бы ни были их повседневные политические разногласия, Черчилль и Эттли продолжали относиться друг к другу с уважением. В частности, Эттли и его жену Вайолет приглашали на все крупные мероприятия на Даунинг-стрит – как официальные, так и частные, включая празднование восьмидесятилетия Черчилля в ноябре 1954 года и семидесятилетия Клементины несколькими месяцами позже. На самом деле Эттли был в более хороших отношениях с Черчиллем, чем некоторые из ведущих членов Консервативной партии, которые почти десять лет пытались сместить его с поста лидера.

Еще в 1945 году группа консерваторов, которую возглавлял Роберт Сесил (виконт Крэнборн, позже маркиз Солсбери), придумала, как отправить старого «боевого коня» (Черчиллю тогда было 70) «на выпас» в палату лордов, оставив его номинальным руководителем партии. Это позволило бы его заместителю Энтони Идену решать повседневные вопросы в палате общин. В 1945 году Иден не хотел поднимать эту тему, но семь лет спустя, когда Черчиллю исполнилось 80, Боббети предпринял еще одну попытку. Возможность для этого он увидел в пятницу, 22 февраля 1952 года, когда Чарльз Моран, врач премьер-министра, прибыл в его кабинет на утреннее совещание, спешно созванное Джоком Колвиллом, личным секретарем Черчилля.

Моран сообщил, что накануне у Черчилля случился «артериальный спазм», то есть легкий инсульт. Утром, когда премьер-министр, как обычно, проснулся и взял телефонную трубку, он обнаружил, что в его голове царит полная пустота. Некоторое время он не мог найти в ней даже тех слов, которые обычно произносил поутру. Правда, вскоре речь восстановилась, но Моран предвидел повторение такой проблемы (или, что еще хуже, ее обострение) в будущем. Солсбери отметил, что этот приступ дает шанс изящно переместить премьер-министра «наверх», в палату лордов. Остальные участники совещания с ним согласились.

Собравшиеся согласились также с тем, что только королева может обсудить с Черчиллем столь радикальные перемены хоть с каким-то шансом на успех, поэтому в тот же день политики договорились встретиться в Букингемском дворце с Томми Ласеллсом. Ласеллс поддержал своих гостей: премьер-министр с ментальными проблемами – это противоречит Конституции. Более того, он чувствовал, что план Боббети уговорить Черчилля может иметь некоторые шансы на успех. Однако личный секретарь категорически отказался привлекать к делу престол. Он понимал, что у молодой королевы, с коронации которой прошло меньше двух месяцев, не было ни малейшего шанса убедить премьер-министра уйти в отставку. И даже если бы она затронула эту тему, предположил Ласеллс, то Черчилль вежливо бы поблагодарил ее за предложение, а затем в поучительном тоне перешел бы к другим делам: «Было бы очень правильно с вашей стороны, мэм, подумать вот о чем…» Если новая королева вмешается в это, но не преуспеет, пострадает и ее положение, и отношения с первым за время ее правления премьер-министром. А затем личный секретарь добавил, что если бы был жив король Георг VI, то все могло обернуться по-другому…

Таким образом, старый «боевой конь» остался в строю – по крайней мере до следующего апоплексического удара. Впрочем, отказ Ласеллса поднять вопрос о возможной отставке Черчилля в беседе с королевой в феврале 1952 года имел еще одну причину. За несколько дней до этого личный секретарь и премьер-министр договорились – если не сказать «сговорились» – положить конец амбициям дома Маунтбеттенов и гарантировать «стариканам» из дворца, что ими продолжит править династия Виндзоров. На добро надо отвечать добром. Спасение Ласеллсом Черчилля вдохновило авторов сериала на создание полукомической сцены невмешательства, которую Питер Морган вставил в конец эпизода «Деяние Божье». Елизавета вызывает премьер-министра, чтобы расспросить его о том, как правительство справляется с кризисом, вызванным смогом. Она собирается объявить ему выговор за бездействие в критической ситуации, как вдруг сквозь туман чудесным образом пробивается солнце…

«Что, если бы туман не рассеялся? – спрашивает она потом свою бабушку королеву Марию. – А правительство так бы и барахталось? А люди продолжали бы умирать? Черчилль и дальше цеплялся бы за власть, а страна продолжала бы страдать? Это же неправильно, что глава государства ничего не делает… Но сидеть сложа руки – какой же это труд?»

«Это единственный верный путь… – отвечает пожилая женщина, обращаясь ко всему своему 43-летнему опыту королевы. – Ничего не делать – это самая тяжелая работа. Работа, которая требует всей энергии, что у тебя есть. Оставаться безучастным – противоестественно для человека. Люди будут хотеть, чтобы ты улыбалась, соглашалась или хмурилась. И сделав что-либо, ты заявишь о своей позиции, о своем мнении. А это то, на что ты, как суверен, не имеешь права. Чем меньше действуешь, чем меньше говоришь, соглашаешься, улыбаешься…» – «…думаешь, чувствуешь, дышишь, существуешь?» – в отчаянии перебивает юная Елизавета – «…тем лучше», – твердо, с ледяной решительностью заключает бабушка. Это был горький совет, но Елизавета II, похоже, будет строго следовать ему до конца своего правления, и эта суровая правда поможет ей благополучно, но не всегда счастливо проходить через многие кризисы.

Роберт Сесил,

ПЯТЫй маркиз Солсбери

(1893–1972)

В первом сезоне сериала его роль исполняет Клайв Фрэнсис.

Прямой потомок Уильяма и Роберта Сесилов, советников королевы Елизаветы I, и внук Роберта Гаскойн-Сесила, последнего премьер-министра королевы Виктории, Боббети Солсбери гордился своим служением монархии, Англиканской церкви и Консервативной партии. Он был одним из первых союзников Уинстона Черчилля в его борьбе против политики умиротворения Германии, но изменил свое отношение к нему, когда увидел, что силы великого человека иссякают. Так, позднее он выступил против решения принцессы Маргарет выйти замуж за разведенного полковника Питера Таунсенда. Многие подражали манере речи Боббети, который с трудом произносил звук [Р]. Запомнился вопрос, который он задал лидерам Консервативной партии в январе 1957 года. Он пытался выяснить, кто сменит Энтони Идена на посту премьер-министра: Ричард Батлер по прозвищу Рэб или Гарольд Макмиллан. «Так кто же это будет? – спрашивал Боббети. – Уэб или Гауольд?»

«Название „Донора” что-нибудь вам говорит?»

У лондонских метеорологов, которые изо всех сил пытались понять, какая комбинация факторов породила в декабре 1952 года Великий смог, была под рукой модель схожего явления на другой стороне Атлантики. Речь идет о небольшом промышленном городке Доноре, находящемся к югу от Питтсбурга, в устье реки Мононгахилы, что в «стране стали» – штате Пенсильвания. Здесь в конце октября 1948 года в течение четырех дней слой воздуха, застоявшегося над городом, не давал рассеять ядовитые газы, выбрасываемые цинковым заводом в Доноре, а также загрязнения от местных сталелитейных заводов, отвалов шлака и отходов завода по производству серной кислоты. В результате над Донорой образовался ядовитый туман, который погубил 800 животных, вызвал болезни у 7 000 человек и убил по меньшей мере 20 местных жителей – они умерли в результате мучительных приступов, похожих на астму. Потрясенный трагедией президент Трумэн созвал национальную конференцию ученых и экспертов-метеорологов, которые поставили относительно простой диагноз проблеме и предложили лекарство для ее решения. Речь шла о разработке строгих правил контроля за содержанием вредных веществ в дыме. Некоторые из этих правил были затем воплощены в первом в США законе о загрязнении воздуха. Он назывался «Закон о контроле за загрязнением воздуха» и был принят в 1955 году.

За первым законом последовал второй, Закон о чистом воздухе от 1963 года, в котором определялся порядок финансирования федеральной программы по снижению загрязнения воздуха. Однако, как и в Великобритании, на решительные действия власти пошли только после стихийного бедствия в большом городе. В конце ноября 1966 года празднование Дня благодарения в Нью-Йорке было омрачено смогом, из-за которого содержание диоксида серы в воздухе на уровне улиц увеличилось по сравнению с обычным более чем вдвое. Были остановлены 11 городских мусоросжигательных заводов; домовладельцев попросили снизить температуру воздуха в многоквартирных домах до 16 градусов Цельсия. Компании Consolidated Edison и Long Island Lighting Company ограничили выбросы серы, перейдя с мазута на природный газ. Губернатор штата Нельсон Рокфеллер объявил «первое предупреждение об опасности», которое касалось территорий города Нью-Йорка и штатов Коннектикут и Нью-Джерси. Через три дня тревогу отменили, и к тому времени было зарегистрировано 168 смертей от дыхательной недостаточности.

По сравнению с Донорой и Лондоном Нью-Йорк тогда сравнительно легко отделался. Символом случившегося стала поразительная фотография, которую сделал с вершины небоскреба Эмпайр-стейт-билдинг Нил Боэнзи из газеты New York Times. Она оказала серьезное влияние на настроения нации и в конце концов помогла принять Закон о чистом воздухе от 1970 года, а кроме того, создать Агентство по охране окружающей среды США (это сделал президент Ричард Никсон в том же году). Тем временем в Доноре в 1957 году закрылся цинковый завод, что привело к потере 900 рабочих мест, а десятью годами позже за ним последовал завод компании US Steel (еще 5 000 рабочих мест). Группа активистов открыла в Доноре Музей смога в память о «людях, [которые] отдали свои жизни, чтобы у нас был чистый воздух… Мы здесь, в Доноре, считаем, что именно эти события дали начало экологическому движению». В музее среди прочих экспонатов выставлен один из кислородных баллонов, которые пожарные в 1948 году носили по темным улицам, чтобы помочь задыхающимся горожанам. Вне музея установлен оранжевый памятный знак, надпись на котором с гордостью сообщает: «Отсюда пошел чистый воздух».

«Радуга-1»

В конце мая 1953 года, на Троицу, Майк Паркер, старый товарищ герцога Эдинбургского по службе на флоте, а ныне его личный секретарь, был вызван на Даунинг-стрит, 10. Там его проводили в кабинет премьер-министра, где Черчилль довольно долго держал гостя перед столом, прежде чем соизволил оторвать взгляд от своих бумаг. «Вы что же, – злобно спросил он наконец, – намерены в кратчайшие сроки уничтожить всю королевскую семью?» Премьер-министр был в ужасе: он наткнулся на сообщение одной газеты о том, что мужа королевы доставляют на предкоронационные мероприятия на вертолете, и хотел узнать, почему такой рискованный способ передвижения был выбран без разрешения правительства Ее Величества. И только после обоснованных заверений в безупречных показателях безопасности вертолетной эскадрильи Королевского флота – и предложения самому премьеру совершить следующую поездку за пределы Лондона на вертолете ВМФ – Черчилль слегка смягчился.

В октябре прошлого года премьер-министр столкнулся с еще большими трудностями, когда узнал, что муж королевы хочет научиться пилотировать самолеты. Он вынес этот вопрос на обсуждение Кабинета министров. Безусловно, он беспокоился о личной безопасности Филиппа, но еще больше его беспокоил тот факт, что, когда молодой человек обучится летному делу, он может захотеть взять с собой в полет жену и других членов семьи. Младшие коллеги пытались спорить с Черчиллем, указывая на то, что покойный король Георг VI (равно как и его братья герцоги Виндзорский, Глостерский и Кентский) тоже обучался летному делу и получил лицензию на управление самолетом в качестве пилота Королевских ВВС. К тому же полеты «теперь широко распространены, а самолет считается обычным транспортным средством». Тактично не касаясь возраста премьер-министра (Черчиллю в следующем месяце должно было исполниться 78 лет), коллеги отмечали: молодые люди теперь считают, что научиться управлять самолетом – это лишь «немного опаснее, чем научиться водить автомобиль». Но, наверное, самым сильным аргументом в свете недавних решений Кабинета министров, которые шли против желаний принца, было то обстоятельство, что, если личные желания этого молодого человека не будут исполнены, это станет для него «большим разочарованием». Черчилль сказал, что обсудит этот вопрос с герцогом во время предстоящего визита в замок Балморал. Две недели спустя он доложил Кабинету, что получил необходимые гарантии и что, в частности, Его Королевское Высочество «не имеет намерения попытаться научиться управлять реактивным самолетом».

Это сообщение вызвало особый резонанс еще и потому, что было сделано менее чем через месяц после катастрофы на авиашоу в Фарнборо. Тогда прототип британского реактивного истребителя DH110 взорвался в воздухе и упал на толпу зрителей, в результате чего погиб 31 человек. Но самое главное – герцог взял на себя обязательство никогда не пилотировать ни один самолет, пассажиром которого является королева.

Поразмыслив, премьер-министр счел возможным снять свое возражение против прохождения герцогом базовой подготовки в качестве пилота «под руководством инструктора Королевских ВВС», и это одобрение было должным образом внесено в Заключение Кабинета министров № 85 от 14 октября 1952 года. Филипп всегда хотел летать (по его выражению, «как все мальчишки хотят быть машинистами на железной дороге»). Повзрослев, он стал рассматривать пилотирование самолета как своего рода интеллектуальный вызов. Если бы он принял этот вызов, то, наверное, бросил бы школу, чтобы сделать карьеру в Королевских военно-воздушных силах, а не в Королевском флоте. Но дядя Дики настаивал, что служба в Военно-морском флоте дает большие перспективы для семейной жизни, что, в общем-то, и было продемонстрировано самым впечатляющим образом.

Одним из следствий вступления Елизаветы на престол было то, что ее муж получил высокие воинские звания, в том числе звание маршала Королевских ВВС. Филипп решил, что по моральным соображениям он не может принять это звание, не получив лицензии летчика. В первом сезоне сериала «Корона» мы видим, что Филиппа учит летать Питер Таунсенд. На самом деле инструктором герцога был капитан авиации Кэрил Гордон из Центральной летной школы Королевских ВВС. Первый урок был дан на аэродроме Уайт Уолтем вблизи города Мейденхеда 12 ноября 1952 года, а к Рождеству Филипп уже совершал полеты в одиночку. Гордон оценил способности своего ученика словами «выше средних», хотя признал, что был «встревожен», когда наблюдал за первым сольным «штопором» герцога. Особенно инструктора удивило «количество вращений, которые он сделал, прежде чем выйти на нормальный режим». В Большом Виндзорском парке были установлены ветроуказатели («носки»), превратившие площадку для игры в поло на так называемой Лужайке Смита в полноценную взлетно-посадочную полосу. Елизавета привела Чарльза и Анну посмотреть, как их отец совершает посадку на тренировочном самолете Chipmunk Trainer. Потом дети забрались внутрь осмотреть кабину пилота, но улетел Филипп один.

К февралю 1953 года Филипп перешел на более продвинутый самолет Harvard Trainer, а группа экзаменаторов Королевских ВВС дала заключение о его полете как «осмысленном, совершенном с чувством безопасности и летным мастерством выше среднего». Его навигационные навыки были признаны выдающимися, что неудивительно после многих лет боевой службы на флоте. Впрочем, однажды капитану авиации Кэрилу Гордону пришлось прочитать своему подопечному нотацию об опасности самоуверенности. Урок, по его словам, был воспринят «со смирением».

6 мая 1953 года герцог отпраздновал недавнее получение лицензии пилота, совершив сольный полет над Виндзорским замком. Позже он говорил, что любит летать, потому что это невероятно захватывает: когда вы пилотируете самолет, то не можете думать ни о чем другом.

4 мая 1953 года, за месяц до коронации и за несколько недель до тридцать второго дня рождения, герцогу Эдинбургскому была должным образом вручена лицензия пилота. Сделал это в Букингемском дворце начальник штаба ВВС в присутствии государственного министра по делам авиации, командира королевского авиаотряда и широко улыбающейся королевы. На следующий день семья должна была ненадолго отправиться в замок Балморал, отдохнуть перед коронацией. Филипп решил полететь в Абердин самостоятельно; его жена и дети путешествовали отдельно.

«Я очень твердо уверен в том, – писал позже Филипп, – что летное искусство – это не какая-то черная магия, которой могут посвящать себя только фанатики или отчаянные смельчаки». А еще он говорил, что любит летать, поскольку это невероятно захватывающее занятие: когда вы пилотируете самолет, то не можете думать ни о чем другом. Постепенно набираясь опыта, он научился пилотировать все самолеты королевского авиаотряда. Рядом с герцогом, чей позывной был «Радуга-1», всегда находился второй пилот. Таким образом Филипп набрал многие сотни летных часов, в том числе летая вместе с женой и детьми, хотя изначально заверял Кабинет министров, что никогда этого делать не будет. В 1956 году он начал учиться пилотировать вертолет и в конце концов получил лицензию пилота вертолета Королевских ВМС. Правда, к тому времени Уинстон Черчилль уже перестал быть премьер-министром…

5. «Пыль в глаза». Коронация королевы

«Да будет помазано чело твое священным елеем, как помазывают королей, священников и с ними – пророков… И, как Соломон был помазан на царство Садоком-священником и пророком Нафаном, так же и ты помазана, благословлена и провозглашена Королевой над людьми, чтобы править ими, по воле Всемогущего Владыки». Древний церемониал коронации королевы Елизаветы II – это кульминация пятого эпизода сериала «Корона», который иронически называется «Пыль в глаза». В перебивках к кадрам церемонии в Вестминстерском аббатстве мы видим герцога и герцогиню Виндзорских, которые смотрят коронацию по телевизору. 2 июня 1953 года бывший король Эдуард VIII c супругой, находясь во Франции, действительно смотрели в прямом эфире парижского телеканала репортаж компании «Би-би-си» о событиях в Лондоне. Это обстоятельство и вдохновило шоураннера сериала Питера Моргана написать этот горький диалог.

2 июня 1953 года герцог и герцогиня Виндзорские вместе со своими американскими друзьями смотрели репортаж Би-би-си о коронации Елизаветы II, который в Париже транслировался в прямом эфире.

Бывший король взволнованно объясняет значение старинных ритуалов церемонии своим американским друзьям, что дает нам представление о монархе, который никогда не носил корону и который (конечно же, по стечению обстоятельств) был любимым дядей молодой женщины, играющей главную роль в этой церемонии.

Принцессе Елизавете не было и пяти лет, когда в январе 1931 года ее любимый дядя Дэвид встретил миссис Уоллис Симпсон. Тогда маленькая девочка не придала никакого значения этой встрече. Да и какой наблюдатель любого возраста мог бы в то время представить последствия, к которым приведет встреча своенравного принца и энергичной разведенной женщины? Сама Елизавета встречалась с госпожой Симпсон пару раз в детстве и несколько раз по разным поводам в зрелом возрасте. Но госпожа Симпсон оказала судьбоносное влияние на ее жизнь, поскольку именно ее страстные отношения с будущим королем Эдуардом VIII изменили весьма неопределенную судьбу Елизаветы Йоркской, дочери младшего сына короля. Отречение Эдуарда от престола в декабре 1936 года сделало его десятилетнюю племянницу второй в очереди претендентов на корону и, что еще более важно, стало основой мифа, сопровождавшего все последующее правление Елизаветы. Считается, что сложная ситуация 1936 года стала для принцессы ужасным примером, омрачившим всю ее юность; примером, который и по сей день напоминает королевской семье о том, как не следует себя вести, когда вам доверяют исполнить священный долг монарха.

Принц Уэльский был самым веселым и озорным дядей принцессы Елизаветы. Он разделял с ней те привычки ее детства, которые потакающие племянникам (и племянницам) дяди считают и своими. В 1931 году на свадьбе племянницы королевы Марии, леди Мэй Кембриджской, гости заметили, как он поймал взгляд маленькой девочки и подмигнул ей, получив в ответ широкую улыбку. Семейная кинохроника сохранила кадры, на которых дядя Дэвид в саду подбивает юную Елизавету спародировать нацистское приветствие (ее родители не одобряли таких шуток). Когда девочке исполнилось три года, принц Уэльский подарил племяннице щенка особо любимой им породы – керн-терьера. По словам одного из писателей, которые были одобрены королевским двором, «принцесса Елизавета была тогда еще слишком мала для того, чтобы получать столь обременительные подарки, как домашние животные».

В то время никаких сигналов тревоги еще не звучало. Напротив, в 1920-х и начале 1930-х годов казалось, что принц Уэльский прокладывает для страны новый и многообещающий путь. Серия разрекламированных зарубежных туров сделала его блестящей мировой знаменитостью. Он успешно боролся за право быть ближе к окопам во время Первой мировой войны. Он был первым членом королевской семьи, который выступил по радио и который сфотографировался с зажженной сигаретой.

Казалось, что его правление положит начало большей открытости монархии и большей близости ее к народу. Однажды он заметил группу австралийских солдат, которых не пускали в фешенебельный ресторан Carlton Grill, подошел к ним, пожал им руки, и их сразу же провели к столу. Он поставил себе на обувь подковки, как у американского актера и танцора Фреда Астера, чтобы можно было отбивать чечетку. Во время краткого пребывания в Оксфорде (он проучился там два года в колледже Магдалины, прежде чем занятия прервала война) он исполнял песню «Красный флаг», гимн Лейбористской партии, аккомпанируя себе на банджо. Он вдохновлял на творчество авторов популярных песен – наподобие той, которая называлась «Я танцевала с парнем, который танцевал с девушкой, которая танцевала с принцем Уэльским».

Дэвид, принц Уэльский, и его младший брат Берти, герцог Йоркский, были близки с раннего детства. Эти связи стали еще теснее с рождением у Берти дочерей Елизаветы и Маргарет Роуз. Здесь они сфотографированы незадолго до того, как в начале 1936 года Дэвид вступил на престол под именем Эдуарда VIII.

С партнершами по танцам всегда были проблемы. С весны 1918 года в течение шестнадцати лет у принца Уэльского периодически вспыхивал роман с Фридой Дадли Уорд, женой одного либерального депутата парламента. Их отношения развивались в «полупубличной» атмосфере ночных клубов квартала Мейфэр. Здесь также видели, как принц танцевал с такими завсегдатаями злачных мест, как известная американская актриса и сторонница свободных нравов Таллула Бэнкхед или афроамериканская певица Флоренс Миллс по прозвищу Королева Счастья.

Более продолжительным был роман принца с леди Тельмой Фернесс, которая позднее так описывала в своих мемуарах их совместную поездку на сафари: «Руки, которыми он меня обнимал, – вот что было единственной реальностью… С каждой ночью я чувствовала себя все более одержимой нашей любовью». В 1929 году сложности, связанные с многочисленными и постоянно меняющимися связями принца, побудили его личного секретаря капитана Томми Ласеллса в знак протеста уйти в отставку. (Позже он был вновь принят на работу: в знак сочувствия его трудоустроил отец принца, король Георг V.) Во время одного заграничного турне Ласеллсу пришлось разбираться с последствиями того, что его босс переспал с женой местного британского губернатора, который, собственно говоря, и направил принцу официальное приглашение посетить их дом…

Именно леди Фернесс познакомила своего «бойфренда» с Уоллис Симпсон, урожденной Бесси Уоллис Уорфильд. Она родилась в 1896 году в Пенсильвании в некогда богатой, но потом обедневшей семье, переехавшей туда из Балтимора. После развода со своим первым мужем, Эрлом Уинфилдом Спенсером-младшим, который был летчиком ВМС США, Уоллис вышла замуж за жителя Нью-Йорка Эрнеста Симпсона. Отец Эрнеста был англичанином, и его сын надеялся стать британским подданным. Симпсон пересек Атлантику, недолго нес службу в звании второго лейтенанта в Колдстримском гвардейском полку, а затем пошел работать в лондонский офис международной судоходной компании, которая принадлежала его отцу. Гордясь британским происхождением своей семьи и стараясь быть более англичанином, чем типичный англичанин, Эрнест Симпсон часто знакомил жену с представителями лондонского café society – завсегдатаями кафе и модных клубов. Так чета Симпсонов познакомилась и с Тельмой Фернесс.

В январе 1931 года леди Фернесс пригласила Симпсонов в выходные на вечеринку, гостем которой был престолонаследник. В последующие месяцы Симпсоны посещали такие вечеринки в основном для того, чтобы повидать принца, который обычно появлялся там в компании Тельмы Фернесс. Но в январе 1934 года леди Фернесс уехала в Америку, и ее быстро заменила госпожа Симпсон. Внезапно дневники участников этих событий переполняются упоминаниями о принце и его новой «девушке», госпоже Симпсон – «совершенно блистательной», по словам леди Дианы Купер, или «усыпанной изумрудами… и буквально задыхающейся от рубинов», как отмечал известный писатель и автор дневников Генри Ченнон по прозвищу Чипс. По слухам, многие из этих драгоценностей были королевскими реликвиями, а изумруды принадлежали к числу сокровищ, которые бабушка принца королева Александра завещала его будущей жене.

Сплетники из лондонского общества предполагали, что госпожа Симпсон использует против принца какие-то чары – должно быть, сексуальные. Ходили слухи о том, что Уоллис освоила экзотические приемы альковных утех в течение года, который она провела на Дальнем Востоке после развода с первым мужем. Но в июне 1935 года пошли слухи и посерьезнее.

Принц Уэльский не особенно скрывал свое восхищение набиравшими силу фашистскими диктаторами Европы. Однажды он даже воспользовался посещением собрания Британского легиона в лондонском Альберт-холле, чтобы предложить «протянуть руку дружбы немцам». Немецкие и американские газеты восприняли это заявление как явную политическую поддержку Гитлера, а Кабинет министров Великобритании попросил Георга V сообщить сыну о своем недовольстве.

Уоллис, будущая госпожа Симпсон, родилась в 1896 году. Эта фотография была сделана в то время, как Уоллис была в браке с первым мужем, летчиком ВМС США Эрлом Уинфилдом Спенсером-младшим. Здесь ей около 25 лет.

Все эти события в сочетании с растущим безразличием принца к своим церемониальным обязанностям показывали, что он, к сожалению, понятия не имеет, какие обязательства влечет за собой статус монарха в Британии. Георг V в сентябре 1935 года (это был последний сентябрь в его жизни) проводил в замке Балморал долгие часы в напряженных беседах с архиепископом Кентерберийским. Оба собеседника предвидели мрачное будущее. «Когда меня не станет, – заметил король, – то этот парень за 12 месяцев все загубит». Когда в январе 1936 года Эдуард VIII сменил на троне своего отца, премьер-министр Стэнли Болдуин в схожих словах высказывал свои сомнения в том, что новый король будет «придерживаться правильного курса», недавно избранному лидеру Лейбористской партии Клементу Эттли. Болдуин признался коллеге, что надеется «избежать своей доли ответственности за превращение принца в короля. Может быть, именно для этой цели Провидение меня здесь и держит». Владельцы британских газет договорились между собой ни под каким видом не упоминать в публикациях новую подругу короля, которая к тому времени уже жила отдельно от мужа.

Но за кулисами событий продолжало нарастать беспокойство, и инсайдеры начали размышлять о том, что же будет дальше. По словам графини Эйрли, подруги и фрейлины королевы Марии, Георг V всего за несколько месяцев до смерти довольно откровенно говорил: «Я молю Бога, чтобы мой старший сын никогда не женился и не имел детей и чтобы между троном и Берти с Лилибет не осталось никаких препятствий».

Король Эдуард VIII начал свое правление с суеты: он активно просматривал все официальные бумаги, которые присылало ему правительство, с энтузиазмом парафировал документы и даже делал свои пометки на полях. Однако чрезмерное рвение вскоре его покинуло, и уже через несколько месяцев бурной активности его инициалы и комментарии исчезли с полей, а конфиденциальные документы стали возвращаться явно непрочитанными, иногда и со следами пролитых коктейлей и кольцами от мокрых бокалов. Аккуратно проведенное расследование показало, что в условиях неконтролируемого потока приходящих и уходящих посетителей красные шкатулки с важными правительственными бумагами нередко переносили в Форт Бельведер, где они оставались без присмотра. В этих условиях Стэнли Болдуин решил на свой страх и риск ограничить королю доступ к определенным документам, в том числе к тем, на которых требовалась его подпись. И оказалось, что внимание Эдуарда VIII к делам уменьшилось до такой степени, что он даже не заметил этих ограничений.

Когда в октябре 1936 года госпожа Симпсон официально подала на развод со своим мужем Эрнестом, личный секретарь короля Александр Хардиндж решил, что настало время нанести визит герцогу Йоркскому на Пикадилли, 145, где располагалась лондонская резиденция Йорков. Хардиндж предупредил отца принцессы Елизаветы, что положение стало настолько серьезным, что эта история вполне может закончиться отречением его старшего брата. Вечером 16 ноября король подтвердил это предположение, когда за ужином со своей матерью королевой Марией впервые открыто заговорил с ней о своей любви к Уоллис. К его удивлению, мать с сочувствием относилась к его затруднительному положению – до тех пор, пока он не сказал, что планирует вынести этот вопрос на всеобщее обсуждение, чтобы понять, поддерживает ли его общество. «Для моей матери, – писал позже Эдуард, – монархия была чем-то священным, а государь – особой личностью. Между нами вклинилось слово „долг”». Это была развилка, первый знак трагического расхождения во мнениях, расколовшего британскую королевскую семью в 1936 году.

Что есть долг? Для Эдварда это был долг перед женщиной, которую он любил. Для него вопрос был не в том, подходит ли Уоллис Симпсон на роль его жены, а в том, достоин ли он ее или нет. Когда на следующее утро король сказал братьям, что готов отречься от престола, если такова будет цена его женитьбы на Уоллис, они отреагировали так же, как их мать. Герцог Йоркский был особенно потрясен теми переменами, которые должны были произойти в его собственной жизни и в жизни его дочери Елизаветы. Он буквально потерял дар речи.

Когда газеты наконец нарушили молчание, выяснилось, что общественное мнение столь же негативно. Предлогом для обсуждения в прессе отношений короля с госпожой Симпсон послужило выступление епископа Брадфорского, который в начале декабря 1936 года публично дал неодобрительные комментарии по поводу того, что монарх нерегулярно посещает церковь. Тон большинства комментариев в прессе также был враждебным. Перспектива появления в Британии королевы Уоллис на всех наводила ужас. Конечно, записные «бунтовщики» вроде Уинстона Черчилля могли бы попытаться создать так называемую прокоролевскую партию, но в данном случае все было ясно. Королю пришлось выбирать между любовью и долгом, и он уже дал понять семье, какой именно выбор он сделал.

«Монарх в нашей стране… был лишен многих своих прерогатив, – заявил в парламенте Стэнли Болдуин, объясняя, почему Эдуард VIII решил отречься. – Но сегодня это обстоятельство означает нечто большее, чем когда-либо в истории страны. Вне всякого сомнения, сегодня целостность страны представляется гораздо более важной, чем когда бы то ни было в прошлом». Другими словами, отречение было голосованием Великобритании за монархию. Пытаясь воспользоваться этими событиями, депутат-социалист Джеймс Макстон выступил в парламенте с предложением заменить монархию «правлением республиканского типа», но потерпел поражение: за такое предложение проголосовали пять человек, против – 403.

На Пикадилли, 145 от детей невозможно было скрыть, что происходит что-то очень волнующее и пугающее. «Я боюсь, Кроуфи, что в нашей жизни произойдут большие перемены, – заметила герцогиня Йоркская, обращаясь к гувернантке девочек Мэрион Кроуфорд. – Мы должны принять происходящее как должное и извлечь из этого максимум пользы». Леди Синтия Асквит, подруга новых короля и королевы, была приглашена на чай в пятницу 11 декабря 1936 года, в день отречения, официально утвержденный парламентом. Гостья обнаружила, что маленькие принцессы полностью понимают, что происходит, хотя и смотрят на это со своей точки зрения. Так, принцесса Елизавета, увидев на столе в холле письмо, адресованное Ее Величеству Королеве, с восхищением сказала: «Это ведь теперь наша мама, да?» А шестилетняя принцесса Маргарет Роуз, которая только училась писать, озаботилась практическими проблемами. «Я только что научилась писать «Йоркская» (вот так – Y.O.R.K.), но теперь мне это не нужно! Буду подписываться просто „Маргарет”».

На следующий день с балкона Сент-Джеймсского дворца был публично провозглашен новый титул отца девочек. «Перед уходом Лилибет и Маргарет, как обычно, подбежали к отцу, чтобы обнять его», – вспоминала гувернантка Кроуфи. Но когда король вернулся домой, обе его дочери сделали перед ним изящный реверанс. «Ничто из случившегося не повлияло на него так сильно, как это, – написала гувернантка. – Секунду он стоял молча, взволнованный и ошеломленный, а затем наклонился и ласково поцеловал девочек».

Восемнадцать месяцев спустя бывший король, а ныне герцог Виндзорский написал матери письмо, в котором просил ее выразить свои чувства по поводу случившегося, и королева Мария откровенно ответила ему. «Ты помнишь, как мне было горько, – писала она, – когда ты сообщил мне о намерении жениться и отречься от престола, и как я умоляла тебя не делать этого ради нас и ради страны. Но ты не смог принять никакую иную точку зрения, кроме своей… Не думаю, что ты когда-нибудь понимал, какой шок вызвало твое решение в нашей семье и во всей стране. Тем, кто принес такие жертвы во время войны, казалось немыслимым, что ты, их король, отказался от куда меньшей жертвы… Всю свою жизнь я ставила превыше всего мою страну, и сейчас я просто не могу измениться». Жертва и Долг, Корона и Страна – вот какие понятия были определяющими для отречения, и когда семнадцать лет спустя настал момент коронования внучки королевы Марии, они же стали главными темами ее коронации.

«Молитесь за меня в этот день, – просила Елизавета II в декабре 1952 года в своей первой рождественской радиопередаче. – Молитесь, чтобы Бог дал мне мудрость и силу для того, чтобы выполнить те торжественные обещания, которые я буду давать». Королева с самого детства была глубоко религиозным человеком и осталась им до сих пор. Готовясь к коронации, будущая королева вместе с архиепископом Кентерберийским разработала программу ежедневных чтений и медитаций, чтобы лучше понять каждый элемент предстоявшей процедуры.

Король Эдуард VIII

(Годы жизни: 1894–1972)

(Годы правления: 20 января 1936 -11 декабря 1936)

Официально титуловался как Эдуард, принц Уэльский, но в семье его звали Дэвидом.

Герцог Виндзорский

(1936–1972)

В первом сезоне сериала его роль исполняет Алекс Дженнингс.

«Чувствуется, что принц Уэльский пальцем не пошевелит ради того, чтобы спасти свой будущий скипетр, – писал в своем дневнике Генри Ченнон еще в 1925 году. – Многие из его близких друзей полагают, что он был бы только счастлив отказаться от всего этого». Примечательно, что по мере приближения кризиса отречения 1936 года все больше наблюдателей говорили о том, что Дэвид ищет какой-то предлог не становиться королем. Многим казалось, что сценарий с романом и отречением стал просто средством раз и навсегда решить этот вопрос. В общем, мы должны спросить себя: а если бы Уоллис Симпсон не существовала, не пришлось ли бы упорному королю ее выдумывать? Авторы сериала «Корона» выносят на этот счет собственный вердикт. Драма рассказывает о том, как исполняли свой долг и несли свой груз наследники Эдуарда VIII – король Георг VI и королева Елизавета II. Но остается вопрос, который задает нам экс-король с того берега Леты: «Это какой же высшей цели мы должны посвящать себя, если не служению любимому человеку и не вечному зову любви?»

Уоллис Уорфилд Симпсон

Герцогиня Виндзорская

(1896–1986)

В первом сезоне сериала ее роль исполняет Лия Уильямс.

«Вести ангельской внемли: короля-то увели!» – примерно так переиначили англичане в 1936 году традиционный рождественский гимн «Вести ангельской внемли: Царь родился всей земли!» Вне зависимости от того, смеялись люди над госпожой Симпсон или нет, приговор общества был практически единодушным: она – мерзкая соблазнительница, она – леди Макбет, и, что хуже всего, она – американка! Однако ее соотечественник Генри Ченнон в январе 1935 года увидел Уоллис совершенно иной: «Это была не женщина, а милая, тихая, воспитанная мышка с большими испуганными глазами и огромной родинкой [на подбородке]». «Никто не пострадал от сплетен и скандалов больше, чем она», – писал Уинстон Черчилль. 3 декабря 1936 года, когда Стэнли Болдуин еще отчаянно боролся за то, чтобы оставить на троне Эдуарда VIII, Уоллис уехала во Францию, «чтобы удалиться из жизни короля… действительно сделать все, чтобы помешать королю отречься от престола». Правда, циники утверждали, что таким образом она переложила на Дэвида всю вину за дальнейшие события – и, конечно же, жизнь пары в изгнании оказалась далеко не идиллической. Но разве женщина всегда говорит именно то, что она имеет в виду?

В поисках источников знаний и вдохновения для собственной коронации она изучила материалы о коронации своего отца в мае 1937 года, воспринимая эту церемонию как источник некоего мистического опыта. «Я думаю, что все прошло совершенно замечательно, и ожидаю, что и в аббатстве будет так же», – написала 11-летняя принцесса своим аккуратным округлым почерком в памятной записке, которую она вручила «Маме и папе на память об их коронации от Лилибет. Писала я». «Когда папу короновали, то древние арки и балки собора, наверное, окутала дымка восхищения – по крайней мере, я так думала», – вспоминала Елизавета. Главный вопрос для 27-летней королевы состоял в том, чтобы распространить эту «дымку восхищения» на события 2 июня 1953 года.

В пятом эпизоде сериала, названном «Пыль в глаза», драматически показаны разногласия, которые возникли в Букингемском дворце и на Даунинг-стрит насчет того, можно ли разрешить внутри собора Вестминстерского аббатства телевизионные съемки. В фильме показано, как новаторы во главе с герцогом Эдинбургским противостоят в этом вопросе консерваторам во главе с Уинстоном Черчиллем, архиепископом Кентерберийским и герцогом Норфолкским, который традиционно является организатором церемонии коронации. «Британия давно уже не та, что в те времена, – утверждает в сериале Филипп. – У нас новый суверен: она молода, она женщина. Так давайте постараемся, чтобы ее коронация стала олицетворением того ветра перемен, который она представляет. Современная, прогрессивная, символ времени, когда удивительные технологические разработки претворяют в жизнь все то, о чем мы не могли и мечтать».

Сама Елизавета показана как женщина, которая осторожно поддерживает мужа, но использует этот спор для продвижения собственной идеи: она хочет, чтобы Филипп поклонился ей, преклонив колени. Вот это никак не согласуется с историческими фактами. Безусловно, герцог Эдинбургский был горячим сторонником телевидения (и действительно преклонил колени перед женой во время церемонии коронации), но когда в июне 1952 года компания «Би-би-си» впервые запросила разрешение разместить телекамеры внутри аббатства, то сама королева Елизавета II сказала «нет» и была самой ярой противницей этого начинания.

Об этом совершенно недвусмысленно говорят протоколы Объединенного исполнительного комитета по коронации от 7 июля 1952 года. Королева не хотела, чтобы в ходе этой сложной церемонии на нее были направлены телекамеры. Она беспокоилась, что какие-то оплошности будут показаны в прямом эфире миллионам зрителей без всякой возможности их исправить. Наконец, в ходе выполнения такого ритуала, как приобщение Святых Тайн, должно было происходить помазание обнаженной верхней части груди, что она считала глубоко личным делом. В целом будущая королева считала показ по телевидению сакральных процедур совершенно недопустимым и вульгарным. «Среди организаторов преобладало мнение, – вспоминал Майк Паркер, который анализировал все рабочие документы, для того чтобы держать в курсе Филиппа, – что телевидение ничем не отличается от бульварной прессы».

Как заметил архиепископ Кентерберийский, «телевидение – это массовое развлечение, которое потенциально представляет собой одну из величайших опасностей в мире». Утвержденное Кабинетом министров решение не показывать церемонию по телевидению, «чтобы избежать ненужного перенапряжения Ее Величества», было обнародовано только в октябре 1952 года.

Тут же последовали протесты. «Плохое и реакционное решение», – заявила газета Daily Express. Газета Daily Mirror назвала его «поистине удивительным». Запрет вышел на первых полосах всех газет – и с редким единодушием был осужден.

Высказывалось также беспокойство по поводу того, что депутатам, избранным в палату общин, приходилось бороться за места в аббатстве (их количество было ограничено), в то время как все члены палаты лордов вместе с женами получили на церемонии отдельные кресла. Это был еще один пример анахроничной, довоенной кастовой системы, позволявшей участвовать в церемонии лишь избранным. «За пределами Вестминстера, – писала Кассандра из газеты Daily Mirror, – от берегов Корнуолла до серых вод реки Клайд, от залитых теплым солнечным светом пустошей Кента до зелено-синих красот Озерного края по крайней мере 15 миллионов подданных Ее Величества окажутся внезапно оторваны от нее вследствие того, что можно назвать только фундаментально ошибочным решением».

Худшие опасения Филиппа оправдались. Депутаты немедленно засыпали правительство вопросами, и когда со своего места в переполненном зале парламента поднялся Черчилль, чтобы ответить, его поражение уже было для всех очевидным. Пошли разговоры о консультациях, о необходимости новых тестов осветительных приборов, но реальная проблема заключалась в выработке компромисса, который был бы лично приемлем для встревоженной королевы.

В конце концов было решено, что в сакральные моменты миропомазания и причастия все телекамеры будут смотреть в сторону от королевы, а в течение всей церемонии ее лицо никогда не будут показывать крупным планом. Вместе с тем телевидение получило право транслировать в прямом эфире практически все остальные моменты коронации.

Отмена запрета на телевещание была удачно представлена как личная инициатива королевы. Получалось так, что она была оскорблена попыткой помешать своему народу присоединиться к ней в этот священный момент и поспешила исправить ситуацию. Реальное мнение Елизаветы о телевидении стало ясно, когда она отклонила просьбу «Би-би-си» организовать для нее первую рождественскую телепередачу. 25 декабря 1952 года обладатели телевизионных лицензий[25] довольствовались тем, что слушали выступление, которое транслировалось по радио. На экранах телевизоров в это время мерцали фотография королевы и изображение радиомикрофона. Елизавете потребовалось некоторое время, чтобы преодолеть застенчивость перед камерой, и уверенности ей придала в том числе телетрансляция ее собственной коронации, которая, как оказалось, имела значительный международный успех.

Зрителям, которые стекались в Лондон 2 июня 1953 года, чтобы понаблюдать за многочасовыми коронационными процессиями, шествовавшими по улицам Вест-Энда, очень пригодились импровизированные перископы, изготовленные из двух ручных зеркал. Похоже, в центре столицы собралась заметная часть населения Британии и стран Содружества, которое составляло тогда почти 650 миллионов человек.

День коронации, 2 июня 1953 года, выдался мрачным и промозглым. По статистике Метеорологического бюро, он с наибольшей вероятностью должен был быть солнечным, но за несколько дней до этого погода изменилась, и люди (а их было немало), разбившие на ночь палатки вдоль маршрута следования кортежа, промокли насквозь. Впрочем, прячась под зонтиками и самодельными укрытиями, они не теряли оптимизма. Похоже, в центре столицы собралась заметная часть населения Британии и стран Содружества, которое составляло тогда почти 650 миллионов человек. Гостиницы и пансионы были переполнены. Министерство общественных работ превратило центр Лондона в тематический парк, посвященный церемонии. В городе соорудили арки, через которые должны были проходить процессии, и длинные крытые трибуны, что придало улицам Мэлл и Уайтхолл вид гоночной трассы. Все места на трибунах были зарезервированы сразу после начала бронирования, на черном рынке билеты продавались по 40–50 фунтов стерлингов – в ценах 2017 года это примерно 950 фунтов стерлингов[26]. Места на балконах с видом на трассу проезда обходились еще дороже. В городах, поселках и деревнях за пределами столицы спонтанно появлялись уличные комитеты, которые организовывали размещение соседей вокруг недавно купленных телевизоров (после всей суеты и хлопот, связанных с коронацией, телевизор в эти дни оказался лучшим подарком). В это время в разгаре была холодная война, и западные журналисты, находившиеся в России, постоянно высмеивали в своих репортажах культ личности Сталина, но он померк по сравнению с британским изобилием плакатов и сувениров – от жестяных банок до кухонных полотенец, – украшенных парадными портретами молодой темноглазой Елизаветы.

В течение дня коронации королева Елизавета II носила по меньшей мере три короны, если считать с диадемой королевы Виктории, которую она надела по дороге в аббатство. Этот низкий алмазный венец, изготовленный когда-то для короля Георга IV, был украшен крестом святого Георгия и эмблемами земель, составляющих Соединенное Королевство. С этой короной Елизавета была изображена на почтовых марках, выпущенных до ее фактической коронации, и именно она с тех пор печатается на большинстве марок. Торжественная церемония в аббатстве проводилась с короной святого Эдуарда. Она была изготовлена в 1661 году для коронации короля Карла II взамен регалий святого Эдуарда Исповедника, уничтоженных Оливером Кромвелем и его сторонниками во время Английской гражданской войны 1642–1649 годов. Эту огромную и тяжелую корону из чистого золота, богато украшенную жемчугом и драгоценными камнями, легче всего опознать по характерным дугам.

Со времен королевы Виктории монархи, покидая аббатство, меняли эту массивную (более пяти фунтов, то есть 2,3 кг) корону на корону Британской империи, которая отличается менее изогнутыми арками и сравнительно небольшим весом – «всего» 3 фунта (1,4 кг). Именно эту корону Елизавета носила во время коронационных шествий 2 июня 1953 года, и, соответственно, в ней ее чаще всего фотографировали. Это «рабочая» корона – ее королева чаще всего надевает в течение своего правления. Вскоре после вступления Елизаветы на престол корона была переделана под размер головы новой королевы. Традиционно эту корону надевают поверх так называемой cap of maintenance – бархатной шапочки с горностаевой опушкой, которая выглядывает из-под основания короны.

Ровно в одиннадцать часов королева Елизавета II со своим мужем в золотой парадной карете прибыла в Вестминстерское аббатство. Карета, экстравагантно украшенная играющими херувимами и тритонами, была изготовлена в 1761 году для короля Георга III. На коронации Елизаветы ее сопровождали стражники и форейторы в алых мундирах, расшитых золотом. «Возрадовался я, когда сказали мне: „Пойдем в дом Господень”», – прозвучали слова гимна, и Елизавета II вступила на дорожку, которая вела в глубину собора.

«Господа, я представляю вам королеву Елизавету, вашу бесспорную королеву», – произнес архиепископ Кентерберийский. Королева поочередно повернулась лицом к четырем углам аббатства – восточному, южному, западному, а затем к северному, где сидели корреспонденты иностранных газет. Церемония признания предназначалась только для подданных королевы, находившихся в соборе, но атмосфера уже была настолько напряженной, что многие иностранные журналисты также стали выкрикивать: «Боже, храни королеву Елизавету!» По собору поплыла мелодия гимна Генделя «Садок-священник и Натан-пророк» со словами, которые произносились при коронации каждого короля Англии начиная с коронации Эдгара Миролюбивого в 973 году. Под звуки гимна фрейлины начали снимать с королевы украшения и мантии. Церемониальная мантия превратилась в большой сверток малинового цвета, который держал в руках королевский хранитель одеяний.

Вскоре Елизавета II была готова к церемонии миропомазания. Моменты собственно миропомазания, когда архиепископ мажет елеем лоб и верхнюю часть груди Елизаветы, не транслировались по телевидению. Вместо них телезрители увидели атмосферные кадры аббатства с комментариями, в которых объяснялось, как, согласно Первой книге Царств Ветхого Завета, старейшему из известных нам описаний религиозной церемонии коронации, Садок и Натан подобным же образом помазали на царство царя Соломона. Телекамеры снова повернулись к Елизавете, когда она начала получать знаки власти и ответственности, которыми отныне была наделена: державу («Помни, – провозгласил архиепископ, – что весь мир подчиняется власти Христа и Царства Божия»); скипетр с крестом, «знаменующий королевскую власть и справедливость»; скипетр справедливости и милосердия; а также королевский перстень с крестом из сапфиров и рубинов – так называемое Обручальное кольцо Англии.

Затем наступил момент самого коронования, когда архиепископ высоко поднял сверкающую корону святого Эдуарда, Елизавета II склонила голову и… «Когда на ее голову была возложена корона, – писал потом Дермот Морра, один из участников церемонии, стоявших у трона, – то внутреннее ликование, которое исходило от нее, стало почти осязаемым».

До этого момента аристократы группами стояли в центральной части церкви без головных уборов. Теперь все они одновременно надели свои шляпы и короны. «Герцогини, поднимавшие руки над головами, – заметил тогда Генри Ченнон из своей ниши в галерее, – были похожи на лебедей, машущих крыльями». «Боже, храни королеву!» – слышалось со всех сторон. По всему Лондону затрубили трубы, зазвонили церковные колокола, начали салютовать пушки. Внутри аббатства эта какофония соединилась с отголосками древних веков и окутала стропила той дымкой восхищения, о которой писала маленькая принцесса Елизавета. Первым преклонил колено перед своей женой принц Филипп, затем пэры по старшинству – герцоги, маркизы, графы, виконты и бароны – выходили вперед, чтобы под пение хора присягнуть королеве. После причастия (во время которого телевизионщики снова сфокусировались на других целях) королева вышла из аббатства, чтобы встретиться со своим народом.

После коронации двое социологов попытались объяснить, что же все-таки произошло.

В номере журнала Sociological Review за декабрь 1953 года была опубликована статья профессора Эдварда Шилза и Майкла Янга, бывшего гражданина США и ученого из Чикагского университета, а впоследствии члена Лейбористской партии, который скептически относился к самому институту монархии. В статье были проанализированы многочисленные, в том числе статистические, данные, относящиеся к году коронации. Анализ показал, что, несмотря на огромное количество людей на улицах, 2 июня в Лондоне было меньше случаев карманных краж, чем в обычный день, а также значительно меньше случаев проникновения в дома со взломом. «Не может существовать общества, – заявляли авторы, цитируя Эмиля Дюркгейма, отца французской социологии, – которое не считает необходимым поддерживать и регулярно подтверждать коллективные чувства и коллективные идеи, обеспечивающие его единство и его особенности». Ученые пришли к выводу, что коронация 1953 года была «именно той церемонией, в которой общество подтверждает моральные ценности, составляющие его как общество».

Фрейлины королевы после церемонии, запечатленные Сесилом Битоном в Зеленой гостиной Букингемского дворца. Слева направо: леди Мойра Гамильтон, леди Энн Коук, леди Джейн Стюарт, леди Мэри Бейли-Гамильтон, леди Джейн Хиткот-Драммонд-Уиллоуби и леди Розмари Спенсер-Черчилль.

Некоторые представители образованных слоев общества могли ехидничать над церемонией из-за «антипатии ко всем настроениям и практикам, связанным с религией», а также, возможно, потому что не хотели признавать «существование этих неудобных чувств внутри себя». Но факт остается фактом: «Коронация единовременно и практически для всего общества обеспечивала такой интенсивный контакт с религиозностью, что мы считаем оправданным интерпретировать ее как великий акт национального единения».

«Елей и клятвы. Скипетр и держава. Символ на символе, – заявляет герцог Виндзорский (бывший король Эдуард VIII) в конце пятой серии произведения Питера Моргана, подводя итоги этой антропологической дискуссии. – Переплетенные в сложный клубок мистические таинства и литургии, где все линии так размыты, что ни священнику, ни историку, ни юристу не стоит даже браться его распутывать». «Это безумие», – не желая перечить хозяину, вежливо соглашается один из его американских друзей, который смотрел церемонию по телевизору. «Напротив, это более чем разумно. Кому нужна призрачность, когда есть волшебство? Кому нужна проза, когда есть поэзия? Убери вуаль, и что останется перед нами?.. Но упакуйте ее в золото, умастите елеем – и посмотрите, кто перед вами? Богиня».

«И вы отказались от всего этого? – удивленно спрашивает друг. – От шанса стать Богом?» И снова герцог ему возражает. «Я отринул все это, – он поворачивается к жене и бросает на нее нежный взгляд, – ради чего-то большего». «Ради ЛЮБВИ», – улыбается бывшая госпожа Симпсон.

Таким образом, в финале серии герцог Виндзорский раскрывает несостоятельность сложного и обманчивого мифа под названием «королевство». Но, конечно же, не менее сложен и обманчив миф о том, что есть любовь.

Его Высокопреосвященство

Джеффри Фишер,

Архиепископ Кентерберийский

(1887–1972)

В первом сезоне сериала его роль исполняет Рональд Пикап.

Кантуар (от латинского названия «Кентербери») – титул, который архиепископ Кентерберийский добавляет к своему имени. В свое время он вдохновил неизвестного автора на создание эпиграммы на Космо Гордона Лэнга, одного из предшественников Джеффри Фишера. Лэнг провозгласил, что король Эдуард VIII и его социальное окружение должны «подвергнуться осуждению нации». Стишок был такой: «Ах, лорд архиепископ, что за жалкий лицемер? Предательства и ханжества достойнейший пример. Всех христианских добродетелей ты от рождения лишен, напыщенный мешок с дерьмом». В пятом эпизоде сериала «Корона» его автор Питер Морган дает герцогу Виндзорскому шанс бросить эти строки в лицо Джеффри Фишеру, архиепископу Кентерберийскому, который с достоинством провел коронацию Елизаветы II, но унаследовал талант своего предшественника делать бестактные заявления. Так, на вопрос, не беспокоит ли его создание водородной бомбы, Фишер ответил: «Худшее, что может сделать бомба, – это унести огромное количество людей из этого мира в другой, куда они все равно должны будут отправиться».

Сесил Битон

Фотограф и мемуарист

Если бы на коронации Георга VI летом 1937 года вы спросили, какой фотограф будет выбран для съемки официальных портретов монарха на следующей коронации, то манерный и сварливый Сесил Битон был бы последним кандидатом на эту должность. В то время он был известен в околодворцовых кругах главным образом прекрасными фотографиями и зарисовками своей знакомой, жены Эрнеста Симпсона – он называл их «Коллекция Уоллис». Шедевром этой коллекции стала серия «очаровательных» фотографий герцога и герцогини Виндзорских, которые были сделаны в июне 1937 года во время их свадьбы во Франции, в замке Канде. Битон был выскочкой и грубияном, поднявшимся с нижних ступеней социальной лестницы, да еще и сделал фотографии, которые рассказывали всем о действиях короля Эдуарда VIII и скандале с его отречением.

Однако летом 1939 года, накануне войны, супруга Георга VI королева Елизавета (одна из самых яростных врагов Уоллис Симпсон) неожиданно отбросила неприязнь к Битону. Она вызвала к себе «великого гламуризатора» для того, чтобы он с помощью своей фотомагии создал серию снимков королевы, способных произвести сенсацию. «Мне очень хотелось, – писал Битон в своем дневнике, – чтобы мои снимки отличались от тех неизвестно кем сделанных официальных фотографий королевской семьи, которые имелись к тому моменту…» Подернутые дымкой «плывущие» фото королевы Елизаветы у окна Букингемского дворца удались на славу и быстро разрушили образ «серой мышки», который долго преследовал королеву.

«Эти фотографии будут храниться в сотнях тысяч домов во всей Британии и Британской империи», – с энтузиазмом писала газета Daily Sketch. «Как часто вас волновала фотография матери, которая у порога гостиной провожает родных в далекие страны?» – спрашивала Daily Mirror.

В годы войны Битона часто приглашали для съемок членов королевской семьи, ибо в его снимках величественность удачно сочеталась с человечностью. Он сделал серию фотографий юных принцесс Елизаветы и Маргарет Роуз на фоне тщательно прописанных декораций, ставших его фирменным знаком. Вместе с тем он не стеснялся делать суровые и совсем не сентиментальные снимки короля и королевы среди обломков, оставшихся после многочисленных бомбардировок Букингемского дворца. Сам Битон на войне времени не терял.

В 1940 году, в самый трудный период войны, он записался в Консультативный комитет военных художников, прослужил в нем четыре года, проехал сто тысяч миль и сделал более тридцати тысяч фотографий. Один из снимков – трогательный портрет трехлетней малышки Айлин Данн, которая была ранена во время налетов на Великобританию и теперь в больнице кормит своего плюшевого мишку – помог изменить мнение американцев: они поддержали сопротивление британцев. Битон был не просто фотографом, он также создавал модели одежды и декорации. Впоследствии его блестящие костюмы для фильмов «Жижи» (1958) и «Моя прекрасная леди» (1964) принесут ему множество наград, в том числе две премии «Оскар». Успешная работа на сцене и в кино придавала его фотографиям узнаваемую театральность, и поэтому, когда в 1953 году в королевской фамилии стали искать фотографа на июньскую коронацию, Битон показался самым подходящим человеком для этой работы.

Но тут возникло одно осложнение. Дело в том, что Битон, которому было уже под пятьдесят, впал в немилость у нового «режима». Юная королева и ее муж приглашали снимать их свадьбу и крестины их детей, принца Чарльза и принцессы Анны, другого фотографа – друга и компаньона Филиппа, эпатажного Стерлинга Генри Наума, известного под профессиональным прозвищем Барон. «Интересно, – сокрушался Битон в своем дневнике в мае 1953 года, – закончились ли мои дни в качестве дворцового фотографа? Ведь все последние снимки делал Барон, который неожиданно оказался другом принца Филиппа».

Фотосессия уже шла к концу, когда Сесил Битон экспромтом сделал этот снимок. Трехлетняя принцесса Анна вышагивает вдоль длинной горностаевой мантии своей бабушки, королевы-матери.

Неформальный стиль фотографий Барона хорошо перекликался с современным подходом, который Филипп предлагал для коронации. Но новая королева-мать твердо выступила за сохранение традиций. Ей не нравился Барон, и тем более она не одобряла поведение своего любознательного и самоуверенного зятя, к которому, по уверениям некоторых друзей Филиппа, до конца дней своих предъявляла определенные претензии. Зайдя «с фланга», королева Елизавета сумела переиграть Филиппа в вопросе о фамилии и теперь с удвоенной силой стала продвигать в качестве фотографа любимого Сесила, который продолжал усердно искать ее расположения. «Я остановился у своего любимого флориста, – записал он в своем дневнике в начале 1953 года. – На этот раз я был настолько экстравагантным, насколько хотел. Я очень тщательно подобрал букет из всех первых весенних цветов и послал его очаровательной особе, которая обитает в таком холодном и мрачном дворце!»

Этот жест не пропал даром. Королева-мать и сама была твердо убеждена в том, что насыщенный историческими аллюзиями подход Битона был правильным, особенно с учетом того, насколько древней была церемония коронации, и убедила в этом свою дочь. Да, Филипп добился своего, протащив телекамеры в аббатство, но традиция восторжествовала, когда дело дошло до фотографий «для потомков», которые будут сделаны в конце знаменательного дня в Букингемском дворце. «Какое облегчение!» – такую запись сделал в дневнике Битон, когда до важного события оставалось всего несколько недель. В тот же вечер – конечно, по случайному совпадению – его пригласили в американское посольство на бал, почетным гостем которого была королева. «Нет, я очень рада, что фотографировать будешь ты, – сказала Елизавета восхищенному фотографу, – но к тому времени, когда мы перейдем к фотографиям, у нас будут вот такие мешки под глазами [показывает на середину щеки], корона сползет вот сюда [на глаза], а в карете все помнется, и я выйду оттуда вот такой [выпячивает живот]. Там ведь столько всего: юбка, мантии, шлейфы…»

«Ну, кажется, все… Получил большое удовольствие от работы. Принц Чарльз и принцесса Анна пришли в страшное возбуждение и ни на миг не оставались в покое», – записал он в своем дневнике.

Апофеоз вечера наступил, когда Битон встретился с королевой-матерью и воспользовался возможностью, чтобы ее поблагодарить: «Я уверен, что этот «переворот» в отношении ко мне был совершен при вашей помощи». Королева ничего на это не сказала, но «понимающе рассмеялась», записал он, и торжественно «подняла палец высоко вверх».

Сесил Битон с помощниками и осветителями за работой в Букингемском дворце. Для съемок королевы Елизаветы II фотограф изготовил декорацию с крупным планом затемненных сводов часовни Богоматери в Вестминстерском аббатстве.

Обдумывая переживания королевы о том, что у нее будут мешки под глазами после долгого утра в аббатстве и проезда днем по центральному Лондону в ужасающе неудобной Золотой парадной карете, Битон понял, что фотосессию нужно тщательно спланировать. Стремясь как можно меньше беспокоить свою исключительно важную натурщицу, он первым делом изготовил две монументальные декорации (Битон назвал их фонами), которые позволили бы воссоздать в Букингемском дворце часть интерьера Вестминстерского аббатства, причем сделать это в отчасти реалистической, а отчасти сказочной манере.

На первой декорации были изображены балки эффектного сводчатого потолка часовни Богоматери Вестминстерского аббатства. (Снова дымка восхищения, о которой писала Елизавета?) Вторая была изготовлена на основе гравюры викторианских времен и представляла собой вид на башни аббатства со стороны реки.

Идея Битона состояла в том, чтобы, перемещая эти подсвеченные холсты, создавать разные конфигурации, не беспокоя натурщицу. Вся «сцена», обрамленная шторами с пышными узорами, была сооружена в углу Зеленой гостиной. 1 июня, за день до церемонии, Битон приехал в Зеленую гостиную, где вместе со своим другом Патриком Мэтьюзом, директором Vogue Studios, и его командой техников и электриков развернул полноценную фотостудию. Они привезли с собой штативы и стремянки, горы запасных предохранителей, пленок и лампочек, разложили по всему полу извивающиеся кабели. «С такой подготовкой, – позднее писал Битон, – здесь вполне можно было организовать съемки массовых сцен для ранних фильмов [великого американского кинорежиссера] Сесила Демилля». Для оформления декораций Битон из своего дома в Уилтшире привез цветы – розы, гладиолусы и клематисы. Приехала на съемки и его сестра, работа которой заключалась в том, чтобы «выпрямлять шлейфы», особенно шлейф самой королевы. Он был таким длинным и тяжелым, что на самой церемонии за ним следили шесть молодых фрейлин. Фрейлины были отобраны из самых знатных аристократических семей страны, в том числе Лестеров, Лондондерри и Мальборо.

Пока техники выполняли свою работу, оставшийся без дела Битон пошел бродить по лабиринту дворцовых коридоров и обнаружил, что в одном из залов идет завтрак для прибывших на коронацию премьер-министров стран Британского Содружества и их жен – меховые палантины и сумочки были оставлены на позолоченных креслах в коридоре. Заглянув в приоткрытую дверь, фотограф увидел сердитого Черчилля, «широко расставившего ноги», а рядом с ним принцессу Маргарет с ее «ганноверскими» бирюзовыми глазами. Принцесса задумчиво пускала из ноздрей сигаретный дым.

Бесстыдно разглядывая сильных мира сего, Битон почувствовал себя уличным оборванцем. «Bisto kid», – записал он в дневнике, намекая на популярный в свое время рекламный плакат с изображением беспризорника, которого притягивает аромат соуса Bisto. Больше всего его поразило приподнятое настроение молодой королевы, которая хихикала и «совершенно очевидно была воодушевлена тем, что это она, восхитительная, веселая и привлекательная, находится в центре всеобщего внимания. У нее было платье цвета топленых сливок и сумочка к нему в тон… Возбуждение, подпитываемое газетами, нарастало с каждым днем, и это, очевидно, повлияло на ее расположение духа. Казалось, она была вся охвачена ликованием; на ее щеках играл румянец триумфа». Хорошее настроение королевы было верным признаком того, что и завтрашний день пройдет хорошо.

На следующее утро фотограф проснулся в 5 часов, надел визитку, дополнил ее серым цилиндром, взял набор для набросков, сэндвичи и пакет с ячменными леденцами, чтобы поддержать силы. Фотограф был одним из 8 000 гостей, которые должны были прибыть в аббатство и занять свои места вскоре после рассвета. Битону был выделен наблюдательный пункт, расположенный высоко, под самыми стропилами, возле труб большого органа. В то июньское утро было так холодно, что он представлял себе, как поднимается на Эверест вместе с альпинистами из стран Британского Содружества (покорение высочайшей вершины мира накануне коронации обсуждалось во всех утренних газетах).

«Тут было много гравюр на дереве и всевозможных картин, – писал он, глядя на сцену глазами художника-постановщика, – картин коронации первых королей и королев… Во все времена художники имели возможность зарисовывать церемонии коронации… Однако сегодняшнее зрелище превзошло все прежние». Бывший пропагандист отречения стал сентиментальным роялистом. Дневник Битона за июнь 1953 года – это увлекательный спектакль на историческую тему, который он описывает и как завороженный зритель, и как знающий участник постановки. «Церемония, – писал он, – казалась такой же свежей и вдохновляющей, как какая-то великая пьеса или музыкальная композиция, разыгрываемая по спонтанному порыву гениального постановщика. Особый колорит происходящему придавал диковинный фон из высоких каменных сводов, напоминавший серебряный лес».

Фотографа очаровала палитра цветов: «красный, золотой и дымчато-голубой». «Сверкающий золотой ковер стал идеальным фоном для ног в туфлях, которые принадлежали пажам и распорядителям, а также для герольдов в алых, синих и золотых одеждах… Вспыхивали отраженные лучи света, попавшие на блестки на ковре и на драгоценный камень в перстне епископа… Все было здесь живым и новым: это была история, но история сегодняшнего дня и история будущего. Это было что-то пульсирующее и жизненно важное для нас, неотъемлемая часть жизни, в которую мы верим». Глядя сверху на парад знаменитых гостей, Битон обратил внимание на глухую эксцентричную принцессу Алису Баттенбергскую, «мать герцога Эдинбургского, ее пепельно-серый наряд монахини контрастировал с пышными одеяниями других гостей». Но «наиболее эффектно и впечатляюще, – записал он, – выглядела королева, шествовавшая во главе группы фрейлин, которые напоминали белоснежные лилии».

«Ее щеки – сахар и роза; ее волосы туго закручены вокруг викторианской диадемы, так что драгоценные камни оказываются прямо на ее челе. Розовые ладони смиренно лежат скрещенными на жесткой ткани пышной юбки. Она все еще простая молодая девушка, манеры которой отличают простота и смиренность… Когда она идет, ее тяжелая юбка качается взад и вперед, задавая восхитительный ритм. Эта девичья фигура обладает огромными достоинствами: она прекрасно вписывается в сцену почти византийского великолепия». Битон достиг своей цели – у него в голове сложился эталон, в котором он так нуждался. Он видел, как выглядела Елизавета в момент коронации, и теперь понимал, как она должна выглядеть на тех фотографиях, которые он позже сделает во дворце.

Когда незадолго до двух часов дня служба в аббатстве закончилась, Битон поспешил на свою лондонскую базу, а именно в дом своей матери в Челси, где застал Этти (Эстер) Битон рядом с радиоприемником: она слушала по Би-би-си репортаж о шествии коронационной процессии, которое только что началось. Выпив таблетку аспирина, он еще успел часок поспать и, отдохнувший, помчался во дворец. К тому времени, когда около половины пятого Золотая парадная карета миновала центральные ворота дворца и въехала во двор, задники, свет и техники в Зеленой гостиной были полностью готовы. «Королева оглянулась через плечо; она выглядела несколько ошеломленной и измученной», – с тревогой заметил он. Но, как оказалось, чай и сэндвичи с рыбной пастой способны творить чудеса. «Вскоре в дальнем конце картинной галереи послышались девичьи голоса: «О, привет! Вы смотрели? А когда вернулись?»

«Через зеркальные двери Зеленой гостиной я увидел королеву с ее дамами, увидел ее возбужденных детей; увидел членов семьи, засыпавших ее вопросами, слышал шутки и смех. Высокие голоса королевы и принцессы Маргарет были слышны лучше всех остальных». После этого королева и ее фрейлины направились в Тронный зал, где в тот же вечер сотрудники газеты Times должны были срочно сделать фотографии для прессы и разослать их фототелеграфом по всему миру. Тем временем, следуя графику, составленному строгим пресс-секретарем дворца коммандером Ричардом Колвиллом, Битон стал фотографировать других членов семьи. Начал он с королевы-матери («с ямочками на щеках, постоянно хихикающая, с глазами, блестящими, как все ее драгоценности») и принцессы Маргарет, в глазах которой фотограф уловил дерзкий «сексуальный огонек понимания».

«У нас нет времени! Пожалуйста, повернитесь сюда! А теперь сюда! – Битон видел, что создаваемые им композиции принимают законченные формы и оживают. – Быстрее! Быстрее!» Битон начал волноваться. Люди то и дело заглядывали в двери Зеленой гостиной – например принц Бернард Нидерландский, а затем герцог Эдинбургский. Юные принц Чарльз и принцесса Анна, казалось, обезумели – они носились как угорелые, постоянно всюду залезали и терзали пурпурный бархатный шлейф своей тети Маргарет. И только королева-мать была абсолютно спокойна. Битон буквально чувствовал, как эта «великая мать и всеобщая няня укутывала всех теплым пледом спокойствия». «Внезапно у меня появился замечательный сообщник, который помогал мне во всем. Благодаря ей я неожиданно стал получать наслаждение от своей работы». С самого начала фотосессии принц Чарльз и принцесса Анна не переставая шумели и сновали туда-сюда в величайшем возбуждении. Их нянек нигде не было видно, а без них они не могли усидеть на месте ни минуты. И тут «королева-мать взяла их на руки и опустила голову, чтобы поцеловать волосы принца Чарльза. Это дало мне возможность сделать потрясающий снимок».

Таким образом, всего несколькими нажатиями затвора Битон сделал серию неформальных, очень человечных фотографий детей короля и королевы, чего никак не планировал. Вдобавок ко всему он сумел сделать уникальный снимок трехлетней принцессы Анны, вышагивающей вдоль длинной горностаевой мантии своей бабушки, королевы-матери. «Затем вдруг появился бледный Ричард Колвилл, похожий на злого персонажа из пантомимы. Он очень сурово обходился со всеми, кто хоть как-то был связан с прессой, и обратился ко мне со словами, которые прозвучали для меня как смертный приговор: «Королева уже ждет. Немедленно начинайте!»

Настал решающий момент. «Появилась спокойная и улыбающаяся королева со своими дамами. Она полностью владела ситуацией». Битон попросил, чтобы съемки начались с фотографирования одной только королевы на фоне задника с изображением свода Вестминстерского аббатства. Он решил, что именно так нужно изображать королеву соло – во всем ее величии, с державой и скипетром. «Освещение было совсем не таким, как мне хотелось, но времени на корректировку не осталось; была дорога каждая секунда».

Он работал со старомодным фотоаппаратом с вертикальной загрузкой фотопластин, установленным на треноге, а также с зеркальной камерой Rolleiflex с двумя объективами, которую постоянно носил на ремешке на шее. Когда нужно было поменять пленку, Битон брал уже заряженный фотоаппарат одного из помощников. «Я щелкал очень быстро, – позднее писал он, – но у меня было лишь смутное представление о том, снимаю я на черно-белую или на цветную пленку и правильно ли выставляю экспозицию». Он также обеспокоился тем, что объект съемки «под мантией и короной выглядел чрезвычайно миниатюрным, нос и руки у королевы замерзли, а глаза устали». «Да, – сказала она ему в ответ на вопрос, – корона действительно весьма тяжела». В контексте всего правления это была бы цитата из учебника истории, но в данный момент значение имела только фотография.

Каким-то образом заставив королеву повернуться вперед, а затем взглянуть на него, когда он фотографировал ее чуть сверху, Битон сумел также уговорить ее на одну из редких и ослепительных широких улыбок, демонстрирующих красивейшие зубы. Улыбающаяся Лилибет в черно-белом варианте прекрасно сочеталась с торжествующим, полным чувства собственного достоинства монархом, которого он заснял в цвете несколькими минутами ранее. И никаких мешков под глазами – эти две фотографии стали шедеврами на века!

Теперь настал черед фотографироваться мужу героини. По мнению Битона, «он отнесся к этой процедуре весьма настороженно». Общаясь с герцогом Эдинбургским, фотограф определенно чувствовал себя не в своей тарелке, напуганный его саркастическими шутками и «губами, скривившимися в улыбке так, что это буквально внушало мне страх божий. Я понимал, что он меня не любит и не одобряет моих действий… Возможно, он был разочарован тем, что сегодня эту работу выполняет не его друг Барон…»

Одна из фрейлин, леди Энн Коук, которая знала о соперничестве Битона с Бароном, поняла, что Битон был раздражен тем, как герцог явно пытался взять под свой контроль или, возможно, даже саботировать процесс съемок, «постоянно указывая, кто должен сидеть здесь, а кто – там». Она восхищалась учтивостью и умением фотографа держать себя в руках. «Сесил просто остановился, – вспоминала она, – и очень вежливо и твердо спросил: „Может быть, вы их сфотографируете, сэр?” Больше с герцогом проблем не было». Пытаясь сохранить контроль над ситуацией, Битон особенно тщательно работал над серией одиночных снимков Филиппа. Позднее он с гордостью записал в дневнике, что ему удалось показать герцога в военно-морской форме «чрезвычайно привлекательным».

«А что нам теперь делать?» – спросила королева. «Вы не могли бы стать в угол?» – быстро ответил Битон, о чем сразу же пожалел. «В угол?» – переспросила Елизавета, широко открыв глаза от его тона, но не выказывая обиды.

«Я попытался, – писал Битон, – за несколько секунд, которые были в моем распоряжении, сохранить контроль над ситуацией (так водевильный комик устанавливает контакт с аудиторией)». В результате он был вознагражден фотографиями, на которых герцог Эдинбургский выглядит «чрезвычайно привлекательным».

Наконец, пришло время заключительного сеанса – Битон сделал фотографии шести фрейлин, расположившихся вокруг своей королевы. Для этого Патрик Мэтьюз и команда Vogue в другом углу зала установили диван и поставили вокруг него освещение. «Вы, должно быть, устали, мэм?» – спросил потом Битон королеву. «Да, – просто ответила она, – но это последнее, что нам нужно было сделать», – и с этими словами ушла по коридору вместе с Филиппом, детьми, остальными членами семьи и служанками. Они снова вышли на балкон, чтобы посмотреть, как над ними пролетают самолеты ВВС Великобритании. Оставшись одни во внезапно опустевшей Зеленой гостиной, Сесил и его сестра нашли тот бокал с шампанским, из которого пила королева, и вместе допили его, провозгласив тост в честь королевы. Однако они чувствовали разочарование.

«Я был несколько неудовлетворен… – признавался мемуарист. – Хорошо это или плохо, но у меня был шанс, и я его использовал… Я чувствовал, что это мое достижение, но это ощущение весь день медленно покидало меня. Теперь я думал о том, есть ли там у меня вообще какие-нибудь стоящие фотографии. Я понимал, что, за исключением съемок королевы-матери и ее внуков, ни разу не испытал вдохновения, не оторвался от земли. Большая часть моих фотографий была вымучена; я не мог себе представить, что им будет сопутствовать успех».

Сесил с сестрой побрели домой под дождем, чувствуя себя «совершенно разбитыми». Им нужно было закончить серию статей и интервью для изданий в Австралии и Канаде о впечатлениях Сесила за весь сегодняшний длинный день. Но в три часа ночи, после восстанавливающей процедуры в виде еды и напитков, которые он поглотил на вечеринке в посольстве Франции, Битон позвонил в студию и обнаружил, что все в полном восторге от цветных фотографий королевы – главного объекта съемок. А когда рано утром он пришел в студию, чтобы убедиться в этом лично, то был «очень удивлен тем, как много фотографий оказались превосходными». Помощники поддержали это мнение. Сюрреалистичный, почти голливудский характер придуманных Битоном декораций аббатства и студийное освещение по отдельности могли показаться искусственными и даже изнеженными – что, несомненно, и ожидали увидеть герцог Эдинбургский и поклонники реалистической школы Барона.

Как показали финальные снимки, жесткая фигура королевы в мантии с регалиями на переднем плане и убежденность, которая сквозила в чертах ее лица, одновременно торжествующего и улыбающегося, заставили ее образ засиять каким-то трансцендентным светом. Это и была привидевшаяся Елизавете в детстве «дымка восхищения» – или, как описал ее другой критик, «странно преображающее сияние, окружающее того, кто восседает на троне». Фотопортреты, сделанные за доли секунды Сесилом Битоном в июне 1953 года, оказались достойны сравнения с массивными коронационными картинами прошлых веков, над созданием которых месяцами трудились выдающиеся художники.

Теперь оставалось только срочно доставить отпечатки и листы с контрольными образцами во дворец, чтобы отобранные фотографии были одобрены для публикации, а затем распространить эти снимки по всему миру. «Остаток недели был для меня сплошным кошмаром, – писал Битон. – Мы пытались предоставить прессе необходимое количество фотографий. Многочисленные курьеры в разных комнатах дома моей матери ждали еще одного посыльного, который так и не приехал. Я сорвал голос разговорами по телефону». Буквально в последнюю секунду перед отправлением поезда с вокзала Ватерлоо в пятницу вечером измученный фотограф заскочил в вагон и отправился в деревню, где, растянувшись в своем кресле после недели ударной работы, ставшей неделей достижений, увидел – впервые – результаты своего труда: «Одна из моих фотографий королевы была помещена на первой полосе газеты Evening News!»

6. «Гелигнит». Принцесса и пилот

Магическое воздействие, оказанное на нацию коронацией Елизаветы II, было разрушено с поистине невообразимой скоростью. Фактически это произошло в считанные минуты после коронации. Когда свита королевы 2 июня 1953 года выезжала из Вестминстерского аббатства после окончания исторической церемонии, принцесса Маргарет игриво сняла невидимую пушинку с мундира симпатичного инспектора недавно сформированного отряда ВВС Великобритании, находившегося в распоряжении ее матери. Это был полковник авиации Питер Таунсенд, кавалер ордена «За выдающиеся заслуги» и креста «За выдающиеся летные заслуги». Принцесса с таким кокетством провела рукой в белой перчатке по наградам, висевшим над нагрудным карманом героя войны, что это привлекло внимание наблюдавшего за процессией журналиста. Кто тогда думал, что этим легким жестом принцесса повернет историю правления нового монарха в сторону куда более темных и более сложных перспектив! «Тогда для нас это ничего не значило, – много лет спустя говорил Питер Таунсенд журналистке Джин Рук. – Наверное, это была пушинка с шубы какой-нибудь вдовствующей знатной дамы, которая присутствовала на церемонии в аббатстве».

Так или иначе, в 1953 году роман принцессы Маргарет с разведенным мужчиной спровоцировал те же религиозно-политические конфликты и такие же изменения социальных взглядов, которые потрясали монархию в 1936 году.

«Тогда я не придал этому никакого значения», – вспоминал Таунсенд. Но вот пресса – она придала этому случаю очень большое значение и сделала из него собственные выводы. «Убрать пушинку с костюма мужчины – жест не менее интимный, чем поцелуй, – замечает Билл Мэттисон, язвительный репортер, специализирующийся на грязных историях. Создатель сериала Питер Морган изобрел этого персонажа для того, чтобы ярче показать скандал вокруг королевской семьи, который вспыхивает в шестом эпизоде сериала «Корона», названном «Гелигнит». – Более интимный, так как подразумевает, что поцелуй уже был».

Принцесса Маргарет впервые увидела Питера Таунсенда в феврале 1944 года, когда ей было 13 лет и она носила короткие носочки. Иными словами, она была ровно в том же возрасте, в котором ее старшая сестра познакомилась с Филиппом и полюбила его. Но если роман Лилибет с Филиппом с годами перерос в брак, который обеспечил прочную основу для королевской семьи, то роман Маргарет с разведенным мужчиной в рекордно короткие сроки привел к таким же разногласиям и скандалам, как те, которые вызвали приснопамятный кризис 1936 года. «Как показывает история, когда кто-то из этой семейки влюбляется в разведенных, – говорит Билл Мэттисон своему редактору, – жди или Реформации[27], или отречения».

В 1944 году две юные принцессы прятались в засаде, надеясь хотя бы мельком увидеть симпатичного нового служащего королевского дворца. Предания двора рассказывают о слишком пророческой реакции 18-летней Елизаветы, которая, увидев нового шталмейстера, якобы сказала: «Эх, не повезло: он женат!» Полковник авиации Таунсенд прибыл во дворец 29 февраля 1944 года в качестве конюшего нового типа – героя войны, который будет нести службу и находиться рядом с королем.

Придворный чин конюшего (шталмейстера) был мужским эквивалентом звания фрейлины. Это была идея Георга VI – на время войны заменить часть фрейлин конюшими, которые заслужили это своей доблестью, да и просто достойны того, чтобы какое-то время пожить комфортной жизнью в компании монарха.

1950 год. Питер Таунсенд в кабине самолета для воздушных гонок, изготовленного при спонсорской поддержке принцессы Маргарет. Полковник авиации был награжден орденом «За выдающиеся заслуги» и крестом «За выдающиеся летные заслуги», а также отмечен шевроном за участие в боевых действиях во время Второй мировой войны.

Таунсенд был боевым летчиком, отличившимся во время Битвы за Британию, то есть в авиационных сражениях Второй мировой войны начала 1940 года. Он командовал эскадрильей истребителей Hurricane и Spitfire. За плечами у молодого полковника были быстрая и блестящая карьера (он сбил 11 вражеских самолетов, дважды сбивали его) и короткий период психологического перенапряжения, который тогда называли нервным срывом. Он обладал внешностью кинозвезды, изобилием тонкого, легкого, изменчивого шарма и умением его раскрывать. «Он был похож на Жана-Луи Барро, – вспоминал будущий придворный художник королевы сэр Оливер Миллар, имея в виду известного своей энергичностью французского театрального актера того времени. – Вы так и ждали, что он вот-вот запрыгнет на ближайшую люстру».

1946 год. Принцесса Маргарет (16 лет), король Георг VI, королева Елизавета, Питер Таунсенд (32 года) и принцесса Елизавета (20 лет) посещают театральное представление в лондонском Вест-Энде. В то время Таунсенд был королевским конюшим.

Таунсенд происходил из уважаемой семьи «строителей империи». Он окончил частную школу Хейлибери, которая была основана для обучения сыновей сотрудников Британской Ост-Индской компании. В 1940-х годах самым известным выпускником этой школы считался лидер Лейбористской партии Клемент Эттли, который осознал свою социальную ответственность, работая в Миссии Хейлибери – программе помощи, которую школа финансировала и реализовывала в лондонском районе Ист-Энд.

Дед Таунсенда был генералом Британской Индийской армии, а его отец – заместителем верховного комиссара Бирмы. Юный Питер вырос «среди тигровых шкур и медных гонгов» и отличался сильной тягой к служению обществу, которая сочеталась с тонкой душевной организацией – не без влияния восточной мечтательности и мистицизма. Его решение пойти служить в военную авиацию, которая в 1930-х годах считалась непрестижной, было едва ли не формой бунта. «В то время, – вспоминал он, – это было не совсем подходящее место для приличного молодого человека». Изначально срок службы Таунсенда во дворце должен был составлять всего три месяца, но он пробыл там почти десять лет. Для короля Георга VI, который, как и его спокойный и способный молодой помощник, заикался и обожал военную авиацию, отзывчивость Таунсенда стала бальзамом, что помогал ему справляться с болезнью (а королю становилось все хуже). Георг VI относился к Питеру, как его вскоре стала называть вся семья, как к сыну, которого у него никогда не было. Супруга короля тоже была рада опереться на помощь нового конюшего. «У Питера было одно качество, которое одновременно представлялось загадочным и привлекательным: некоторая «потерянность», – вспоминал Оливер Миллар. – И это качество как-то очень хорошо подходило к «осеннему» характеру последних лет Георга VI. Казалось, Питер был не особенно земным человеком – может быть, это было обусловлено его необычной внешностью и его неизменным дружелюбием, совершенно искренним. Но, как оказалось, именно эти качества сделали ситуацию очень опасной».

Первой жертвой королевской милости оказался романтический и поспешный брак летчика-аса. Его жена Розмари быстро разочаровалась в муже, который оставил ее одну с двумя маленькими детьми, а сам теперь играет в карты во дворце и посещает оперу с большой семьей, которая его «усыновила». После свадьбы принцессы Елизаветы Таунсенд действительно фактически оказался в старом семействе Виндзоров в роли старшего брата. Формула «мы вчетвером», к которой любил обращаться Георг VI, теперь была представлена отцом, матерью, Маргарет и Питером. «В каком-то смысле король и королева поощряли это сближение», – вспоминал друг Филиппа Майк Паркер.

Чтобы оставить Таунсенда при дворе и подчеркнуть его заслуги, Георг VI в конце концов пожаловал полковнику авиации высокую придворную должность: из конюшего он стал заместителем дворцового эконома. Это была очень хлопотливая должность, и она предполагала не только руководство водителями, слугами, поварами и уборщицами, которые с рассветом приступали к работе во дворце. Таунсенд также должен был выступать в качестве мастера на все руки в любое время дня и ночи во всех поездках королевской семьи, которые включали в себя посещение резиденций в Виндзоре, Сандрингеме и Балморале. Он должен был организовывать каждый прием пищи за королевским столом и помогать в организации столь любимых королевским семейством пикников на свежем воздухе. Один человек, позже занимавший этот пост, подсчитал, что уже только эти так называемые праздничные обязанности отрывали его от жены на 90 дней и ночей в году, – и через пять лет такой работы добровольно ушел в отставку.

В старину придворные такого ранга женились на женщинах, которые принимали такую разлуку как должное, ведь королевская служба рассматривалась как разновидность военной. Но ни Питер, ни Розмари Таунсенд с таким положением вещей смириться не смогли. Один придворный оставил характерные воспоминания о вечеринке по случаю дня рождения одного из сыновей Таунсенда, которая проходила в его уютной резиденции в Виндзоре (когда-то это был загородный дом королевы Аделаиды, супруги короля Вильгельма IV).

Внезапно зазвонил телефон, и Таунсенда спросили, не поедет ли он на верховую прогулку с принцессой Маргарет. Несмотря на то что у Таунсенда был выходной, он собрался и поспешил уйти… Розмари, со своей стороны, стала искать утешений вне брака. Когда пара разводилась, именно она взяла на себя юридическую роль виновной стороны и не стала оспаривать свою измену с Джоном де Ласло, сыном светского художника-портретиста Филиппа де Ласло. Через несколько месяцев после этого она вышла за него замуж (это был второй из трех ее браков). Развод был оформлен вскоре после смерти Георга VI, так что Таунсенд стал холостяком как раз тогда, когда принцесса Маргарет также переживала не лучшие времена в своей жизни.

«После смерти короля возникло ужасное ощущение, что ты находишься в какой-то черной дыре», – откровенно признавалась обычно невозмутимая принцесса королевскому историку Бену Пимлотту сорок лет спустя.

Иными словами, Маргарет, которая часто показывала себя как более заносчивая особа, чем ее старшая сестра, могла быть и более уязвимой. Так общая потеря и общая боль связали принцессу и героя войны.

Согласно нескольким источникам, их роман мог начаться еще в 1947 году, когда Таунсенд и Маргарет вместе совершали королевское турне по Южной Африке, и тайна этой истории берет свое начало именно оттуда. Но, по словам Таунсенда, только в начале 1953 года, за несколько месяцев до коронации, случился переломный момент: однажды они оказались наедине в Виндзорском замке, когда остальные члены семьи уехали в Лондон. «Она слушала меня, не проронив ни слова, – вспоминал Таунсенд в мемуарах «Время и шанс». – Я очень тихо рассказал ей о своих чувствах. В ответ она просто сказала: „Я чувствую в точности то же самое”».

Маргарет почти сразу рассказала все сестре. Ответ новой королевы был слегка обнадеживающим – и определенно сестринским. «Через несколько дней, – вспоминал Таунсенд в мемуарах, – Ее Величество пригласила нас обоих провести вечер с ней и принцем Филиппом в Букингемском дворце». Две молодые пары общались по-дружески и на равных, обеих сестер сопровождали храбрые и красивые военные, и Таунсенд позже вспоминал, что вечер прошел в атмосфере неформальной поддержки. Никто не преуменьшал проблем, стоявших перед ними, но Филипп старался разрядить обстановку с помощью остроумия, которое стало его фирменным знаком. Сама Елизавета была более замкнутой, но Таунсенд был впечатлен ее «трогательно простым и сочувственным воспринятием того тревожного факта, что ее сестра меня любит». Однако когда Таунсенд сидел за королевским столом, ему «пришла в голову мысль, что королева, при всей своей доброжелательности, вероятно, затаила в душе и немало беспокойства».

В эпизоде под названием «Гелигнит» (мощное взрывчатое вещество, также называется «гремучий студень». – Прим. пер.) Питер Морган представил себе разговор, который королева могла бы вести с мужем той ночью перед отходом ко сну. Елизавета пытается всеми силами поддержать свою сестру, а Филипп указывает на трудности, начиная с параллелей с Эдуардом VIII: «Ты уже забыла о катастрофе, которую спровоцировал твой дядя?» – «Тут ситуация другая», – защищаясь, отвечает Елизавета. «Член королевской семьи, – возражает Филипп, – и некто в разводе. Не находишь ничего общего?» Он также отмахивается от возражений Елизаветы о том, что Питер не был виноват в разводе. «Нет. Не может быть невиновной стороны», – наносит он ответный удар. В качестве последнего аргумента Елизавета говорит, что Таунсенд «хорошо влияет на Маргарет». «Разве? – мрачно отвечает Филипп. – Будь это так, он бы давно помирился с женой и оставил бы Маргарет в покое».

В реальной жизни это горькое лекарство прописал Питеру Таунсенду Томми Ласеллс. Когда Таунсенд обратился за помощью к ветерану-придворному, тот даже не пытался изобразить сочувствие. «Вы или безумец, или злодей», – мрачно заявил личный секретарь. Королеве Ласеллс посоветовал немедленно удалить полковника авиации из дворца – и как можно дальше. Лучше всего подобрать для него пост в какой-нибудь далекой стране.

Впрочем, Елизавета, единственная сестра Маргарет и ее самое близкое доверенное лицо, отказалась проявлять такую жестокость. Она согласилась с тем, что Таунсенд не может больше оставаться в Кларенс-хаусе, но проигнорировала несколько предложений отправить его куда подальше и выбрала должность, на которой он часто и открыто будет входить в непосредственный контакт с ней самой: она сделала Таунсенда одним из своих личных конюших. Это был жест, которым она поддержала Маргарет, хотя, учитывая, что с коронации прошло всего несколько месяцев, для Елизаветы было бы вполне разумным попросить пару пока сохранить все в секрете и подождать развития событий.

Небрежный жест, который позволила себе Маргарет в день коронации, был плохой благодарностью за понимание ее старшей сестры, поскольку нарушал ключевой элемент соглашения – роман сейчас должен оставаться в секрете. Прежде чем смогла бы появиться хоть какая-то перспектива свадьбы, о которой мечтала Маргарет, за кулисами, особенно на Даунинг-стрит, предстояло многое поменять, и любая огласка повредила бы всем участникам событий. Была она осознанной или нет, публичная демонстрация Маргарет «права собственности» в любом случае воспринималась как поступок обиженной младшей сестры, отодвинутой на второй план. Как однажды пожаловалась Елизавета своей няне Кроуфи, «она всегда хочет то, что есть у меня». 2 июня 1953 года Елизавета II получила свою корону, но принцесса Маргарет получила своего мужчину, и, покидая сцену великого триумфа сестры, она не смогла удержаться от демонстрации собственного «талисмана».

Последовала любопытная пауза. На следующий день американские газеты сообщили об «инциденте с нежной ручкой», как стали называть случившееся. Посыпались предположения об отношениях пары, которые публиковались в течение нескольких месяцев. Британская пресса, как и в случае отречения, первое время хранила молчание.

Но это самоограничение продлилось менее двух недель, и когда 14 июня плотина прорвалась, то произошло это с типичным для Флит-стрит фарисейством – газеты только повторяли зарубежные слухи о любви Маргарет к разведенному мужчине: «Наступило время сообщить британскому обществу о том, что… и т. п.». Такая подача материалов предполагала, что слухи вполне могли оказаться ложными. «Совершенно немыслимо, – заявляли «знающие» люди, – что принцесса, дочь короля, третья в линии наследования, может даже подумать о браке с мужчиной, который прошел через суд по бракоразводному делу. Полковник авиации Таунсенд является невиновной стороной… Но его невиновность не может изменить того факта, что брак между ним и принцессой Маргарет противоречит всем королевским и христианским традициям».

Уинстон Черчилль, находившийся в своем поместье Чартуэлл в графстве Кент, отреагировал на эти новости на удивление благодушно. «Не нужно ставить препятствий течению подлинной любви», – доброжелательно заявил премьер-министр Томми Ласеллсу, который прибыл к нему на «военный совет». Почему бы молодой прекрасной принцессе не выйти замуж за красавца и героя войны? Клементине Черчилль пришлось напомнить своему сентиментальному мужу, что в 1936 году он уже совершал подобную ошибку, и тогда его поддержка Эдуарда VIII и госпожи Симпсон оказалась непопулярной и политически неверной – а здесь явно просматривались параллели с отречением. И зачем тогда было заставлять страдать герцога Виндзорского, если теперь его племяннице разрешают выйти замуж за разведенного мужчину?

Как и в 1936 году, первым шагом к решению проблемы стало изгнание, на этот раз временное. Было решено направить Таунсенда военно-воздушным атташе в посольство Великобритании в Брюсселе. Он должен был стать разведчиком и коммерсантом в одном лице: сообщать Лондону о том, что происходит в бельгийской авиации, и выявлять коммерческие возможности для британской авиационной промышленности. Маргарет же придется отложить решение о браке до августа 1955 года, когда ей исполнится 25 лет. С этого момента на нее не будет распространяться действие Закона о браках британской королевской семьи от 1772 года, который требовал для такого брака согласия королевы. Другими словами, требовалось согласие премьер-министра и Кабинета министров, поскольку вопрос представлял общественный интерес, требовал обсуждения и в конечном счете являлся политическим.

Судя по тому, что писали газеты, общественное мнение в целом высказывалось за разрешение этой паре вступить в брак. 13 июля 1953 года газета Daily Mirror с невиданной дерзостью напечатала на первой полосе бюллетень «голосования» под названием «Опрос о принцессе», в котором вопрос был сформулирован следующим образом: «Полковник авиации Питер Таунсенд, 38-летний летчик, участвовавший в Битве за Британию, был признан невиновной стороной в деле о разводе. Он получил опеку над двумя своими детьми, а его бывшая жена недавно снова вышла замуж. Если принцесса Маргарет, которой сейчас 22 года, того пожелает, может ли она выйти за него замуж?» Не менее 70 000 читателей взяли на себя труд вырезать этот «бюллетень», заполнить его и отослать в редакцию, заплатив за каждое письмо полпенни. В результате Daily Mirror поставила мировой рекорд по массовости опроса: по данным газеты, «за» было подано 67 907 голосов, «против» – только 2 235. Совет по делам печати, организация, недавно созданная «для добровольного саморегулирования британской журналистики», незамедлительно объявил газете выговор за проявленную дерзость.

Конечно, были некоторые причины сомневаться в том, что 67 907 человек, проголосовавших «за» в опросе Daily Mirror, отражали мнение большинства населения страны, которая в 1953 году все еще оставалась консервативной и находилась под довольно сильным влиянием традиционных религиозных ценностей. Для сравнения: газетный опрос, в ходе которого двумя годами ранее задавался вопрос, можно ли молодым людям заниматься сексом до вступления в брак, показал, что за целомудрие мужчин проголосовали 52 %, женщин – 63 % опрошенных. Причины, по которым люди выступали против добрачного секса, варьировались от «Брак должен стать для них новым опытом» до суждения «Люди не вступали бы в брак, если бы могли получить «это» без него». Да, прихожан церкви становилось меньше, но люди по-прежнему ожидали, что общественно значимые фигуры, особенно члены королевской фамилии, будут «подавать хороший пример». «Жизнь, особенно жизнь тех, кто занимает высокие посты, не предназначена для удовлетворения своих амбиций, – писал 20 июля 1953 года в Daily Mirror читатель С.М.М. из Клапем-Коммон. – Отказ принцессы Маргарет вступить в такой брак стал бы прекрасным примером и доказательством того, что она исповедует веру Англиканской церкви». «Законы Англиканской церкви говорят о разводе вполне определенно[28], – соглашался с ним П. Ф. Холл из Джерардс-Кросс в той же колонке «Переписка с читателями». – Предположить, что христианка может нарушать эти законы по велению своего сердца, – это все равно что допустить, что она может украсть какую-то вещь только потому, что ей этого захотелось».

Принцесса Маргарет

(1930–2002)

Ранее принцесса Маргарет Роуз, впоследствии графиня Сноудон

В первом сезоне сериала ее роль исполняет Ванесса Кирби.

«Она уже публичная фигура, – размышлял Генри Ченнон, который был ошеломлен видом элегантной, но дерзкой 18-летней принцессы Маргарет, гордо выступавшей на скачках 1949 года в Аскоте в своем самом модном костюме. – И мне интересно, что с ней будет? Вокруг нее уже витает дух Марии Антуанетты».

Когда до Маргарет донесли этот комментарий, принцесса сделала вид, что не поняла, о чем речь. «Интересно, что он имел в виду?» – спросила она. Спросила, конечно, неискренне, ибо каждая королевская особа знает поучительную историю о своенравной французской королеве, которая заигралась в пастушку[29] и попала на гильотину. Нетрудно было провести параллели между свитой Антуанетты, обожавшей наслаждения, и компанией друзей принцессы Маргарет, которая в 1940-х и 1950-х годах до утра кутила по лондонским ночным клубам, а сама принцесса пыталась по велению своего сердца, нарушая все церковные каноны, выйти замуж за разведенного мужчину. «Ах, как это ужасно – скучать!» Таков был девиз Марии Антуанетты, и Маргарет определенно ему следовала.

Полковник авиации Питер Таунсенд

(1914–1995)

В первом сезоне сериала его роль исполняет Бен Майлз.

В феврале 1940 года пилот британского истребителя Питер Таунсенд сбил немецкий бомбардировщик – это был первый самолет, упавший на землю Британии со времен Первой мировой войны. После двадцати месяцев упорных боев не на жизнь, а на смерть он уволился с действительной службы, получив орден «За выдающиеся заслуги», крест «За выдающиеся летные заслуги», шеврон участника войны – и измотанные нервы человека, преследуемого вечным страхом. «Из меня ушла жажда борьбы, – писал он. – Я сам устремился к покою».

Беспечные и безрассудные приключения, которыми отмечена вся его жизнь, оставили ему на память многочисленные шрамы. Из руин поспешного брака, заключенного в годы войны, вырос его злополучный роман с принцессой Маргарет и ряд боев, в которых он так и не смог победить. Это были схватки с британскими придворными, политиками и, наконец, с самым беспощадным противником – британской прессой. В таком бою Таунсенд демонстрировал наивную храбрость, честность и неизменную вежливость, которые снискали ему доверие Георга VI – а королю всегда было нелегко угодить. Но можно ли считать, что «дорогой Питер» предал это доверие, когда взял дочь короля в путешествие на небеса, откуда ни один из них не мог надеяться вернуться на землю невредимым?

Уинстон Черчилль знал, сколько депутатов-тори могли бы поддержать его решение, но, трезво поразмыслив, решил, что в 1953 году у него нет шансов убедить Кабинет одобрить брак Маргарет с Таунсендом. И это притом, что даже среди самих министров были люди разведенные – хотя бы Энтони Иден, второй человек в правительстве, который недавно повторно женился (между прочим, на этот раз на племяннице Черчилля). Маргарет придется отложить получение подарка еще на два года – и это стало проблемой для молодой женщины, привыкшей немедленно добиваться своего.

«Я уникальна, – так якобы однажды сказала принцесса Маргарет за обедом, не сообщив, кстати, ничего особенного. – Я дочь короля и сестра королевы». В этой формулировке выражена самая суть источника несчастий младшей сестры королевы, всю свою жизнь пытавшейся найти такую собственную идентичность, которая бы ее удовлетворяла. Невероятная привилегия, полученная по праву рождения, могла бы стать платформой для такого поиска, но эта привилегия так и не была полностью реализована. Принцесса всегда была недовольна своим положением, и об этом сохранилось немало закулисных свидетельств.

Так, например, в 1937 году, когда шестилетняя Маргарет примеряла одеяния для церемонии коронации отца, она пришла в ярость, обнаружив, что пурпурный бархатный шлейф ее парадного платья, окаймленный горностаем, оказался немного короче, чем у старшей сестры. «Это нечестно!!!» – закричала она и в истерике бросилась на пол. Только когда ей с трудом объяснили, что шлейфы сестер пошиты в точности по их росту, а Лилибет почти на четыре дюйма выше, принцесса успокоилась, и то с большой неохотой. «Как хорошо, – шептались придворные, – что Маргарет – это младшая сестра…»

1943 год. 13-летняя принцесса Маргарет Роуз наблюдает, как ее 17-летняя сестра Елизавета обращается по радио к детям империи во время Второй мировой войны. На этом этапе их жизни Маргарет была второй в порядке наследования престола.

В зрелом возрасте, по словам Энн де Курси, биографа лорда Сноудона, комплекс неполноценности Маргарет проявился в ее недостаточном внимании к персоналу Кларенс-хауса, резиденции, которую она делила с матерью. Так, если в Букингемском дворце проходил рождественский вечер, на который были приглашены слуги из Кларенс-хауса, то королева-мать делала все для того, чтобы в этот день поужинать где-нибудь в другом месте, или заказывала на ужин что-нибудь легкое, чтобы ее слуги могли попасть на вечеринку. Принцесса Маргарет, напротив, решала в таких случаях устроить себе полноценный ужин. Такое упрямство, предполагает де Курси, «может объясняться тем, что, в отличие от королевы-матери и нынешней королевы, которые последовательно были первыми леди страны, принцесса Маргарет всегда шла под вторым номером и всегда была полна решимости подчеркивать свой королевский статус». С другой стороны, Кеннет Роуз, доверенное лицо и биограф короля Георга V, пытался храбро защищать весьма противоречивое поведение принцессы. «Мы не проявляем недостатка сочувствия, – однажды заявил он, – к тем, кто не получил достойного образования по таким социальным причинам, как бедность или цвет кожи. Но подобные недостатки имеются на обоих краях социальной шкалы».

«Принцессы Елизавета и Маргарет Роуз не получили систематического образования с его строгими требованиями и регулярными экзаменами. Они никогда не ходили в школу, и это обстоятельство определенно оставило неудовлетворенной… младшую из сестер». Из частных разговоров с принцессой Кеннет Роуз понял, как сильно ее возмущало то, что ей не разрешили сопровождать старшую сестру (или последовать ее примеру в более зрелом возрасте), когда в начале 1940-х годов Елизавета начала изучать историю Конституции в Итонском колледже под руководством проректора Генри Мартена. Ведь тогда следующей в линии наследования была именно Маргарет.

Ее бабушку, королеву Марию, также очень волновал вопрос о том, что домашнего обучения девочкам может оказаться недостаточно. «Королева Мария пыталась сделать уроки принцессы более насыщенными, – вспоминал Роуз, – но королева Елизавета не считала образование чем-то жизненно необходимым [для женщин]».

Роуз рассказывал, как бывшая принцесса Мэй Текская, сама женщина чрезвычайно образованная и хорошо разбирающаяся в изящных искусствах, подняла этот вопрос в беседе со своей невесткой королевой Елизаветой. Но в данном случае зерна упали на каменистую почву. «Я не понимаю, о чем она беспокоится, – рассказывала позже своим друзьям королева Елизавета. – Вот мы с сестрами получили домашнее образование у гувернанток, и все удачно вышли замуж. А одна так и очень удачно!»

К чести Маргарет, она прилагала большие усилия для самообразования, особенно в гуманитарных дисциплинах, которые разжигали ее воображение: история, искусство, архитектура, танцы, музыка и театр. Похоже, она была инициатором знаменитых Виндзорских пантомим времен войны, выросших из скромной рождественской пьесы, которую принцессы разыграли с детьми, эвакуированными во время Рождества, в декабре 1940 года. Маргарет тогда спела гимн «Кроткий нежный Иисус» настолько трогательно, что ее отец заплакал. «Я почти все время плакал», – написал король в своем дневнике, и когда Мэрион Кроуфорд предположила, что девушки могут попытаться в следующем году поставить что-то еще более амбициозное, то младшая Маргарет ухватилась за эту идею. «С этого момента, – писала позже гувернантка, – у меня не было ни секунды покоя. Маргарет меня постоянно преследовала и по дюжине раз в неделю обращалась ко мне со словами: «Кроуфи, ты же обещала, что…»

Десятилетняя девочка была так увлечена, что начала разрабатывать костюмы и декорации и уговаривала отца до тех пор, пока тот не дал разрешение на подготовку масштабных постановок пантомимы, которые с блеском прошли на Рождество в Виндзоре во время войны. Она также серьезно занималась музыкой, в частности фортепиано. Принцесса Маргарет Роуз (в подростковом возрасте она отбросила вторую часть имени) взрослела быстрее, чем ее старшая сестра. Она с радостью отказалась от пальто с бархатным воротничком и носков до щиколотки – знаков детства. Ей еще не было четырнадцати, когда в июле 1944 года она произнесла свою первую публичную речь. Это случилось во время посещения бесплатной Королевской школы в Виндзоре, названной в ее честь. В сопровождении матери она всегда чувствовала себя «ужасно слабой» от нервного напряжения и не получала от общения с ней никакого удовольствия. Самочувствие ее сильно улучшилось через два года, когда она впервые самостоятельно участвовала в открытии детского игрового центра Hopscotch Inn в Камдене, районе на северо-западе Лондона. «Ей ведь тогда было всего пятнадцать лет, – вспоминала Одри Рассел, направленная Би-би-си для освещения этого события в марте 1946 года, – но меня сразу поразила ее изумительная уравновешенность. Я думаю, что она очень старалась следовать примеру своей матери, со всеми разговаривая ровным тоном и все время задавая вопросы. И это у нее получалось очень профессионально».

Апрель 1953 года. За два месяца до коронации Питер Таунсенд (стоит слева) среди членов королевской семьи во время любимой всеми пасхальной поездки на соревнования по конному троеборью в Бадминтоне, графство Глостершир. Королева (на первом плане справа) сидит рядом с принцессой Маргарет (держит сигарету с мундштуком).

К шестнадцати годам принцесса Маргарет часто демонстрировала свою самодостаточность, стильно одевалась в сшитые на заказ костюмы, носила дизайнерские шляпы, шелковые чулки и туфли на высоких каблуках, а вечером – длинные платья из шелка, атласа или шифона. Отец создал для нее собственный герб и специальную личную монограмму – заглавную букву М в классическом начертании под изображением короны. Красный оттиск этого герба стоял на всех ее личных канцелярских принадлежностях. «Помолимся… о принцессе Маргарет, – произнес священник церкви Крати замка Балморал, где в августе 1948 года отмечалось ее восемнадцатилетие. – Пусть Бог благословит ее и поможет ей преуспеть в достижении тех целей, которые она хранит в своем сердце». Любовь и брак Елизаветы уже стали достоянием истории, и теперь пресса обратила все свое внимание на утонченную младшую сестру: на кожу ее лица, «гладкую, как персик», на соблазнительную фигуру, на талию 45 сантиметров в обхвате, на ее ярко-голубые глаза («Это единственное, на что у меня стоит посмотреть», – однажды заметила Маргарет). Репортеры многозначительно называли ее губы «пухлыми» и «чувственными». В общем, если не тратить много слов, то следовало бы сказать, что тем свежим ингредиентом, который принцесса Маргарет привнесла в королевскую семью, стала сексуальная привлекательность. Но в открытую этого так никто и не сказал. О Маргарет просто говорили как об «одной из красивейших девушек своего поколения».

Она хотела, чтобы даже подруги делали перед ней реверанс и вежливо обращались к ней «мадам», но после нескольких порций джина с тоником становилась душой любой вечеринки.

Английский драматург, композитор, режиссер, актер и певец Ноэл Кауард был очень впечатлен, когда увидел ее в ноябре 1949 года на частном обеде в американском посольстве. «Принцесса Маргарет распевала песни, сидя за роялем, – записал он в своем дневнике. – И получалось это на удивление хорошо. У нее безупречный слух, ее техника проста, но она прекрасно чувствует ритм, а поет очень забавно». В другой раз Маргарет, которую позвали развлекать шотландского священнослужителя, приглашенного к ее родителям на чай, исполнила энергичную интерпретацию песенки «Я девушка, которая не может сказать ˮнетˮ» из мюзикла Роджерса и Хаммерстайна «Оклахома!» – к ужасу ее матери и восторгу отца. Он расхохотался, и это дало понять священнослужителю, что от него ожидают такой же реакции. «Espiègle», – только и смогла выдавить из себя королева Мария, которая оценила озорство своей внучки. Слово Espiègle – это французский вариант имени Уленшпигеля, героя немецкого фольклора, известного своей бесцеремонностью. «Она настолько забавна, – заметила королева, – что на нее невозможно сердиться». «Елизавета – моя гордость, – сказал однажды Георг VI, – а Маргарет – моя радость». Король сам подбивал непочтительную и активную младшую дочь с раннего возраста потакать своей дерзости. В этом сиянии родительского одобрения Маргарет стала куда более экстравертной личностью, чем Елизавета: менее серьезной, менее аккуратной, менее добросовестно – и в целом менее воспитанной.

В этом и была суть проблемы: принцесса Маргарет оказалась попросту избалованной. Старшие потакали ей, потому что она была забавной, но еще и потому, что считали нужным компенсировать ей ее роль «младшенькой» в королевской семье. В этом вопросе больше всех чувствовала себя виноватой принцесса Елизавета. Повар из особняка Йорков на Пикадилли, 145, который работал там в середине 1930-х годов, вспоминал, как старшая сестра изо всех сил старалась избавить Маргарет от выполнения трудных домашних обязанностей и брала их на себя.

Осознавая свое старшинство и преимущество, Елизавета, похоже, решила следовать семейной традиции и всегда быть с Маргарет «очень милой», тогда как на самом деле для Маргарет было бы лучше иметь «противную старшую сестру», которая бы время от времени ставила ее на место. «У нас только одна молодость, Кроуфи, – однажды сказала королева-мать гувернантке Мэрион Кроуфорд, которая работала в семье с конца 1940-х годов. Та пожаловалась, что после ночных прогулок Маргарет переворачивает все в доме вверх дном. – Пусть погуляет! Лилибет ушла, и ей здесь очень одиноко».

Маргарет действительно стала подолгу валяться в постели по утрам. Всю оставшуюся жизнь она обычно завтракала в десять – половину одиннадцатого. Эта привычка сложилась после долгих ночных кутежей с компанией молодых людей, которую в газетах называли «компания принцессы Маргарет». Никому из этих крайне энергичных и финансово независимых молодых людей не нужно было вставать ни свет ни заря. В компанию принцессы Маргарет входили бывший студент Итона Билли Уоллес; Колин Теннант, будущий лорд Гленконнер; Сонни Блэндфорд, будущий герцог Мальборо, и суперактивная американка Шарман Дуглас, дочь посла США в Великобритании Льюиса Дугласа. «Высоко закидывает ноги принцесса Маргарет!» – гласил заголовок одной из газетных статей, в которой описывался бал в американском посольстве. Принцесса, ее первая фрейлина Дженнифер Беван, Шарман Дуглас и другие три ее подруги исполнили тщательно отрепетированный канкан, причем на всех девушках были пышные нижние юбки с рюшами, черные чулки в сеточку и шляпки с перьями. «Большие новости от принцессы Маргарет, – написал в своем дневнике Сесил Битон, который фотографировал девушку в 1951 году, в ее двадцать первый день рождения. – Она выросла… и выросла в независимую фигуру, которая проявляет больше признаков интереса к нетрадиционной [для королевской особы] жизни, чем любой член королевской семьи со времен Эдуарда, принца Уэльского». Несколькими годами ранее, в 1948 году, бывший посол Великобритании в Париже Дафф Купер после обеда в Букингемском дворце, на котором блистала Маргарет, высказался еще более определенно: «Прекрасная кожа, прекрасные глаза, прекрасный рот… Очень уверенная в себе девушка с большим чувством юмора… Она может попасть в беду и плохо кончить».

Оставляя в дневниках свои пророческие записи, и Битон, и Купер еще ничего не знали о Питере Таунсенде. Но существует по крайней мере один рассказ, из которого следует, что проблемы у Маргарет возникли годом ранее, во время королевского турне по Южной Африке, которое продолжалось с февраля по апрель 1947 года. «Мы каждое утро куда-то вместе ехали по этой чудесной стране, в чудесную погоду, – рассказывала принцесса своей наперснице. – Вот тогда я по-настоящему в него и влюбилась». Можно допустить, что тогда же она разлюбила королевскую власть, поскольку отречение было единственным возможным способом заполучить мужчину, которого она хотела видеть рядом с собой. Или все-таки принцесса Маргарет хотела остаться принцессой? Когда в июле 1953 года бравый полковник авиации отправился в Брюссель, у нее было еще чуть больше двух лет, чтобы принять окончательное решение.

Защитница веры

На каждой современной британской монете изображен профиль королевы Елизаветы II. Она также изображена на триллионах банкнот и почтовых марок, которые выпускались с 1952 года. Все это делает портрет королевы одним из самых тиражируемых изображений в истории человечества. Буквы, бегущие по ободку каждой монеты, указывают на религиозную природу ее власти; здесь может быть написано DG, что означает Dei Gratia, «Милостью Божией», а рядом могут располагаться сокращения вида FD, FID, а иногда DEF. Все это аббревиатуры титула королевы, написанного на латыни, – Fidei Defensor, «Защитница веры».

Этот исторический и религиозный титул, который впервые получил и с гордостью носил ее тюдоровский предшественник король Генрих VIII, указывает на то, что Елизавета II не обычный земной монарх. Полностью ее официальный титул звучит так:

«Елизавета Вторая, Милостью Божией Королева Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии и других ее земель и территорий, Королева, глава Содружества, Защитница веры».

Итак, особую роль в защите и управлении церквями Англии и Шотландии придает королеве связь с божественным – во всяком случае, с божественным правом. Вот поэтому Елизавета II и оказалась в таком затруднительном положении в 1953 году, когда ее сестра решила выйти замуж за разведенного мужчину.

Король Генрих VIII (1509–1547) со своей третьей женой Джейн Сеймур и его единственным сыном, будущим королем Эдуардом VI. Генрих очень гордился своей победой над Римом и завещал Эдуарду и всем последующим английским монархам носить титул «Защитник веры».

Fidei Defensor – титул, интересный во многих отношениях. Генрих VIII не присвоил его себе сам, а получил как награду от благодарного папы Льва X за издание в 1521 году богословского трактата, написанного анонимным автором (возможно, трактат написал для Генриха его будущий лорд-канцлер Томас Мор, казненный тем же Генрихом в 1535 году). Еще любопытнее, что трактат был решительно антипротестантским, назывался «В защиту семи таинств» и был направлен против Мартина Лютера, вдохновителя европейской Реформации. Папа римский с негодованием отозвал титул после того, как сам Генрих VIII последовал примеру Лютера и порвал отношения с Римом.

Младшая дочь Генриха королева Елизавета I (1588–1603) изменила в титуле своего отца слово «Глава» на сочетание «Верховный правитель» – на том основании, что главой Церкви может быть только сам Господь Бог.

Именно настойчивое и все растущее желание Генриха VIII развестись с Екатериной Арагонской, а также отказ папы римского его исполнить привели к английской Реформации и созданию в 1534 году Англиканской церкви. Что интересно, это не помешало ныне протестантскому английскому парламенту возродить папский титул и возложить его на Генриха в 1544 году. С тех пор этот титул гордо носят британские монархи и британские монеты. Когда в 1849 году в обращение была случайно выпущена монета в два шиллинга (флорин) с портретом королевы Виктории, но без заветных букв, это вызвало общенациональное возмущение, и в результате «безбожный флорин» был изъят из обращения. Другим религиозным титулом Генриха VIII значился титул «Глава Англиканской церкви», также дарованный ему парламентом, принявшим в 1534 году Акт о супрематии. Этот акт устанавливал независимость Англиканской церкви от Римско-католической и провозглашал короля «единственным верховным главой Англиканской церкви на земле». Таким образом, Генриха VIII фактически можно было назвать английским папой – или, точнее, кем-то вроде императоров Священной Римской империи, обладавших определенным авторитетом в религиозных вопросах, которые со времен императора Карла Великого претендовали на господство над Европой.

Изображение королевы Елизаветы II на аверсе – лицевой стороне – монеты достоинством в шесть пенсов, выпущенной в 1953 году. Надпись на латыни гласит: Elizabeth II Dei Gratia Regina – «Елизавета II, Милостью Божией Королева».

На оборотной стороне монеты (реверсе) – сокращенное написание титула «Защитник веры» на латыни, FID DEF, с национальными растениями Англии (роза), Шотландии (чертополох), Уэльса (лук-порей) и Ирландии (трилистник).

Мария, «католическая» дочь Генриха, во время своего краткого правления (1553–1558) отказалась от главенства над Церковью, но ее сестра королева Елизавета вернула себе титул в измененной форме. Теперь он звучал как «Верховный правитель» – на том основании, что главой Церкви может быть только сам Господь Бог.

В 1563 году в 37-й из «39 статей англиканского вероисповедания» были сформулированы полномочия Верховного правителя, которые действуют и сегодня: «Ее Королевское Величество обладает верховенством в Англии и всех ее владениях, и ей принадлежит верховная власть над всем имуществом этого королевства, будь то светское или церковное, во всех вопросах».

Прошедшее в Кентербери в 1563 году собрание англиканских архиепископов, епископов, деканов, архидьяконов и прокторов определило: «Мы не отдаем нашим властителям управления словом Божиим или таинствами». Другими словами, Верховный правитель не должен был проповедовать или излагать теологию. Так что, возвращаясь в 1953 год, можно сказать, что вопрос о разводе не был тем вопросом, по которому Елизавета II должна была иметь какое-то доктринальное мнение или личную точку зрения. Однако, будучи Защитницей веры и Верховным правителем Церкви, она должна была оберегать репутацию и авторитет церковных канонов или доктрин, «которые, как мы видим, – продолжает статья 37-я, – издавна были переданы Богом земным властителям в Священном Писании».

На своей коронации в июне 1953 года – даже размышляя о затруднительном положении, в которое только что поставили ее сестра и Питер Таунсенд, – Елизавета торжественно поклялась «поддерживать и нерушимо сохранять устои Церкви Англии и учение и практику ее, признанные таковыми в Англии». Таким образом, поскольку Церковь была настроена против развода, Елизавета не могла не последовать этому настроению. Церковные обязанности Короны «удвоились» в 1603 году, когда после смерти королевы Елизаветы I Яков VI Шотландский, он же Яков I Английский, переехал из Эдинбурга в Лондон.

Шотландская церковь признавала «Царем и Главой Церкви» Иисуса Христа, поэтому вопрос о титуле Верховного правителя на севере не стоял. Но с 1603 года обязанностью королей Англии в качестве правителей Шотландии стало «сохранять устои истинной протестантской религии в соответствии с законами, принятыми в Шотландии», что и было официально оформлено в 1707 году при подписании Акта об унии между Англией и Шотландией.

До сих пор британские монархи при восшествии на престол не упоминают Англиканскую церковь – это делается позже, когда они приносят клятвы при коронации. Но на Совете по престолонаследию, который обычно проводится на следующий день после смерти их предшественника, дается клятва защищать и поддерживать Шотландскую пресвитерианскую церковь. Елизавета II дала такое обещание на первом за период ее правления заседании Тайного совета Великобритании, то есть сразу после возвращения из Африки в феврале 1952 года.

В шестом эпизоде сериала Елизавета разговаривает по телефону со своей сестрой Маргарет: «Я предлагаю вам с Питером подумать о Шотландии… Шотландская церковь не рассматривает брак как таинство. У них не такие строгие правила на этот счет». В диалоге, придуманном Питером Морганом, Маргарет подхватывает эту идею: «Значит, мы могли бы даже обвенчаться в церкви?» «Надо проверить, – отвечает Елизавета, – но полагаю, что да… Это и мне облегчило бы жизнь». На самом деле «шотландский вариант» не давал Елизавете и Маргарет простого способа обойти эту дилемму. Развод и табу, действовавшие в его отношении в 1953 году, не были чем-то второстепенным. Церковь постоянно выступала против повторного брака разведенных людей, и Елизавета не могла не подчиниться тому, что говорили церковники. В конце концов, именно благодаря позиции Церкви Елизавета и заняла трон. Но главная ирония судьбы заключалась в том, что и возникновение Англиканской церкви, и положение Елизаветы, которая оказалась связанной постановлениями церковников, стали возможны только потому, что сам Генрих VIII хотел развода.

7. «Знание – сила». Scientia Potentia Est

Чернильницы и тетради… Изредка каркнет или блеснет глазом ручной ворон. В начале седьмого эпизода сериала «Корона» мы оказываемся в тускло освещенном кабинете ученого, где птица с иссиня-черным оперением прыгает среди стопок книг, расставленных на полках, столах и даже небрежно разбросанных по полу. Ворон понимающе наклоняет голову то в одну, то в другую сторону, и мы даже можем представить, как он взлетает и садится на плечо почтенного учителя, чтобы дружески клюнуть его в ухо. Нет, мы не отважились на путешествие в вымышленный мир Гарри Поттера. Мы оказались в прибежище историка Генри Мартена, эксцентричного хозяина ворона и проректора Итонского колледжа в Виндзоре.

Королевское ученичество. В апреле 1942 года, за десять дней до 16-летия Елизаветы, Георг VI начинает готовить свою дочь к исполнению одной из будущих обязанностей королевы. Она начинает знакомиться с правительственными документами, которые ей ежедневно приносят на просмотр в кейсах, обтянутых красной кожей, – «коробках».

«Исполнение Конституции завязано на двух силах…» – слышим мы в начале седьмого эпизода голос Генри Мартена, который объясняет молодой Елизавете понятия «деятельный» и «благородный». «Какая из них соответствует монаршей власти?» Но в этот момент его ученица, кажется, отвлекается на ворона, который теперь восседает на спинке кресла проректора. «Ваше Высочество?» – подталкивает он ее к ответу. «Благородная?» – следует запоздалый ответ. «Прекрасно, – с одобрением произносит Мартен. – Деятельная обладает властью вырабатывать и исполнять политику и отчитывается перед электоратом. То, что затрагивает всех, должно всеми и одобряться». Пока Елизавета восхищенно наблюдает за выходками ворона, проректор приближается к кульминационной точке своих рассуждений: «Две эти силы, Корона и Правительство, благородная и деятельная, эффективны, лишь когда поддерживают одна другую. Когда доверяют друг другу. Можете это подчеркнуть». И юная Елизавета старательно подчеркивает в своей тетради слово «доверять». «Доверие» становится очень важным словом и в следующем эпизоде…

Принцессе Елизавете было всего 13 лет, когда Генри Мартену поручили разъяснить ей сложности британской Конституции. Было это летом 1939 года, Германия уже была готова вторгнуться в Польшу и таким образом нажать на спусковой крючок Второй мировой войны. 66-летний наставник приезжал из Итона в Виндзорский замок на велосипеде и перед уроками иногда забывал снять зажимы, которые стягивали брюки при езде. Принцессе в общем нравилась его забывчивость, как и привычка проректора начинать каждый урок с приветствия, с которым он обращался к своим ученикам в Итоне: «Джентльмены!» Занятия превращались в заочные, когда семья – по праздникам или по соображениям безопасности – уезжала в Балморал и Сандрингем. Но по мере того как Елизавета становилась старше, а королевская семья все больше жила в Виндзоре, принцесса стала чаще приходить к Мартену пешком, в сопровождении лишь своей гувернантки Мэрион Кроуфорд, что мы и видим в начале седьмого эпизода. Выйдя из ворот Генриха VIII и спустившись с холма вниз, юная принцесса проходила по мосту через Темзу, шла вдоль итонской Хай-стрит и через средневековые ворота с колоннами, проходила мимо студентов во фраках (их черные одеяния в ветреный день развевались, словно перья у воронов) и в конце концов добиралась до обители волшебника.

12 марта 1945 года, после почти шести лет занятий, в Итон прибыл сам король Георг VI. Цель визита – пожаловать столь любимому наставнику рыцарское звание в знак признания результатов его работы с принцессой Елизаветой.

Сэр Генри Мартен

(1872–1948)

Проректор Итонского колледжа,

Репетитор Елизаветы II по конституционной истории

В первом сезоне сериала его роль исполняет Майкл Кокрейн.

Добродушный Генри Мартен, кормивший ручного ворона кусочками сахара, которые доставал из кармана, умел поддерживать интерес своих итонских студентов к изучаемому предмету. «А теперь, джентльмены…» – говорил он и разворачивал перед ними один из своих рассказов о британской истории, в котором прошлое оживало и играло яркими красками. «Он был первым из моих учителей, – отмечал лорд Хьюм, позже, при Елизавете II, ставший премьер-министром, – который доступно объяснил мне, что исторические личности когда-то были такими же людьми, как и мы». Такое же впечатление проректор, очевидно, произвел и на юную принцессу. Однажды внучка королевы Виктории, принцесса Мария Луиза Шлезвиг-Гольштейнская (1872–1956), которая гордилась тем, что жила при шести монархах (от Виктории до Елизаветы II), извинилась перед будущей королевой за то, что так много говорит о прошлом. Принцесса Елизавета очень удивилась. «Но, кузина Луиза, – не раздумывая ответила она, – это ведь история, и уже поэтому она захватывающе интересна!»

Лондон, май 1939 года. Принцессы Елизавета (13 лет) и Маргарет Роуз (8 лет) посещают штаб-квартиру Христианской ассоциации молодых женщин на Грэйт-Рассел-стрит. Это была одна из экскурсий, предназначенных «для знакомства с внешним миром», которые организовывала их гувернантка Мэрион Кроуфорд (справа, держит за руку принцессу Маргарет). Слева – леди Хелен Грэм, фрейлина матери девочек, которая ведет их ко входу в еще один «реальный мир»: они поедут домой на метро!

Церемония посвящения в рыцари проходила на ступенях часовни колледжа в присутствии королевы, двух принцесс и нескольких сотен ликующих учащихся. Новоявленный сэр Генри прослужил остаток своей жизни ректором колледжа, а перед кончиной завещал Итону всю свою библиотеку, в том числе книги, по которым он учил юную принцессу.

Внешне они выглядят как любой другой набор высохших и пожелтевших старых школьных учебников, которые иногда можно случайно найти на какой-нибудь распродаже, – это трехтомник сэра Уильяма Энсона «Конституционное право: закон и обычай». Однако сегодня они хранятся под замком в Библиотеке Мартена, поскольку, открыв том I (Парламент, пятое издание), вы обнаруживаете внутри редкий автограф – «Елизавета, 1944», за которым следуют аккуратные комментарии, написанные карандашом округлым, но еще детским почерком. Это заметки 18-летней принцессы о том, как быть королевой.

Выбирая в качестве преподавателя Генри Мартена, родители Елизаветы сделали все возможное для того, чтобы преподавание довольно скучного предмета стимулировало тягу ученицы к знаниям. Проректор был странным человеком и необычным наставником, умевшим мастерски рассказывать истории. По словам выпускника Итона сэра Алека Дуглас-Хьюма (он станет четвертым премьер-министром при Елизавете II), Мартен был «колоритным, увлеченным преподавателем, владевшим драматическим даром». Студентам он запомнился тем, что при описании особенно сложных исторических событий имел обыкновение посасывать носовой платок – это его успокаивало. «У него было очень много книг, которые падали с полок и в явном беспорядке разлетались по столам и стульям», – вспоминал один из учеников. Кроуфи припоминала, что груды книг на полу в его кабинете «росли как сталагмиты». По ее словам, время, проведенное Елизаветой в этой волшебной пещере, больше всего напоминало школьные годы обычных детей. Но это не была школа, что много лет спустя подтвердил в своих воспоминаниях ее наставник.

Так, оказалось, что когда будущий сэр Генри задавал 13-летней Елизавете какой-то вопрос, то она никогда не отвечала на него прямо. По крайней мере, в первые годы занятий принцесса, казалось, настолько не могла привыкнуть к расспросам, что ее первым побуждением было отвернуться от учителя и «искать доверия и поддержки у своей любимой гувернантки мисс Кроуфорд». Но ответ, который она после этого давала, был «почти всегда правильным». При этом нельзя сказать, что принцессе Елизавете не хватало умения вести себя в обществе или опыта публичных выступлений. К тринадцати годам она уже начала произносить короткие речи – например весной 1939 года, когда в Лондон прибыл с государственным визитом президент Франции. Принцесса-подросток, которая была настолько застенчивой, что не могла сразу ответить на вопрос доброго наставника Мартена, смогла поприветствовать президента Лебрена отрепетированной речью на хорошем французском языке.

Тем не менее ее социальные навыки не всегда соответствовали навыкам обычного ребенка ее возраста, бегающего по игровой площадке. Они были именно такими, какие понадобятся для ее будущей деятельности. Не выпаливать свой личный ответ, а обратиться за советом к другим – в этом был виден осторожный стиль будущего монарха.

По аккуратным заметкам, оставленным в книге Уильяма Энсона «Конституционное право: закон и обычай», мы можем реконструировать те принципы, которые Генри Мартен считал важным донести до своей ученицы. В книге описание работы монарха выходило далеко за рамки открытия мемориальных досок и грациозного помахивания рукой толпе подданных. Энсон образно представлял себе британскую Конституцию как «несколько беспорядочную структуру… как дом, который каждый из его владельцев перестраивал по-своему».

Разъясняется эта главная особенность в отрывке, который принцесса аккуратно подчеркнула карандашом одним из первых: «Чем сложнее Конституция, тем больше гарантий свободы она предлагает». Так, Китайская империя преподносилась студентам как пример грубой автократии, в то время как Конституция США со всеми ее поправками, которые вносились на протяжении многих лет, была представлена как пример «сложностей, необходимых для процветания свободы». (Кроме курса по британской Конституции репетитор Елизаветы Генри Мартен читал также дополнительный курс по истории США.)

На полях сделано относительно мало примечаний о прерогативах Короны, но отмечены несколько пассажей о развитии Конституции. Так, англосаксонская монархия описывается в книге как совещательный и незавершенный абсолютизм (здесь принцесса подчеркнула слова «совещательный» и «незавершенный»). Отмечается важная роль витана (сокр. от витенагемот, «собрание мудрецов»), совещательного органа при короле, который объединял крупных землевладельцев и епископов. Считается, что витан представлял собой раннюю форму парламента. «Если у короля были сильная воля и хорошие деловые качества, – писал Энсон, – то он подчинял себе витан; если таковых не было, то витан становился в государстве преобладающей властью». (Снова подчеркнуто принцессой Елизаветой.)

Чтобы более подробно рассказать принцессе о власти, которой она будет обладать в качестве королевы, Мартен дополнил соображения Энсона мыслями британского экономиста и философа Викторианской эпохи Уолтера Бэджота, основателя издания National Review и главного редактора журнала Economist. Именно Бэджот в своей книге «Английская Конституция», опубликованной в 1867 году, первым сформулировал различие между относящимися к власти понятиями «представительный» и «исполнительный» (в сериале – «деятельный» и «благородный». – Прим ред.). Энсон, интеллектуал классического толка, юрист и член парламента, занимавшийся вопросами образования, излагал в своих фундаментальных работах исторические и правовые прецеденты, связанные с развитием методов государственного управления в стране. А вот Бэджот упивался философскими и даже иррациональными аспектами существования Короны, скорее наслаждаясь эмоциями, которые она вызывала, чем анализируя механизм ее действия.

«Мистическое благоговение и религиозная преданность, необходимые для истинной монархии, – писал он, – это чувства, которые могут быть вызваны исключительно богатым воображением; ни один законодательный орган не сможет вызвать таких чувств ни у какого народа… Человек не может создать монархию; с таким же успехом он бы мог попытаться усыновить своего отца». На страницах книг Энсона и Бэджота короли описывались в благожелательном тоне как благородные защитники, действовавшие в целях общего блага. Но основное внимание 13-летнего подростка было сосредоточено на власти парламента – голоса народа и инструмента его волеизъявления. Эти положения книги принцесса комментировала с полной серьезностью. Она отметила основной принцип, согласно которому «все, что затрагивает всех, всеми и должно быть одобрено», отметив, что парламент имеет право вносить любые изменения, которые пожелает, вплоть до того, что может безвозвратно отозвать право наследования. В общем, отражая различные обстоятельства и волю народа, члены нового парламента всегда могут свести на нет работу своих предшественников.

Безусловно, ученица и учитель немало потрудились над усвоением сложных технических нюансов законодательства, которые в конце концов должны приводить к королевскому согласию, формально превращающему законопроект в закон. В записках принцессы прослеживаются процедуры передачи финансовых или денежных векселей, а также содержится наблюдение о том, что, когда дело доходит до практических операций, «в последнее время всякое изменение имеет тенденцию усиливать власть Кабинета министров». Самый длинный из всех комментариев (фактически это целая страница заметок, написанных карандашом) связан с тем, что сэр Генри, очевидно, отошел от текста Энсона и рассказал принцессе одну из своих знаменитых «больших историй» о прошлом страны, излагающих ход событий буквально день за днем. В данном случае это была ежедневная хроника позорного бегства Якова II со своего трона в 1688 году. Несомненно, наставник мастерски рассказал эту историю, кульминацией которой стало то, что король выбросил в Темзу Большую печать королевства, воплощение его высшей власти. Так события XVII века находили параллели в XX веке (с отречением Эдуарда VIII).

Суть того, что хотели донести до своих слушателей и читателей Уильям Энсон, Уолтер Бэджот и Генри Мартен, была совершенно ясна: монарх может носить корону, но в эпоху всеобщей демократии истинным королем становится парламент, и современный правитель не должен об этом забывать. Миновали времена, когда монархи созывали или распускали парламенты, игнорируя мнение избранных министров; все это было характерно для периода, когда не существовало «ответственного правительства». Елизавета также отметила различия между роспуском, отсрочкой работы и закрытием парламента.

В ее записях упоминается множество процедурных мелочей, которые должен был держать в голове высший государственный служащий. В определенном смысле именно это и должна была сделать маленькая девочка – стать самой цивилизованной из всех государственных служащих.

В этих кропотливых приготовлениях к будущей жизни и работе мы можем найти корни характера сегодняшней Елизаветы II, прилежной владелицы красных кейсов, заполненных важными правительственными документами. Их отправляют ей на протяжении всего царствования – каждый день, иногда даже на Рождество. Ни один правитель в истории человечества никогда бы не стал из чувства долга читать и комментировать такое огромное число страниц. «А вы учите этому других детей?» – спрашивает юная Елизавета в диалоге, придуманном Питером Морганом. «Нет, – отвечает Мартен, – только вас», – и дает ей пачку работ по алгебре, тригонометрии и английскому языку, чтобы она могла их пролистать. «Вот чему я учу их». «Разве мне не нужно все это знать? – с широко раскрытыми глазами спрашивает Елизавета, удивляясь разнообразию и деталям изучаемых предметов. «Нет, мэм, – отвечает Мартен, и его ответ перебивает карканье ворона. – В этих знаниях нет благородства».

Движущая тема эпизода – чувство неудовлетворенности Елизаветы своим односторонним образованием, которое лишило ее силы (potentia), приходящей со знанием (scientia). Однако когда дело дошло до первого серьезного конституционного кризиса за время ее правления, то оказалось, что Энсон, Бэджот и Мартен действительно сослужили ей хорошую службу. Кризис возник из-за слабого здоровья 79-летнего премьер-министра Уинстона Черчилля. Казалось, давно позади страхи февраля 1952 года, когда диагностированный доктором Чарльзом Мораном артериальный «спазм» стоил Черчиллю временной потери речи. Но все вернулось вечером 24 июня 1953 года, всего через три недели после коронации. Премьер-министр только что закончил блестящую речь на Даунинг-стрит на обеде в честь своего итальянского коллеги, прибывшего в Великобританию с визитом (Черчилль много шутил о том, какую пользу получили древние бритты от завоевания римлянами), как вдруг откинулся на спинку кресла, а левый угол его рта слегка опустился вниз.

Ему удалось проститься с гостями, не вставая с кресла, но до спальни Черчилля уже провожали его зять Кристофер Соумс и личный секретарь Джок Колвилл. На следующий день доктор Моран диагностировал очередной «спазм» в небольшой артерии мозга и сообщил, что Черчилль не сможет присутствовать на предстоящем заседании Кабинета министров. Но тот проигнорировал совет своего врача. 25 июня на заседании министр финансов Ричард Остин Батлер заметил, что премьер-министр с трудом говорит и поручает ведение заседания по отдельным вопросам повестки дня соответствующим министрам. Однако об истинном масштабе проблем никто не подозревал до конца дня, когда Черчилля отвезли в поместье Чартуэлл. Следующим утром, в пятницу, 26 июня 1953 года, Колвилл работал в библиотеке в Чартуэлле, когда туда вошел доктор Моран. Он сообщил, что, по его мнению, премьер-министр может не дожить до вторника, а в лучшем случае будет обречен на длительную нетрудоспособность. Паралич усугублялся, одна сторона тела уже полностью вышла из строя. «Вполне вероятно, – сказал доктор, – что в выходные он от нас уйдет».

Эта новость оказалась еще хуже, чем представлялось поначалу. Перспектива смерти Черчилля уже сама по себе была кошмарной, но вскоре выяснилось, что Энтони Иден, соратник Черчилля по работе в правительстве с начала 1940-х годов, находился тогда в США, в бостонской больнице Lahey Clinic, где ему сделали операцию на желчном протоке. На восстановление после нее требовалось несколько месяцев. 56-летний министр иностранных дел вообще не отличался крепким здоровьем, страдал от язвы двенадцатиперстной кишки и все чаще принимал обезболивающие из черной жестяной коробки, которую везде носил с собой. В коробке было все – от аспирина до ампул с морфием, инъекциями которого врачи пытались облегчить его положение еще с 1951 года.

Мы не знаем, заснул ли Энтони Иден в присутствии президента США Эйзенхауэра, как это показано в седьмом эпизоде сериала, но что он определенно стал зависим от регулярных инъекций опиатов – это не подлежит сомнению. Если бы Черчилль скончался в выходные 27–28 июня 1953 года или же остался совершенно недееспособным, как предсказывал его врач, то Елизавета II столкнулась бы с беспрецедентной конституционной дилеммой, поскольку Энтони Иден не смог бы исполнить ее поручение сформировать новое правительство. «Ты хочешь сказать, – испуганно спрашивает Клементина Черчилль, осознавшая в седьмой серии всю глубину возникшего кризиса, – что сейчас страна обходится без здорового лидера и без его заместителя?» «Тсс! Не надо так громко», – раздраженно отвечает ей муж.

И Энсон, и Бэджот в своих учебниках объясняли, что когда конституционный монарх выбирает себе премьер-министра, то его задача заключается в том, чтобы найти политическую фигуру, которая могла бы обеспечить рабочее большинство в парламенте. Здесь важно было заручиться поддержкой палаты общин, и Иден, несомненно, был тем человеком, которого консерваторы как партия большинства хотели бы видеть преемником Черчилля. Но, как оказалось, в условиях, когда Иден болен и уехал из страны, не существует конституционного процесса, посредством которого можно было бы назначить его исполняющего обязанности премьер-министра. Да и как бы он работал? Какой активный политик согласится занять этот важнейший государственный пост, три или четыре месяца управлять страной, а затем покорно отступить в тень, когда здоровье Энтони Идена позволит ему вернуться домой из Америки?

«Единственное, что могла тогда сделать королева, – вспоминал позднее Колвилл, – это положиться на человека, которого она очень хорошо знала и которому могла безоговорочно доверять. И такой человек должен был немедленно уйти в отставку, когда Иден выздоровеет». Очевидным кандидатом на эту роль был Роберт Солсбери по прозвищу Боббети, давний союзник Идена, который почти десять лет боролся за право «престолонаследия» для своего друга Энтони. Колвилл в срочном порядке через Соумса посоветовался с Черчиллем, и оба они указали на Боббети, с его семейными ценностями и сильными религиозными принципами, как на лучшего кандидата для подобных дел. На этом и порешили. Когда Солсбери поступило предложение при необходимости стать «смотрителем» места премьер-министра, пятый маркиз согласился должным образом сыграть эту роль. Таким образом, план выхода из кризиса был разработан в выходные 27–28 июня с участием Колвилла, Солсбери, доктора Морана и Черчилля, действовавших через Кристофера Соумса, который был не только доверенным лицом и зятем премьер-министра, но и его личным секретарем в парламенте. По ходу дела участники «кризисного штаба» консультировались с другими высокопоставленными консерваторами, в частности с Ричардом Остином Батлером, фактически третьим лицом в Консервативной партии, согласие которого и оказалось решающим. Как только Батлер сказал «да» (а это было весьма благородно с его стороны, поскольку он вполне мог сам пробовать выдвинуться на высшую должность), Черчилль смог через Ласеллса по телефону порекомендовать королеве вариант «смотрителя» на случай, если болезнь потребует его отставки. Но, что самое главное, премьер-министр в ходе этих переговоров так и не дал понять, насколько он болен. «Уважаемый премьер-министр, – сочувственно писала ему Елизавета при первых же новостях о «временных неудобствах» Черчилля, – я с сожалением узнала от Томми Ласеллса, что вы в последние несколько дней не очень хорошо себя чувствовали. Надеюсь, что это не очень серьезно…»

«Временные неудобства»? В седьмой серии вежливый, но явно не встревоженный тон письма королевы означает для Клементины Черчилль, что муж чего-то недоговаривает. «Что именно ей известно? – подозрительно спрашивает она. – Судя по тону письма…»

«Она думает, что я простужен, – робко признается ее муж. – Знай она правду, она запретила бы мне покидать постель» (в данном случае – заставила бы подать в отставку. – Прим. ред.). Исторические документы ясно показывают, что Черчилль решил, как он любил говорить, «прикинуться свиньей». В кризисной ситуации он прибегал к любой тактике, какой бы грязной она ни была, чтобы добиться своего. Премьер позаботился о том, чтобы в июне того года слово «инсульт» не ушло дальше стен поместья Чартуэлл: из официального медицинского бюллетеня были вырезаны слова «нарушение мозгового кровообращения», а кроме того, он взял с Соумса и Колвилла слово сохранить в тайне подробности своих объяснений с Дворцом. По свидетельству доктора Морана, «он сказал королеве, что надеется скоро появиться на работе и вернуться к своим обязанностям». Это был умышленный обман, который Питер Морган раскрывает так, чтобы довести седьмую серию «Короны» до драматического завершения. По мере того как в конце июня и июле 1953 года в стране разворачивались драматические события, Черчиллю удалось довольно значительно поправить здоровье после инсульта, и он продержался на Даунинг-стрит еще 20 месяцев. К тому времени, когда Елизавета II узнала правду о его состоянии, премьер-министр уже вернулся к активной работе: обсудил с президентом США Эйзенхауэром угрозу, исходящую от взрыва в СССР водородной бомбы, выступил в палате общин и даже собрал в октябре в Маргите конференцию Консервативной партии, на которой выступил с вдохновенной речью. После коронации Елизавета II уже не стала возвращаться к событиям того лета, да это и не имело особого смысла. Но мы завершаем просмотр седьмого эпизода интересным упражнением в том, как бы это могло быть.

«Знаю, управление не моя работа, – говорит Елизавета раскаявшемуся маркизу Солсбери, которого она вызвала во дворец. – Однако я обязана обеспечить эффективное управление. Но как я могу это сделать, если мои министры лгут, сговариваются и скрывают от меня правду? Вы помешали мне исполнять мои обязанности. Вы самонадеянно препятствовали нормальному функционированию Короны».

Морган считает, что по отношению к Черчиллю королева была бы еще более сурова. «Я еще совсем молода и только начинаю служить своей стране, – говорит Елизавета. – И я бы никогда не подумала, что мне придется читать нотации человеку, который столько сделал для Британии и который настолько старше меня. Однако вы ведь были на моей коронации. А значит, вы своими ушами слышали, как я принимала клятву в том, что буду править своим народом в соответствии с существующим законом и традициями. И один из этих законов гласит, что избранный премьер-министр должен быть здоров как рассудком, так и телом. Это не назовешь завышенным требованием, вы согласны?»

«Да», – понуро отвечает удрученный премьер-министр. Королева продолжает: «Но, насколько я знаю, на прошлой неделе вы не были вполне здоровы рассудком и телом, верно? Однако вы предпочли не ставить меня об этом в известность. Это решение я воспринимаю как предательство доверия не только и не столько между нами как представителями неких институтов власти, но и на уровне наших личных отношений».

Сэр Джон (Джок) Руперт Колвилл (1915–1987)

Личный секретарь принцессы Елизаветы (1947–1949) и Уинстона Черчилля (1951–1955)

В первом сезоне сериала его роль исполняет Николас Роу.

Когда Уинстон Черчилль в 1951 году вернулся на Даунинг-стрит, он объявил, что офис личного секретаря премьера «пропитался социализмом», оставшимся от Клемента Эттли, и пригласил на эту должность Джока Колвилла. Тот служил помощником его личного секретаря на протяжении большей части войны. Так получилось, что именно проницательные по оценкам и забавные по форме дневники Колвилла являются основным источником информации о политических маневрах и злоключениях Черчилля в последние годы его пребывания на посту премьер-министра.

Как личный секретарь принцессы Елизаветы, Колвилл также испытал на себе характер будущей королевы, когда, не подумав, принял предложение лейбористского правительства отправить свадебное платье принцессы в турне коммерческих показов по всей Северной Америке. «Я могу назвать пять очень веских причин для того, чтобы этого не делать», – заметила Ее Королевское Высочество и тут же перечислила все возражения, которые Колвилл затем передал канцлеру казначейства. Через несколько дней тот прислал написанные от руки извинения, в которых признавался, что подписал предложение, не придав ему никакого значения. Он принял все доводы принцессы, и ее свадебное платье было снято с коммерческого показа.

Елизавета подходит к ящику, достает свою старую, много повидавшую тетрадь и открывает ее, исписанную детским почерком. «В 1867-м, – читает она раскаивающемуся премьер-министру, – Уолтер Бэджот писал: „Исполнение Конституции завязано на двух силах: деятельной и благородной. Монарх является благородной, а правительство – деятельной. Две эти силы эффективны, лишь когда поддерживают одна другую. Когда доверяют друг другу”. Ваше поведение, разрушающее это доверие, было безответственным и могло иметь весьма серьезные последствия для безопасности этой страны». Королева делает паузу, чтобы убедиться, что ее урок усвоен, а затем спрашивает премьер-министра: «Как вы чувствуете себя сейчас?» – «Лучше». – «Хорошо. Но достаточно ли вы здоровы, чтобы продолжать службу?» – спрашивает она, вынуждая Черчилля признать: «Недалеко уже то время, когда мне придется уйти». Здесь вымышленный диалог из сериала начинает идти в ногу с историей. Одним из положительных результатов июньского кризиса 1953 года стала готовность Черчилля признать, что его силы иссякают и что он должен уступить резиденцию на Даунинг-стрит.

Согласно мемуарам Колвилла, в начале августа 1953 года премьер-министр приехал в Виндзор и сообщил королеве, что уйдет в отставку, если не сможет предстать перед парламентом или партийной конференцией, которая будет проходить осенью. Он поддразнивал намеками на это Идена, но королеве сказал правду. Позже, описывая характер своего летнего недомогания, ему пришлось произнести страшное слово «удар» – сначала он сделал это перед президентом США Эйзенхауэром, а затем и перед парламентом. Практически он согласился на секретные договоренности с Дворцом о том, что в случае его болезни или смерти власть перейдет к Энтони Идену. При этом в ноябре того же года сама королева отправлялась в полугодовое коронационное турне по странам Британского Содружества.

В конце концов оказалось, что в этих мерах предосторожности не было необходимости. Уинстон Черчилль продержался на своем посту, больше не имея неприятностей со здоровьем, и наконец ушел на пенсию в апреле 1955 года в возрасте 80 лет. Но главное – что немыслимое оказалось мыслимым, худшее обсуждалось и, самое важное, было восстановлено доверие между представительной и исполнительной ветвями власти. А кто-нибудь слышал при этом одобрительное карканье ворона?

Образование Елизаветы

«Какой приятный сюрприз! – радостно восклицает королева-мать, когда в конце июня 1953 года ее старшая дочь наносит неожиданный поздний визит в Кларенс-хаус. – Чем обязана такой радостью?» – «Я пришла, – отвечает Елизавета, которую мы только что видели запутавшейся в проблемах, связанных с заболевшим премьер-министром, – чтобы задать тебе вопрос о своем образовании». «Слушаю тебя», – говорит ее 52-летняя мать, внимание которой отвлекает второсортное эстрадное шоу по телевизору. «Как вышло, что я его не получила?» – резко спрашивает Елизавета. «Конечно, получила», – парирует королева-мать, на что Елизавета раздраженно отвечает: «Шитье, вязание и еще чтение стихов с Кроуфи? Но это не образование!»

Итак, вот вопрос, который задают авторы в седьмой серии: должна ли была королева Великобритании, которая дольше всех находится на троне, получить лучшее образование? Питер Морган дал серии название «Знание – сила» (лат. Scientia Potentia Est). Оно было навеяно извинениями за отсутствие формального образования, которые время от времени приносит королева Елизавета II. «Мы с тобой никогда бы не поступили в университет», – сказала она однажды своей сестре Маргарет в присутствии лейбористского политика Барбары Касл. Это побудило миссис Касл заверить сестер, что «учиться в университете оказалось не так трудно, как казалось». Известно, впрочем, что самоуничижительные замечания королевы – это средство, которое она регулярно использует для того, чтобы успокоить разнервничавшихся гостей…

Но верно и то, что эта тема явно представляет для нее предмет какой-то личной озабоченности. («Обида» – это, наверное, слишком сильное слово?) В седьмом эпизоде королева-мать выдвигает свои аргументы в защиту такого положения вещей. Она указывает своей 27-летней недавно коронованной дочери, что та провела не менее шести лет в общении с проректором Итона, изучая тонкости Конституции, а это «более чем достаточное воспитание для женщины твоего положения». «Мы смогли научить тебя быть леди, – говорит королева-мать. – Людям не нужен синий чулок или профессор в качестве суверена. Им нужна королева».

Королева Елизавета могла бы привести и более веские доводы. Конечно, это правда, что ее дочь не ходила в обычный школьный класс. В 1936 году ее дядя, король Эдуард VIII, наложил вето на план отправить 10-летную Елизавету в школу-интернат. Сделал он это на том основании, что такая форма обучения входит в противоречие с традициями, заложенными Георгом V. Но он мог привести и еще один аргумент: отправка королевской дочери в шикарный загородный интернат, где она будет находиться среди других отроков из высшего сословия, не даст ей подготовки ни к королевской, ни к обычной жизни. Будущий король Георг VI и его жена выбрали лучшую стратегию: они отдали своих детей на попечение слуг из рабочего класса прямо в собственном дворце! «[Королеву] воспитывали строгие няни», – вспоминал один из ее друзей, рассказывая биографу Салли Беделл Смит о том, как однажды юная Елизавета во время чаепития положила локти на скатерть. «Убрать!» – резко, без всяких церемоний прикрикнула на принцессу ее первая няня миссис Клара Найт, и локти моментально исчезли со стола. Учителя жизни иногда преподают лучше школьных…

Принцесса Елизавета в возрасте двух лет со своей няней Кларой (Аллой) Найт, решительной и прагматичной дочерью фермера из Хартфордшира, у лондонского дома герцога и герцогини Йоркских, расположенного по адресу: Пикадилли, 145.

Клара Найт была дочерью фермера из Хартфордшира. Ее семья помогла вырастить нескольких детей из многодетной шотландской семьи королевы-матери, включая ее саму и ее любимого брата Дэвида Боуз-Лайона. Юным подопечным няни было трудно выговорить имя Клара, поэтому дети обычно называли ее Аллой. Современному человеку Алла Найт, обладательница тяжелой челюсти, пышной груди и круглой черной шляпы, натянутой на уши, сразу напомнила бы миссис Даутфайр, гувернантку из одноименного фильма, которую сыграл комик Робин Уильямс. Алла была старой девой, но в соответствии с придворным этикетом ей был присвоен титул учтивости: к ней обращались «миссис».

Старомодная и твердая характером Алла руководила детской как государством в государстве, управляя ею словно милосердный диктатор, установивший для своих подопечных порядок и дисциплину во всем, от приема пищи до похода на горшок. Неудивительно, что в последующие годы все отзывались о принцессе Елизавете как о необычайно аккуратном и опрятном ребенке, который изо всех сил старается выровнять ряд своих туфелек или шеренгу игрушечных лошадок так, словно это войска на параде. «Я не думаю, что можно более разумно воспитывать ребенка, – с одобрением отмечала ее бабушка королева Мария и добавляла: – А еще ее всегда наказывают, когда она капризничает». Старой королеве предоставилась возможность изучить методы воспитания Аллы в начале 1927 года, когда родители Елизаветы, оставив дома новорожденного ребенка, почти на шесть месяцев отправились с визитом в Австралию и Новую Зеландию. В соответствии с практикой, которой придерживались тогда родители из высших слоев общества, о ребенке должны были заботиться няни под присмотром бабушек и дедушек из двух семейств, в данном случае Боуз-Лайонов и Виндзоров. Между этими домами и перемещалась совсем юная принцесса.

В возрасте от девяти месяцев до года маленькая принцесса жила на верхних этажах Букингемского дворца. Каждый день Алла и ее помощники наряжали девочку и спускались с ней вниз на чай в присутствии короля и королевы. Говорили, что такие трапезы проходили весьма неформально. «А вот и Бамбино[30]!» – с восторгом восклицала обычно сдержанная королева Мария при появлении внучки. Хотя в наше время человек мог бы задаться вопросом, как влияет на 11-месячного ребенка ежедневное купание, переодевание, расчесывание волос, а затем медленный перенос по длинным коридорам в святая святых на руках слуг, трепетавших от благоговения и почтения.

Когда в последних числах июня 1927 года родители девочки наконец вернулись с другого конца света, они с трудом узнали свою дочь, равно как и она не узнала их. Леди Синтия Асквит, написавшая авторизованную биографию герцогини Йоркской, наверное, сообщает чуть больше требуемого, когда говорит, что маленькая девочка была «почти так же рада» видеть свою мать, как была рада видеть большую толпу людей. Она всегда с улыбкой тянула к ним ручки, копируя жест, который научилась делать, когда во время ее экскурсии с Аллой в Гайд-парке вокруг ее коляски собирались зеваки. «У нее есть характер, – заметил Уинстон Черчилль, когда на следующий год увидел принцессу в возрасте двух с половиной лет в замке Балморал. – У нее был вид знающего человека и поразительная для младенца задумчивость». С рождением в 1930 году принцессы Маргарет Алла переключилась на заботу о новорожденной, а надзор за четырехлетней Елизаветой передали старшей помощнице няни, Маргарет Макдональд, которую девочки называли Бобо. Она была дочерью стрелочника железнодорожной компании Highland railway и выросла в доме, стоявшем у полотна железной дороги Абердин – Инвернесс.

Эта прямодушная рыжеволосая шотландка провела в спальне принцессы почти все ее детство, а во взрослой жизни стала ее самой близкой спутницей и наперсницей. Она заботилась о гардеробе королевы как ее камердинер. Считается, что именно она привила Елизавете ее знаменитую бережливость. Именно дочь железнодорожника научила принцессу осторожно разворачивать каждый подарок, полученный на Рождество и на день рождения, а затем разглаживать каждую бумажную упаковку и каждую ленточку и хранить их в специальном ящике до лучших времен: «Запас беды не чинит». Говорят, что королева придерживается этой практики всю свою жизнь.

А мы узнали о такой бережливости благодаря Мэрион Кроуфорд, гувернантке принцессы, еще одной энергичной молодой шотландке, которая присоединилась к семье Йорков незадолго до шестого дня рождения Елизаветы. Позже она опубликовала всемирно теперь известную книгу «Маленькие принцессы», повествующую о своей жизни во дворце. Кроуфи приехала в Виндзор весной 1932 года на месяц испытательного срока в качестве гувернантки. Как и Алла с Бобо, она получила от детей свое уменьшительно-ласкательное прозвище и… задержалась в доме на 17 лет. Книга воспоминаний «Маленькие принцессы», подготовленная с помощью профессионального писателя, сегодня читается как добрый и исключительно позитивный рассказ о воспитании будущей королевы, каждая страница которого вызывает полное доверие. Однако до выхода этих воспоминаний никто и никогда не позволял себе так подробно писать о повседневной и личной жизни во дворце. Поэтому королевская семья сначала попыталась остановить публикацию книги, а когда в ноябре 1950 года она все-таки вышла, стала рассматривать это как акт откровенного предательства. «Да это змея Кроуфи шипит», – с презрением отзывалась о книге принцесса Маргарет.

До тех пор, пока она не завершила карьеру откровениями о своей жизни в королевской семье, к Мэрион Кроуфорд в этой семье относились как к одухотворенному и творческому педагогу. Когда в апреле 1942 года отмечалось 18-летие Елизаветы, газета Times отметила в своей статье, что Кроуфорд «на протяжении многих лет воспитания [принцесс] придерживалась стандартов простой жизни и честного мышления, которые особенно уважают в Шотландии». Кроуфи родилась в пресвитерианской семье, принадлежавшей к низшему слою среднего класса. Герцог и герцогиня Йоркские обратили на нее внимание, когда в начале 1930-х годов она работала учительницей в усадьбах их друзей-аристократов, разбросанных в холмистой местности вокруг города Данфермлина. Гувернантка курсировала между этими усадьбами исключительно пешком и при любой погоде, набегая по нескольку десятков миль в неделю. Принца Берти восхищала энергия молодой женщины. Супруги посчитали, что ее свободный, одухотворенный, ориентированный на ребенка стиль преподавания, очень похожий на «прогрессивное обучение»[31], которое было тогда довольно популярным, – это именно то, что нужно их дочерям. В сентябре 1932 года гувернантка взяла на себя полную ответственность за дневные занятия принцессы Елизаветы – и с удивлением обнаружила, что у нее как у педагога полностью развязаны руки.

«Ни у кого никогда не было работодателей, которые бы так мало вмешивались в работу, – позже писала она. – У меня часто возникало ощущение, что герцог и герцогиня, совершенно счастливые в своей супружеской жизни, не слишком заботились о высоком уровне образования своих дочерей. Больше всего они хотели, чтобы у них было по-настоящему счастливое детство, о котором они сохранят множество приятных воспоминаний, а потом – счастливые браки». Их дед король Георг V хотел для внучек немного большего. «Ради всего святого, – сказал он мисс Кроуфорд при встрече, – научите Маргарет и Лилибет писать приличным почерком – вот и все, о чем я вас прошу. Никто из моих детей не умеет красиво писать. И все они пишут одинаково. Мне нравится почерк с характером».

Мисс Кроуфорд обнаружила, что принцесса Елизавета уже умеет читать. Ее этому научила мать. Герцогиня Йоркская рассказывала леди Синтии Асквит, что с раннего возраста по воскресеньям утром она читала Елизавете вслух библейские рассказы, а для чтения зимними вечерами выбирала любимые книги своего детства.

Герцогиня также рассказывала, что после чая все собирались вокруг пианино и пели песни, а затем погружались в чтение. Читали сказки, «Алису в Стране чудес» Льюиса Кэрролла, «Черного красавчика» британской писательницы Анны Сьюэлл, «Страну северного ветра» Джорджа Макдональда, книги о Питере Пэне шотландского писателя Джеймса Мэтью Барри. Читали все, что могли найти о лошадях и собаках, и даже веселые стихи, например «На желтый песок сойдись…»[32]. С годами мисс Кроуфорд расширила этот список, включив в него произведения Роберта Луиса Стивенсона, Джейн Остин, Редьярда Киплинга, сестер Бронте, Вальтера Скотта, Чарльза Диккенса и Энтони Троллопа. Все эти произведения читались «про себя» и в будущем сослужили Елизавете добрую службу. Ее Величество рассказывала об этом Джоан Роулинг, когда та прибыла во дворец для получения награды[33]. «Теперь я читаю довольно быстро, – объяснила королева. – Мне приходится очень много читать».

Сеансы чтения «про себя» были частью тщательно разработанного шестидневного расписания занятий, которое составила мисс Кроуфорд. Каждое утро было заполнено получасовыми уроками, а во второй половине дня занимались менее академическими дисциплинами – пением, рисованием, музыкой и танцами. Когда гувернантка отправила черновой вариант расписания королеве Марии, ей сообщили: королева считает, что в расписании слишком мало времени уделяется истории, географии и чтению Библии. «Ее Величество полагает, что изучение исторических и династических генеалогий было бы очень интересно детям, а этим детям – и по-настоящему важно». Бабушка также посчитала правильным подробно рассказывать детям о физической географии доминионов и Индии и регулярно заучивать стихи наизусть: «Это прекрасная тренировка памяти».

Старая королева помогла гувернантке организовать регулярные экскурсии по понедельникам в такие исторические места, как Хэмптон-Корт или лондонский Тауэр, а также частные экскурсии по лучшим библиотекам и музеям столицы. Благодаря этому юная Елизавета смогла прикоснуться к окровавленной рубашке, которую носил ее предшественник Карл I в тот день, когда его обезглавили, и увидеть свинцовую картечь, извлеченную из тела адмирала Нельсона во время Трафальгарской битвы. По мнению бабушки, это было «поучительное времяпрепровождение». «Для человека, столь преданного монархии, как королева Мария, – писала ее подруга леди Эйрли, – было невозможно не видеть в своей любимой внучке будущую королеву». Действуя в этом же духе, Кроуфи посоветовалась с хранителями уникальной Королевской коллекции произведений искусства, и они стали выбирать «картину недели» (полотно Вермеера, Каналетто или даже Рубенса или Тициана), которую устанавливали на мольберте на время занятий в классной комнате дворца.

Чтобы у девочек не развилось излишнее высокомерие, связанное с принадлежностью к королевской семье, гувернантка решила отправляться на экскурсии по понедельникам не на машине с водителем, а на общественном транспорте – лондонском метро. Королева Мария полностью одобрила такой подход. Однажды старая королева заметила, что ее внучка с нетерпением ждет окончания концерта, и спросила, не хочет ли она поскорее вернуться домой. «О нет, бабушка, – последовал ответ, – мы не можем уйти до окончания концерта. Подумай обо всех тех людях, которые будут ждать нас снаружи!» После этого бабушка немедленно вывела внучку из зала через черный ход и отправила ее с фрейлиной домой на такси.

Налаживая контакты принцессы с внешним миром, мисс Кроуфорд подписала Елизавету на «Детскую газету» (Children’s Newspaper). В этом еженедельнике освещались текущие события и приводились отрывки из литературных произведений, причем и новости, и литература были адаптированы для юных читателей. Так, все упоминания алкоголя были заменены на названия безалкогольных напитков: вместо вина фигурировал апельсиновый сквош, вместо пива – газировка. Такой подход отражал умеренные взгляды редактора издания Артура Ми, известного борца за самообразование. Газета имела подзаголовок «Рассказ о сегодняшнем мире для мужчин и женщин завтрашнего дня» и отражала религиозные взгляды редактора-баптиста и его верность Британской империи. Цель издания состояла в том, чтобы держать юношество в курсе последних мировых новостей и достижений науки. «Интересно, что бы случилось, – спрашивал Артур Ми своих юных читателей во время Мюнхенского кризиса 1938 года, – если бы каждый человек, жаждущий мира, преклонил колени и помолился бы о нем так, словно это глубочайшее желание, поселившееся в его сердце? Что бы произошло, если бы мы все думали о себе как о радиостанциях, передающих в мир мысли о мире?»

Елизавета, ставшая заядлым читателем «Детской газеты», постоянно обсуждала ее материалы с отцом. Король, в свою очередь, знакомил ее с карикатурами и юмористическими статьями из своего любимого сатирического журнала Punch (аналог современного Private Eye). Он также показывал дочери статьи из обычных, неадаптированных газет, которые, по его мнению, ей следовало бы прочитать. Обычно это были статьи из так называемого королевского выпуска газеты Times, который тогда печатался на более прочной «тряпичной» бумаге и предназначался для Букингемского дворца, Британского музея и библиотек, получавших обязательный экземпляр.

Перед войной Мэрион Кроуфорд подписала Елизавету на еженедельник «Детская газета. Рассказ о сегодняшнем мире для мужчин и женщин завтрашнего дня».

Заручившись поддержкой родителей и бабушки Елизаветы, гувернантка преподавала юным принцессам нечто куда большее, чем искусство кройки и шитья, рукоделия и заучивания стихов наизусть. Неслучайно известный историк Бен Пимлотт позднее сравнивал Кроуфорд с великолепной Джин Броди, героиней романа Мюриэл Спарк «Мисс Джин Броди в расцвете лет».

Известно, что именно благодаря мисс Кроуфорд во дворец пригласили представителей движения скаутов Girl Guides и принцессы смогли общаться со сверстницами из внешнего мира. Елизавете очень нравились физические упражнения и спорт (с самого раннего возраста по выходным она брала уроки верховой езды в Виндзоре), и Кроуфи организовала для нее уроки плавания и спасения на воде в Bath Club в квартале Мейфэр и в бассейне Букингемского дворца. Потом к ним добавились уроки французской литературы и языка с бельгийкой Тони де Биллайк. Последняя настаивала, чтобы сестры говорили с ней только по-французски, даже за обедом. В 1972 году во время государственного визита Елизаветы II в Париж президент Помпиду был настолько впечатлен тем, как королева знает французский, что после выезда из аэропорта остановил машину и сказал своему переводчику, чтобы тот сам искал себе дорогу обратно в офис. В его услугах здесь больше не нуждались…

Изучение тонкостей искусства завязывания морских узлов на встрече с членами скаутской организации Girl Guides в Фрогмор-хаусе – резиденции королевской семьи, расположенной недалеко от Виндзорского замка. Такие встречи дарили 16-летней принцессе Елизавете редкую возможность побыть среди девушек своего возраста и пообщаться с ними.

Недовольство Елизаветы II своим образованием воплощено в седьмом эпизоде сериала в фигуре профессора Ходжа, вымышленного персонажа, который приходит во дворец по ее приглашению, чтобы помочь королеве восполнить пробелы, и убеждается, что значительных пробелов в ее образовании нет. Более того, профессор обнаруживает, что Ее Величество – это ходячая энциклопедия в том, что касается многих специальных предметов, например коневодства и скачек. А что касается обуздания хитрых политиков, то… «Мэм, вы считаете, что вам чего-то не хватает, чтобы с ними сражаться. Это не так. Вы много лет изучали тончайшие детали нашей Конституции, вы знаете ее лучше, чем я. У вас есть то образование, которое имеет значение… Они англичане, мужчины и аристократы. Старая добрая выволочка от няни – это заветная мечта таких людей».

Профессор Ходж прав. «Что-то изменилось, – размышляет Филипп в финале седьмой серии. Он видит жену сразу после того, как она закончила отчитывать Уинстона Черчилля и лорда Солсбери. – Ты кажешься… Выше, как будто. Или это я уменьшился?» В своей печально известной книге Кроуфи рассказывает похожую историю – о девушках-скаутах из Girl Guides и игре, в которую принцессы, воспитанные нянями, играли с девушками-школьницами, выросшими за пределами дворца. Игра состояла в том, что все снимали обувь, бросали ее в кучу, затем находили свою пару, надевали ее и мчались обратно к стартовой линии. «Это соревнование никогда не проходило гладко, – писала Кроуфи, – поскольку почти половина детей не знала своей обуви! Лилибет и Маргарет рассказывали мне об этом с издевкой. В их детской никогда не было места подобным глупостям».

1936 год. Принцесса Елизавета (10 лет) и ее гувернантка Мэрион Кроуфорд выгуливают собаку в Гайд-парке. «Я чувствую, – позже напишет ей мать девочки, – что вам не следует писать и подписывать статьи о детях, поскольку люди, занимающие у нас посты, требующие доверительных отношений, должны быть немы, как устрицы».

Трагедия Мэрион Кроуфорд

В начале 1949 года Брюс и Беатрис Гулд, амбициозные издатели ведущего американского женского журнала Ladies’ Home Journal, обратились в Букингемский дворец с проектом, целью которого было просветить и развлечь 4,7 миллиона читателей. Речь шла о серии статей об образовании будущей королевы и ее сестры. В конце концов Дворец согласился принять участие в проекте при условии, что статьи напишет Дермот Морра, журналист промонархистских взглядов, которому доверяла королевская семья. Морра связался с очевидным источником информации – любимой гувернанткой принцесс Мэрион Кроуфорд. Поскольку Елизавета вышла замуж, а Маргарет исполнилось восемнадцать, Кроуфи в возрасте 38 лет ушла на пенсию и вышла замуж за своего давнего возлюбленного Джорджа Батли, сотрудника банка Drummonds.

Морра и Гулды обнаружили, что Кроуфи почему-то отказывается с ними сотрудничать, и быстро отыскали корень проблемы. Оказывается, напористый Батли недавно попытался через жену убедить королевскую семью перевести свои счета из банка Coutts в банк Drummonds – понятное дело, без особого успеха. Теперь Батли почувствовал, что семнадцать лет преданного служения его жены заслуживают большего, чем королевская пенсия в размере 300 фунтов стерлингов в год (в ценах 2017 года это около 10 000 фунтов стерлингов[34]), пожизненное проживание в своем чудесном домике (он же коттедж «Ноттингем», расположенный на территории Кенсингтонского дворца) и буквы CVO (Командор Викторианского ордена) после фамилии. Почувствовав, что Кроуфи не хочет отдавать свою историю другому писателю за бесценок, американцы немедленно прилетели в Лондон и предложили ей сделку. «Благоговейный страх перед королевской фамилией почти парализовал ее, – вспоминал позднее Брюс Гулд. – Даже в своем собственном домике, что стоял неподалеку от Кенсингтонского дворца, она никогда не говорила громче, чем шепотом». Гувернантка передала предложение Гулдов своему бывшему работодателю и получила категорический отказ. «Я совершенно определенно чувствую, – написала ей королева-мать 4 апреля 1949 года, – что вам не следует писать и подписывать статьи о детях, поскольку люди, занимающие у нас посты, требующие доверительных отношений, должны быть немы, как устрицы».

Любимая фразочка из семейного лексикона была частью длинного и тщательно продуманного письма, в котором в равной мере использовались и кнут, и пряник. «Вы потеряете всех своих друзей, – предупреждала королева, – потому что такое никогда не случалось и даже не предполагалось среди людей, которые так преданно нам служат… Я твердо убеждена в том, что вы должны противостоять соблазнам американских денег и настойчивых редакторов и отвечать «нет, нет и нет» на предложения долларов взамен на что-то столь же личное, сколь и драгоценное, как наша семья».

Слабость аргументации королевы заключалась в том, что она сама в свое время помогла создать этот прибыльный жанр, столь привлекательный для настойчивых редакторов. В 1920-х и 1930-х годах, будучи еще герцогиней Йоркской, мать юных принцесс разрешила публикацию многочисленных слащавых журнальных статей и нескольких «авторизованных» книг о своих дочерях. Стиль этих материалов почти не отличался от того, который сейчас предлагали Брюс и Беатрис Гулд. Однако королевская семья хотела сохранить контроль над процессом раскрытия информации и не хотела создавать прецедент для других приближенных. Как написала королева Кроуфи, «мы больше никогда и никому не будем доверять».

Королева-мать заканчивала свое письмо приглашением гувернантке «прийти и еще раз переговорить со мной по поводу работы… Я уверена, что вы могли бы преподавать, что, в конце концов, является вашей сильной стороной, и я была бы рада помочь вам в этом в меру моих возможностей». Ее Величество даже выразила радость, что Кроуфи поможет Дермоту Морре в написании статей (которые, конечно же, двор сможет контролировать). «Вы можете получать деньги из Америки… при условии, что ваше имя нигде упоминаться не будет».

Однако ничто не могло сравниться с заманчивым предложением Гулдов. За всю свою жизнь Кроуфи не видела таких денег. Единовременная выплата должна была составить 80 000 долларов (в ценах 2017 года это 801 000 долларов, или 614 000 фунтов стерлингов[35]). И ради того, чтобы получить такое богатство, Кроуфи даже не нужно было писать! Целыми днями она была заперта в гостиничном номере вместе с журналистом, который безжалостно «выжимал» из женщины ее историю. Чтобы преодолеть страх бывшей гувернантки перед Дворцом, Гулды привлекли к работе американскую стенографистку, «рекомендованную для работы на секретных конференциях военного времени», а сами переехали в Дорчестер, чтобы внимательно наблюдать за процессом. Первый из запланированных восьми номеров Ladies’ Home Journal с историей Кроуфорд разошелся мгновенно.

Чтобы не пропустить следующий номер журнала, тысячи читателей оформили на него подписку, а журнал Woman’s Own, купив права на распространение этих материалов в Британии, увеличил свой обычный тираж на 500 000 экземпляров. В Канаде, Австралии, Новой Зеландии и Южной Африке эти публикации принесли целые состояния журналам, которые их напечатали. Наконец, появилась богато иллюстрированная книга в твердом переплете под тем же названием «Маленькие принцессы» – и мгновенно стала бестселлером во многих странах мира.

Какое-то время Кроуфи разрабатывала эту золотую жилу, выпуская под своим именем другие книги, написанные от ее лица литературными агентами. Потом она вела колонку в журнале Woman’s Own, якобы описывая изнутри события, происходящие в королевской семье. «В этом сезоне скачки в Аскоте вызвали ажиотаж, подобного которому здесь никогда не видели», – сообщалось в «Колонке Кроуфи» от 16 июня 1955 года. В ней также отмечалось, что «осанка и достоинство, с которым держалась королева на ежегодной церемонии выноса знамени на параде конной гвардии, вызвали большое восхищение зрителей». К несчастью для Кроуфи, и неделя скачек в Аскоте, и церемония выноса знамени были в том году отменены из-за забастовки железнодорожников, поэтому ее колонка произвела сенсацию, правда, совсем не такого рода, как она ожидала. Словом, свою карьеру писательницы она завершила куда быстрее, чем карьеру гувернантки.

Ненамного счастливее сложилась ее личная жизнь. Джордж Батли (по мнению тех, кто его знал, именно он подтолкнул ее на предательство) оказался жестоким и деспотичным мужем. В 1977 году он скончался, и по его завещанию вдову не пустили даже на церемонию захоронения праха. А до того пара жила в Абердине в особняке, находившемся всего в 200 ярдах от дороги, по которой проезжали кавалькады королевских машин – в Балморал и обратно. В приступах воспаленной фантазии ей иногда казалось, что такая кавалькада однажды может остановиться у ее дома. «Невыносимо, когда те, кого я люблю, проезжают мимо меня по дороге», – написала охваченная печалью гувернантка в записке, сопровождавшей неудавшуюся попытку самоубийства в 1980-х годах.

На похоронах Кроуфи, скончавшейся в феврале 1988 года, не было ни венка, ни цветка от королевской фамилии. Но ее имя живет в Букингемском дворце, поскольку там нашлись еще несколько человек – надо сказать, единицы, – которые пошли по пути несанкционированного раскрытия информации, проложенному гувернанткой. Их предательство всегда описывается одними и теми же словами: «Они поступили как Кроуфи».

8. «Гордость и радость». 100 платьев, 36 шляпок, 50 пар обуви

Восьмая серия «Короны» открывается сценами траура и депрессии овдовевшей королевы-матери. «Потери шли одна за другой», – с печалью признается она своим друзьям, коммандеру Клэру Вайнеру и леди Дорис Вайнер по прозвищу Фасти, у которых осенью 1953 года она нашла убежище в поместье Кейтнесс, в северо-восточной части Шотландии. «Не подумайте, что я жалею себя, но… Главное – это, конечно, смерть мужа. Затем я лишилась дома – пришлось покинуть дворец… – ее голос слабеет. – Представьте, я ведь была королевой семнадцать лет. Я была главой этой семьи. Берти был изумительным мужем и отцом, но как суверену ему нужна была помощь».

13 сентября 1948 года. Король Георг VI и королева Елизавета празднуют свою серебряную свадьбу. Фактически этот нервный и заикающийся человек стал королем только благодаря твердой воле и бесконечной любви своей жены. А ведь для того, чтобы получить ее руку, ему потребовалось сделать как минимум три предложения.

В оскароносном фильме «Король говорит!» отдается должное австралийскому логопеду Лайонелу Логу, который помог Георгу VI преодолеть сильное заикание. Но настоящий секрет его превращения в короля крылся в человеке, который постоянно дарил Берти любовь и силы для этой упорной битвы. Этим человеком была его жена Елизавета – сначала как герцогиня Йоркская, затем как королева. Задолго до того, как Питер Таунсенд поступил на службу к Георгу VI или мог хотя бы подумать о том, что однажды будет служить королевским конюшим, он учился в школе Хейлибери. Однажды в 1932 году школьников собрали на торжественную линейку по случаю того, что герцог Йоркский прибыл к ним открывать новую школьную столовую. Едва герцог начал говорить, он застыл, не в силах произнести ни слова, и все сопровождавшие, смутившись, застыли вместе с ним. Но герцогиня, которая как ни в чем не бывало продолжала улыбаться, что-то прошептала своему мужу, вспоминал Таунсенд, «и тем самым заставила его перебраться через стену молчания и произнести следующую фразу. Она потрясающе тонко его чувствовала».

Лет десять спустя, уже работая рядом с королем, Таунсенд часто видел, как используется эта техника, и даже научился подражать тому тонкому и доброму юмору, с которым королева гасила злость или гнев мужа, мило улыбнувшись или сменив тему разговора. Елизавета знала, как отвлечь мужа, как не довести дело до конфликта, и, когда он взрывался, она была совершенно спокойна. «О, Берти», – говорила она, брала его за руку, якобы проверяя пульс, и тикала как часы: «Тик-тик-тик». Гнев короля моментально улетучивался.

Приступы дурного настроения Берти и его темперамент были не последними среди причин, по которым Елизавета Боуз-Лайон долго не принимала предложения руки и сердца. Принц Альберт, герцог Йоркский, начал ухаживать за ней на заре 1920-х годов. Берти оказался первым представителем королевской семьи в Новое время, который вышел в поисках невесты «на внутренний рынок». До 1914 года британская королевская фамилия вела переговоры о своих планах с иностранными аристократами в частном порядке, по семейным каналам – королева Виктория была великим мастером матримониальной «игры престолов». Однако после Первой мировой войны в Европе осталось всего несколько королевских семей, и Георг V решил, что представители следующего поколения недавно переименованной династии Виндзоров должны искать кандидаток среди милых британских девушек.

На триптихе Сэмюэла Уорбертона Елизавета Боуз-Лайон изображена на фоне поросших вереском холмов, которые окружают шотландский замок Глэмис – резиденцию ее родителей, графа и графини Стратмор.

И среди этих девушек едва ли можно было найти более милую, чем леди Елизавета Боуз-Лайон, девятый ребенок и четвертая дочь в семье графа и графини Стратмор, родившаяся 4 августа 1900 года. По всем критериям это была одна из лучших партий в Лондоне. Жизнь столицы в послевоенные годы неслась в бешеном темпе, и на этом фоне Елизавета казалась уязвимой и старомодной. Красивая, чувственная, задумчивая большеглазая брюнетка зачесывала волосы назад и собирала их в пучок. Эту прическу она носила всю оставшуюся жизнь.

Она не была чопорной, напротив, веселой и даже кокетливой. Но рассчитывать на продолжение – об этом можно было даже не мечтать. «Держаться за руки, сидя в лодке – вот был ее идеал ухаживания», – говорила о ней тогдашняя подруга леди Хелен Сесил. Кокетливая дочь лорда Стратмора резко отличалась от всех этих худосочных, коротко стриженных и раскованных барышень 1920-х годов, поколения флапперов. Она была из тех девушек, кого можно было легко представить себе как задушевную собеседницу, хорошую хозяйку, чудесную мать – а эти качества как раз и привлекали застенчивого и заикающегося принца Альберта.

Они познакомились в детстве на чаепитии – тогда, как рассказывали, пятилетняя Елизавета подарила десятилетнему принцу вишенку с торта. Позднее, уже подростками, они случайно встретились в особняке Спенсер-хаус, но по-настоящему молодые люди заметили друг друга только в июле 1920 года – на балу в честь Королевских ВВС в отеле Ritz. «Я танцевала с принцем Альбертом, которого раньше не встречала, – писала Елизавета своей бывшей гувернантке, а теперь подруге Бэрил Пойнен, – это весьма приятный молодой человек». Что же касается принца Альберта, то он был просто одурманен чарами девушки и, как позднее признавался, именно в тот вечер влюбился в Елизавету.

Молодой принц тогда только начал оправляться от связи, которая, мягко говоря, вызывала неодобрение его родителей. Речь шла о его романе с Шейлой, леди Лафборо, урожденной Чисхолм. Как поговаривали, именно благодаря исключительной притягательности этой австралийки в оборот вошло выражение a good-looking Sheila в значении «девушка что надо». Позже она была любовницей актера Рудольфа Валентино и по меньшей мере двух русских князей. За несколько лет до романа с Берти Шейла неудачно вышла замуж за алкоголика лорда Лафборо. Она была близкой подругой Фриды Дадли Уорд, любовницы принца Уэльского. Поведение двух принцев, открыто отплясывающих на балах со своими замужними подругами, вызвало в Лондоне в зимний сезон 1919 года грандиозный скандал, вследствие которого Георг V в апреле следующего года выдвинул своему второму сыну ультиматум. «В свой день рождения он собирается даровать мне титул герцога Йоркского, но только при условии, что больше никогда не услышит ни слова обо мне и Шейле!!!» – написал Берти старшему брату, который в это время совершал поездку по Австралии и Новой Зеландии. В конце письма его автор со всей возможной пылкостью объявлял Дэвиду, что Шейла – это «единственный человек в этом мире, который для меня хоть что-то значит».

Тем не менее, поразмыслив над предложением отца и, в отличие от старшего брата, уступив ему, Берти объяснил ситуацию Шейле, которая отнеслась к ней с пониманием, и принял условия короля. «Могу сообщить вам, что в точности выполнил все ваши условия, – написал он отцу 6 июня 1920 года, – и что ничего подобного больше не повторится». Этот ответ вызвал редкое одобрение обычно сурового короля: «Дорогой Берти, я был рад получить сегодня утром твое письмо… Я вижу, что ты очень хорошо себя повел в ситуации, непростой для молодого человека… Я чувствую, что этот старинный и прекрасный титул в твоих руках будет в полной безопасности». Уже как герцог Йоркский Берти осенью 1920 года напросился на визит в замок Глэмис, историческую усадьбу Стратморов, расположенную в 12 милях к северу от города Данди. «P. S. В субботу сюда приезжает принц Альберт, – писала Елизавета своей наперснице 20 сентября 1920 года. – Ужас!» Постскриптум был приписан в верхней части письма, а в основной его части обсуждалась новость о втором предложении руки и сердца, которое Елизавета получила за несколько месяцев до этого. «В наше время люди не стеснялись делать предложения», – вспоминала королева-мать много лет спустя.

Предвидя новое предложение руки и сердца от сына короля, Елизавета попросила своих ближайших подруг помочь ей. Хелен Сесил, Даймонд Гардиндж и леди Дорис Гордон-Леннокс по прозвищу Фасти подготовили программу шумных развлечений для принца и его младшей сестры, принцессы Марии, на весь уик-энд. При Стратморах замок Глэмис представлял собой что угодно, но не то зловещее место, где, как ошибочно считал Шекспир, Макбет убил короля Дункана (в действительности Макбет в замке Глэмис никогда не жил, а Дункана убил в открытом бою во время битвы при Элгине в 1040 году). Домашние вечеринки в семействе Боуз-Лайон предполагали шарады, домашние игры и шотландскую кадриль. К ним Елизавета и Фасти добавили пение нарочито хриплыми голосами и шуточки с кроватями, которые застилали так, что в них было невозможно распрямить ноги. Пока все ждали прибытия принца и его сестры, «Елизавета специально для меня сыграла на пианино песенку „О, черт меня возьми”», – вспоминала Хелен Сесил.

«У нас сегодня будут барабаны и всякие другие странные и дикие штуки». Елизавета провела членов королевской семьи по замку и, как написала она Бэрил, «попугала их историями о привидениях». «А еще мы играли в прятки и во всякие другие дурацкие игры, в общем, вели себя как дети малые!» Берти и Мэри были очарованы атмосферой, которая царила у Стратморов. Она была гораздо более непринужденной, чем в чопорном Балморале, где запрещались коктейли, а список званых гостей был перегружен епископами. Когда молодежь вышла из замка Глэмис на прогулку, то «Елизавете и принцу А. позволили оторваться от остальных на несколько миль, – вспоминала Хелен Сесил, – что их очень взволновало». Отставшие от молодых людей гости тоже времени зря не теряли: играя в прятки в кустах, мужчины стали забрасывать девушек землей, чтобы отомстить им за шутки с застиланием кроватей. Бэрил оставила запись о том, что, как только королевские гости ушли, Елизавета была вынуждена лечь в постель «совершенно измотанной». Она также отметила, что принц Альберт «все время нас занимал, был очень милым и вел себя гораздо лучше, чем раньше, – во всех отношениях».

Принц Альберт, со своей стороны, теперь уже не сомневался в том, что Елизавета – это именно та девушка, на которой он должен жениться. Когда в Лондоне возобновился зимний сезон, он начал ухаживать за ней всерьез. «Берт оставался у нас до семи вечера и говорил в пять, а то и в десять раз больше, чем раньше», – написала Елизавета Бэрил после одного такого неожиданного визита. Пара встречалась на балах и вечеринках и обменивалась письмами до тех пор, пока в конце февраля 1921 года, после пяти месяцев ухаживания, принц не набрался смелости, чтобы сделать Елизавете предложение. Произошло это после воскресного обеда в загородном доме Стратморов в Уолден-Бери, недалеко от Уэлвина, что к северо-западу от Лондона. Молодой человек объяснился, но, как оказалось, всю свою смелость он собирал только для того, чтобы дама его отвергла. «Дорогой принц Берти, – написала Елизавета в понедельник, 28 февраля 1921 года, – я хотела написать вам пару строк, чтобы сказать, как ужасно сожалею о вчерашнем дне. Мне неприятно думать об этом… При всем при этом мне было так хорошо, но… Пожалуйста, простите меня… Я хорошо понимаю, что вы чувствуете, я очень сострадаю вам, мне не нравится думать, что я в этом виновата. Честно говоря, я не могу объяснить вам, как мне жаль; меня так тревожит мысль о том, что вы, возможно, несчастны, – и я очень надеюсь, что это не так». Сказав в начале послания, что хочет написать только пару строк, двадцатилетняя Елизавета написала их почти дюжину. «В любом случае, – продолжила она, загромождая текст подчеркиваниями, – мы можем остаться хорошими друзьями, не правда ли? Пожалуйста, считайте меня одним из ваших друзей. Я никогда ничего не скажу о наших разговорах, обещаю вам, – да никому и не нужно о них знать. Я подумала, что должна написать это короткое письмо, чтобы попытаться рассказать вам, как мне жаль. Искренне Ваша, Елизавета». Интересно, что это письмо с отказом Елизавета впервые подписала именем, полученным при крещении, – и только им одним.

26 апреля 1923 года. «Сегодня в Англии нет мужчины, который бы ему не завидовал. В клубах царит уныние». Молодой герцог Йоркский торжественно выезжает из Букингемского дворца со своей невестой, новой герцогиней Йоркской, в день их свадьбы.

Возможностью прочитать это и десятки других личных писем мы обязаны авторитетной биографии королевы-матери, которую опубликовал в 2009 году Уильям Шоукросс. В 2012 году он же выпустил дополняющий биографию сборник личных писем «Подсчитывая благословления: Избранные письма королевы Елизаветы, королевы-матери», в которых была очень подробно описана эпопея с предложениями руки и сердца. История с перепиской, продолжавшейся более двух с половиной лет, завершается тем, что Елизавета в своем дневнике начинает прибегать к так называемому «зеркальному письму», пытаясь скрыть (а может быть, наоборот, подчеркнуть?) свои самые сокровенные мысли. «Я ьнечо анечадазо», – написала она задом наперед в своем дневнике 4 января 1923 года («Я очень озадачена»), а на следующее утро дневник пополнился словами «Я мокшилс огонм юамуд. Алетох ыб я ьтанз…» («Я слишком много думаю. Хотела бы я знать…»)

Третье предложение руки и сердца принц Берти сделал только в феврале 1921 года (хотя с его техникой многократных обращений это предложение можно было легко посчитать и тридцать третьим), и Елизавета поняла, что после почти двух лет уклончивых ответов больше откладывать свое решение не сможет. «Я ежот ьнечо ьсюунлов», – записала она в дневнике 11 января («Я тоже очень волнуюсь»). В следующие выходные она поехала с Берти в замок Сент-Полс Уолден, где после обеда они пообщались с ее эксцентричным отцом, у которого было интересное увлечение – он любил пилить дрова. «Принц Берти тоже попилил немало, – отметила она в дневнике. – После чая мы проговорили несколько часов. Алишер огонмен ьтаджодоп – ьсюедан, я ен ьнечо охолп ябес удев («Решила немного подождать – надеюсь, я не очень плохо себя веду»).

Возможно, именно эта пилка дров и сделала свое дело… Вообще-то, лорд Стратмор питал аристократическое пренебрежение к «монархии среднего класса» и строго наказывал своим сыновьям держаться подальше от придворных чинов вроде конюшего. Жена разделяла его мнение: «Насколько я понимаю, – однажды заметила леди Стратмор, – для некоторых королевская семья столь же притягательна, как для морских львов – рыба». Бесконечный круговорот королевских хлопот и непрекращающийся общественный контроль представлялись Стратморам чем-то вроде сурового пожизненного заключения для их очаровательной дочери, которую с удовольствием бы взял в жены любой герцог – и жизнь была бы комфортной и свободной. По словам Мэйбл Огилви, графини Эйрли, к которой с доверием относились как леди Стратмор, так и королева Мария, Елизавета «откровенно сомневалась и не была уверена в своих чувствах; она боялась жизни на публике, которая будет ожидать ее как невестку короля».

Но Елизавета была влюблена и восхищалась своим упорным поклонником. Ее письма с поддержкой его борьбы против дефекта речи показывают, что она уже тогда «подписалась» на проект «Берти» и с самого начала поощряла идею справиться с заиканием терапевтическими методами. В выходные в начале 1923 года молодой принц решил сжечь все мосты. «Он внезапно приехал в пятницу в Сент-Полс Уолден и постоянно повторял свои предложения. Так продолжалось до вечера воскресенья, когда в 11:30 она сказала „да”, – писала взволнованная леди Стратмор. – Я совершенно сбита с толку, поскольку все эти дни Е. колебалась и выглядела несчастной, но теперь она абсолютно счастлива – а он так просто сияет». «Сегодня в Англии нет мужчины, который бы ему не завидовал. В клубах царит уныние», – написал Генри Ченнон в своем дневнике 16 января 1923 года, в день, когда было объявлено о помолвке. В семействе Виндзоров полюбили Елизавету, у которой было в запасе столько улыбок, что с ней была мила даже королева Мария. Перед улыбчивостью будущей невестки пасовала даже педантичность короля. Всю свою жизнь Елизавета была исключительно непунктуальной, но, когда она опаздывала к королевскому обеденному столу, ее неизменно прощали. «Вы не опоздали, моя дорогая, – заявлял король. – Видимо, это мы сели за стол на две минуты раньше положенного времени».

Дети, родившиеся в 1926 и 1930 годах, сделали ее еще более любимой. Материнство с самого начала стало важной составляющей ее привлекательности. До появления на свет принцесс Елизаветы и Маргарет Роуз в королевской семье было относительно мало детей, и это создавало пробел как в ее собственной жизни, так и в публичном образе. Юная герцогиня умело руководила культом маленьких принцесс, принимая тщательно проверенных журналистов и писателей в фамильной резиденции Йорков, доме, который находился напротив Букингемского дворца по адресу: Пикадилли, 145. Журналистов отводили на детский этаж, где они видели лошадку-качалку и едва ли не касались алых щеток и совков, «с помощью которых маленькие принцессы каждое утро подметают толстый ворсистый ковер», слышали радостные возгласы и плеск в ванной комнате, где за дверью герцог, мужчина, купал своих дочерей.

Здесь, на Пикадилли, 145, всего в нескольких ярдах от автобусной остановки, была создана первая маленькая королевская нуклеарная семья, ставшая образцом сказочной семейной жизни для всего мира. Как заметил биограф Джон Пирсон, герцог, герцогиня и их дети напоминали персонажей из рекламы напитка «Овалтин».

Эти искусно контролируемые «утечки» показали другие стороны характера улыбающейся герцогини – ее проницательность и понимание важности пиара, поддержания связей с обществом. До этого ничего столь яркого и личного о здравствующих членах королевской семьи никогда не публиковалось в прессе с королевского одобрения. Неудивительно, что двадцать лет спустя королева Елизавета почувствовала себя оскорбленной, когда гувернантка Мэрион Кроуфорд позволила себе самовольно разгласить информацию.

В конце своего правления Георг V выразил похвалу образу уютного дома, который сумели создать Берти и его жена. «Он очень необычный», – отмечал старый король в письме «дорогому Дэвиду». Уверенность, с которой правительство и нация смотрели на Йорков после кризиса отречения, положившего конец кратковременному правлению Эдуарда VIII, во многом была связана с очевидной твердостью характера герцогини.

Елизавета нырнула в свою новую работу, как рыба, попавшая в водную стихию. В частности, она поддержала своего мужа, когда он столкнулся с перспективой стать королем Георгом VI. По словам Дермота Морры, эксперта по конституционному праву, который в те годы пользовался доверием королевской четы, новая королева, зная о своей эффектности, приняла сознательное решение никогда не отодвигать короля на задний план. Она увидела в Берти то, чего не видели многие другие, а разглядев его таланты, помогла их развить. Елизавета Боуз-Лайон, которую он трижды уговаривал и наконец уговорил выйти за него замуж, стала первым большим триумфом в жизни Георга VI, не слишком избалованного успехами. Она верила в него, и благодаря согревающему теплу этой веры тонко чувствующий и весьма привлекательный человек в конце концов смог заявить о себе чем-то иным, нежели плохим настроением. Она передала ему свою силу, принеся всю себя в жертву, как встарь, а он ответил ей мягкостью, преданностью и полным, почти рабским обожанием. Лучшие годы их брака пришлись на время войны.

Однажды летом 1940 года, когда воздушная Битва за Британию была в самом разгаре, мемуарист Гарольд Никольсон, работавший тогда в Министерстве информации, обедал в Букингемском дворце. 1940-й был отмечен чередой катастроф: капитуляция Бельгии, падение Франции, неудержимое, казалось, продвижение вперед немецких армий, которые уже стояли на противоположном берегу Ла-Манша. Никольсон чувствовал себя разбитым и полностью деморализованным. В такой обстановке, еще и вдали от любимого замка Кентов в Сиссингхерсте, он не мог спать ни ночью, ни днем и признался королеве, что иногда тоскует по дому. «Но это же понятно, – сказала она. – Это и есть личный патриотизм. Это то, что нас поддерживает. Я бы умерла, если бы мне пришлось оказаться в таком положении». Королева рассказала Никольсону, что каждое утро берет уроки обращения с оружием и что для самообороны у нее есть револьвер. «Я не брошу все, как другие», – сказала она. Под «другими» имелись в виду различные европейские родственники королевского семейства, которые заполонили Лондон вместе со своими чемоданами, превратив Букингемский дворец в нечто вроде дешевой гостиницы.

«Я не могу передать, насколько она была великолепна», – тем же вечером написал Никольсон своей жене Вите Саквилл-Уэст. Он был также очень впечатлен трансформацией, которую королевская власть и проницательная жена совершили в характере Георга VI. Ведь когда-то он посчитал его «весьма глупым и хамоватым парнем». Теперь же король каким-то загадочным образом перенял у старшего брата, герцога Виндзорского, его легкость и обаяние. Гарольд Никольсон вышел из дворца в приподнятом настроении. «Он был таким веселым, а она – такой спокойной, – рассказывал он жене. – Они подарили мне все добро мира… Мы победим! Теперь я это знаю, и у меня нет на этот счет никаких сомнений!»

«Они не оставят меня, я не оставлю короля, а король никогда не оставит нас». Эти знаменитые слова королевы Елизаветы впервые были сказаны в самые трудные дни войны в ответ на предложение вывезти дочерей из страны в более безопасное место. Потом их часто повторяли. Сила этих слов сочеталась у королевы с успехами на занятиях по стрельбе из револьвера, которые проводились на дворцовой лужайке. Схожая реакция была на бомбардировку Букингемского дворца в сентябре 1940 года: «Я рада, что нас бомбили, – сказала она. – Теперь я чувствую, что смогу смотреть в лицо людям из Ист-Энда».

Невысокая крепкая женщина, которая пробирается через развалины в костюме от Нормана Хартнелла, стала для англичан одной из примет жизни в годы войны. «Очень милая, в аккуратно сшитом костюме, она напоминала пухленькую горлицу», – говорила о ней миссис Черчилль. «Скользя по снегу, королева заходит в глубь толпы и начинает разговаривать с людьми, – вспоминал лорд Харлек, сопровождавший ее в

1941 году во время одной из таких поездок в Шеффилд. – Несколько секунд все просто стоят и в изумлении смотрят на нее, но потом начинают говорить – все сразу».

«Каждому человеку в толпе кажется, что она обращается лично к нему, – вспоминал Гарольд Никольсон о другом ее визите, после которого у него долго стоял ком в горле. – Думаю, это оттого, что у нее ярко блестят глаза… Это действительно одна из самых удивительных королев со времен Клеопатры».

Норман Хартнелл

(1901–1979)

Королевский модельер и кутюрье

В первом сезоне сериала его роль исполняет Ричард Клиффорд.

Невысокая и застенчивая Елизавета Боуз-Лайон никогда не считалась модно одетой женщиной. Однако благодаря платьям, которые в 1938 году создал для ее официального визита во Францию модельер Норман Хартнелл, она стала выглядеть по-настоящему элегантно. Следуя совету любящего мужа заказчицы, мастер вдохновлялся полупрозрачными кринолинами, изображенными на картинах Франца Ксавера Винтерхальтера (1805–1873), которые были развешаны в коридорах Букингемского дворца. Портному с Брайтон-стрит удалось создать образ женщины, окутанной блестящей кружевной паутиной, который смог поднять национальный дух в напряженные предвоенные годы. Когда в июле 1939 года фотограф Сесил Битон (а его чутье на гламур не уступало нюху Хартнелла) выступил в роли современного Винтерхальтера и запечатлел королеву в мягких серых тонах на посеребренных фотопластинках, он только завершил процесс ее превращения в национальный символ.

Несколько месяцев спустя Хартнелл вернулся к работе и набросал эскизы повседневных пальто и шляп, в которых его заказчица могла бы посещать кварталы, пострадавшие от бомбардировок вражеской авиации. Так родилась вторая составляющая формулы, которой Елизавета пользовалась всю свою жизнь: ее наряды отчасти напоминали платья выпускниц курсов домоводства Женского института, отчасти – расшитые яркими бусинами и перламутровыми пуговицами одеяния «жемчужных королев», собирающих средства на благотворительность.

Жестоким ударом для Елизаветы стала смерть ее мужа всего через семь лет после победы. Он ушел рано, во многих отношениях слишком рано. Всего несколько лет назад они отпраздновали серебряную свадьбу, только что стали дедушкой и бабушкой. Но у них никогда не было времени пожить спокойно: спешный переезд в Букингемский дворец, напряженность довоенного времени, опасности и вызовы военных конфликтов… И в трудные послевоенные годы их тоже преследовала череда болезней и забот. «Мне сообщили, что слуга не может его разбудить, – писала королева Елизавета своей свекрови королеве Марии 6 февраля 1952 года. – Я прибежала в его комнату… Мне показалось, что он крепко спит. Он выглядел таким умиротворенным… А потом я поняла, что произошло… Вечером он был в прекрасной форме и хорошо выглядел». Внезапно на нее обрушилось множество проблем: нужно было встречать новую королеву и ее мужа, подумать о похоронах, о телеграммах, которые нужно отправить, о переезде… «Бедная леди, – говорил Кэмп, один из ее пажей, вспоминая всю суету тех дней. – У нее даже не было времени поплакать».

Через несколько дней после похорон мужа она объявила, что желает в будущем называться «королева Елизавета, королева-мать», хотя и дала понять друзьям и семье, что ей это очень не нравится. «Ужасно звучит», – возмущалась она не раз, считая, что все эти имена с подначками вроде «королевы-мамы» определенно были выдуманы газетчиками. Зная это, слуги всю жизнь старались называть ее просто «королева Елизавета».

«Он любил вас – всех и каждого – самым искренним образом, – писала она в заявлении от 18 февраля, отдавая дань уважения мужу (текст был подготовлен с помощью Томми Ласеллса). – Сейчас я хочу только одного: чтобы мне было позволено продолжить то дело, которое мы стремились делать вместе».

Примерно через месяц после похорон старая принцесса Мария Луиза, внучка королевы Виктории, похвалила ее за стойкость, с которой она переносит потерю, и за то, как хорошо она держится. «Дома все не так», – тихо ответила вдова. После смерти мужа она переехала в стоявший в лесу замок Сент-Полс Уолден, туда, где Берти сделал ей предложение…

Елизавета Боуз-Лайон

(1900–2002)

Герцогиня Йоркская

(1923–1936)

Королева Елизавета

(1936–1952)

Королева Елизавета, королева-мать

(1952–2002)

В первом сезоне сериала ее роль исполняет Виктория Хэмилтон.

Королева Елизавета, королева-мать, прожила полвека во вдовстве только потому, что ни секунды не сомневалась: на небесах она воссоединится со своим любимым Берти. Ее глубокая и искренняя вера зародилась в детстве в часовне замка Глэмис, куда она ходила каждый день. Ее мать играла на фисгармонии, а все молящиеся женщины были в белых кружевных чепчиках. Она пережила Вторую мировую войну как битву против безбожия – фашизм показал, что может случиться, если нация откажется от учения Христа. После войны она приветствовала американского евангелиста Билли Грэма, дошедшего со своими «крестовыми походами» до Британии. На встрече с ним она пила томатный сок, отказавшись от своего любимого джина и французского аперитива Дюбонне. В детстве мать учила Елизавету каждый вечер вставать на колени у своей кровати и читать молитвы, и она продолжала преданно следовать этой традиции до конца жизни. Насколько известно, ее дочь, королева Елизавета II, поступает так же и по сей день.

В замке Глэмис она превратила одну небольшую гостиную в своего рода святилище, заполненное фотографиями и памятными вещами, связанными с долгим ухаживанием мужа и первыми годами их брака. «Пока не верится, что все это случилось, – замечала она в одном письме. – Чувствую себя ошеломленной». «Сегодня прекрасный день, – писала она Томми Ласеллсу, – но для меня он почти что невыносим, он кажется в тысячу раз хуже. Не знаю, станет ли мне когда-нибудь легче».

Есть несколько теорий насчет того, что именно ей помогло. В замке Балморал с ней провел долгий и серьезный разговор Уинстон Черчилль. Говорят, что они беседовали о долге и радости. Затем на самом северо-востоке Шотландии был найден заброшенный замок Мэй, который она решила вернуть к жизни. Реконструкция замка стала аллегорией возвращения к жизни ее самой. Летом 1952 года она приехала в Шотландию к своим старым друзьям Клэр и Дорис (Фасти) Вайнер – тем самым, которые во время первого визита Берти в Глэмис устраивали шуточки с кроватями, застилая их так, что в них было невозможно распрямить ноги. На этот раз они с друзьями отправились на прогулку к мысу Джон-о’Гротс, крайней северо-восточной точке Шотландии. Позже она вспоминала, как где-то между дорогой и волнами увидела «романтичный замок, который стоял у самого моря». Они подъехали к замку и обнаружили, что он заброшен. «А на следующий день мы выяснили, что его собираются снести, и я подумала, что мне будет его ужасно жаль. Ведь за свою жизнь он видел так много разрушений!»

Когда владелец замка, капитан Фредерик Бухье Имбер-Терри, узнал, что им интересуется королевская особа, он решил преподнести эти руины Елизавете в подарок, однако его смущало запущенное состояние замка. Во время войны в Баррогилле, как он тогда назывался, размещались военные, а недавно весной его повредил сильнейший шторм. Единственным, кто откликнулся на предложение о его покупке, был торговец металлоломом, он хотел купить остатки снесенной ветром свинцовой кровли. Капитан был в восторге, когда королева Елизавета приняла его предложение о покупке замка за символическую сумму в 100 фунтов стерлингов.

Королева также решила восстановить не только само здание, но и его первоначальное название «замок Мэй». «Он стоит у самого моря, – писала королева-мать королеве Марии, – оттуда открывается прекрасный вид… Иногда, для разнообразия, там будет приятно остановиться, а возможно, и предложить его для отдыха утомленным путникам…»

Так началось возрождение замка. Для венценосных особ уединение и переход к частной жизни всегда были неотъемлемой частью вдовства: королева Виктория проделала такой переход весьма эффектно, королева Александра Датская[36] – в меньшей степени. Но для королевы Елизаветы, королевы-матери, это было невозможно. «Она не в том возрасте, чтобы бросать работу», – заметила в свое время королева Мария, узнав, что Вильгельмина, королева Нидерландов, которой было тогда 68 лет, планирует уйти на покой. Елизавета всегда придерживалась того же мнения. Принадлежность к королевской семье – это, по ее мнению, работа на всю жизнь, это удовольствие, но это и бремя, которое нужно нести до самого конца. В первые годы после смерти мужа звучали предложения отправить ее на два-три года «в командировку» в одно из владений Короны – возможно, в Канаду или в Австралию – в качестве генерал-губернатора или временного королевского посла. Но королева Елизавета II об этом и слышать не хотела. «О нет, – сказала она, – как же мы тут будем обходиться без мамочки?»

Мисс Мира

100 платьев, 36 шляпок, 50 пар обуви… «Вам не кажется, что это перебор? – спрашивает Елизавета II в начале восьмого эпизода «Короны», озаглавленного «Гордость и радость», у Нормана Хартнелла, одного из двух кутюрье Елизаветы, рассказывающего об огромной коллекции нарядов, которые должны быть разработаны, скроены и пошиты буквально с нуля для предстоящего турне королевы по странам Содружества зимой 1953–1954 годов. – Может, нам стоит быть чуть экономнее?»

«Согласен», – говорит Хартнелл. Он явно обескуражен масштабом задачи. В это время манекенщицы демонстрируют костюмы перед королевой и Маргарет Макдональд, бывшей няней Елизаветы, ставшей костюмером, который теперь отвечает за весь королевский гардероб. Но, как объясняет Хартнелл, создать первоклассный набор костюмов для поездки – «такова была директива, поступившая от правительства – от самой верхушки правительства. Не жалеть сил и средств ради Великобритании!»

Сидней, февраль 1954 года. Елизавета II в облегающем белом платье, созданном модельером Харди Эмисом, соперником Нормана Хартнелла.

Маловероятно, что сам Уинстон Черчилль с «самой верхушки правительства» давал указания непосредственно Норману Хартнеллу о том, как собирать королеву в масштабное посткоронационное турне по странам Содружества. Но, безусловно, британский премьер-министр намеревался сделать так, чтобы недавно коронованная Елизавета II пронесла дух коронации по всему миру, проецируя престиж метрополии на всю империю, которую он не хотел видеть в упадке. «Вполне может быть, – сентиментально заявил Черчилль перед ее отъездом, – что путешествие, которое собирается предпринять королева, будет не менее благоприятным, а сокровища, которые она принесет, не менее драгоценными, чем те, которые привез [Фрэнсис] Дрейк, когда впервые обогнул на английском корабле земной шар». Премьер-министр хотел продемонстрировать лидерам Америки и СССР, с которыми он на равных сотрудничал в годы Второй мировой войны, что способность британской короны поддерживать во всем мире лояльность к себе содействует успехам в международных отношениях. А это, в свою очередь, по-прежнему обеспечивает Соединенному Королевству – и самому Черчиллю – место в верхней части турнирной таблицы мировой политики. «И, если позволите… – обращается он к королеве, провожая ее в лондонском аэропорту. – Они не должны увидеть настоящую Елизавету Виндзор… Не показывайте им, что королевская корона может быть бременем. Пускай смотрят на вас – но они должны видеть только… только вечное».

Норман Хартнелл с эскизами платья для коронации Елизаветы II в июне 1953 года

Разработать такую коллекцию шляп и платьев было трудно, но Норман Хартнелл, создававший наряды для королевской семьи еще с 1930-х годов, вполне справился с этой задачей. Королевская мода – это не вершина моды, это игра по собственным правилам. Конечно, «королевские» ткани и стиль могут иметь поверхностное сходство с той одеждой, которую носит остальной мир, но на самом деле такие наряды указывают на «инаковость» человека, который в них облачается. Шляпа, перчатки, яркие и броские цвета, которые обычные дамы носят разве что на свадьбах… Да плюс внушительная дамская сумочка, которую королева носит с собой повсюду, хотя руки у ее фрейлины совершенно свободны. Как отмечал Хартнелл, костюм королевы, в котором она появляется на публике, должен «бросаться в глаза, но не быть вульгарным».

Хартнелл, который в 1947 году создал свадебное платье Елизаветы, а позднее ее парадные коронационные одеяния, предложил королеве эскизы для платьев, в которых она зимой будет посещать десяток стран Содружества. В свое время Елизавета попросила украсить платье для коронации эмблемой каждого доминиона, главой которого она была: австралийской акацией для Австралии, папоротником для Новой Зеландии и лотосом для Цейлона (Шри-Ланка). Таким образом, в платье, которое предназначалось для церемонии в аббатстве, можно было появиться на церемониях открытия парламента в этих трех странах. Вскоре Хартнелл, известный как мастер роскошной вышивки, расширил эту концепцию и предложил вышивать местные полевые цветы как эмблему по крайней мере на одном костюме для каждой страны и территории, которую посетит королева, а это были Бермудские острова, Ямайка, Фиджи, Тонга, Новая Зеландия, Австралия, Кокосовые острова, Цейлон, Аден, Уганда, Мальта и Гибралтар. Дизайнеру также приходилось незаметно справляться с практическими проблемами, которые возникали при носке легких платьев в регионах с жаркой погодой. Такие платья могли легко развеваться на ветру. В целях соблюдения приличий для каждого платья шили нижнюю юбку, а затем в обе юбки добавляли небольшие свинцовые утяжелители по подолу.

«Ее шляпа не должна была закрывать лицо, чтобы королеву всегда можно было сфотографировать, – говорил Норман Хартнелл позднее в интервью New York Times, – и она не должна была быть настолько большой, чтобы ее приходилось придерживать на ветру. В конце концов, одна рука нужна королеве для того, чтобы принимать букеты цветов, а другая – для рукопожатий…»

«Королева и королева-мать не хотят быть законодателями моды. Они оставляют это людям, которые занимаются менее важной работой».

Немодность как неотъемлемое свойство королевского гардероба стала излюбленной темой работ молодого, но подающего большие надежды модельера Харди Эмиса. Елизавета выбрала его как конкурента Хартнеллу для создания повседневной части гардероба для ее турне (а также для организации здоровой ценовой конкуренции). «Мне не кажется, что королева считает, что шикарная одежда – это одежда, которая дружелюбно к тебе относится, – любил повторять Эмис. – В шикарной одежде всегда есть нечто холодное и бессердечное, а этого она старается избегать». Эмис, который был на восемь лет младше Хартнелла, сам называл себя снобом. «Я за элитарность и ее сохранение», – пояснял он. Эмису же принадлежит мысль о том, что если он попадет в рай, то там его будет встречать Господь Бог в костюме с пятью пуговицами…

Платье с вышитыми ветками акации, национального растения Австралии, было создано Норманом Хартнеллом для поездки королевы по странам Содружества зимой 1953–1954 годов. Фото Барона Наума сделано у главного входа в Букингемский дворец.

Вместе с тем он с глубоким уважением относился к своему основному заказчику. «Я не одеваю королеву, – однажды заявил он. – Королева одевается сама. Мы только обеспечиваем ее одеждой. Почувствуйте разницу!» Говорят, что именно Эмис придумал оживить повседневную одежду Елизаветы, максимально подчеркивая ее осиную 58-сантиметровую талию. Он сделал концепции костюмов для австралийской части турне (некоторые из них представляли собой переработки идей, сформулированных для турне 1952 года, которое было прервано в Кении). Среди предложенных было несколько ярких повседневных платьев от Horrockses, производителя хлопка из Ланкашира с богатой историей. Самой Елизавете, кажется, нравилось посещать ателье Харди Эмиса. «Повсюду на полу были разложены эскизы и рулоны ткани, – вспоминала Валери Роуз, манекенщица Харди Эмиса. – Она ползала по полу и говорила: „Ну а если вот это сочетать с этим?” Она абсолютно точно знала, что ей не нужны слишком большие подплечники. Она не хотела, чтобы платье было слишком коротким. Она подолгу сидела и размахивала руками». Иными словами, не стоит утверждать, что королева Елизавета II никогда не получала от процесса выбора и ношения одежды особого удовольствия.

Однако Эмис не снискал благосклонности Елизаветы, когда начал битву против ее бывшей гувернантки Бобо Макдональд. Та подбирала для королевы сумки и шляпки исключительно из тех, что были предназначены для массового рынка. В то время как суровый шотландский кутюрье считал, что дизайном одежды должны заниматься дизайнеры, она настаивала на том, что аксессуары – обувь, шляпки и сумки – это ее прерогатива. Неудивительно, что кутюрье вскрикивали, словно от боли, всякий раз, когда она сочетала элегантно сшитый костюм с диссонирующей квадратной сумочкой, подобранной по своему вкусу. Эмис, который не скрывал своего недовольства таким положением вещей, начал дарить королеве красивые сумочки на Рождество в надежде, что она решит выбрать одну из них. «Бобо устроит мне за это настоящий ад», – сухо заметила Ее Величество в 1989 году, когда посвящала своего верного кутюрье в рыцари (Хартнелл получил рыцарское звание в 1977 году). Неудивительно и то, что Хартнелл и Эмис считали друг друга конкурентами. Норман Хартнелл обыгрывал имя своего молодого соперника, Hardy Amies, называя его Hardly Amiable, «не очень любезным». Впрочем, два дизайнера, действуя вместе, помогли заказчице добиться подлинного триумфа в ее шестимесячном путешествии по миру, которое она совершила зимой 1953–1954 годов. Королевские туры и визиты были изобретены еще в XIX веке, чтобы, как говорил известный историк сэр Дэвид Кеннедайн, «помочь сделать корону поистине императорской, а империю – по-настоящему королевской». Судя по грандиозному успеху путешествия Елизаветы II по странам Британского Содружества, одиссея достигла обеих целей, хотя, наверное, произошло это в последний раз в истории. Черчилль смог сохранить место за Великобританией в верхней части турнирной таблицы мировой политики, но всего лишь на год-два.

«Я хочу показать, – заявила 25 декабря 1953 года Елизавета из Новой Зеландии в ходе первой рождественской трансляции, сделанной за пределами Британии, – что корона – это не просто абстрактный символ нашего единства, а личная и очень живая связь между вами и мной». Королева глубоко верила в то, что говорила, и Британское Содружество ей тоже верило. Тем не менее вскоре, когда она обсуждала наряды с Харди Эмисом и поздравила его с удачей (сшитое для нее шерстяное платье выглядело невероятно стильно), Ее Величество попросила подобрать к нему шубку, которая бы завершила ансамбль. Вскоре шубка была готова. «Очень хорошо, – сказала королева, стоя перед зеркалом и с удовлетворением оценивая эффект. – Вот бы теперь кто-нибудь спросил нас о чем-нибудь умном».

«Нам не до смеха»

Первым из домика вылетел герцог Эдинбургский, а за ним – его теннисная ракетка и туфли. Затем за своим мужем бросилась королева. Она в ярости прокричала ему, чтобы тот вернулся обратно – кажется, она уже поняла, что кто-то может все это увидеть. Истерика королевы, показанная в восьмом эпизоде сериала «Корона», действительно имела место. Она произошла в воскресенье, 7 марта 1954 года, на водохранилище О’Шаннасси возле городка Уорбертон в Ярра-Рейнджес, штат Виктория, в 50 милях к востоку от Мельбурна. Все это заснял на пленку Фрэнк Багналл, австралийский кинооператор. Он собирался снять проходную сцену, в которой королевская пара отдыхает среди диких коал, но вместо этого обнаружил, что снимает совершенно неожиданный эпизод с летающим спортивным снаряжением и раздраженными криками.

Мы узнали об этом инциденте благодаря австралийской телеведущей Джейн Коннорс. В начале 1954 года, то есть во время посткоронационного тура королевы Елизаветы II по Австралии, она писала докторскую диссертацию и книгу, названную «Сверкающая нить» (The Glittering Thread). Работая над диссертацией, Коннорс взяла интервью у Лоха Таунсенда, выдающегося режиссера и главы съемочной группы, которая снимала всю двухмесячную одиссею королевской четы на великолепную итальянскую кинопленку Ferraniacolor. Фильм «Королева в Австралии» был первым австралийским полнометражным цветным художественным фильмом, и его потом показывали в переполненных кинотеатрах еще несколько месяцев – к сожалению, без эпизода с летающей теннисной ракеткой (хотя, в общем-то, в этом нет ничего удивительного).

В тот воскресный день Таунсенд прибыл к королевскому домику вместе с Багналлом и звукооператором Доном Кеннеди, чтобы поработать в соответствии с указаниями коммандера Колвилла, грозного пресс-секретаря королевской семьи. Британская пресса называла его Противным Мистером «Нет», а австралийская – Солнышком.

Воскресенье, 7 марта 1954 года, недалеко от Уорбертона, Виктория. Королева и ее муж изо всех сил стараются улыбнуться на камеру, стоя на той самой веранде, над которой всего час назад летали теннисная ракетка и туфли герцога.

Задача заключалась в том, чтобы заснять королевскую чету, проделавшую половину пути в своем долгом туре. Теперь, по задумке авторов фильма, пара отдыхала в живописных кущах вокруг водохранилища. Чтобы разнообразить сюжеты, на место съемок срочно завезли коал – вдобавок к тем, что уже там были. Пришло оговоренное время съемок. Пришло и… прошло. Летели минуты, съемочная группа начала волноваться по поводу света (Таунсенд потом вспоминал, как он нервничал: «Боже мой! Ну когда же они выйдут?!»). Камера была установлена на штативе и сфокусирована на двери. Все было готово к тому, чтобы снимать выход королевской четы – но тут вместо нее из дверей вылетела теннисная ракетка, а затем выбежал герцог Эдинбургский.

Когда распахнулась дверь, Фрэнк Багналл смотрел в видоискатель. Сработали его старые инстинкты оператора кинохроники Movietone News. Он машинально нажал кнопку и… Прежде чем кто-то понял, что происходит, оператор заснял на пленку весь инцидент, в котором возмущенная королева схватила мужа и затащила обратно в домик. Последовала некая секунда молчания: Таунсенд, Багналл и Кеннеди пытались понять, что же они только что видели. Неужели даже помазанные на царство королевы швыряют туфлями в своих мужей?

В восьмой серии «Короны», озаглавленной «Гордость и радость», этот эпизод выглядит так: Елизавета смиренно выходит из домика, чтобы извиниться перед съемочной группой. В действительности же в тот воскресный полдень в марте 1954 года события у водохранилища О’Шаннасси разворачивались следующим образом. На лужайку выбежал коммандер Колвилл, он же Противный Мистер «Нет», который стал угрожать арестовать всю съемочную группу за невиданную дерзость.

Однако куратор и главный режиссер проекта Лох Таунсенд был ветераном Второй мировой войны, и запугать его было не так-то просто. «Я сказал ему: „Успокойтесь”, – рассказывал потом Таунсенд Джейн Коннорс, – и подошел к Фрэнку [Багналлу]». Когда Таунсенд начал откручивать бобину с кинопленкой, Багналл спросил: „Что ты делаешь?” „Засвечиваю пленку, Фрэнк, – ответил Таунсенд. – Не знаю, может, твои яйца тебе больше не понадобятся, но у меня пока еще есть работа для своих, так что их я хотел бы оставить при себе…”» «Я никогда не забуду, как я это говорил, – продолжал Таунсенд. – В общем, я все открутил и забрал. Там было примерно триста футов кинопленки. А потом я сказал: „Коммандер, у меня есть для вас подарок. Можете передать это Ее Величеству”».

Примерно сорок лет спустя Лох Таунсенд объяснил Джейн Коннорс, что его тогда больше всего беспокоило. Он боялся, что Колвилл отговорит королевскую семью от участия в этом амбициозном кинопроекте. Продюсер на самом деле чувствовал себя неудобно из-за вторжения в частную жизнь, да и в те благословенные времена практически отсутствовал рынок для таких видеоматериалов, которые сегодня можно было бы с успехом показывать в социальных сетях по всему миру. Тогда же даже самая «зубастая» австралийская бульварная пресса не сказала об этой истории ни слова. Коммандер Колвилл отнес пленку в домик, а через несколько минут оттуда появился один из помощников королевы, который принес пиво и сэндвичи для всей съемочной группы. Вскоре из домика вышла и сама королева, которая решила лично поблагодарить группу за такой поступок. «Я назвал себя и представил Дона и Фрэнка, – вспоминал Таунсенд, – а она сказала: «Спасибо вам большое. Простите за эту небольшую сцену, но, как вы знаете, такое случается в любой семье. Ну а теперь… Что я могу для вас сделать?»

Снимая восьмой эпизод первого сезона, Питер Морган представил все так, что к впечатляющей королевской ссоре привело напряжение от долгой и утомительной поездки. «Вся эта поездка – чистый цирк, – жалуется Филипп. – Безобразный балаган. Нас возят из города в город, будто танцующих медведей». Действительно, за два месяца путешествия по Австралии королевская чета преодолела, по некоторым данным, 2 500 миль по железной дороге, 900 миль на машине и 10 000 миль[37] на самолете. Они прослушали 200 речей (сама Елизавета выступила 102 раза) и не менее 162 раз вставали при исполнении государственного гимна. Отдыхая меньше одного дня в неделю, своей постоянной работой они внесли колоссальный вклад в создание той «сверкающей нити», которая соединяла с метрополией сердца австралийцев, оставшихся верными своей исторической родине. Но нет ничего удивительного в том, что когда Лох Таунсенд вывел королеву и ее мужа из домика попозировать с ожидавшими их коалами, то королевской паре было трудно изобразить даже вымученные улыбки.

9. «Убийцы». Портрет художника в старости

«Изобразите меня херувимом или бульдогом?» – обращается Уинстон Черчилль в начале девятой серии к художнику Грэму Сазерленду. В конце ноября 1954 года парламент поручил тому написать портрет этого великого человека в честь его восьмидесятилетия. Неоднозначное название данного эпизода («Убийцы») относится к коллегам Черчилля, которые используют преклонный возраст премьер-министра как повод для его отставки, так что приезд Грэма Сазерленда с его карандашами и фотоаппаратом прибавляет к группе потенциальных «убийц» еще одного человека.

Февраль 1946 года, Майами-Бич, штат Флорида, США. Уинстон Черчилль поглощен написанием картины маслом. «Я не знаю ничего, – написал он однажды, – что, не напрягая тело, могло бы так же полностью захватить сознание». Но встреча с художником Грэмом Сазерлендом захватила его сознание совсем по другой причине…

Этот нервный этюд, датируемый примерно 1920 годом, – единственный известный автопортрет Уинстона Черчилля, выполненный в стиле, который можно назвать «раздумья». Больше к такому стилю он не возвращался. Черчилль хотел получать от своей живописи удовольствие, а не боль, и писал солнечные пейзажи. Обычно это происходило во время отпусков, которые он проводил в экзотических зарубежных странах. Со временем такие произведения стали его визитной карточкой.

Будет ли этот популярный современный художник, столь же очаровательный, сколь печально известный безжалостным описанием слабостей своих героев, сдерживать свою кисть, когда дело дойдет до изображения физической дряхлости больного государственного деятеля? «Итак, вы будете писать лестный портрет или реалистичный?» – спрашивает Черчилль. И Сазерленд уклончиво отвечает: «Мне придется выбрать одного мистера Черчилля из множества… Я замечал, что люди редко понимают, кто они такие».

Итак, дуэль начинается…

Черчилль: «Хочу заверить вас, что соблюдать точность необязательно».

Сазерленд: «Почему? Точность – это истина».

Черчилль: «Нет. Для точности есть фотоаппарат. Живопись – это высшее искусство…»

Словесное состязание художника и натурщика становится все более острым еще и из-за того, что сам Черчилль был художником немалого таланта и энтузиазма и творил на протяжении почти сорока лет… 1915-й стал годом провала Дарданелльской операции, направленной против турок. В этом провале обвинили Черчилля, который был тогда первым лордом Адмиралтейства. Это привело к его позорному уходу из правительства Герберта Асквита и началу одного из печально известных периодов депрессии, которую сам Черчилль называл «черная собака». Депрессия накатывала на политика и в другие трудные периоды его жизни. «Мое беспокойство было огромно, и у меня не было никаких средств снять его, – писал он позже. – Я страстно верил в свои идеи и убеждения, но имел очень мало возможностей претворить их в жизнь… И тогда мне на помощь пришла муза живописи». Живопись стала утешением опального экс-министра, а случайная встреча с друзьями-художниками вдохновила его раздобыть все необходимое для написания картин маслом. Полный набор – масляные краски, мольберт, холст и кисти – стал подарком от неизменно поддерживавшей его Клементины. А главное, он никогда не оглядывался назад.

«Я не знаю ничего, – однажды заявил Черчилль, рассказывая о своем творчестве, – что, не напрягая тело, могло бы так же полностью захватить сознание». Как однажды заметила его давняя подруга Вайолет Бонэм Картер, работа Черчилля с кистью была единственным занятием, которым великий оратор всегда занимался в полной тишине. «Я пишу ежедневно и целыми днями, – сообщал он своей дочери Мэри после сокрушительного поражения на выборах в 1945 году, – и загнал беспокойство и разочарование в глубокую тень». С годами стареющий государственный деятель все больше времени проводил за мольбертом, который стал его главным утешителем и успешно конкурировал с бренди и сигарами. По словам его внучки Эммы Соумс, Черчилль как-то сказал родным, что «хотел бы провести свой первый миллион лет на небесах, занимаясь живописью». «Если Черчилль спас Британию во время Второй мировой войны, – отмечает Эндрю Марр в своем интереснейшем документальном фильме Би-би-си о Черчилле и его более чем 500 картинах, – то мы можем смело сказать, что именно живопись спасла его».

Прекрасным примером яркой и смелой манеры Черчилля – и его умения показать потрясения, которые происходят под спокойной, на первый взгляд, поверхностью, – стала картина «Пруд с золотыми рыбками в Чартуэлле». Черчилль написал ее в саду своего дома в Кенте, когда стал лидером оппозиции. Это произведение демонстрировалось на выставке Королевской академии, которая проходила летом 1948 года. К теме пруда он возвращался часто. Так, мы видим, что он пишет пруд в начале девятого эпизода сериала, а позже в том же эпизоде Питер Морган показывает нам Грэма Сазерленда, который, как художник, высоко оценивает умение Черчилля изображать воду и называет причину, по которой, на его взгляд, Черчилля так привлекает эта тема.

«Под безмятежностью, изяществом и игрой света на поверхности, – говорит Сазерленд в сериале, – я вижу искренность и боль, ужасную боль. Сама композиция наводит на мысль, что вы хотели показать нам то, что кроется за мягкими тонами, где-то далеко, на глубине. Настоящее отчаяние. Прячущегося Левиафана. Морское чудовище». Черчилль утверждает, что предположение Сазерленда неверно, и пытается настаивать на том, что изображение пруда привлекает его просто как проблема техники живописи: «Да, потому что это требует определенного мастерства. Никак не ухвачу суть». Но затем он вспоминает, что они с Клемми выкопали пруд в поместье Чартуэлл всего лишь через несколько месяцев после трагической смерти их младшей дочери Мэриголд. Ей было только два года и девять месяцев, когда воспалительный процесс в горле перешел в сепсис. «Я думал, что Клемми умрет от невыносимого горя, – говорил он своему личному секретарю почти 40 лет спустя, вспоминая о той трагедии. – Она кричала, как раненый зверь». В наши дни девочке бы вкололи большую дозу антибиотиков, и она бы быстро выздоровела. В 1921 году ее убитый горем отец запретил все упоминания о Мэриголд в семейных разговорах, а затем достал кисти, палитру и мольберт, чтобы нарисовать пруд в поместье Чартуэлл – первый из более чем 20 вариантов картины.

Клементина Черчилль

Супруга сэра Уинстона Черчилля

(1885–1977)

В первом сезоне сериала ее роль исполняет Гарриет Уолтер.

«С вашей точки зрения, Уинстон может… иметь недостатки, – писала 30-летняя Клементина Черчилль премьер-министру Герберту Асквиту в мае 1915 года, в период неудачного для Англии начала Первой мировой войны, – но у него есть великие качества, которыми, я осмелюсь сказать, обладают очень немногие из вашего нынешнего или будущего Кабинета министров. Это сила, воображение и решимость не на жизнь, а на смерть биться с Германией». Асквит полностью проигнорировал ее обращение, отправив Черчилля в отставку и сообщив друзьям, что Клемми «написала мне письмо маньяка». В мае 1940 года, на схожем этапе Второй мировой войны, вера Клемми в своего мужа уже не казалась такой безумной: он тогда занял пост премьер-министра. Многие аналитики считали, что своим политическим долголетием, которое растянулось на несколько десятилетий, Черчилль обязан вере и поддержке своей преданной жены. По их мнению, только брак по любви да еще увлечение живописью спасли его от «черной собаки» депрессии – ведь именно Клемми купила ему первый набор кистей и красок. По мнению его доктора Чарльза Морана, основы решимости и убежденности героя Первой мировой войны в своей правоте были заложены «в его собственной спальне».

Чета Черчиллей получала огромное наслаждение от бесед с умным и очаровательным художником Сазерлендом, который приезжал в Чартуэлл осенью 1954 года на восемь 45-минутных сеансов. Сделав множество набросков углем и этюдов маслом, а также массу фотографий, он забрал все это и уехал работать в своей студии в деревне Троттисклифф, графство Кент, примерно в 20 милях от Чартуэлла. Таким образом, Черчилли не знали, как продвигается работа над портретом, хотя Клементина выражала уверенность, что все будет хорошо. Она призналась, что ей нравился красноречивый 51-летний художник, который также работал со стеклом и тканями, а позже спроектировал большой алтарный гобелен в восстановленном соборе Ковентри. «Господин Грэм Сазерленд – это нечто! – писала она дочери Мэри после первых трех сеансов. – И к тому же он очень привлекательный мужчина…» На основании этой оценки супруга Черчилля решает в начале девятой серии выразить уверенность, что художник не обманет их ожиданий. «К тому же, без сомнения, он твой поклонник, – заявляет Клемми. – Мой защитный инстинкт любящей жены говорит мне, что он не наемный убийца».

Но все это говорилось в начале сентября. Два месяца спустя, в конце ноября 1955 года, всего за десять дней до мероприятия законченная работа была наконец доставлена на Даунинг-стрит. Это был портрет сидящего человека в натуральную величину, высотой почти пять футов и шириной четыре фута (147,3 × 121,9 см). Черчилль немедленно его возненавидел. «Я выглядел там полным недоумком, – говорил он позже. – Как это они сегодня так пишут? Сидящим на унитазе! Да, вот сидит старик, тужится и тужится… Похож на забулдыгу, которого только что вытащили из канавы на Стрэнд-стрит».

Почти квадратный портрет имел сверхъестественное сходство с оригиналом, но это было сходство с одряхлевшим 80-летним стариком. Как сразу понял Кеннет Кларк, историк искусств и друг Сазерленда, художник проигнорировал популярные стереотипы, окружавшие героя Первой мировой войны, и сосредоточился на всеразрушающей физической реальности. Да, на портрете был изображен старый воин, и это бросалось в глаза: искра в глазах и сжатая челюсть блестяще передавали дерзкий дух Черчилля. Но это был дух, который уже боролся за выживание, дух, противостоявший явному телесному разложению, – и эта мысль перебивала все другие представления о Черчилле. «После войны он потратил много времени на описание и уточнение той роли, которую предназначил себе в истории, – писал его врач Чарльз Моран, – и для него стало большим потрясением то, что его идеи и мысли Грэма Сазерленда оказались настолько далеки друг от друга».

На следующее утро из резиденции на Даунинг-стрит выехал служебный автомобиль. Он доставил в Троттисклифф написанное в высокомерном тоне письмо, в котором премьер-министр фактически выносил Сазерленду приговор. «Я придерживаюсь того мнения, – писал Черчилль, – что картина, как бы виртуозно она ни была исполнена, не подходит для презентации на заседании обеих палат парламента…» Церемония, безусловно, может состояться, продолжал он, но при полном отсутствии портрета. Нет необходимости никому его показывать, поскольку парламентарии также заказали «в подарок мне прекрасную книгу, которую почти все они подписали, так что церемония сама по себе будет вполне полноценной».

Но уязвленный Сазерленд не собирался так легко сдаваться. Как могло чествование такого человека состояться без его картины? Посоветовавшись с Чарльзом Даути, председателем специального комитета, состоявшего из депутатов, заказавших портрет, Сазерленд приехал в Чартуэлл, чтобы сообщить, что если премьер-министр отклонит подарок, то это оскорбит многих депутатов. Черчилль должен публично принять картину. Times уже опубликовала ее фотографию, а их искусствовед похвалил картину за то, что она замечательно передает «характер человека, позировавшего художнику: это образ мощного и пытливого ума, который так хорошо познал мир, созданный без чрезмерной утонченности или слишком индивидуальной интерпретации».

Итак, в Вестминстер-холле, заполненном парламентариями и их женами, было устроено празднование восьмидесятилетия Уинстона Черчилля. Событие пошло по сценарию, который никто не предусмотрел. Все началось с личного приветствия Клемента Эттли, которому Черчилль поспешил ответить элегантным комплиментом. «На протяжении последних четырнадцати лет, – заявил он, – только лидер оппозиции и я занимали пост премьер-министра нашей страны. Других премьер-министров сейчас в живых не осталось. Однако это не значит, что такое постоянство следует закрепить в Конституции». Эта острая политическая шутка так понравилась собранию, что последовавшее затем короткое, в одну строчку, упоминание о его портрете, который Эттли только что открыл за его спиной, прошло почти незамеченным. «Портрет, – заявил он с хитрецой в голосе, сознательно не упомянув даже имени художника, – это замечательный образец современного искусства…» Последние слова Черчилль произнес как можно более язвительно. Затем он сделал паузу, чтобы был лучше слышен смешок, пробежавший по залу, и перешел к щедрым похвалам «великолепному» альбому в кожаном переплете с поздравлениями и подписями парламентариев, который представлял собой другую часть подарка. Лишь вскользь упомянув картину, он посвятил книге не менее 11 пространных предложений, поблагодарив всех парламентариев, которые подписали альбом, и даже тех членов парламента, которые этого не сделали. «Я буду хранить его, покуда живу, – сказал он, – а моя семья и мои потомки будут считать его самой драгоценной реликвией».

Уже тогда всем было очевидно, что Черчиллю нанесено оскорбление. Но только история смогла раскрыть всю степень недовольства, которое он тогда испытывал. Огорченная страданиями мужа, Клемми немедленно отправила портрет куда-то в подвалы Чартуэлла, а через несколько месяцев заговорила о его судьбе с последним личным секретарем Черчилля Грейс Хэмблин. Выяснилось, что получение портрета не влекло за собой никаких обязательств. Его не нужно было представлять для показа на публике, не шла речь и о том, что однажды он может оказаться в Вестминстере. Для семейства Черчилль это было прямое дарение, так что подарок они могли использовать как им заблагорассудится, а уж Клементина точно знала, чего хочет ее муж. Насколько известно, она больше никогда с ним не советовалась по поводу этого подарка. Переговорив с Грейс Хэмблин, Клементина просто закрыла глаза на то, как потом поступила эта ответственная и исполнительная секретарша.

Грейс Хэмблин обратилась за помощью к своему брату. Несколько дней спустя он под покровом ночи прибыл в Чартуэлл, чтобы помочь сестре тайно уничтожить проблемный объект. «Это была тяжеленная вещь, – вспоминала Хэмблин в записанном на пленку интервью, которое в течение 20 лет оставалось секретным, – поэтому я не смогла поднять ее в одиночку». Добравшись до сада брата, расположенного в нескольких милях от поместья, они разожгли небольшой костер, стараясь, чтобы его не увидели прохожие, и предали полотно огню. «Да, я уничтожила его, – признавалась на пленке Хэмблин, – но мы с леди К. решили, что никому об этом не расскажем. Она волновалась за меня». И конечно, больше всего «леди К.» волновалась за моральное состояние своего слабеющего мужа, которому пообещала, что картина «никогда не увидит свет».

Труднее оказалось развеять по ветру реальную проблему – физический и умственный упадок когда-то великого премьер-министра. Среди комментариев депутатов, последовавших за чествованием Черчилля, выделялось мнение члена парламента от Лейбористской партии Генри Асборна. Он ехидно предположил, что картина Грэма Сазерленда показывает выражение лица премьер-министра «в тот момент, когда делегация предавших его коллег по Кабинету министров пришла требовать его отставки». И Асборн оказался прав! 22 декабря 1955 года, всего через три недели и один день после церемонии в Вестминстер-холле, Энтони Иден и Гарольд Макмиллан действительно возглавили делегацию из семи старейших министров Кабинета и пришли на Даунинг-стрит. Они якобы собирались обсудить дату всеобщих выборов, которые нужно было провести до следующей осени, когда истекал пятилетний срок полномочий нынешнего парламента. Но вслед за этим встал вопрос о том, кто возглавит партию в предвыборном ралли. Как записал Иден в своем дневнике, рассерженный Черчилль сердито сказал, что «ему ясно, что мы пришли его убрать. Никто ему не возразил… В конце беседы У. угрожающе сказал, что подумает над сказанным коллегами и сообщит им свое решение. Он надеется, что, каким бы оно ни было, это никак не повлияет на наши нынешние отношения с ним. Никто не дрогнул». «Это был самый болезненный момент», – вспоминал позднее и Гарольд Макмиллан.

4 апреля 1955 года. Торжественный обед на Даунинг-стрит. Накануне отставки с поста премьер-министра Уинстон Черчилль с женой принимают королеву Елизавету II. «Никогда великие обязанности, возложенные на британскую монархию, – заявил он, – не выполнялись с большей преданностью, чем в начале блестящего правления Вашего Величества». Он до самого конца оставался без ума от королевы.

Избежать угасания Черчилля было невозможно. «Он стареет с каждым месяцем, – отмечал позже в своем дневнике Джок Колвилл. – Не хочет читать никаких бумаг, кроме газет, не хочет обращать внимание ни на что, кроме того, что сам он находит забавным. Он все больше и больше времени уделяет безику [любимейшая карточная игра Черчилля] и все меньше – общественным делам. Так, теперь у него все утро может занять подготовка парламентского запроса; в государственные ведомства их направляется множество, но полученные ответы уже не вызывают никакого интереса… Даже подписывать письма он стал с усилием, а уж до чтения телеграмм Министерства иностранных дел и вовсе разве что снисходил». И все же, как отмечал личный секретарь, «в отдельные дни в нем пробуждается прежний блеск, хлещет через край остроумие, искрится добрый юмор, в высказываниях проступает прежняя мудрость, а иногда в решении, письме или фразе можно заметить и искру гениальности».

После декабрьского визита Идена и сопровождавших его «присяжных» Черчилль демонстративно отправился на Рождество в Чекерс[38]. Впрочем, когда после праздника он вернулся на Даунинг-стрит, то его настроение стало другим. Может быть, с ним строго поговорила Клементина? Во всяком случае, к началу апреля 80-летний политик уже примирился с тем, что после пасхальных парламентских каникул 1955 года ему придется уйти в отставку. Некоторое время он надеялся, что этому помешает какое-нибудь международное событие – в идеале, грандиозная мирная конференция на высшем уровне с участием руководителей США и Франции и новых лидеров СССР, которые возглавили страну после смерти Сталина. Это позволило бы ему остаться на вершине мировой политики. Но если Франция была готова принять участие в таком собрании, то президент Эйзенхауэр не был. Так или иначе, на 5 апреля была назначена отставка. «Разве тебе нравится, когда шоу заканчивается?» – с грустью спрашивал премьер-министр у своей дочери Сары, актрисы. И вряд ли его интересовало ее самочувствие в конце долгого спектакля…

В последние месяцы пребывания на Даунинг-стрит престарелый политик занимался своими излюбленными проектами, например пытался сделать так, чтобы недавно созданное независимое государство Израиль стало членом Британского Содружества. «Израиль, – объяснил он, – это сила в мире и связь с США… В условиях, когда так много людей хочет от нас уйти, это могло бы стать поворотным моментом». Но самые главные и незабываемые его шаги были, как всегда, связаны с ораторским искусством. «И наступит день, – говорил он в марте 1955 года, выступая в палате общин с блестящей 45-минутной речью о водородной бомбе, речью, которая оказалась прощальной, – когда порядочность, любовь к ближнему и уважение к принципам справедливости и свободы позволят измученным людям перейти из ужасной эпохи, в которую нам приходится жить, в эпоху безмятежности и покоя. А до тех пор не сходите с пути, не опускайте руки, не впадайте в отчаяние!»[39] 4 апреля 1955 года, накануне своей отставки, Черчилль пригласил королеву и герцога Эдинбургского на беспрецедентный торжественный обед на Даунинг-стрит.

«Мне выпала честь, – заявил он, – провозгласить тост, который я с удовольствием произносил во время застолий в те годы, когда служил в чине младшего офицера кавалерии в период правления прабабушки Вашего Величества королевы Виктории».

«Никогда еще высочайшие обязанности, возложенные на британского монарха, не исполнялись с большим рвением, чем в блестящие первые годы правления Вашего Величества. Мы благодарим Господа за тот дар, который он нам ниспослал, и снова клянемся в преданности нашему общему благому делу и тому пути, по которому Вы, Ваше Величество, в свои молодые годы столь мудро нас ведете. – Затем он поднял бокал, чтобы в последний раз в должности премьер-министра произнести: – За королеву!»[40]

Через несколько дней, 7 апреля 1955 года, когда Черчилль садился в самолет, который должен был унести его в отпуск, полагавшийся после отставки (он планировал провести его с Клемми на Сицилии, занимаясь живописью), ему было передано письмо, написанное от руки королевой.

«Мой дорогой Уинстон, – писала она, – мне не нужно рассказывать вам, как глубоко я переживала вашу отставку в прошлый вторник и как сильно я скучаю и буду скучать по вашим советам и поддержке. Я полностью доверяю Энтони Идену и я знаю, что он приведет страну к великим достижениям, но было бы излишне делать вид, что он или кто-либо из его наследников на высшем посту в правительстве сможет когда-нибудь занять место, занимаемое моим первым премьер-министром, которому и мой муж, и я столь многим обязаны и за мудрое руководство которого в первые годы моего правления я всегда буду глубоко благодарна… Нам с мужем так понравился званый обед, который прошел в прошлый понедельник на Даунинг-стрит, 10, – никто из нас никогда его не забудет.

В 1955 году Уинстон Черчилль наблюдал за работой над новым портретом, который писал художник Бернард Хейлстоун. На этом портрете он изображен в парадном мундире лорда-смотрителя Пяти портов. Черчилль увидел в этой работе шанс выявить все минусы портрета Грэма Сазерленда. Но увы, новый портрет скорее выявлял его достоинства.

Мы желаем вам и леди Черчилль хорошо провести время на Сицилии и с нетерпением ждем встречи с вами по возвращении, как и частых встреч в будущем. С глубочайшей благодарностью за ваши огромные заслуги перед моей страной и мной, навсегда искренне ваша,

Елизавета R.»

В последующие дни Черчилль много раз читал и перечитывал это письмо, а вернувшись домой, спрятал его среди самых ценных вещей вместе с подписанной фотографией, которую подарила ему Елизавета, – на ней улыбающаяся королева направляется на церемонию открытия парламента в ноябре 1952 года. Он также организовал работу над новым портретом, который недавно заказал как обладатель старейшего воинского звания в Королевстве лорд-смотритель Пяти портов (древний союз южных гаваней Англии: Сэндвича, Дувра, Хита, Ромни и Гастингса). Обрадовавшись возможности избежать всех тех ошибок, которые, как он полагал, сделал Грэм Сазерленд, Черчилль тщательно проинструктировал художника Бернарда Хейлстоуна. Его следовало писать в полный рост, а не сидя; в полной парадной форме, а не в невыразительном «парламентском» костюме; картину следовало выполнить в сияющих ярких тонах, а не в «плоских» горчично-желтых; наконец, он должен был предстать человеком со счастливой улыбкой, а не со злобным оскалом… Как и следовало ожидать, портрет получился никудышным.

Елизавета и ее скаковые лошади

В 1953 году главные в Великобритании скачки, Эпсомское дерби, должны были состояться в субботу, 6 июня, через четыре дня после коронации. За день до священной церемонии коронации, то есть в понедельник, 1 июня, одна из фрейлин королевы заметила Ее Величеству, что она, наверное, очень волнуется. «Конечно волнуюсь, – ответила Елизавета. – Но я уверена, что Ореол все равно победит!»

21 апреля 1938 года. Король Георг VI и его дочери во время конной прогулки по Большому Виндзорскому парку в день 12-летия принцессы Елизаветы.

В раннем детстве королеве подарили пони, и так началась ее любовь к лошадям. Вскоре она стала опытной наездницей и быстро научилась в том числе сидеть в дамском седле в неустойчивой позе, которую впоследствии ей приходилось принимать во время военных парадов. Но только в 1942 году отец впервые отвез ее на конюшни Бекхэмптон в Мальборо-Даунс, где содержались королевские скаковые лошади. В первые годы войны скачки в Британии не прерывали, и той весной в королевских конюшнях к ним готовили двух очень привлекательных фаворитов – Сан-Чариота и Биг-Гейма; оба были выведены на королевских конных заводах. Принцессе разрешили сесть верхом на великолепного Биг-Гейма и погладить его. Позже она призналась, что до вечера не мыла руку, которой гладила фаворита.

Именно с лошадьми Елизавета II больше всего ощущала себя собой, а не королевой. Она могла забыть о своем положении до такой степени, что вскакивала, как и любой другой болельщик, кричала и размахивала руками, чтобы подбодрить фаворита. А всякий раз, когда «ее» лошадь побеждала, на лице королевы вспыхивала озорная восторженная улыбка, которая так часто встречается на ее детских фотографиях. На ипподроме она максимально близко подходила к самому неуловимому из всех ее острых ощущений – к тому, что с ней обращаются так же, как и с любым другим человеком (или, по крайней мере, как с равной другим членам этого общества). Она не стесняясь шепчется о чем-то со своими лошадьми, прижавшись к ним и поддавшись их аристократичному очарованию. Она наслаждается их красотой, просыпаясь на рассвете и наблюдая, как огромные животные молниями проносятся мимо нее по покрытой росой траве. А потом приходит к ним в конюшни, поглаживает их блестящие бока и разговаривает с конюхами. «Если бы не архиепископ Кентерберийский, – однажды сказала она, – я бы каждое воскресенье летала на своем самолете во Францию, на ипподром Лоншан».

Королевская ложа на скачках в Эпсоме в 1955 году. Слева направо: неизвестная женщина; королева Елизавета II; лорд Розбери; капитан Чарльз Мур, управляющий Королевским конезаводом при Георге VI и Елизавете II; принцесса Марина, герцогиня Кентская, стоит рядом со своей сестрой принцессой Ольгой (крайняя справа). За принцессой Ольгой виден герцог Эдинбургский, а справа от него – герцог Бофорт, организатор состязаний по конному троеборью в Бадминтоне.

По словам тех, кто посещал кабинет королевы, книги, которые лежат рядом с ее письменным столом, – это малопонятные для простых смертных работы по генеалогии и разведению скаковых лошадей. Именно на знаниях особенностей разведения чистокровных лошадей основан ее успех на скачках. Интерес к изучению генеалогических тайн Елизавета унаследовала от бабушки, королевы Марии, которая также хорошо разбиралась во всем, что касается разведения породистых животных. Конечно, это обстоятельство можно считать незаслуженным преимуществом перед владельцами скаковых лошадей, которые не принадлежат к королевской семье, но это единственное преимущество Елизаветы II и единственный источник чувства удовлетворения, которое она испытывает, управляя своими конюшнями. Это единственная область ее достижений, о которой нельзя сказать, что ее успех обусловлен ее положением.

17 июля 1954 года, уголок победителей. Королева Елизавета II поздравляет четырехлетку Ореола с победой на престижных скачках Royal Ascot на приз короля Георга VI и королевы Елизаветы. Ореол сделал успешную и очень прибыльную карьеру производителя на племенном заводе, став отцом многих других победителей скачек.

Кстати, на самом деле Ореол в год коронации не выигрывал состязания в Эпсоме (он занял второе место), и это дерби остается единственным крупным соревнованием в Британии, в котором лошади королевы никогда не побеждали. Однако в 1954 году эта же лошадь добилась впечатляющего успеха, выиграв Victor Wild Stakes в Кемптоне, Кубок коронации в Эпсоме, Hardwicke Stakes в Аскоте и самый престижный британский турнир среди лошадей всех возрастов – скачки на приз короля Георга VI и королевы Елизаветы. Кстати, тогда в предвкушении победы Елизавета отправила ящик шампанского в палатку журналистов, чтобы «акулы пера» смогли присоединиться к празднованию. Это был жест щедрости королевы по отношению к четвертой власти, который, к слову, она никогда больше не повторяла.

Генри Герберт,

лорд Порчестер (Порчи)

(1924–2001)

Королевский эксперт по скачкам,

а также граф Карнарвон (1987–2001)

В первом сезоне сериала

его роль исполняет Джозеф Клоска.

Как сказала однажды принцесса Анна, Порчи был единственным человеком в мире, который мог в любое время дня и ночи позвонить ее матери – и его бы обязательно с ней соединили. «Дело в том, что у него были новости о лошадях, а такие новости королеву интересуют всегда». Порчи находился на горячей линии, которая связывала королеву с конюшнями. Он знал все о кобылах, которые должны были ожеребиться, о многообещающем молодняке, о новых соревнованиях, которые могли быть интересны ее жокеям и берейторам. Он звонил ей на мобильный с аукционов, где делал покупки от ее имени, причем держал телефон на весу, чтобы она слышала, что творится вокруг. Такие отношения свели на нет слухи о том, что Порчи стал отцом принца Эндрю, пока Филипп был за границей (да и герцог весь май 1959 года[41] провел в Лондоне и Виндзоре). Королева и ее менеджер по скачкам придумали бесчисленное множество удачных вариантов случек породистых скаковых лошадей; некоторые из них появились, когда королева гостила у Порчи в его замке Хайклер, графство Гэмпшир. С 2010 года в этом замке проходили съемки сериала «Аббатство Даунтон».

10. «Глориана». Любовь и долг

Начало десятого эпизода сериала «Корона». «Ваш дядя подвел всех нас, – говорит король Георг VI двум своим юным дочерям в декабре 1936 года, имея в виду недавно отрекшегося от престола Эдуарда VIII. – Он поставил любовь выше семьи. Я хочу, чтобы вы пообещали мне только одно: что вы никогда не поставите никого и ничего выше друг друга. Ведь вы сестры. Это самое главное. И вы никогда не должны друг друга подводить. Вы поняли?» «Никогда», – серьезно произносит шестилетняя принцесса Маргарет. «Никогда», – с не меньшей серьезностью повторяет ее старшая сестра, десятилетняя Елизавета.

Георг VI с маленькими принцессами в театре пантомимы в Вест-Энде за год до своего вступления на престол. Этот сдержанный и приверженный традициям человек поощрял стремление дочерей к независимости, чем опередил свое время. Правда, принцесса Маргарет стала куда более независимой, чем ему бы хотелось…

Таким образом, как и в предыдущих эпизодах, Питер Морган открывает серию воображаемым воспоминанием, а затем совершает прыжок в историческую реальность – на празднование 21 августа 1955 года двадцать пятого дня рождения принцессы Маргарет.

Любительница развлечений. Принцесса Маргарет со своим фирменным мундштуком наслаждается гламурным вечером в парижском ночном клубе в ноябре 1951 года.

Как объяснил нам личный секретарь Томми Ласеллс в шестой серии, то есть двумя годами ранее, в соответствии с первой частью Закона о браках британской королевской семьи от 1772 года в возрасте 25 лет принцесса Маргарет уже могла попытаться выйти замуж за разведенного полковника авиации Питера Таунсенда, не получая на это разрешение своей старшей сестры. Это избавляло Елизавету от затруднений, связанных с ее положением как главы Церкви. Но Ласеллс ни слова не сказал о еще одном положении закона – поправке, специально разработанной королем Георгом III для того, чтобы усложнить жизнь родственникам, если те решат вступить в брак с людьми, которые не понравились лично королю. Да, если принцессе исполнилось 25 лет, то согласие ее сестры на брак больше не требовалось. Но теперь Маргарет должна была официально уведомить Тайный совет Великобритании о своем желании выйти замуж, а затем подождать целый год, в течение которого любая из палат парламента может возразить против такого брака. С учетом того ажиотажа, который сопровождал в обществе обсуждение разводов в 1955 году, казалось крайне маловероятным, что возражений у парламента не возникнет. Вместе с тем такая постановка вопроса гарантировала по крайней мере двенадцать месяцев горячих общественных дебатов и бурного обсуждения проблемы в газетах. И какой же смысл был тогда в двухлетней отсрочке, в болезненном изгнании Таунсенда в Брюссель, во всех этих разлуках и страданиях? Влюбленные стали жертвами невнимательности придворных или, скорее, их бессердечности.

«Почему мне никто об этом не говорил?» – резко спрашивает Елизавета II, но вдруг понимает, что представители придворного истеблишмента просто хотели замять проблему, а потому обвели их вокруг пальца. Сестры не смогут выполнить обещания, которые дали в детстве, не смогут гарантировать друг другу взаимопомощь и лояльность. Взрослая жизнь и любовь оказываются сложнее любых схем.

«Королева-мать, – объясняет Ласеллс в начале серии Майклу Эдину, своему преемнику на посту личного секретаря, – была убеждена, что двухлетней разлуки достаточно, чтобы принцесса Маргарет потеряла интерес к полковнику и вся эта история сошла на нет. Увы, провал по обоим пунктам».

Иными словами, теперь перед королевой стоит еще более сложный выбор. «Либо топнуть ногой и запретить брак, что настроит против нее сестру и расколет королевский дом надвое, – продолжает бывший личный секретарь, разъясняя проблему, которую он сам же и усугубил, – либо пойти сестре навстречу, что легко может привести к разрыву с Церковью, главой которой является она сама».

«Как я могу сдержать слово, которое дала, зная лишь половину фактов?» – спрашивает Елизавета своего нового премьер-министра Энтони Идена, бывшего министра иностранных дел, который в апреле 1955 года сменил Черчилля на посту руководителя правительства. «Я должен прощупать почву в Кабинете, – отвечает Иден, который сам прошел через развод и вступил во второй брак. – Не будем забывать, что времена меняются. Меняется понятие морали…»

В известной степени ситуация напоминает положение лорда Коппера, героя романа Ивлина Во «Сенсация»[42]. В конце века Британия отождествлялась с Дианой, принцессой Уэльской, и ее борьбой за возможность реализовать себя, а в 1950-х годах принцесса Маргарет вызвала симпатию народа своим стремлением к личному счастью – против принятых правил. Ее очевидная готовность двигаться поперек колеи отражала другую сторону посткоронационных 1950-х – эгоцентризм героя романа Кингсли Эмиса «Счастливчик Джим» (1954) и «рассерженных молодых людей», образы которых воплотил Джон Осборн в своей пьесе «Оглянись во гневе» (1956)[43]. Маргарет могла бы оставаться просто принцессой, но ее борьба с общепринятыми ценностями была созвучна – назовем ее так – «культуре своенравия», которая ниспровергала старую добрую исполненную чувства долга Англию, воплощенную в сестре Маргарет Елизавете. Когда роман Маргарет с Таунсендом дошел до точки, которая, как когда-то предполагалось, станет поворотной – а именно 21 августа 1955 года, день рождения принцессы, – отношение прессы к этой истории уже заметно изменилось. «Давай, Маргарет! – гласил заголовок в газете Daily Mirror. – Пожалуйста, решайся!»

Ну, по крайней мере, пресса сказала «пожалуйста». Более 300 журналистов и фотографов собрались у замка Балморал, чтобы не пропустить «решительный шаг» со стороны королевского семейства. Питера Таунсенда, который прибыл в Лондон в сентябре – якобы проездом на авиасалон в Фарнборо, – преследовали стаи репортеров, охотившихся за горячими новостями. Журналисты осадили дома друзей, у которых останавливался полковник авиации. Маргарет в это время находилась в Балморале вместе с остальными членами королевской семьи.

Таким образом, возник контраст между поведением прессы, которая накаляла обстановку в столице, и поведением королевской семьи, которая отмалчивалась в Балморале. И «благодарить» за такое положение дел Елизавета II должна была только свою сестру. Королева уже была далека от того открытого и несколько наивного оптимизма, который сопровождал ужин на четверых весной 1953 года. Теперь она устала от суеты. Ей не нравилось, что эти семейные осложнения придется выносить на переговоры с новым премьер-министром, и в конце концов она пришла к выводу, что Маргарет и Таунсенд уже слишком долго испытывают ее добрую волю и терпение. «Она сама была настолько преисполнена сознания долга, – говорил один из ее друзей, – что не могла понять, почему другие люди – и в особенности ее собственная семья – не могут просто поступить так, как должно».

К осени 1955 года у Елизаветы II уже не осталось сомнений в том, что нужно делать. Она считала, что для Маргарет очевидным и правильным было бы решение отказаться от брака с Таунсендом. Но королева не решалась навязывать это своей сестре. Наступил октябрь. Приближался час икс, когда Маргарет должна была приехать в Лондон, чтобы встретиться там с полковником Таунсендом, но обе сестры по-прежнему избегали говорить об этом. После пикника в последний день пребывания принцессы в Шотландии Елизавета вывела своих собак на прогулку, и эта прогулка продолжалась так долго, что, когда они в конце концов вернулись в замок, королева успела лишь просто попрощаться с сестрой. Королева-мать заняла столь же уклончивую позицию.

Что это было? Страусиная политика (если выбирать из крылатых выражений о животных, которые вообще нередко используют, говоря о королевских особах). Королева-мать была твердо убеждена, что Маргарет не должна выходить замуж за Таунсенда. Во-первых, это бередило старые раны. Во-вторых, она злилась на младшую дочь за то, что она в самом начале правления Лилибет спровоцировала огласку такой вульгарной истории. Наконец, она, как и другие члены королевской семьи, терпеть не могла выяснять отношения лицом к лицу. Как позже вспоминала принцесса, которая фактически оказалась взаперти с матерью в Кларенс-хаусе, в течение нескольких недель все их встречи за обеденным столом были отмечены долгим ледяным молчанием…

Королева-мать, которой тогда было 55 лет, поделилась чувствами со своим старым другом Боббети Сесилом, пятым маркизом Солсбери. Тот всегда был не робкого десятка, что показывали хотя бы его попытки вытеснить из политики больного Уинстона Черчилля. Приезжая каждый год в замок Балморал, Сесил не стеснялся ломать копья в полемике с молодым принцем Филиппом. Кроме того, Боббети был набожным человеком, а также занимал высокий пост и обладал значительным влиянием в правительстве Энтони Идена. Неудивительно, что в середине октября 1955 года он решительно вмешался в деятельность Кабинета министров.

Премьер-министр Энтони Иден сам был разведен и женился во второй раз. Но он не был готов сражаться за то, чтобы дать принцессе Маргарет и Питеру Таунсенду ту свободу, которой сам воспользовался.

Солсбери сообщил коллегам, что если принцесса Маргарет будет настаивать на том, чтобы выйти замуж за разведенного полковника, то он уйдет из правительства, но не уступит тем, кто подрывает учение Церкви.

Не желая отказывать паре в праве на личное счастье, он был готов согласиться на их брак, но, по его мнению, он должен был стать предметом специального Акта об отречении. Последний должен был исключить принцессу и ее наследников из Цивильного листа, который определял величину расходов и пособий членов королевской фамилии, а также права наследования. Наверное, было бы слишком считать, что Боббети просто выполнял грязную работу, порученную ему королевой-матерью. Он и сам очень серьезно относился к распаду старых моральных норм. Так, через несколько лет он снова грозил уйти в отставку – на этот раз в знак протеста против переговоров Великобритании с лидером киприотов архиепископом Макариосом, который, как считалось, пользовался поддержкой террористов (Боббети не добился своего и вышел из Кабинета министров). Однако, выступая с заявлениями в 1955 году, принципиальный маркиз знал, что в королевской семье есть одна очень высокопоставленная фигура, которая с сожалением вздохнет и напомнит дочерям, что невозможно перечеркнуть волю избранного правительства.

Энтони Иден старался не участвовать в этом споре, поскольку сам был разведен и женат второй раз. Поэтому Солсбери фактически ставил вопрос перед правительством, которое не слишком понимало позицию своего главы. Поскольку принцессе Маргарет к этому моменту уже исполнилось 25 лет, у нее была формальная возможность выйти из-под действия Закона о браках британской королевской семьи. Однако как член этой семьи по Цивильному листу она получала 6 000 фунтов стерлингов в год, а в случае вступления в брак эта сумма должна была вырасти до 15 000 фунтов стерлингов[44]. Расходы по Цивильному листу оплачиваются из государственных средств. И даже если бы Иден был готов пойти на раскол в Кабинете министров, все равно ему пришлось бы обращаться в парламент и в рамках государственной политики найти объяснение тому, с чего вдруг деньги налогоплательщиков должны пойти на поддержку разведенного полковника авиации и новоявленной миссис Таунсенд – не говоря уже о двух ее потенциальных пасынках (это «досадное недоразумение» вообще редко принималось во внимание). В политическом плане игра просто не стоила свеч, и Иден с сожалением сообщил королеве, что ценой брака Маргарет может быть только Акт об отречении, предложенный Солсбери. Таким образом, если королевская фамилия пожелает одобрить уход Маргарет, то делать это придется, что называется, за свой счет.

Вечером 18 октября, во вторник, Энтони Иден отправился передавать эти неприятные новости королеве. Происходило это в рамках еженедельной аудиенции у монарха. Ни Иден, ни его коллеги не говорили напрямую и не намекали на вывод, к которому неизбежно должны были прийти. Если бы принцесса Маргарет вышла замуж за Питера Таунсенда, то у нее не было бы иного выбора, кроме как покинуть страну на несколько лет, если не навсегда. Таким образом, жертвами догмы Англиканской церкви о разводе становился уже не один, а два человека из Виндзорской династии.

В пятницу, 21 октября, появилось еще одно напоминание о прошлом. В этот день представители королевской семьи, Букингемского дворца, премьер-министр и весь Кабинет, а также лидеры оппозиции и представители Церкви и Содружества собрались на ступеньках дворца Карлтон-хаус, спускающихся к улице Мэлл. Проходила церемония открытия бронзовой статуи короля Георга VI работы Уильяма Макмиллана (Питер Морган поместил эту сцену в начало восьмой серии). «От моего отца потребовалось много личных жертв и стремлений, – заявила Елизавета II в своей трогательной речи на церемонии, выделив слова о личных жертвах таким образом, что, по мнению некоторых наблюдателей, они приобрели дополнительный смысл. – Он не уклонялся от задачи, какой бы сложной она ни была, и никогда не отступался от выполнения своего долга перед народом».

Таунсенда преднамеренно не пригласили на церемонию поминовения монарха, которому он всегда преданно служил. «К этому моменту, – вспоминал он, – мы оба были морально, эмоционально и физически истощены. Мы чувствовали себя в центре этого водоворота немыми и оцепеневшими». На выходные пара рассталась: Маргарет осталась с сестрой и ее мужем в Виндзоре, а Таунсенд поселился в районе Найтсбридж на Лаундес-сквер, 19, в квартире друзей Маргарет, маркиза и маркизы Абергавенни. «В ту воскресную ночь, – вспоминал он в своих мемуарах «Время и шанс», – я почти не спал. Мои мысли снова и снова возвращались к печали, в которой пребывала принцесса. Всего за неделю улыбка совершенно исчезла с ее лица, ее счастливый вид и уверенность в себе словно испарились. Это было суровое испытание, вокруг нас продолжалась шумиха, которая становилась все сильнее…»

Когда решение было принято, то Питер Таунсенд смог уехать обратно в Бельгию и жить там на условиях относительной анонимности. Но у принцессы Маргарет такого выхода не было. Ей пришлось остаться в Британии – и в центре всеобщего внимания.

Утром среды, 26 октября 1955 года, газета Times первой наконец заговорила о проблеме, опубликовав внушительную редакционную статью. Газета не подвергала личной критике Питера Таунсенда, описывая его как «храброго офицера, которому ничто не угрожает, кроме того что все еще жива жена, с которой он развелся». Не подвергался критике и интерес публики к роману принцессы с отставным полковником авиации. «Проявление сильных чувств людей, вызванных недавними событиями, – это само по себе совершенно здоровое явление… Они проистекают из искренней привязанности к королевской семье, которую люди унаследовали и которую продолжают сохранять. Она является главной гарантией стабильности Королевства и Содружества».

Интересно, что в статье отмечалось: статус Елизаветы II как главы Церкви есть предмет озабоченности только «той южной части Соединенного Королевства, где действует Англиканская церковь». Для подавляющего большинства людей в Содружестве, подчеркивалось в статье, это мало что значит. Но зато (и в этом заключалась основная проблема) подавляющее большинство остального населения стран Содружества явно волнует вопрос о том, выйдет ли принцесса Маргарет замуж за Питера Таунсенда, и это обусловлено важнейшими мотивами.

Нравится ей это или нет, но принцесса Маргарет – сестра королевы, «в которой ее народ видит отражение своих лучших черт», а поскольку часть этого идеала – семейная жизнь, то семья королевы занимает значительную часть в этом отражении. Если брак, который сейчас обсуждается, станет реальностью, это отражение неизбежно будет искажено. Принцесса вступит в союз, который огромное число людей из народа ее сестры, искренне озабоченных ее счастьем на всю оставшуюся жизнь, не смогут по совести считать браком».

«От логики ситуации никуда не уйти, – продолжала газета. – Если принцесса после всех тревог и размышлений об этой проблеме решит, что не сможет принести эту жертву, то она будет вправе сложить с себя то бремя, которое для нее слишком тяжело». Но это, как отмечалось в Times, станет «ударом по всем традициям королевской фамилии». А прощальный выпад был еще резче. Какое бы решение ни приняла Маргарет, посоветовавшись со своей совестью, «ее подданные пожелают ей всего возможного счастья, не забывая при этом о том, что счастье в полном смысле этого слова – это духовное состояние, и что его самым ценным элементом может оказаться чувство исполненного долга».

Это был сокрушительный удар. Конечно, через два дня газета Daily Mirror написала, что Times выступает «за пропыленный мир и позабытую эпоху», и предположила, что ее редактор предпочел бы, чтобы принцесса вышла замуж за «одного из тех чудаков, с которыми якшалась все эти годы». Однако появление 26 октября 1955 года редакционной статьи в Times подтверждало, что в стране происходит что-то серьезное. Журнал Punch опубликовал старую детскую считалку «Шпион, выйди вон!», заменив в ней шпиона на полковника авиации. Он же пародировал сводки новостей Би-би-си сообщениями типа «Сегодня они снова вместе пили чай». Но до тех пор, пока не заговорила Times, многие были убеждены, что этот кризис – выдумка желтой прессы.

Поначалу многим казалось, что даже если Питер Таунсенд встречается с принцессой Маргарет (а Times строго фиксировала визиты Таунсенда в Кларенс-хаус), то это должно быть исключительно их личным делом. Очевидно, принцесса не могла всерьез задумываться о браке, который попирал бы учение Церкви и традиционное королевское отношение к брачным обетам. Однако теперь стало ясно, что все не так просто.

В это время глава конференции Методистской церкви в Британии доктор Лесли Уэзерхед почувствовал, что пришло время выступить от ее имени. «Принцесса Маргарет и полковник авиации Таунсенд – известные молодые люди, они любят друг друга», – отмечал он. Но даже если принцесса откажется от своих доходов и прав на трон, то все равно для многих «ее пример не облегчит отстаивание идеалов христианского брака в стране, где к разводу уже и так относятся слишком легко, где слишком легко разрушаются семьи, а дети бездумно лишаются психологической защиты со стороны родителей, состоящих в брачном союзе, защиты, которая, несомненно, является частью промысла Божия».

Питер Таунсенд, по сути, также уже принял решение. Позже он вспоминал, что утром того дня, когда появилась статья в Times, он «сидел, машинально диктуя благодарности авторам множества писем, которые потоком хлынули на Лаундес-сквер, 19. За редкими исключениями это были простые и трогательные выражения сочувствия. Были письма и «за», и «против», но мне казалось, что все их авторы заслуживают выражения признательности». Всегда безупречный конюший и полковник авиации вежливо отвечал на каждое письмо.

«Я чувствовал себя настолько измотанным, – писал он, – что перед тем, как в четыре часа пойти к принцессе, попытался немного поспать. Но сон не шел. Я был одержим мыслью о том, что принцесса должна сказать миру: брака не будет. В голове крутились отдельные слова и обрывки фраз. Внезапно я вскочил с кровати, схватил лист бумаги и карандаш. Слова наконец-то пошли ко мне четко и плавно, и я начал писать: «Я решила, что не выйду замуж за полковника авиации Таунсенда… Была возможность заключить гражданский брак, но памятуя об учении Церкви…»

Менее чем через час Таунсенд встретился с принцессой в Кларенс-хаусе. «Она выглядела очень уставшей, – вспоминал он, – но была такой же сдержанной и нежной, как всегда. Я тихо сказал ей: „Эти два дня я много думал о нас… Вот, записал, что тебе сказать, если захочешь”. Я дал ей черновик, она его прочитала, потом посмотрела на меня и тоже очень тихо сказала: „Я чувствую в точности то же самое”. С этих слов началась наша история любви. Теперь этими же простыми словами мы очертили ее finis – конец».

Маргарет сразу рассказала все сестре и матери, а на следующий день отправилась к архиепископу Кентерберийскому. О том, какой запомнилась их встреча, позже рассказал Рэндольф, сын Уинстона Черчилля. «Архиепископ, – писал Черчилль-младший, – полагая, что она придет, чтобы с ним посоветоваться, разложил вокруг справочники с тщательно подготовленными закладками и перекрестными ссылками. Но когда принцесса Маргарет вошла, то произнесла слова, достойные королевы Елизаветы I: „Архиепископ, можете убрать свои книги; я уже все решила”». Джеффри Фишер действительно удивился, что принцесса приняла столь недвусмысленное решение, и был в восторге от того, что она решила следовать долгу.

Но еще больше он удивился, когда прочитал рассказ об этой решающей встрече, поскольку, как он позже признавался своему биографу Уильяму Перселлу, «никаких книг я вокруг себя не раскладывал. Пришла принцесса, и я принял ее, как и любого другого посетителя, в своем кабинете. Она никогда не говорила „можете убрать свои книги”: там не было книг, которые можно было бы убрать». В следующий понедельник Би-би-си прервала вечерние радиопередачи, чтобы передать заявление принцессы. «Это великий акт самопожертвования, – записал в своем дневнике Гарольд Никольсон, – и страна будет восхищаться ею и любить ее за это. Я очень тронут». Большинство передовых статей газет, вышедших 1 ноября 1955 года, развивали эти мысли. «Все люди Содружества будут благодарны ей за то, что она выбрала самоотверженный путь монархии, которого они в глубине души от нее ожидали», – с плохо скрываемым удовлетворением заявила Times.

Однако газета Daily Mirror отказалась присоединиться к «сдавленным выкрикам «Прекрасное шоу!», а Manchester Guardian предсказывала, что решение Маргарет «будет расценено основной массой людей как ненужное, а может быть, и как пустая трата времени. В конечном счете от этого не возрастет доверие и влияние тех, кто упорно отрицал право принцессы на ту же самую свободу, какой пользуются ее сограждане… Наверное, можно назвать это странное несоответствие типично английским, но это нечто большее: привкус английского ханжества».

Три дня спустя тему ханжества поднял в своем дневнике драматург Ноэл Кауард. Он высказал надежду, что Маргарет не осталась «разочарованной принцессой-девой [и] что у них хватило ума пару раз залезть в постель», хотя в глубине души он в этом сомневался. «В любом случае это был бы неудачный брак… – размышлял Кауард. – Бедная девочка, юная и влюбленная, не догадывается, что любовь быстро пройдет и что с двумя дюжими пасынками и мужчиной, который на восемнадцать лет ее старше, будущее вряд ли окажется очень радужным». Как однажды сказала биограф Кеннет Роуз, в реальности принцесса Маргарет не смогла бы долго прожить «на дне» – в коттедже полковника авиации и на его зарплату». Младшая сестра Елизаветы росла принцессой и только, а брак с Таунсендом означал бы отказ от ее образа жизни, от статуса и во многих смыслах от собственной личности. «Позвольте мне сослаться на собственный горький опыт, – заметила как-то бывшая принцесса Патриция Коннаутская, внучка королевы Виктории. В 1919 году она благородно отказалась от титула «Ее Королевское Высочество» ради того, чтобы вступить в брак с морским офицером, капитаном Александром Ремзеем, и провести в счастье, но и в безвестности 55 лет как леди Патриция Ремзей. – Перестать быть принцессой – это не самая лучшая идея».

«Мы – полулюди, – философски замечает герцог Виндзорский в разговоре по телефону, который придумал для «Короны» Питер Морган. Он представил себе, как Елизавета в разгар кризиса с Маргарет и Таунсендом обращается за советом к своему дяде Дэвиду. – Да, я понимаю, что ты испытываешь агонию, и, уж поверь моему опыту, она никогда не прекратится».

Ирония октябрьского кризиса 1955 года состояла в том, что не исполненная чувства долга Елизавета II, а ее своенравная младшая сестра Маргарет, пожертвовав своим счастьем, защитила Корону. К сожалению, в долгосрочной перспективе эта жертва не имела большого смысла. Спустя сорок лет браки трех из четверых детей королевы закончатся разводом, не говоря уже о браке самой принцессы Маргарет с лордом Сноудоном. А если посмотреть на следующее поколение правителей, то выяснится, что будущий король Чарльз (Карл) III, который однажды будет торжественно коронован и помазан святым елеем, – это разведенный мужчина, женатый на разведенной женщине. И чего тогда стоит учение Церкви?

Питер Таунсенд тихо вернулся в Бельгию, где прожил остаток жизни, благополучно избавившись от двойной угрозы – британской прессы и британской королевской семьи. Принцесса Маргарет продолжала размышлять о том, что (и кто) помешало ее счастью. Ее самая большая и самая понятная жалоба заключалась в том, что Закон о браках британской королевской семьи от 1772 года, который помешал ей в 1955 году, действовал еще два года назад, когда она призналась в своих чувствах к Таунсенду. Они с Питером потратили два мучительных года, планируя совместную жизнь на основе ложных сведений, которые предоставил им двор. Неудивительно, что больше всего Маргарет возненавидела Томми Ласеллса, поскольку именно Ласеллс скрывал правду как от нее, так и от ее сестры. Именно Ласеллс нашел предлог для изгнания Питера в Брюссель. Именно он подарил ей ложную надежду на счастье после двадцать пятого дня рождения. А все остальные лишь покорно следовали за личным секретарем королевы.

Много позже Маргарет стала соседкой ушедшего в отставку Ласеллса, которому милостиво пожаловали апартаменты в Кенсингтонском дворце. Маргарет рассказывала, как однажды утром она увидела его серую сутулую фигуру; Ласеллс брел по гравию перед ее машиной. И принцесса, которая принесла такую жертву во имя христианской веры, с радостью призналась в самом что ни на есть нехристианском порыве. Как же ей захотелось тогда скомандовать шоферу «Жми на газ!» и вдавить в гравий бывшего личного секретаря…

В 1945 году во время прохождения шестинедельного курса обучения в Олдершоте принцесса Бетс научилась менять шины, разбирать и обслуживать двигатель, двигаться в колонне и читать карты.

Принцесса Бетс

Механик-водитель

«Боюсь, она довольно шумная, – говорит королева Елизавета II, подводя Энтони Идена к старой зеленой автомашине Land Rover. Дело происходит осенью 1955 года во время пребывания премьера в замке Балморал. – Бензонасос немного барахлит». Премьер хочет обсудить с королевой совсем другие вопросы, в частности Суэцкий канал и свои взаимоотношения со вспыльчивым египетским лидером Гамалем Абдель Насером, но королева долго и с видимым удовольствием рассказывает ему о топливных насосах и головках цилиндров. Такой рассказ связан с теплыми воспоминаниями о наиболее продолжительном периоде ее жизни «во внешнем мире», когда в конце Второй мировой войны она училась на механика-водителя на курсах по обслуживанию армейской техники в качестве члена местного отделения Вспомогательной территориальной службы (ВТС). «Личный номер – 230873. Второй субалтерн-офицер Елизавета Александра Мария Виндзор. Возраст: 18 лет. Глаза: голубые. Волосы: каштановые. Рост: 5 футов 3 дюйма (160 см)».

Королевский рекрут Вспомогательной территориальной службы. Личный номер – 230873. Второй субалтерн-офицер Елизавета Александра Мария Виндзор. Возраст: 18 лет. Глаза: голубые. Волосы: каштановые. Рост: 5 футов 3 дюйма (160 см).

Во время войны принцесса начала нести службу для молодежи, как только получила на это право, а именно в свой шестнадцатый день рождения (апрель 1942 года). Однако родители не захотели выпускать ее в столь юном возрасте «во внешний мир». Георг VI считал, что его старшая дочь должна сконцентрироваться на формальных занятиях с Генри Мартеном, ее наставником по Конституции, а также с гувернанткой Мэрион Кроуфорд. Но и гувернантка, и сама принцесса чувствовали, что король ее чрезмерно опекает. «Я должна вести себя так, как другие девочки моего возраста», – не уставала повторять Елизавета. Ей пришлось провести долговременную кампанию, чтобы отец изменил свою точку зрения.

Как дипломатично выразился Дермот Морра, «проявив всю свою настойчивость», Елизавета наконец добилась разрешения на вступление в ВТС, когда ей было всего 18 лет. Ей с трудом раздобыли униформу цвета хаки и в течение шести недель весной 1945 года ежедневно возили из Виндзора в город Олдершот, графство Суррей, который по традиции называют домом британской армии. Здесь на военной базе она прошла курс ВТС по техническому обслуживанию транспортных средств, то есть узнала все о легковых и грузовых автомобилях.

26 мая 1945 года. «Принцесса-механик» позирует для очередного гламурного снимка, который появится на обложке журнала Illustrated.

Она научилась читать карту, двигаться в автоколонне, разбирать и обслуживать двигатель. Ее одиннадцати сокурсницам рассказали о том, что впервые в истории женщина из королевской семьи посещает учебные курсы с «простыми людьми». Слушателям были даны строгие указания не раскрывать ее личность, что удвоило интерес к принцессе, потому что всем очень хотелось узнать, как она выглядит. Как отметила в своем дневнике капрал Айлин Хэрон, выглядела она «весьма впечатляюще. Короткие красивые каштановые кудрявые волосы. Прекрасные серо-голубые глаза и невероятно обаятельная улыбка. Да, и она пользуется помадой!» Принцесса не меньше «простых людей» стремилась поближе познакомиться с однокурсниками, но это оказалось достаточно трудно. Дело в том, что девушки ночевали в казармах на военной базе в Олдершоте, где служили исключительно женщины. А Елизавету водитель каждый день отвозил за 22 мили обратно в Виндзор, где ее совершенно серьезные рассказы о поршнях и головках цилиндров стали восприниматься как байки, которыми семья наслаждается за ужином. Когда занятия прерывались на обеденный перерыв, офицеры увозили принцессу в свою столовую. На лекциях ее сажали в середине первого ряда, «прикрывая» с двух сторон сержантами. Но в сложившихся обстоятельствах она делала для общения с «простыми людьми» все что могла. «Когда кому-то задают вопрос, – отмечала Айлин Хэрон, – она оборачивается, чтобы внимательно разглядеть этого человека. Это для нее единственная возможность запомнить, кого как зовут». Однажды, ближе к концу курса, Елизавете удалось сбежать от чрезмерно опекающих ее наставников и попить чаю с другими девушками. Согласно одному из отчетов, самые близкие знакомые принцессы называли ее Бетс.

Когда король и королева посетили базу, чтобы понаблюдать за Бетс во время ее последнего экзамена, они обнаружили свою дочь в засаленном комбинезоне, с грязными руками и чумазым лицом. Девушка, выглядывавшая из-под машины, «казалась очень серьезной и была полна решимости дать правильные ответы на все вопросы и получить достойные оценки». По окончании курса в качестве финального экзамена принцесса привезла своего командира роты из Олдершота через дневные пробки прямо во двор Букингемского дворца. «Но был ли тот факт, что она сочла необходимым дважды объехать площадь Пикадилли-серкус, результатом ее приподнятого настроения или он был обусловлен менее чем абсолютным владением системой кругового обзора, – витиевато писал Дермот Морра, – компетентным органам определить не удалось».

Жизнь за стенами дворца закончилась для Елизаветы очень быстро. «[Она] говорит, что на следующей неделе будет чувствовать себя совершенно потерянной, – отмечала капрал Хэрон, – тем более что еще не знает, что будет делать после курсов». Принцесса рассказала Айлин, что позже этим летом хочет пойти служить в штаб-квартиру ВТС младшим офицером и вместе с другими молодыми женщинами заниматься организацией транспортных перевозок. Но этим планам не суждено было сбыться. Менее чем через месяц, 8 мая 1945 года, в Европе наступил День Победы. В последующие месяцы у ВТС было много работы, связанной с демобилизацией, но Георг VI хотел, чтобы его дочь вернулась домой для выполнения более важных общественных обязанностей. Вечером 8 мая, после того как королевская семья под радостные возгласы огромной толпы несколько раз появилась на балконе Букингемского дворца, король выделил группу молодых офицеров, которые незаметно забрали его дочерей из дворца и смешались вместе с ними с толпой горожан, наслаждавшихся почти забытыми видами ярко освещенных улиц и зданий. Принцесс тоже захватило массовое ликование. «Бедные мои девочки, – записал в дневнике Георг VI, – им еще никогда не было так весело». Король быстро забыл о курсах технического обслуживания автомобилей в Олдершоте, которые посещала его старшая дочь. Но сама Елизавета о них не забыла.

Аннигони и Битон

Королевские портретисты

Весной 1955 года флорентийский художник Пьетро Аннигони готовился показать на летней выставке Королевской академии художеств огромный и откровенно приукрашенный портрет королевы Елизаветы II. Картина высотой более пяти футов (150 см) была итогом кропотливой работы в течение по крайней мере 14 сеансов позирования. Поразительно детальное, почти фотографическое изображение явно демонстрировало отход художника от канонов современного искусства.

Ни в чем не похожий на Грэма Сазерленда, Аннигони в 1947 году объединился с шестью другими итальянскими художниками, чтобы провозгласить манифест движения «Современные художники-реалисты», целью которого ставились борьба с абстрактным искусством и протест против различных направлений беспредметной живописи, набиравших популярность в послевоенной Италии.

На самом деле портрет королевы в три четверти полного роста не был полностью реалистическим. Картина с тщательно прописанными деталями в стиле Раннего Возрождения, которого придерживался Аннигони, оставляла ощущение сюрреалистической. Фигура Елизаветы, одетой в темно-синюю мантию ордена Подвязки, словно парит в безоблачном небе над мрачным пейзажем с продуваемыми ветром деревьями и таинственным озером на заднем плане.

На летней выставке академии портрет произвел сенсацию. Он обращался как к глазам, так и к сердцу. Чтобы попасть к картине, люди часами стояли в огромных очередях, а добравшись до нее, образовывали толпы, в которых насчитывалось до десяти рядов зрителей. Один из критиков сравнил точность изображения с детальностью портрета Джейн Сеймур, любимой жены Генриха VIII, работы Ганса Гольбейна Младшего (1498–1543). Аннигони гордился этим сравнением. Портрет был документом времени: при взгляде на него становилось ясно, что на картине изображен монарх, вступивший в возраст зрелости, властитель, уверенный в себе. Несомненно, это был портрет Королевы.

Наиболее правдоподобное объяснение загадки этой картины было предложено самим художником, очаровательным говорливым итальянцем ростом не более тех же пяти футов. Оказывается, он уговорил королеву во время сеансов рассказывать о своих детских переживаниях – на французском, поскольку его английский был отвратительным, а Елизавета по-итальянски не говорила вовсе.

Королева Елизавета II в мантии ордена Подвязки на фоне Виндзорского замка. Фотография сделана Сесилом Битоном осенью 1955 года.

Елизавета рассказала ему, что маленькой девочкой она часами смотрела в окна дворца, размышляя о машинах и прохожих, о том, как они живут. Она пыталась поставить себя на место этих людей и представить, куда они идут и о чем думают. На взгляд Аннигони, Елизавета II была далека от своего народа и одновременно очень тесно с ним связана. Этот парадокс художник и стремился передать в портрете.

Наиболее яростные критики сравнивали эту картину с коробкой шоколадных конфет – такой она им казалась слащавой, сентиментальной и приукрашенной. Но такие сравнения не обескураживали Сесила Битона, о фотографиях которого говорили примерно то же самое. Получив приглашение сфотографировать королеву осенью 1955 года, он решил создать собственный вариант портрета Аннигони, запечатлев ее в мантии ордена Подвязки на фоне еще одной декорации – на этот раз вида Виндзорского замка с Темзы. Перед съемками он запечатлел самого себя во дворце на фоне неба, чтобы убедиться: оно имеет нужный оттенок.

В последующие годы королевские фотографы стали брать с собой целые команды визажистов, как будто направлялись на съемки для модных журналов. Однако в тот раз в Голубой гостиной Битону пришлось обходиться только пудрой и помадой, которые Елизавета наносила сама. Тушью при съемках не пользовались, софиты тоже поначалу не пригодились – фотограф посчитал их свет слишком резким. Но зато Битон сфотографировал королеву в нескольких позах: помогло знакомство с Елизаветой и общие воспоминания об эпической фотосессии с фрейлинами, состоявшейся после коронации два года назад.

«К счастью, оказалось, что королеве достаточно только взглянуть на меня, как она начинает смеяться, – записал он в своем дневнике. – И хорошо, что это развлечение продолжалось так долго, потому что оно очень помогает придавать образу живости. Весь день мне удавалось доводить королеву до почти безудержного хохота, и от этого многие фотографии перестали быть мрачными и скучными». Битон сделал множество фотографий в полный рост и в кресле, а когда добрался до съемок в мантии ордена Подвязки, то понял, что модель наконец-то расслабилась. «Теперь я понимал, как надо поставить свет, – писал он, – как снять лицо королевы в три четверти – так, чтобы четко были видны скулы. Меня охватило радостное возбуждение…»

В десятой серии Питер Морган показывает эту сцену в самом конце. «Попробуйте-ка встать. Вот так, прекрасно. Да здравствует мудрейшая, благословленная славным островом!» – восклицает Битон, снимая последний кадр. Он говорит архаичным языком пьесы Эдмунда Спенсера (1552–1599) «Королева фей»[45], языком, который в полной мере соответствует стилю его виндзорской фантазии: «Ни движения… ни вздоха. Наша персональная богиня. Слава славнейшей – нашей славной Глориане!» Таким образом, первый сезон сериала «Корона» завершается фотографическим крещендо, в котором Елизавета выступает в роли Глорианы – по крайней мере, такой она запечатлена на холсте, а также на посеребренной фотопластинке.

Второй сезон «Короны» начинается с того, что Британия сталкивается с проблемами на многих фронтах, особенно на Ближнем Востоке. Эта напряженность зарождается в последнем эпизоде первого сезона, когда Энтони Иден оказывается не в силах противостоять полковнику Гамалю Абдель Насеру, который овладел Суэцким каналом. В 1955 году это казалось неприятным, но мелким происшествием в одной из британских колоний.

Однако к концу 1956 года безумие и трагедия Суэца уже будут означать гораздо большее: исторический водораздел, после которого место Британии в мире уже никогда не будет прежним. Шок и разочарование ударят по многим аспектам британской жизни, и не в последнюю очередь – по Короне и женщине, которая ее носит. Елизавета в одеянии победителя, улыбающаяся в объектив фотоаппарата Сесила Битона осенью 1955 года, останется такой навечно, как и на классическом безмятежном портрете Аннигони. Но они запечатлели королеву тогда. Значит ли это, что мы – и она – видели лучшее, что было в ее жизни?

Филипп, герцог Эдинбургский

В первом сезоне сериала его роль исполняет Мэтт Смит.

«Скажи мне, что это за брак? Что это за семья? Ты отнимаешь мою карьеру. отнимаешь мой дом. Отнимаешь мое имя. А я-то считал, что мы заодно».

Королева Елизавета II

В первом сезоне сериала ее роль исполняет Клэр Фой.

«Я отлично знаю, что меня окружают люди, которые думают, что справились бы лучше. Сильные люди с сильным характером, прирожденные лидеры…

Но судьбе было угодно, чтобы корона венчала мою голову».

Королевская семья: хронология событий

1947–1955

1947

19 ноября. Король Георг VI дарует лейтенанту Филиппу Маунтбеттену титул Его Королевского Высочества герцога Эдинбургского и делает его рыцарем ордена Подвязки. На следующий день в Вестминстерском аббатстве проходит церемония бракосочетания принцессы Елизаветы и Филиппа.

1948

5 июля. Лейбористское правительство Клемента Эттли создает Национальную службу здравоохранения.

14 ноября. Родился принц Чарльз.

1949

Осень. Филипп уезжает на Мальту, где служит в звании первого лейтенанта на эсминце Королевских ВМС Checkers.

1950

16 июля. Филиппу присваивается звание капитан-лейтенанта. Он становится командиром фрегата Королевских ВМС Magpie.

15 августа. Родилась принцесса Анна.

1951

Июль. Филипп завершает свою карьеру флотского офицера и возвращается с Мальты.

23 сентября. В Букингемском дворце проходит хирургическая операция: королю Георгу VI удаляют легкое.

26 октября. Консерваторы побеждают лейбористов на всеобщих выборах. Клемент Эттли уходит в отставку. Премьер-министром становится Уинстон Черчилль.

Декабрь. В Сандрингеме король Георг VI проводит с семьей свое последнее Рождество.

1952

31 января. Принцесса Елизавета и Филипп вместо ее отца отправляются в турне по странам Содружества, которое начинается в Кении.

6 февраля. В Сандрингеме во сне умирает король Георг VI. Новая королева Елизавета II узнает о смерти отца в усадьбе Сагана Лодж в Кении и срочно вылетает в Лондон.

15 февраля. Похороны короля Георга VI.

Апрель. Комиссия по коронации под председательством герцога Эдинбургского проводит свое первое заседание.

Лето. Королева Елизавета (королева-мать) решает приобрести и восстановить замок Мэй в Северной Шотландии.

5–9 декабря. Великий смог парализует Лондон. Его жертвами становятся несколько тысяч человек.

1953

Февраль. Конец периода нормированного распределения в Великобритании шоколада и сладостей, впервые введенного в июле 1942 года.

24 марта. В возрасте 85 лет умирает королева Мария.

2 июня. Коронация королевы Елизаветы II. Число владельцев телевизоров в Великобритании увеличивается с 400 тыс. в 1950 году до 1,1 млн в 1953 году.

7 июня. В газете New York Journal American публикуется репортаж о романе принцессы Маргарет и Питера Таунсенда.

10 июня. Энтони Иден переносит операцию на брюшной полости в больнице Бостона, штат Массачусетс, США.

23 июня. Уинстон Черчилль переносит инсульт в резиденции на Даунинг-стрит.

3 июля. Лондонские газеты сообщают о романе принцессы Маргарет и Питера Таунсенда.

15 июля. Питер Таунсенд отправляется в Брюссель, чтобы приступить к работе в новой должности военно-воздушного атташе в посольстве Великобритании.

31 июля. Энтони Иден возвращается в Лондон после операции, проведенной в США.

Лето. Сэр Алан (Томми) Ласеллс уходит с должности личного секретаря Елизаветы II. Его сменяет Майкл Эдин.

12 августа. Советский Союз проводит на Семипалатинском полигоне в Казахстане первое испытание водородной бомбы.

24 ноября. Королева Елизавета II и герцог Эдинбургский отправляются в кругосветное турне по странам Содружества. Турне начинается с Бермудских островов.

1954

15 мая. Королева Елизавета II вместе с мужем возвращается в Великобританию, преодолев более 40 000 миль (64 000 километров) и посетив Бермудские острова, Ямайку, Фиджи, Тонгу, Новую Зеландию, Австралию, Кокосовые острова, Цейлон, Аден, Уганду, Мальту и Гибралтар.

4 июля. Снимаются ограничения на покупку мяса и бекона в Великобритании. Заканчивается период нормирования продуктов питания.

17 июля. Жеребец Ореол, принадлежащий королеве Елизавете II, выигрывает в Аскоте скачки на приз короля Георга VI и королевы Елизаветы.

Август. Грэм Сазерленд начинает писать портрет Уинстона Черчилля.

30 ноября. В Вестминстер-холле в день 80-летия Уинстона Черчилля парламент вручает политику его портрет работы Грэма Сазерленда.

1955

Февраль. Энтони Иден возвращается в Лондон после встречи в Каире, Египет, с полковником Гамалем Абдель Насером.

4 апреля. Уинстон Черчилль приглашает Елизавету II на прощальный ужин в резиденцию на Даунинг-стрит.

5 апреля. Уинстон Черчилль уходит в отставку, премьер-министром становится Энтони Иден.

10 октября. Питер Таунсенд возвращается в Лондон из Брюсселя.

21 октября. Елизавета II открывает памятник королю Георгу VI на улице Мэлл.

31 октября. Принцесса Маргарет публикует заявление, в котором объявляет, что не выйдет замуж за Питера Таунсенда.

4 ноября. Таунсенд возвращается в Брюссель, чтобы возобновить свою работу в качестве военно-воздушного атташе посольства Великобритании.

Ноябрь. Сесил Битон фотографирует Елизавету II в мантии ордена Подвязки на фоне декорации с изображением Виндзорского замка.

Благодарности

Сериал «Корона» обязан своим появлением Питеру Моргану – как и эта книга. Эта, можно сказать, «тайная история» выросла на прочном фундаменте его драматического сериала. Я работал над книгой исходя из просьбы Питера собрать исторические свидетельства событий, на которых основан сериал (и от которых он в некоторых случаях бесцеремонно отходит). Всемирная история, как нам недавно напомнила Хилари Мэнтел, это несовершенный способ структурировать наше незнание прошлого, а воображение – способ это прошлое понять. В произведении Питера в полной мере представлены и воображение, и понимание.

Я также очень благодарен Энди Харрису из компании Left Bank Pictures за его искреннюю помощь и поддержку. Многим я обязан и его коллегам – Мариго Кихо, Сюзанн Маки, Чарли Голдбергу, Иэну Джонсону, Роберту Фоксу и Мэтью Байам-Шоу. Работая над книгой, я извлек много полезного из исторических исследований и документального обоснования сценария «Короны», который провели сценарная и исследовательская группы Left Bank, в том числе Керри Джилл-Прайд, Энни Сульцбергер, Эдвард Хемминг, Дэвид Хэнкок и Уна О’Бейрн. Почему пришлось удалить легкое королю Георгу VI? Left Bank открыл нам этот секрет.

Методы работы, характерные для современного издательского дела, могут ослабить удовольствие и радость творчества, которые человек получает в процессе старомодного издания книг «вручную». Так происходит во многих местах, но только не в живой и творческой команде Blink, с которой мне было так приятно работать: Бен Данн, Бет Эйнон, Оливер Холден-Ри, Эмили Раф, Вивьен Хэмли и Ричард Коллинз. Спасибо за вашу надежду и яркость, ваш вкус и стиль, ваше креативное мышление и отзывчивость! Вы сделали более содержательной практически каждую страницу книги. Спасибо и вам, Майкл Фостер, за решение проблем, которые возникали в некоторые непростые моменты. Спасибо за неизменную поддержку Джонатану Пеггу.

В некоторых конкретных исторических вопросах мне очень помогли советы моих коллег Майкла Блоха и Уильяма Шоукросса, а также доктора Джейн Коннорс и доктора Ивонн Уорд из Австралии. В вопросах литературного баланса я полагался на безупречные инстинкты моего старого друга Бена Дьяла и его зоркой коллеги миссис Норрис.

Роберт Доннелли нарисовал красивое генеалогическое древо. Рой и Зои Снелл обработали нечеткие изображения. И спасибо Лесли Бейкер, Джейн Тернер и Эмме Ансток за их профессиональную секретарскую поддержку.

Калифорнийка Сьюзан Линк Кэмп – это моя Нэнси Дрю, девушка-детектив, киногероиня, известная во многих странах мира. Она оказалась незаменимой помощницей и коллегой при проверке фактов и поисках оригиналов документов и фотографий, многие из которых нашлись только благодаря ее особому чутью в области истории моды. Эта книга была написана, сверстана и выпущена за удивительно короткий срок, и если проворная команда Blink обеспечила высокую эффективность редакционной стороне дела, то именно постоянная поддержка Сьюзан и ее исследования позволили мне выполнить свою часть сделки.

Я никогда не забуду утро 2 июня 1953 года. В тот день наша семья в полном составе отправилась к соседям, мистеру Ронни Гливу и его жене, чтобы посмотреть по недавно купленному ими телевизору коронацию Елизаветы II. Было это в Вестбери-он-Трим, пригороде Бристоля. Мог ли я представить себе тогда, что Джейн Стюарт, фрейлина, которая несла шлейф за левым плечом королевы, однажды принесет в мою жизнь счастье? Но вот мы уже живем в новом столетии, а любовь и смех дорогой Джейн все так же радуют усталого автора.

Роберт Лэйси, июль 2017 года

Авторские права на фотографии

29: Collier’s Magazine, 22nd September 1951. Colliers Magazine is a registered trademark of JTE Multimedia, LLC, 18 Elizabeth Street, Suite 110, Conshohocken PA, 19428.

32: Royal Collection Trust/© Her Majesty Queen Elizabeth II 2017.

47: The London Gazette, 6th February 1952. Contains public sector information licensed under the Open Government Licence v3.0.

53: Image Courtesy of The Advertising Archives.

63: The London Gazette, 17th July 1917. Contains public sector information licensed under the Open Government Licence v3.0.

101: Permission, Donora Historical Society, www.donorahistoricalsociety.org.

122: © Inge Morath © The Inge Morath Foundation/Magnum Photos.

145: Princess Margaret with Sir Oliver Harvey in Paris Arriving at A Charity Ball November 21, 1951 (Diamonds Tiara By Cartier, worn by Kate Middleton for her Wedding in 2011) (b/w photo)/Photo © AGIP/Bridgeman Images.

155: © Mirrorpix.

163: Keystone Pictures USA/eyevine.

200: Look and Learn.

238: Reproduced with permission of Anthea Morton-Saner on behalf of Churchill Heritage Ltd. Copyright © Churchill Heritage Ltd.

248: Portrait by Bernard Hailstone, Dover Museum and Bronze Age Boat Gallery.

Alamy, страницы:

15: Trinity Mirror/Mirrorpix/Alamy Stock Photo; 22: AF Archive/Alamy Stock Photo; 33: AP/REX/Shutterstock; 54: Chronicle/Alamy Stock Photo; 55: (left) FeedStock/Alamy Stock Photo, (right) Nearby/Alamy Stock Photo; 56: (left) Nearby/Alamy Stock Photo, (right) Studioshots/Alamy Stock Photo; 66: PA Images/Alamy Stock Photo; 67: John Frost Newspapers/Alamy Stock Photo; 113: Keystone Pictures USA/Alamy Stock Photo; 170: Moonie’s World Photography/Alamy Stock Photo; 171: Archivart/Alamy Stock Photo; 250: Keystone Pictures USA/Alamy Stock Photo; 256–257: Heritage Image Partnership Ltd/Alamy Stock Photo; 265: Keystone Pictures USA/Alamy Stock Photo; 277: John Frost Newspapers/Alamy Stock Photo.

Getty, страницы:

viii: Julian Broad/Contributor; 5: Keystone-France/Contributor; 6: Fox Photos/Stringer; 13: Keystone/Stringer; 20–21: British Combine/Contributor; 26–27: Julian Broad/Contributor; 30: Print Collector/Contributor; 37: Chris Ware/Stringer; 46: Keystone/Stringer; 48: Bettmann/Contributor; 61: Popperfoto/Contributor; 77: Keystone/Stringer; 82: Universal History Archive/Contributor; 83: Fox Photos/Stringer; 87: Bettmann/Contributor; 92: Hans Wild/Contributor; 94: IPC Magazines/Picture Post/Contributor; 98: Hulton Archive/Stringer; 111: Popperfoto/Contributor; 128: PNA Rota/Stringer; 129: Cecil Beaton/Contributor; 146: Time Life Pictures/Contributor; 147: /Stringer; 161: Topical Press Agency/Stringer; 177: Lisa Sheridan/Stringer; 180–181: Stephenson/Stringer; 192: Lisa Sheridan/Stringer; 195: Paul Popper/Popperfoto/Contributor; 201: Lisa Sheridan/ Stringer; 203: Paul Popper/Popperfoto/Contributor; 209: Popperfoto/Contributor; 214: Hulton Archive/Stringer; 218: Popperfoto/Contributor; 226: Keystone/ Stringer; 227: Haywood Magee/Stringer; 237: Bettmann/Contributor; 352–353: Paul Popper/Popperfoto/Contributor; 261: Print Collector/Contributor; 268–269: Monty Fresco/Stringer; 276: Popperfoto/Contributor; 285: Julian Broad/Contributor; 286: Julian Broad/Contributor.

REX, страницы:

11: AP/REX/Shutterstock; 109: Louis Heckly/AP/REX/Shutterstock; 148: Associated Newspapers/REX/Shutterstock; 262: Anonymous/AP/REX/Shutterstock.

PA, страницы:

50: PA/PA Archive/PA Images; 233: PA/PA Archive/PA Images; 254: PA/PA Archive/PA Images.

TopFoto, страницы:

49: AP/TopFoto; 105: TopFoto.co.uk; 244: © TopFoto.co.uk; 249: TopFoto.co.uk; 257: © TopFoto.co.uk; 275: TopFoto/Topham Picturepoint/Press Association Images.

V&A Museum, страницы:

132-133: © Cecil Beaton/Victoria and Albert Museum, London; 134: © Cecil Beaton/Victoria and Albert Museum, London; 140: © Cecil Beaton/Victoria and Albert Museum, London.

National Portrait Gallery, страницы:

211: Queen Elizabeth, the Queen Mother by Samuel Warburton, © National Portrait Gallery, London; 323: © William Hustler and Georgina Hustler/National Portrait Gallery, London.

Mary Evans, страницы:

52: Mary Evans/Grenville Collins Postcard Collection; 172: Mary Evans Picture Library/Gill Stoker; 173: Mary Evans Picture Library/Gill Stoker.

Camera Press, страницы:

90: photograph by The Times, Camera Press London; 126: photograph by Cecil Beaton, Camera Press London; 130: photograph by Cecil Beaton, Camera Press London; 228: photograph by Baron, Camera Press London; 281: photograph by Cecil Beaton, Camera Press London; 283: portrait by Annigoni, Camera Press London.

Все кадры из сериала «Корона» © Netflix, Inc. Photographer credits ©:

Авторские права фотографов ©:

Alex Bailey: 2–3, 8–9, 16, 36, 39, 74–75, 104, 108, 116–117, 118, 120, 125, 149, 150–151, 157, 168, 206–207, 220–221, 232, 234–235, 236, 258–259, 260, 278–279; Robert Viglasky: 84–85, 86, 144, 174–175, 240.

Елизавета II. Фотография сделана Дороти Уайлдинг 26 февраля 1952 года, всего лишь через двадцать дней после вступления Елизаветы на престол. Это была первая официальная фотосъемка королевы. На Елизавете черное платье от Нормана Хартнелла – без бретелек, из жатой тафты с плиссированной драпировкой лифа, напоминающей капустный лист. Портреты королевы с этой съемки размещены на монетах, банкнотах и марках, знаменующих начало нового правления. Одна из 58 фотографий была выбрана в качестве официального портрета, который будет находиться в каждом британском посольстве по всему миру. Другая фотография – силуэт, помещенный на первой и последней страницах обложки этой книги.

Примечания

1

Рядом с лондонским районом Гринвич тогда находилась портовая зона. Кроме того, в этом же районе находился Королевский военно-морской колледж (с 1869 по 1998 гг.), расположенный в бывшем здании Королевского военно-морского госпиталя. Таким образом, Гринвич тесно связан с Королевским флотом. – Прим. ред.

2

Мерионет (или Мерионетшир) – одно из 13 исторических графств Уэльса. Исторические графства – форма территориального деления Великобритании, существовавшая до 1889 года, когда на смену пришли административные графства. – Прим. ред.

3

Цит. по: Гиббон Э. Закат и падение Римской империи. Пер. с англ. Неведомского В. Н. М.: Терра, 2008. Т. 1.

4

Так его называли дома. Берти – уменьшительно-ласкательный вариант имени Альберт, под которым Георг VI был

крещен. – Прим. ред.

5

Британский актер и продюсер, носил титул барона. – Прим. ред.

6

В 1946 году, после возвращения с войны, Филипп был направлен инструктором на базу Королевского военно-морского флота HMS Royal Arthur (существовала до 1993 года). – Прим. ред.

7

Маунтбеттен предложил план раздела Индии, который делил колонию Британская Индия на отдельные государства: Индийский Союз и Пакистан, а также определял границу между ними. В целом план был реализован, однако некоторые территории оказались спорными, что привело к военным конфликтам между Индией и Пакистаном. – Прим. ред.

8

Официальный день рождения короля (или королевы) Великобритании обычно не совпадает с фактическим днем рождения монарха. Это скорее символический праздник, даты которого в разных странах Содружества Наций могут не совпадать. – Прим. ред.

9

То есть второй по величине партии в палате общин. – Прим. ред.

10

Бывшая супруга принца Эндрю – второго сына Елизаветы II и принца Филиппа. Писательница, кинопродюсер и общественный деятель. – Прим. ред.

11

С некоторыми расхождениями цит. по: Черчилль У. С. Никогда не сдаваться! Лучшие речи Черчилля. М.: Альпина Паблишер, 2019. С. 606–610.

12

Там же.

13

Уменьшительно-ласкательная форма имени Альберт, под которым король был крещен. – Прим. ред.

14

По некоторым версиям, свое первое имя (Александрина) королева считала неблагозвучным, а второе привлекало ее значением («победа»). – Прим. ред.

15

Неточность автора: официально Великобритания вступила в Первую мировую войну 4 августа 1914 года, объявив войну Германии после вторжения последней в Бельгию. Цитата из дневника Георга V также датирована 4 августа. – Прим. ред.

16

В Крымской войне (1854–1856) Великобритания потеряла 22 602 человека (и 18 253 были ранены), во второй Англо-бурской (1899–1902) – 22 000 человек. – Прим. ред.

17

В 1215 году бароны подняли восстание против короля Иоанна Безземельного, поскольку тот, чтобы финансировать свои (неудачные) войны с Францией, регулярно вводил новые налоги и сборы, а также нарушал существующие традиции и правила (например лишал баронов земли и казнил их без суда). Восстание закончилось тем, что в долине Раннимид бароны вынудили короля Иоанна Безземельного подписать Великую хартию вольностей, подтверждавшую дарованные предыдущими правителями права и установленные обычаи. – Прим. ред.

18

В сериале это прозвище переведено как Кухарка. – Прим. ред.

19

Ширли Темпл (1928–2014) – американская актриса и политик, посол США в Гане, а затем в Чехословакии, представитель США на 24-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Возможно, герцог Виндзорский называет так племянницу, поскольку она стала королевой в очень молодом возрасте (параллель с тем, что Ширли Темпл известна прежде всего по своим детским ролям) либо из-за внешнего сходства с актрисой. – Прим. ред.

20

Архитектурный стиль, появившийся в Великобритании в начале XIX века. Он основан на неоклассицизме XVIII века, однако в нем используются также элементы древнегреческой и римской архитектуры. – Прим. ред.

21

Выставка «Идеальный дом» (Ideal Home Exhibition) проводится в Лондоне с 1908 года. Ее задача – продемонстрировать все составляющие «идеального дома», например новейшие технологические решения, мебель, интерьеры и так далее. – Прим. ред.

22

Строчка из стихотворения Редьярда Киплинга. Речь о том, что массивная борона с шипами, которую фермер тянет по полю, смертельно опасна для всякой живности, оказавшейся на ее пути. «Как уцелеть под бороной – // Известно жабе лишь одной. // Однако бабочка с высот // Советы жабе подает» (перевод Е.В. Витковского). – Прим. пер.

23

Публичные школы в Великобритании – это частные школы, созданные по «публичной» (то есть не исходящей от государства) инициативе. Клемент Эттли окончил школу Хейлибери (Haileybury), которая на тот момент была одним из самых престижных учебных заведений Великобритании. – Прим. ред.

24

Теневой кабинет британского правительства обычно формируется партией оппозиции, чтобы контролировать работу действующего Кабинета министров. – Прим. ред.

25

Телевидение в Великобритании разделено на общественное и коммерческое. Общественное («Би-би-си») финансируется за счет лицензионного сбора, который платят телезрители за просмотр (в том числе в записи) всех передач и фильмов «Би-би-си», выходивших в эфир. – Прим. ред.

26

На март 2021 года это почти 98 тысяч рублей. – Прим. ред.

27

Реформация в Англии произошла в середине XVI века, когда король Генрих VIII, не сумев получить разрешение папы римского на развод с первой женой, Екатериной Арагонской, объявил о разрыве с Папским Престолом и создании Англиканской церкви. Для Екатерины Арагонской брак с королем был вторым – ранее она была замужем за его братом Артуром, принцем Уэльским, который скончался в 1502 году. – Прим. ред.

28

До 2002 года Англиканская церковь не разрешала венчаться вступающим во второй (или более) брак людям, если первый супруг или супруга еще живы. – Прим. ред.

29

Мария Антуанетта, жена французского короля Людовика XVI, была известна своим пристрастием к удовольствиям и расточительству. Помимо прочего, она сама играла в пасторальных спектаклях – в основном наивных пастушек. После Великой французской революции в 1793-м ее казнили в Париже. – Прим. ред.

30

Ребенок, дитя (итал.). – Прим. ред.

31

Прогрессивное обучение – концепция, подразумевающая воспитание в ребенке полноценной личности (например развитие критического мышления, умения работать в команде, индивидуальный подход к каждому ребенку). Обычно противопоставляется предметно-ориентированному обучению. – Прим. ред.

32

Речь о небольшом отрывке из пьесы Шекспира «Буря» (акт 1, сцена 2), который иногда называют «Песнь Ариэля»: «На желтый песок сойдись, / За руки берись, / Справив ласковый поклон, / (Волны впали в сон), – / Ловко ноги там и тут, / Духи песенку поют. / Внимай, / Пой: бу, ву. / Собачий лай – / Пой: бу, ву! / Внимай! Но вот / Кочет горло уж дерет: / Ку-ка-ар-ку!» Пер. М. В. Кузмина. – Прим. ред.

33

Джоан Роулинг была награждена званием офицера ордена Британской империи за заслуги в детской литературе и званием компаньона ордена Кавалеров Почета за заслуги в литературе и филантропии. – Прим. ред.

34

Около 100 000 рублей (по курсу на март 2021 года). – Прим. ред.

35

Около 60 миллионов рублей (на март 2021 года). – Прим. ред.

36

После смерти мужа, принца Альберта, королева Виктория почти не появлялась на публике, вела очень уединенный образ жизни и носила траур по мужу до самой смерти. Королева Александра Датская, жена Эдуарда VII, уединилась в Сандрингеме на несколько месяцев после смерти мужа, а затем вернулась к обязанностям королевы-матери. – Прим. ред.

37

Примерно 4 000, 1 450 и 16 000 километров соответственно. – Прим. ред.

38

Загородная резиденция британских премьер-министров. – Прим. ред.

39

Цит. по: Черчилль У. С. Никогда не сдаваться! Лучшие речи Черчилля. М.: Альпина Паблишер, 2019. С. 636.

40

Там же. С. 637–638.

41

Принц Эндрю родился в феврале 1960 года. – Прим. ред.

42

См.: Во И. Сенсация. М.: АСТ, 2010.

43

В обоих произведениях критикуется консервативное британское общество того времени. Традиционным устоям и благопристойности противопоставляется искренность и неприязнь к «состоянию упоительной лени», как выразился один из героев «Оглянись во гневе». – Прим. ред.

44

Примерно 620 000 и 1,5 миллиона рублей соответственно. – Прим. ред.

45

В оригинале допущена неточность. Строки All hail, sage Lady, whom a grateful Isle hath blest (которые в сериале переведены как «Да здравствует мудрейшая, благословленная славным островом!») принадлежат поэту Уильяму Вордсворту (1770–1850) и взяты из его стихотворения «Елизавете», посвященного королеве Елизавете I. Вероятно, путаница произошла из-за того, что Битон называет Елизавету II Глорианой. Глориана – одно из прозвищ Елизаветы I, которое она получила благодаря поэме Эдварда Спенсера «Королева фей». Таким образом, Битон сравнивает Елизавету II с ее великой предшественницей. – Прим. ред.

Content

Роберт Лэйси
Корона. Официальный путеводитель по сериалу. Елизавета II и Уинстон Черчилль. Становление юной королевы

Предисловие Питера Моргана

1. «Вулфертон Сплэш». Любовь и брак

2. «Гайд-Парк-Корнер». Король умер…

3. «Виндзор». Рождение династии

4. «Деяние божье». Великий смог 1952 года

5. «Пыль в глаза». Коронация королевы

6. «Гелигнит». Принцесса и пилот

7. «Знание – сила». Scientia Potentia Est

8. «Гордость и радость». 100 платьев, 36 шляпок, 50 пар обуви

9. «Убийцы». Портрет художника в старости

10. «Глориана». Любовь и долг

Королевская семья: хронология событий 1947–1955

Благодарности

Авторские права на фотографии

Примечания