Владимир Елистратов

Леди Ру

© Елистратов В.С., 2017

© ООО «Издательство «Вече», 2017

* * *

Леди Ру

Глава 1. Все кончено

Плакать не хотелось. Есть – тоже. Хотелось курить.

Я закурила «Vogue». Как всегда. Хотя слово «всегда» теперь, в силу сложившихся обстоятельств, явно распространялось только на прошлое.

Странное это слово – «всегда». Похоже на избушку на курьих ножках. Или на матерую шлюху. Поворачивается то задом, то передом, в зависимости от превратностей судьбы.

Сейчас «всегда» (курить «Vogue») обернулось ко мне задом. Я курю эти сигареты где-то четыре года. Чуть больше. Судя по всему, через пару недель эти изящные «палочки здоровья» придется сменить на что-нибудь более дешевое. Потому что они станут слишком дорогим удовольствием.

В принципе дальнейший сценарий сегодняшнего вечера мне был ясен. Сейчас я покурю. Потом меня потянет плакать. Плакать придется в кладовке. Для конспирации. В кладовке, «как всегда», будет пахнуть просроченным пивом. А пахнет оно мерзко – типа подгнившего чеснока.

И вот я проплачу минут двадцать в этом просроченном чесноке. Потом умоюсь. Покурю еще раз. А дальше – захочу есть.

И я скажу себе, как говорят эти похожие на мускулистых динозавров американские тети из жизнеутверждающих голливудских фильмов: «Дуся, – скажу я себе. – Ты не должна есть. Ты должна взять себя в руки и не есть. O’кей? Если ты начнешь есть, ты потеряешь этот… как его?.. селф-контрол и нажрешься, как африканский хомяк. И прибавишь еще пару килограммов к своим восьмидесяти. Дай себе установку не есть. Дай ее себе, Дуся! O’кей?»

А потом я отвечу себе, как простая русская баба: «Да залейся оно все вредным кетчупом!» Этот слоган можно петь на мотив: «Чтобы тело и душа были молоды…»

И я наемся. Салатики, тортики и дальше по списку.

Говорят, эффект психологического пофигизма при моем росте (165) наступает после ста килограммов. То есть сначала, до ста, женщина волнуется, комплексует, судорожно ощупывает до синяков свои целлюлитные соцнакопления и так далее, а после ста ей становится совершенно комфортно. То есть, по-нашему говоря, – на…рать. Господи, о чем я думаю! У меня сегодня с утра, можно сказать, жизнь порушилась, а я тут…

«Vogue» приятно катать между пальцев. Он похож на какой-то плотненький стебелек из детства. Катаешь его в руке, потом засовываешь в рот, затягиваешься, всасывая сладкий сок-дымок из стебелька… Да, как в детстве.

Я выбросила окурок в банку из-под Нескафе и стала ждать приступа слезливости. Странно, но он почему-то не наступал. Такое случается, но редко. Может быть, сегодняшний стресс сместил что-нибудь там, в носу? Или в гормонах? А может быть, он накатит позже.

В магазине все уже давно стихло. 10:30. Все разошлись по домам. Продавщицы, охранник, грузчики. Они еще ничего не знают, а завтра им надо будет все сказать. Но это будет завтра.

Я вышла из магазина. Вокруг было темно и тихо. Стояла русская провинциальная осень. Где-то глухо бухала, как будто кашляет отставной прапорщик, собака и гудела сбрендившим шмелем подстанция.

В старых пятиэтажках зажглись окна. В шахматно-пьяном порядке. Пустырь. Дальше – деревенские домики, темные, холмистые поля, переходящие в ночное небо с нарождающимися звездами. Полная желтая луна с голубыми тромбофлебитными венами вынырнула из-за облака и зависла словно бы в растерянности над полуоблетевшим черным тополем. «Еще и полнолуние до кучи», – подумала я.

Когда я подходила к дому, я поняла: нет, слезы и истерика все-таки будут. Только бы успеть зайти в подъезд, подняться на четвертый этаж. Никого не встретив, нырнуть в квартиру и запереться.

Мне повезло. По пути мне встретилась только кошка Сява на подоконнике лестничной площадки между третьим и четвертым этажами. Сява, обычная серая кошка с темными изводами, так и живет в нашем подъезде. Она конкретно ничья и общая. Вроде меня.

Я погладила кошку. Та нежно боднула мою ладонь шерстяной головой и преданно, не по-кошачьи, а совсем по-собачьи, мурлыкнула. И здесь на меня почему-то накатила такая жалость к себе, что я, быстро поцеловав Сяву в ухо, бегом бросилась по последнему лестничному подъему к своей двери. Споткнулась и больно ушибла колено. Это было последней каплей. Чтобы окончательно захотеть реветь, надо больно ушибиться. Желательно коленом или локтем. Проверено.

Слезы начали бесповоротно душить меня, когда я вставляла ключ в замочную скважину. Когда я закрывала задвижку изнутри, я уже выла. Правда, шепотом: у нас очень хорошая звукопроводимость.

Перебираться из коридора в комнату или на кухню для того, чтобы хорошенько пострадать не имело смысла. Страдается лучше на полу. Тоже проверено. Если спиной облокотиться к стенке и прижать ноги к животу. А там, на кухне, – всякие стулья, столы. Это мешает.

Я села на коврик для обуви и стала тихо выть.

Через полчаса я умылась и закурила. Когда огонек подобрался вплотную к фильтру и фильтр стал кофейно темнеть, я почувствовала, что кто-то стоит с той стороны двери.

Я затушила окурок в горшке с бессмертником, поглядела на себя в зеркало. Глаза красные, конечно. Ну и ладно. Я посмотрела в глазок. Никого. Но кто-то там явно был. Я чувствовала. Может быть, он был, но ушел? Может быть. Если не открывать дверь, то так и будешь переживать. А если открыть – все станет ясно. А я по-настоящему боюсь в жизни только одного – неясности. И в большом и в малом. А ясности, даже страшной, я не боюсь. Я взяла молоточек для отбивания мяса, отщелкнула задвижку и резко открыла дверь.

У двери стояла Сява и смотрела на меня зелеными, как мытый крыжовник, глазами. В глазах кошки была тревога и сострадание.

– Сявочка, Сявочка, – сказала я и стала гладить кошку. Кошка ласкалась и мурлыкала. Как ей и положено. Тут я почувствовала, что начинаю хотеть есть. Я взяла кошку на руки и понесла на кухню.

– Ну, Сява, давай пировать…

В два часа ночи я лежала в кровати. Полная белая, почему-то уже без прожилок луна пытливо заглядывала в мое лицо. Я посмотрела на нее устало, сказала «пока» и закрыла глаза. Кошка то ли успокаивающе, то ли тревожно урчала под боком. «Ну и ладно. Будь что будет», – подумала я и сразу же провалилась во что-то мягкое, невесомое и лунное.

Глава 2. Явление Аладдина

А случилось вот что.

Накануне утром, около одиннадцати, к моему магазину «У Дуни» подъехал забрызганный свежей грязью джип цвета маренго. Этот джип был мне хорошо знаком. Он принадлежал моему давнему приятелю, азербайджанцу с почти нереальным именем Аладдин. Сорок пять лет. Жена – русская. Четверо детей. Предприниматель. На редкость порядочный мужик, уже пятнадцать лет живущий в России. По-русски говорит чисто, почти без акцента. Так только, общая сладковатость в интонации. Модуляции в стиле рахат-лукум.

Поскольку Аладдин был, мягко говоря, полным азербайджанцем, в смысле – толстым, то наши девки звали его Оладушек. Мужики – Ахмадыч.

У Аладдина было три торговые точки в соседних городах. Две – в Коротееве. Это в трех километрах отсюда. И одна – в Починке, это чуть дальше.

Поясню.

Уже четыре года я «держала» магазин в Курилках. Курилки – это населенный пункт. Две с половиной тысячи жителей. Четыре пятиэтажки. Три магазина. Продовольственных. Плюс, как полагается, вино – пиво – водка. Один магазин – мой. Думаю, вернее – знаю, самый приличный. Оборот – тоже приличный. Жить можно. Две другие точки принадлежат Федору Храпунову. Этот вырос из криминала. Законник, кличка – Храп. Законник он, впрочем, липовый. Говорят, «вора в законе» он купил. Дела его идут плохо. Авторитета, даже во всей этой криминальной банде, вышедшей из девяностых, у него, видимо, не было. Потому что он каким был уркой пятнадцать лет назад, таким и остался. Все эти пацанские расклады, стриженые обдолбанные ребята в черных куртках и с лицами покемонов-даунов, которые с утра в спортзалах, а вечером на пьянках… В общем, как говорится, мелко плавает. К тому же он крепко сидел на героине, психовал и достал всех. От населения до администрации района. Честно говоря, мужик он изначально неплохой. Но «наслоений» – море. Обкурится – и поехал кукундер. Искалечит кого-нибудь. Потом, кстати, кается. Достанет со своими раскаяниями. Типичный урел: гремучая смесь дикой жестокости и надрывного сентиментализма. Вообще во всех этих шансонных уголовниках часто много бабьего, истеричного. Не уважаю.

Моя точка уже четыре года крепко крышевалась областным начальством. Наш районный папа, Сергей Сергеич Паровозов, был человек тоже с криминальным прошлым, тоже когда-то, в малиново-распальцованном начале девяностых, был Паровозом, но ситуацию просек быстро. Перестал слушать радио «Шансон», свел неприличную наколку на запястье и стал Сергеем Сергеевичем Паровозовым. При этом, разумеется, воровать он не перестал. Просто перешел на другой уровень. Упорно шли слухи, что Сергей Сергеич метил на область. То есть – на губернаторство. Губер Паровоз – это было бы неплохо.

Меня он крышевал по самой банальной причине: мой отец вместе с ним служил в армии. И не просто служил, а дружил и даже один раз вытащил его из реки, когда тот тонул по пьяни. Надо отдать должное Паровозову, такие вещи он не забывал. Помню, прихожу в 93-м устраиваться секретаршей в районную администрацию. Сидит Паровозов (он там тоже был еще начальником отдела кадров), держит мои документы.

– Так, – говорит, – значит, Евдокия Ивановна Русакова?..

– Да, – говорю.

– Так. Родилась в деревне… Кресты. Отец – Иван Иванович… Лаптев. Стоп, девочка… Ваня Лаптев из Крестов… Это твой отец, что ли?

– Он.

– Тракторист?

– Да. Он умер полгода назад. Погиб.

– Как?

– Водкой отравился.

Паровозов внимательно посмотрел на меня. Вздохнул. Сильно саданул ладонью по столу. Подписал документы. Помолчал, затем спросил:

– А чего же фамилию ты не его взяла, а?

– Так вышло, – отвечаю.

– Вышло… Ты на него, девочка, похожа. Очень похожа.

Потом, уже через несколько лет, Паровозов как-то позвонил мне теплый и все рассказал. С тех пор, с 93-го, он мне покровительствовал. Крышевал, если по-нынешнему.

Я почти не помню отца. Жили вместе шестнадцать лет. И – почти ничего. Так, смутно. Как через стекло, когда ливень.

И вот в одиннадцать на своем подержанном внедорожнике цвета маренго к магазину подъехал Аладдин. Аладдин был очень возбужден. Красный, мокрый. Когда он волновался, у него усиливалась одышка и он скалился, дыша почему-то сквозь зубы. И еще очень отчетливыми становились ресницы. Такой получался огромный, толстый, потный, оскалившийся ангел.

Я была в магазине. Могла бы, конечно, сидеть дома. Но дома мне делать нечего… поэтому я почти всегда на работе.

– Привет, Евдокия, – сказал Аладдин, властно накрыв собой стул.

– Привет, – ответила я. – Что случилось?

– Есть разговор. Звонить я тебе не стал. Знал, что ты тут. Лучше так поговорить.

– Давай поговорим.

Аладдин красноречиво покосился на грузчика Петьку, стоявшего у стены и невинно щелкавшего на мобильнике. Он играл. Двадцать три года мужику, а играет, как первоклашка. Петька взгляда не заметил: он был очень увлечен.

– Эй, Петь… – сказала я.

– Чо? – спросил Петька, не глядя на меня.

– Петь…

– Ну чо?..

Вот животное, а?!

– Суп харчо, блин! – взорвалась я. – Иди работай!

Петька поднял на меня свои телячьи белесые глаза:

– Вы чо, Евдокия Иванна?!

– Ты меня, может быть, еще раз свое «чо» спросишь, а? Иди, работай, тебе сказали…

– А я ничо. Я работаю. У меня перекур.

Петька ушел. Причем уже на ходу возобновил игру. Я глубоко вздохнула, закрыла дверь, села и закурила. Аладдин некоторое время никак не мог отдышаться, потом тоже закурил. Затянувшись, Аладдин заговорщически выпустил дым себе куда-то за левое плечо и сказал:

– В общем так: Сергеич уходит.

– Сергей Сергеич?! Как уходит?.. Куда уходит?..

Аладдин помолчал, оскалившись:

– Думаю, в тюрьму уходит.

– Да ты что говоришь-то?! Аладдин, ты что?..

– Что знаю, то и говорю. Хана нам, Евдокия, вот что. Короче, мне Ахмад все рассказал. Сергеич, ты знаешь, уже год работает на повышение. Он, чтобы область взять, очень конкретно вложился, там что-то типа двадцати лимонов долларов получается. Я не знаю точно, в чем дело. Только получилась такая фигня, что он не один туда, в эту область, хочет, вот что. Туда еще другие хотят, Евдокия. Вот как нехорошо получилось.

– Но это ж так обычно делается… что ж тут особенного? Переплатит всех и все.

Аладдин нехорошо ухмыльнулся:

– Всех, Евдокия, не переплатишь. Понимаешь, Евдокия… Паровоз дурак оказался. То есть он, конечно, умный человек. Но есть еще умнее люди. Понимаешь, бывает животное хорек. Он хищник, но мелкий. А бывает крупный хищник крокодил. Хорек, конечно, тоже может за жопу укусить. Но крокодил на жопу размениваться не будет. Он тебя целиком кушает. Концепция у него такая. Паровоз из воров в начальники пришел и, наверно, как это сказать?.. Устал, что ли. Потолок у него образовался. В виде жопы. А там, понимаешь, Евдокия, уже другие люди идут. Которые не устали. Молодые, здоровые, с толстыми умными мордами. И денег у них намного больше, несмотря на этот ихний кризис-шмизис. Раз в сто больше. Он пока свои жалкие лимоны вкладывал, чтобы из районного папы областным дедушкой стать, другие за ним внимательно из-за шкафчика наблюдали. Фотографировали, на пленочку снимали. Он думал, он хитрый и его не видит никто. Вот как он думал. Я образно выражаюсь. Он деньги из всех карманов быстро выложил, сидит и думает: «Вот я умный какой дядя Паровоз, всех нае. л, как Зорро». Увлекся он. Как этот твой…овощ… грузчик Петя. А тут к нему подошли приличные такие господа в начищенных штюблетах и сказали: «Дорогой Сергей Сергеич, это случайно не ваши кипюры?» Он гордо говорит: «А что?» А они говорят: «Вы, Сергей Сергеич, извините за прямоту, взяткодатель, вымогатель и расхититель. А еще – очень-очень нехороший человек. Можно сказать, падла, гнида и потс. Так что пошли с нами к следователю». Вот примерно, что получилось, Евдокия. Забрали Сергея Сергеича. Вчера вечером. Что думаешь?

Я, честно говоря, не знала, что и думать. Я знала, что Аладдин тоже ходил под Сергеем Сергеевичем. Плохо, конечно, что крыша уходит. Но ведь будет какая-нибудь новая. То, что Паровозов сгорел – это, конечно, странно. А впрочем…

Взять нас с Аладдином – не за что. Все отстегивалось тихо. Да и не нужны мы никому. Плохо, конечно, дело. Но не надо отчаиваться.

– Слушай, Аладдин, – сказала я. – А чего нам с тобой бояться? Что будет нашим точкам? Кроме Храпа, все хозяева – люди вменяемые. Ахмад, я, ты. С Храпом мы как-нибудь сообща разберемся, если он накатывать начнет. Да он и не начнет. Ну, придет другой папа… Договоримся и с ним.

Аладдин уверенно, с расстановкой, до отказа покачал головой из стороны в сторону. Пять раз туда, пять раз обратно. Я зачем-то считала.

– Нет, Евдокия, не договоримся.

– Почему, Аладдин?..

– Потому что крокодилы с жертвами не договариваются. Ты, Евдокия, знаешь такое выражение: «Торговая сеть»?

– Ну.

– Вот. Не будет больше торговых точек дяди Аладдина, торговых точек дяди Ахмада, торговой точки тети Дуни и магазинов Феди-придурка. Не будет. Будет «торговая сеть». Вот что будет, Евдокия. И знаешь, кто будет хозяин этой сети?

Аладдин помолчал, потом, опять оскалившись, почти шепотом произнес:

– Ваха.

Ваху знали все. То есть не знал его никто, но знали, что есть такой человек – Ваха. Он нигде не светился. Его никто не видел. Никакой информации о нем ни у кого не было. Вернее, была одна информация – это самый серьезный человек. Вот и все. Если приходил Ваха, уходили все. Кто не уходил – например, попадал в аварию.

– Что, Ваха будет губернатором? – неуверенно спросила я.

– Нет. Никогда. Губернатором будет какой-нибудь клоун из телевизора. Который рот умеет правильно раскрывать, нужные пионерские речовки произносить и улыбаться, как карапуз на соску. А в районе – вообще какой-нибудь беспризорник будет сидеть. Типа официанта в «Макдоналдсе». А главный будет – Ваха. Ваха уже главный в трех областях. Ему, Евдокия, четвертая нужна, наша. Магазины – это так, до кучи. Ему тут лес и наркотики приглянулись. Понимаешь? У нас в области много леса и много наркоманов. Нужна ему наша область. И он ее уже взял. Паровоз уже сидит, и еще пятеро гоблинов сидят, которые Вахе не нужны. Сейчас решается, будет нынешний губернатор под Вахой или этого поменять надо. На свежего. Знаешь, как постельное белье меняют?..

– А я думала, губернаторов в Кремле назначают.

– Правильно. Вот Ваха решит, кого нужно назначить, порекомендует, его в Кремле и назначат. Он свой в администрации. Вот оно что. Дядя Вова или дядя Митя ему руку пожмет… Скажет, чтоб надои повысил, чтоб с коррупцией боролся, как Мцыри с барсом. Тот скажет: нет базара… А этот-то наш… Шмаровоз… попку уже шампунем от перхоти помыл, трусики «Тайдом» выстирал, зубки «Блендамедом» почистил… Вай-вай-вай…

– Ну а нам-то что с тобой, Аладдин?.. А? Пусть они там себе наверху в свои взрослые кегли играют… Нам-то что? Что, Вахе твой магазин нужен? Или мой? Это ж ему – как киту «тик-так»…

– Эх, Евдокия, Евдокия, умная ты женщина, а все равно… баба. Извини, конечно. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Очень хорошо отношусь. Ты – умней меня, клянусь Аллахом.

Аладдин посерьезнел, даже помрачнел:

– Слушай. Вся торговля в области, включая наш зажопинский район, уходит под Ваху. Это – решено. То есть под его контингент. Это уже все в соседних областях обкатано. Хозяева всех точек будут его люди. Понимаешь? Это уже точно. Ахмада уже предупредили. И предупредили, чтоб он предупредил тебя и меня. Федю Храпа этого просто… уберут. Ну, не физически, может быть… Это от него зависит… У Вахи такой принцип: все – свои. А хозяева точек обязательно возьмут на работу своих родственников. Ну… грузчик Петя, может, и останется. Хотя – сомневаюсь. А вот ты точно не останешься. И я тоже. У нас с тобой три дня. Знаешь, как в сказках. До выходных. Пожалуйста: реализуй все, что успеешь. Бери выручку. Рассчитывайся с Петями-Машами… Тут Ваха, в общем… даже благородно себя ведет. Тебя не грабят, ничего у тебя не отнимают. Кроме главного – точки. Ты гордо уходишь и освобождаешь помещение… Но если ты его не освободишь – его освободят от тебя… Кое-что компенсируют. Чуть-чуть. Чтоб тебе пару месяцев было что покушать. Тебе ведь Паровоз точку считай подарил. Так? Ты с нее четыре года хлеб с маслом кушала? Так? Чего тебе еще надо? Логично? Кстати, помещения Вахе на год-другой только нужны. Он потом отстроит новые. Создаст эту… как ее?.. цивилизованную, б… дь, систему торговли. Для нас с тобой тысяча долларов – это деньги, а для него нет. У него другой порядок бабок. Все будет у него зашибись три раза, но мы с тобой этого рая уже не увидим. Вот такие дела, Евдокия.

Он замолчал, глядя в край стола. Я почувствовала, что у меня начинают дрожать руки. Я зажала их между колен и стала смотреть в ту же точку, что и Аладдин.

– Жалко, что я не чечен, б…дь, – сказал, зло улыбаясь, Аладдин. – Был бы я из Вахиного тейпа. А то, б…дь…

– Ладно, не матерись, – поморщилась я. – Зербод – это тоже некисло. У тебя вон два двоюродных брата в Москве.

– Два брата… акробата. Они на Мытищинском рынке дагестанской бараниной торгуют… Рубят баранину по десять часов в день. Мне Тогрул звонит, говорит: каждую ночь бараньи яйца снятся. Словно я их отрубаю, а они, паразиты, обратно отрастают… Кошмарный такой вот сон… В Москве, б…дь…

Помолчали. Аладдин нехорошие слова артикулировал особенно четко. Как будто вкладывал в них какой-то особый шаманский смысл.

– Баранина – это хорошо, – сказала я. Меня стало знобить. И началась тоска. Где-то в животе.

– Да уж, куда лучше, – отозвался Аладдин.

Я чувствовала, что надо говорить что-нибудь, а то будет плохо, разревусь еще:

– А у меня вот никого нигде нет. Мать в деревне – и все.

«И деньги я почти все в товар вложила», – подумала я, но говорить не стала, сказала другое:

– Но ведь так не делается, Аладдин… Три дня…

– Делается, Евдокия, еще как делается. Они там очень торопятся. Не знаю почему. Тебе звонить будут. Завтра, наверное. Ты не дури. Не психуй. Сама сказала – мать у тебя… Ладно. Что-нибудь придумаем, – сказал Аладдин.

Он взял сигарету, но тут же скомкал ее, оскалившись:

– Опять все заново начинать!.. Только все наладилось!.. Эх, ш-шайтан…

Аладдин произнес то, что мне так не хотелось произносить. Но слова были сказаны – и стало немного легче. Все ясно и просто, как эти отрубленные бараньи яйца. Где-то пять-шесть лет жизни остались в прошлом. Буквально физически отрублены. И никогда уже не отрастут. Если только во сне.

Через десять минут Аладдин уехал. Я стиснула зубы и стала работать. Звонить. За день кое-что удалось уладить. Очень немного, но хоть что-то удалось. Потом наступил вечер. А потом – ночь с Сявой и полнолунием.

Глава 3. Крокодилы и правила русской орфографии

Утром я проснулась около восьми. Голова не болела, но была совершенно свинцовой. Тело тоже. Сява скреблась в дверь. Наверное, уже давно. Она хотела выйти, чтобы опять стать свободной. Наш ночной гастрономический роман закончился. Сява поела колбасы, свиной печенки, сметаны и молока. Теперь ей нужна была свобода. Я подумала, что у кошек все куда логичней, чем у людей. У людей есть или свобода, или колбаса. А того и другого вместе не бывает. У меня вчера отняли колбасу, но дали свободу. Нормальный ход судьбы.

Я выпустила Сяву, поставила чайник, села за кухонный стол, обхватив голову руками. Впереди у меня было еще два дня. Которые мало что могли изменить. Точнее – ничего изменить не могли. В принципе все подсчеты я сделала еще вчера. Результаты были неутешительные. Я ощущала что-то среднее между жалостью к себе и уважением. Тоже к себе. Вернее: умилением перед собственным благородством. За четыре года я умудрилась не накопить практически ничего. Думаю, Петя накопил больше. Четыре года у меня был свой магазин. Свой! Я назвала его «У Дуни». Плюс – маленькая пивная. Это был добротный магазин. С оборотом солидного провинциального магазина. Обороты уверенно наращивались. Около двухсот мужиков ежедневно отоваривались в магазине водкой. Это уже немало. С пивом все было тоже в порядке. Алкоголь, конечно, определял кассу. Но и окорочка, и тортики, и чипсы – все это тоже делало свое дело. Персонал получал по местным понятиям более чем солидные деньги. Паровоз свое брал аккуратно. За своей долей ежемесячно приезжал вежливый мент с говорящей фамилией Посадилов. Месяц назад магазин был отремонтирован. Почти с шиком. Еще через месяц планировалось завести пять игровых автоматов. Паровозов дал разрешение. И что теперь?

Теперь, через два дня, после того, как я со всеми рассчитаюсь, у меня останется смешная до слез сумма. Просто трогательная: пять тысяч долларов. Которые я чудом не вложила три дня назад в пиво. Еще – однокомнатная квартира в пятиэтажке в поселке Курилки в двухстах с лишним километрах от Москвы. И старая, пятилетняя «Нива», которая в лучшем случае пробегает еще год-полтора. Если ее периодически латать.

Подозреваю, что мама, которой я в последнее время ежемесячно отсылала по пятьсот долларов в ее деревню с уговорами хоть что-нибудь купить, ничего не покупала, ела свою картошку и кое-что накопила. Кое-что – это максимум тысячи три-четыре. Наверное, какие-то крохи отсыплет дядя Ваха. Несколько тысяч максимум. Даже если у меня есть пятнадцать тысяч, ну двадцать, с такой суммой начать все заново нельзя. А что, собственно, начинать? Мне – тридцать пять лет. У меня нет никого, кроме мамы. И не будет. Господи!.. Зачем ты вообще сделал так, что я живу?!

Нет, очередное «курить-плакать-есть» отменяется. Я приняла холодный (потому что в Курилках горячей воды почти никогда не бывает) душ, попила пакетного чаю и пошла на работу. В предпоследний раз.

В обеденный перерыв я собрала всех и объявила твердым голосом, что завтра магазин закрывается. По причинам, которые от меня не зависят. Все получают отходные, которых им хватит месяца на три. Это немного утешило ребят.

Днем мне на мобильник позвонил очень вежливый неизвестный и назвался Тимуром Тимуровичем:

– С вами говорил Аладдин Ахмадович?

– Да.

– Он объяснил вам ситуацию?

– Да.

Трубка помолчала. Потом сказала:

– Может быть, у вас есть какие-то вопросы?

– Нет.

– Тогда, если вы позволите, мы… с коллегами придем послезавтра к шести.

– Утра?

– Да.

– Я вам… с коллегами… не нужна?

– В принципе… нет. То есть – если вы… конечно… хотите…

– Нет, не хочу. Не имею ни малейшего желания.

– Как вам угодно. Тогда мы осмотрим помещение сами… Определим…

– А ключ?

– Ключ?..

Трубка задумалась. Эта мелкая деталь, кажется, не была предусмотрена в сценарии цивилизованного погрома. Тогда я сказала:

– Ясно. Наполеон ждать бояр с ключами от Москвы не будет.

– Извините?..

Трубка сначала не поняла, но потом мягко засмеялась:

– Вы все шутите, Евдокия Ивановна…

– Да, шучу. Мне смешно. Ситуация – вообще забавная, правда? Скажите, это вы будете хозяином магазина после меня? Поверьте, это просто женское любопытство. Просто – любопытство. Просто – женское.

Трубка помолчала. Потом со сдержанным весельем ответила:

– Да. Вернее так: я буду… курировать около ста точек в области. В том числе и вашу. За неделю я должен проинспектировать все точки. Еще вопросы у вас есть?

– Ключи будут лежать на черном входе. Под второй ступенькой сверху. Там дощечка отходит. Вы увидите.

– Хм… Спасибо, Евдокия Ивановна. Дощечка отходит… Вы очень интересная женщина. Я вас не знаю… Лично… Хотя кое-какие справки о вас я навел. Может быть…

– Всего доброго, – сказала я ядовито-вежливо и отключилась.

«Сволочь… Куратор хренов…»

Я записала номер этого гада Тимура Тимуровича на мобильник. Надо же – сам позвонил и попросил освободить помещение. Меня душила ненависть. Причем ненависть неожиданно холодная. Можно сказать, спокойная. Эпическая. Это было что-то новое. Обычно я вспыхиваю и отхожу. А здесь… В голове отчего-то крутилось: «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…». Атавизмы неоконченного высшего образования… Я вдруг решила, что когда-нибудь потом, лет через десять или двенадцать, я найду все-таки этого Тимура Тимуровича. А заодно и этого «страшного и ужасного», этого всесильного суку Ваху. И убью их. Этих нарочито вежливых крокодилов, которые спокойно и по-деловому сломали мне жизнь. А может быть, и не через десять… И не через двадцать. Может быть, даже очень скоро.

Мобильник зазвонил снова. Это был опять Тимур Тимурович (я его ввела в телефон под кодом «Гад Т.Т.»

– Извините, Евдокия Ивановна, это опять я, Тимур Тимурович…

– Я поняла, – у меня даже ушибленное вчера колено заныло от злости.

– Вы отключились, а мы не оговорили самого главного. Какая сумма вас бы устроила, Евдокия Ивановна?

– А я думала, вы все просто так заберете… Оставьте там, под ступенькой рубль на память…

Т.Т. помолчал. Он вообще был любитель пауз. Может, он мхатовец, у Станиславского учился?.. Качалов, блин…

– Давайте сделаем так, – сказал он. – Через час я пошлю вам на точку человека с бумагами. Вы их подпишите. Потому что акт о передаче должен быть оформлен сегодня. Поверьте, Евдокия Ивановна, от меня это не зависит. Если вы не хотите назвать сумму сейчас, то я перезвоню вам послезавтра днем, после осмотра точки, и мы обо всем договоримся. Постфактум.

«Да он меня за идиотку держит!» – мысленно воскликнула я.

– Евдокия Ивановна, – продолжал Тимур Тимурович опять после пяти секунд многозначительной тишины. – Повторяю… Или назовите устраивающую вас сумму сейчас, или, если вы сомневаетесь, мы договоримся послезавтра. Вам, да и мне, будет спокойней, если вы назовете сумму сейчас. Конечно, реальную сумму. Утром послезавтра я просто определю степень реальности суммы, приехать сегодня я не могу. Я в Хабаровске.

«Они в Хабаровске…» – мысленно, с интонацией Коровьева-Фагота, сыронизировала я.

– Я понимаю, что у вас нет никаких оснований доверять мне…

«Да уж… Тебе доверять – это как с крокодилом в ромашку играть…»

– Поэтому назовите сумму прямо сейчас, и прямо же сейчас назовите ваши банковские реквизиты… Я записываю.

Мне даже стало весело.

– Вы учились в школе, Тимур Тимурович? В средней?

– Да. Если вас это интересует. И еще в двух университетах.

– Замечательно. Не в Оксфорде, случайно?

– Нет. В Кембридже. Но сначала – в МГУ. А что?

– Надо же. Из Кембриджа в Курилки ломанулись… Плохо, видно, дела в Кембридже? Перебои с овсянкой? Да?.. Может, вы и диссертацию защитили?

– Защитил. Две. Сначала кандидатскую, потом докторскую.

– Ошеломительно. Значит, если вы такой умный, вы должны знать правила русской орфографии.

– Да. Кандидатская у меня была по лингвистике.

Он говорил совершенно спокойно. Никакой насмешки в голосе. «Действительно – крокодил, – подумала я, – или зомби какой-нибудь». Вот они: «здоровые, с толстыми умными мордами», как выразился Аладдин, «…племя младое незнакомое…»

– Вы знаете, как пишется «пол-лимона»?

Трубка кашлянула, а потом невозмутимо произнесла:

– «Пол-лимона» пишется через дефис.

– Мне тоже так кажется. А слово «евро», к вашему сведению, не склоняется. Как «эскимо». Странная вещь, Тимур Тимурович: слово «дерьмо» склоняется, а «эскимо» – нет. Вы, Тимур Тимурович, кстати, не знаете почему? До свидания.

– Постойте, Евдокия Ивановна… Во-первых, слово… «дерьмо» склоняется, потому что оно исконно русское. А «эскимо» – заимствованное. А во-вторых, дайте все-таки ваши реквизиты…

«Господи, зачем это все? Хоть бы посмеялся, паскуда… Может быть, они еще что-нибудь затеяли?..»

Я автоматически раскрыла сумку, достала карточку и записнушку. Назвала реквизиты банка и номер счета.

– Вот теперь, Евдокия Ивановна, до свидания, – сказал Тимур Тимурович.

Я отключилась молча.

Ладно. Подавись. Все-таки в том, что я назвала номер счета, было какое-то унижение. Как будто тебя изнасиловали, а потом дали рваную трешку и попросили расписку в получении. И ты ее взяла и дала расписку. С другой стороны, не исключено, что несколько тысяч долларов он и переведет. Так, из крокодильей сентиментальности. Такое у них случается. А с паршивой овцы… В конце концов всю эту историю надо воспринимать как цунами. О каких человеческих чувствах здесь может идти речь? Жить-то надо. Или уже не надо? Дуся, Дуся… Стоп. У тебя есть мать. А пока она есть…

Совсем они там сбрендили от кризиса, эти олигархи. Мало им Москвы с Чукоткой. До Курилок, подонки, добрались… Докторá из Кембриджа решили просроченное пиво толкать. Капиталистическую продразверстку устроили. Скоро штаны будут с бомжей на помойке снимать…

Реально за магазин можно было бы, если постараться, получить тысяч сто долларов. Плюс где-то – максимум – пятьдесят, так сказать, как неустойку. Конечно, труда было вложено на все эти… которые пишутся через черточку и не склоняются. Но кого же это интересует? Мне переведут три или пять тысяч. Или вообще ничего не переведут. Вот это и есть «ЭРЭРЖЭ», реальная русская жизнь. «Исконно русское дерьмо». Наверное, он разыграл весь этот спектакль, чтобы я хоть немного успокоилась и не наделала каких-нибудь мелких пакостей. А мелкие пакости я делать и не буду. Я сделаю большие. Но – потом. Дайте срок, дайте срок… А эти поганые тимуровские деньги я сожгу. В печке. Как у Достоевского.

Глава 4. Месть назначена на шесть

Через полчаса я была в магазине. А еще через полчаса в магазин приехал на синей тойоте молодой человек лет девятнадцати. Прилично одетый, светловолосый, невысокий, но ладный. Симпатичный (правда – симпатичный!). С умными серыми глазами и с черной кожаной папкой под мышкой.

– Вы – Евдокия Ивановна?

– Я.

– Здравствуйте. Я Вадим.

– Здравствуйте. Садитесь, Вадим.

Я сидела за столом. Молодой человек присел, достал из папки документы и бережно (но без нажима) положил их передо мной. Я бегло пробежала глазами листы. Чуть задержалась на финансовой графе. Графа была пуста. Я усмехнулась. Молодой человек, не улыбаясь, произнес:

– Тимур Тимурович перезвонит вам завтра утром.

– Сомневаюсь.

– А вы не сомневайтесь.

Все это мне вдруг сразу, в одну секунду смертельно надоело. Накатила усталость. «Делайте, что хотите, – подумала я. – Хоть закопайте живьем, мне все равно».

– Где подписывать?

– Вот здесь…

Я подписала.

– И здесь.

Я подписала.

– И наконец здесь…

Мне показалось, что последняя подпись получилась какая-то жалобная. Финальная закорючка, обычно округлая и бодрая, свисла с фамилии, как поломанная ветка.

«Редко, редко судьба стреляет метко, метко…» – подумала я, а может быть, – пробормотала.

– Извините?.. – молодой человек слегка склонил голову набок.

Это «Извините?» что-то мне напомнило. Где-то я его уже слышала.

– Да нет, это я так…

– Спасибо, Евдокия Ивановна. Всего хорошего.

Он встал и направился к двери. Я вспомнила, что такое же «Извините?..» я слышала от Тимура Тимуровича.

– Молодой человек… – остановила я его.

– Да?

– Вы случайно не родственник Тимура Тимуровича?

Молодой человек помолчал:

– Я его сын. Всего доброго.

– Всего доброго.

«И молчит в папу… Симпатичный мальчик. А будет такой же сволочью. Что ж у нас за страна такая?..»

Мне страшно захотелось лечь и заснуть. Было одиннадцать часов утра. Я позвала Любу, самую смышленую из продавщиц, игравшую роль моей негласной заместительницы. Распорядилась насчет выручки и всего прочего.

– Все ясно?

– Все.

– Ничего, Люб. Пару месяцев перекантуемся, а потом что-нибудь придумаем.

– Придумаем, Евдокия Иванна…

– На днях созвонимся.

– Хорошо.

Я пошла домой, отключила мобильник и легла в кровать. Не раздеваясь. Провалилась сразу. Как в яму. Никаких снов не видела. А когда открыла глаза, было темно. Я включила лампу, посмотрела на часы: полночь. Было ощущение, что я просто моргнула. Закрыла глаза – и открыла. Как в это мгновение поместилось тринадцать часов – неясно. С пересыпу в голове стоял легкий звон, что-то типа жужжания неисправной проводки. Я включила мобильник, и он сразу же зазвонил.

– Да.

– Эу!..

– Что еще за «эу?»

– Евдокия, это ты?

– Ну я. А кто это?

– Это я, Федор. Ты чего отключилась-то? С мужиком, что ли? Гы-ы-ы…

Господи, еще не хватало! Это был Храп. К тому же явно пьяный. Еще не очень, но, так сказать, в начале большого пути. Я слышала, что насчет героина у него сейчас «площадка». Герыч, как говорится, ждал Храпа. Где-то месяца два Храп держится. Зато пьет и пыхает. А это в больших дозах сочетание страшное: водяра с марьей иванной. Месяц назад, как мне рассказывал Аладдин, Храп съел полторы бутылки «Парламента», обкурился анашой и пришел к выводу, что он умеет летать. Типа Икара. Решил с пятого этажа долететь до березы, которая стояла метрах в двадцати от окна. Залез на подоконник, растопырил руки и почти уже полетел. Братва подоспела и еле его удержала. А он еще половину своих бритых спасателей покалечил от отчаяния, что ему не дают стать Чкаловым. Одному мочку уха откусил. В общем – высокие отношения.

Что ж это за жизнь? С одной стороны – азербайджанцы матерятся. С другой – пьяный уголовник. Тоже сейчас материться будет. Сверху – крокодилы Паровоза кушают. Вежливо так… а посередине – я. Слабая женщина, да еще с излишним весом. И все звонят по очереди, хотят чего-то. Оставьте вы все меня в покое! Оставьте…

– Плохо я себя чувствую, Федя.

– А… Ясно. Я тоже себя плохо чувствую. Тебе этот Гайдар ср…ный звонил?

– Какой Гайдар?

– Ну, не Гайдар, этот… как его… Тимур.

– Звонил.

– И что?

– Ничего. Завтра сдаю хозяйство.

– Он мне тоже звонил. Час назад. Говорит: три дня на размышление. А я знаешь, что сделал? Я его в …уй послал.

– Федь…

– Что? Опять матом нельзя? Ладно, не буду.

– С ними лучше не связываться. Ты же знаешь. Они тебя просто… замочат. Тихо, как больного бобика.

– А вот в …уй я его послал! Ясно? Это ты зря про бобика. Это мы еще посмотрим, кто Плохиш, а кто Крутой Уокер. Мне эти твои дружки – Али-Баба и сорок азербайджанских разбойников… ну, в смысле – Ахмад с Аладдином говорили, что он типа Вахин. И что Паровоз на киче прописался. Но я видел Ваху-заср…ху этого знаешь где?.. Ваха далеко, а я тут. Я с братанами в Коротеевской зеленке схоронюсь – там лес густой, как волосы у Вахи на сисях, – и буду их отстреливать по одному. Из ядерной рогатки, мл… Я им такой Курилковский джихад устрою, они у меня противотанковые рвы вокруг своих супермаркетов будут копать.

Я вздохнула:

– Федь…

– Что? Я тебе, Евдокия, точно говорю. Ты этого Тимура с его командой видела?

– Нет.

– А как ты этому Гайдару точку будешь сдавать? Заочно?

– Он завтра… то есть – сегодня в шесть приедет осматривать помещение. Я на встречу не пойду. Я уже все подписала.

Федя явно напрягся:

– В шесть?

– Ну.

– Вечера?

– Нет, утра.

– Обана. Спасибо за информацию.

– Федь, ты что?! Федь, ты… Федь, ты не дури…

– Все нормально. Я ему устрою свидание.

– Федь… Не надо…

– С предками, сука. Значит, в шесть?

– Слушай, Федя, я тебе ничего не говорила, ты понял? И – ложись спать, Федя. Проспись лучше.

– А что ты мне говорила? Ты мне только про свою любовь к партии и правительству говорила. Я…

Я услышала, как Храп булькает. Наверное, прямо из горлышка.

– О, мл, хорошо… Хот… Я, Евдокия, ты же знаешь, обычно ровно в шесть часов со своими любимыми пуделями Тотошей и Кокошей гуляю. Около магазина «У Дуни». Знаешь такой магазин? Гуляю я там. Тотоша писиит, Кокоша какиит, мл… а я сижу на скамеечке и «Чука с Геком» по слогам читаю, мл… Вот такое совпадение. В шесть часов. В шесть нуль-нуль. – В трубке опять забулькало. – Х-хот… Они тебе хоть денег-то дали?

– Нет. Говорят, дадут потом…

– Ясно. По жопе долотом. Ладно. В шесть так в шесть. Ты не бэ, я их по пути подловлю: магазин твой будет чистый. Пока.

– Федь…

Но трубка уже гудела.

Так. Это что же получается? То, что Храп, уже разогретый, с пацанами сегодня что-нибудь устроит – в этом у меня не было ни малейшего сомнения. Значит, я тихой сапой этого Тимурыча подставила под обдолбанного Храпа? Так это же хорошо! Туда ему, сволочи, и дорога. Неужто я стала… как это называется?.. Наводчицей? Заказчицей? Плевать мне, как это называется. Есть все-таки в мире справедливость, а? Евдокия Ивановна? И двадцать лет ждать не надо, а? Есть правда на земле и выше? А? Хорошо, есть. Что дальше? Дальше, дальше… А дальше – надо сейчас же собираться и ехать. Куда? К маме в деревню, куда ж еще?

Я стала быстро собираться. Последние пять тысяч лежали у меня дома. В шкафу. Потому что я их сняла со счета, чтобы расплатиться с пивными дядьками. А дядьки отменились. Вот они: последние мои денежки. Энзэ… Дура, я дура… Вкладывала в дело. А дело лопнуло. На банковском счете у меня оставалось долларов сто, не больше. Да еще семь тысяч рублей в кошельке.

Пять тысяч долларов я взяла с собой. Это была пачка почему-то из пятидесятидолларовых купюр, перетянутая классической черной резинкой. Толстая пачка. Толстая резинка. «И я тоже – толстая», – подумалось. Я положила пачку в целлофановый пакет. Пакет попыталась запихнуть в дамскую сумочку. Не вышло. Тогда я закопала деньги среди вещей в спортивной сумке. Много вещей я брать не стала. Надела джинсы, куртку, кроссовки. В деревне-то много ли нужно? На сборы ушло минут двадцать. Дело приближалось к часу ночи. К маме, к маме! Около двухсот километров. Часа четыре в дороге. Можно и за полтора, но я же без мигалки. Если все сложится хорошо, часов в пять буду на месте. Недельку отлежусь, а там посмотрим.

Я вышла в серовато-грязную ночь с большой спортивной сумкой через правое плечо и с маленькой дамской через левое. «Патронтаж неудачницы», – сформулировала я для себя. Села в «Ниву». Накрапывал мелкий октябрьский дождик. Большую сумку бросила на заднее сиденье. «Ну, подружка, не подведи…»

Машина завелась сразу. «Молодец, подружка…» Я проехала по битому асфальту мимо пятиэтажек. По полуслякоти-полугальке, вразвалочку, протряслась мимо длинного забора хлебозавода. Потом пошли рабицы, дощатые заборы. Затем – плетни. Галька кончилась, осталась размытая колея. Я свернула с разбитой колеи прямо в поле. Наперерез. По довольно твердому, с дерном полю через пять минут я выехала прямо на местную дорогу. Вот и все. Еще минут десять – и шоссе. Я негромко включила радио. Там пели советскую песню о главном: «Мой адрес не дом и не улица…» Актуально.

Теперь – только белесые пятна от фар на асфальте впереди и дворники-ходики: туда-сюда, туда-сюда… Слушать песни. Курить. И думать о чем-нибудь хорошем. Только о хорошем и главном. О маме.

Глава 5. О главном

Надо, надо думать только о хорошем. И – главном.

Моя мама, Надежда Петровна, всю жизнь проработала медсестрой в районной больнице.

Семилетка. Училище. Больница. Вот и вся мамина жизнь. Еще в этой жизни было два несуразных мужика-неудачника и я.

Мама родилась в деревне, где и прожила всю жизнь. В той самой, куда я ехала этой ночью. Деревня имела странное, высокое и безнадежное разом название – Кресты. Скорее всего, ее назвали так из-за старого сельского кладбища, на котором хоронили усопших со всех окрестных деревень. В Крестах никто не говорил «кладбище». Все говорили – «погост». Странно, но мобильный в Крестах брал только на погосте.

Вот и не получается думать о хорошем. Хотя о главном – как раз получается. «Главное» и «хорошее» – это разные слова в русском языке.

На погосте треть захороненных – солдаты Великой Отечественной, треть – старухи, треть – молодые еще мужики и даже парни.

Солдатских могил здесь нет. Есть плита. Там – солдатики. На плите – список сотен в пять имен. Даты все почти одинаковые: «1919–1941», «1920–1941», «1921–1941». Редко: «1920–1942»… Почти всех местных бросили сразу, в июне – июле 41-го, в Белоруссию…. А потом, чудом уцелевших, – под Москву. Здесь не уцелел уже почти никто. В самих Крестах из пятидесяти ушедших на фронт вернулись двое. Один из них – мой дед. Он вернулся без ступни, прямо из госпиталя, сбежав оттуда 31 августа 1945-го. Он торопился вернуться, словно предчувствовал свою судьбу. Бабушке завидовали. Ровно 31 мая 1946-го родилась моя мама.

Мама родилась, но ее отец (мой дед) – умер. Не дождавшись рождения дочки. Он даже не знал, что она родится. Ему плохо сделали ампутацию. Началось нагноение, потом – запущенная гангрена и заражение крови. Дед зачал дочь в ночь с августа на сентябрь. Бабуля знала это точно, потому что только одну ночку они друг друга и любили: на следующий день дед занемог.

Он успел.

В ночь с сентября на октябрь, он, намучившись, отошел. На погосте есть могила с очень редкой здесь датой: «Петр Петрович Русаков (1920–1945)».

Потом бабушка рассказала маме всю эту историю. Тогда маме было десять лет. В десять лет она твердо решила стать медсестрой. Надела единственную белую блузку, пионерский галстук, пошла на могилу отца, отдала пионерский салют и сказала: «Папа, я клянусь стать медсестрой. Честное пионерское!» И стала.

Бабушка дожила до 98-го. Так больше замуж и не вышла. Хранила верность своему Петечке.

Вообще историю моей страны надо изучать не по учебникам, а по погостам. Посмотри даты, и все станет ясно. До слез ясно.

Сначала была первая война. Этих могил почти не сохранилось. Потом – Гражданская – то же самое. А потом был конец 20-х. Могил сотен раскулаченных нет. Они почти все братские и неизвестно где. Потом была вторая война.

В 70-е стали косяком уходить матери погибших на фронте солдат. «Анфиса Сергеевна Приживалова (1895–1971)». «Валентина Евлампиевна Нычкина (1897–1974)»…

В 90-е стали уходить их дочери и вдовы погибших: «Степанида Федоровна Нычкина (1910–1998)». «Мария Пахомовна Приживалова (1921–1997)»… А вот и наша: «Евдокия Ивановна Русакова (1921–1998)».

Когда я приезжаю в Кресты и хожу на могилу бабушки, я каждый раз вздрагиваю. Потому что мне мерещится, что это моя могила. Только даты не те. Перепутал кто-то там, наверху.

На погосте есть несколько десятков могил совсем молодых парней. Есть и несколько девчонок. Родившихся в 60-х и погибших в 80-х. Это даже не афганцы, нет. Вернее, афганцы тоже есть. Но бóльшая часть – это те, кто разбился на мотоциклах. В 80-е пошла мода на мотоциклы. Их покупали вскладчину, собирали сами из запчастей. А потом гоняли, как сумасшедшие, и по пьяни бились насмерть. Десятками. Так разбился мой старший брат («Петр Сергеевич Русаков (1969–1986)»). Мчался ночью по проселку, наехал на трубу – перелом основания черепа. Живот распорот. Все внутренности лопнули. И кровь вытекла почти вся. Утром его нашли. Мне было одиннадцать лет, когда он разбился.

В 90-х пошел настоящий мор среди тридцати-сорокалетних мужиков. Помирали мужики и раньше. Но в 90-х стали массово травиться забадяженной водкой. Суррогатом, говоря иначе. Кресты помнят 97-й. Хоронили очередную старушку, поминали. А потом похоронили сразу восьмерых мужиков. А еще десятерых моя мама отвоевала у смерти в больнице. Двое из них через полгода все равно напились суррогата, отравились и умерли. Вот такое русское упрямство. Переть на кладбище, независимо от обстоятельств.

Моя мама проработала в больнице 45 лет. И упорно продолжает работать. Отговорить ее невозможно. Три раза в неделю ходит дежурить на целые сутки. Оклад – две тысячи пятьсот рублей в месяц. Да еще пенсия полторы. Да еще два раза в год – на Новый год и на «Победу» – премия по тысяче. Называлась сначала «Володькин магарыч». Потом стала «Мишкиным гостинцем». В смысле – президентская надбавка. Вот так вот. Как бы на такой малине не избаловаться. С непривычки-то.

Первый муж моей мамы, Сергей, был шофером. То есть он мужем ее не был. Он приехал в Кресты в 1968-м откуда-то то ли с Тулы, то ли с Рязани. Просто занесло мужика. Задуло каким-то ветром. Погулял-погулял мужик и уехал. Так родился мой покойный брат Петр. «Родился покойный…» Господи, прости… А об отце Петра больше никто никогда не слышал.

Второй мамин муж, мой отец, теперь уже действительно – муж, был трактористом из соседней деревни. Он по пьяни попал под трактор.

То есть дело было так. Шел 1974 год. Он напился и сел в трактор. Завел и поехал. Потом заснул и вывалился из трактора. Вывалился – и лежит, спит себе. Трактор долго ездил задумчивыми кругами и овалами вокруг моего отца, Ивана. Ездил-ездил, а потом и наехал на него. Но переехал-то всего только левую руку, кисть. Пьяным, как известно, везет. Кисть помяло, но обошлось даже без ампутации. Зашили – и зажила кисть, как у собаки лапа. Так, скособочилась слегка. Вот моя мать этого Ваню в больнице и отхаживала, пока у него рука заживала. Были они одногодками. Оба – с 46-го года. Познакомились – сблизились (прямо в больнице). Поженились. И родилась я. Тоже 31 мая (вот такое совпадение) 1975-го.

А потом, в 1992-м папа Ваня упился суррогатной водкой и умер («Иван Иванович Лаптев (1946–1992)»). Фамилию я взяла мамину. Отца помню, но почему-то плохо. Был он человек незлой, несуразный, пил запоями. Но без шума. Помню: лежит в сенях и спит. Тихо лежит, даже не храпит. И вроде не дышит. Как бы частично умер. Или помню: стоит на коленях во дворе, левой рукой держится за стену, а правой держит шланг и пытается пить из него. А вода льется из шланга ему на грудь, а потом – в штаны. А он никак шлангом в рот попасть не может. Или: сидит он на крыльце и гладит собаку. Тырю. Слегка качается – и улыбается.

И еще: мое самое первое детское воспоминание. Солнечный морозный день клонится к концу. И от этого солнце особенно пронзительно-яркое. Может, мне год или два. Я, вся укутанная, стою во дворе. Передо мной на ветке сидит снегирь. Он отрывисто свистит и, склонив головку набок, очень внимательно смотрит на меня. Красная, кажущаяся на солнце охряной, грудка как будто замшевая. На завалинке сидит мой подвыпивший отец и свистит вместе со снегирем. У него получается очень похоже. Потом отец хлопает в ладоши, и снегирь улетает куда-то в сторону солнца. Да, это самое-самое первое воспоминание. Раньше я себя совсем не помню. И отца я, как сейчас, вижу таким, свистящим, как снегирь.

Вот такой у меня был отец: то ли спит, то ли помер, неудачно пьет воду, гладит собаку или свистит снегирем и улыбается.

Вот и все…

Дорога была почти пустой. Автомобили встречались редко. Почти половина встречных машин светила только одной фарой. Глубинка. Один раз меня остановил гаишник. Пардон, гибэдэдэшник. Гибэдэдэшник был грустен и страшно пах луком и перегаром. Он взял документы, посмотрел на меня. Спросил: «Едем?». Я сказала: «Едем». «Ну и езжай». Даже не взглянул в документы. Зачем останавливал? От одиночества, наверное.

По радио пели песню «Феличита». Забыла, как их зовут, этих итальянцев. Он старается, воет, как малорослый кобелек. Шпиц. А она спокойная такая. Крупная. Типа овчарки.

Я поймала себя на том, что за последний час курю уже четвертую сигарету. Было около пяти утра. Местность была мне знакома: к матери я из Курилок съездила уже раз десять. Километров через пятьдесят должен быть поворот на районный город Соснянск. С ним у меня было много связано. Здесь я провела несколько месяцев, почти год. Давно это было.

Мне захотелось есть – сразу и очень сильно. Значит – надо завернуть в Соснянск. Все-таки – довольно большой город. Помню, там даже два кинотеатра было. Тогда, лет десять назад. Может быть, там есть какое-нибудь круглосуточное заведение. Если не кафе, то хотя бы магазин круглосуточный. Хотелось не есть, хотелось – жрать. Долго и молча. Я не ела уже почти сутки.

Глава 6. Чтоб не травмировать Бога

Я въехала в город и поколесила по немногочисленным улицам. Даже в пять утра, в октябрьской грязной темноте, было видно, что Соснянск с тех пор, с середины 90-х, изменился. Как и многие такие же российские города.

С одной стороны, все-таки, несмотря ни на что, было видно, что здесь очень давно и очень надолго, может быть, навсегда поселилась неизбывная провинциальная тоска. Не та, от которой воют и бросаются на стену, а потом – с балкона, а та, которая рано или поздно становится синонимом слова «жизнь».

С другой стороны, стало больше как бы жизнеутверждающего. Как бы. Прежде всего – неона. Здесь были и банк, и центр с игровыми автоматами, и «Макдоналдс». Все это – светилось в пять утра на улице Ленина. То есть предполагалось, что можно непринужденно снять деньги в банке и тут же их быстро потратить за автоматами. Потратив все, сходить от нахлынувших чувств в бесплатный сортир «Макдоналдса» и возобновить цикл.

На улицах Кирова и Советской светилось несколько витрин. В одной стояли три лысых манекена трупного цвета. Трое невозмутимых искусственных мачо. Хозяин магазина, судя по всему, обладал специфическим чувством юмора. Первый манекен был совершенно без всего, но в носках, второй – в одних семейных трусах, третий – только в шляпе. Наверное, здесь подразумевалась какая-нибудь глубокая аллегория. Все верно. Фишка должна быть туманная. Дешифрованный прикол мертв.

На улице Советской, среди двух– и трехэтажных домов, втиснулась избушка. Я ее помнила. Ее все хотели снести, но так и не снесли. Бревенчатая старенькая избушка, с наличниками, даже с коньком. Тогда, я помню, она пустовала. В ней было что-то среднее между неофициальной распивочной на случай дождя и общественной уборной на случай распития.

Теперь избушка была вся в светящихся бело-желто-красно-зеленых фонариках. Над входом светилось выведенное почему-то в старославянском стиле: «СЕКС-ШОПЪ».

В общем, народ в Соснянске развлекался как мог.

Мне повезло. В конце Кирова, ближе к шоссе и около заправки, светилось: «БИСТРО КРУГЛОСУТОЧНО». Невдалеке от бистро стояла пара фур. Я тормознула между фурами, взяла сумочку, пискнула замком и направилась в бистро. Метрах в ста, в двухэтажном доме кто-то громко разговаривал. Несколько очень нетрезвых голосов. Иногда кричали. Там явно гуляли. Догуливали.

В заведении было пусто. Только два очень похожих мужика, видно, те самые дальнобойщики из фур, молча ели пельмени за одним столом. То есть мужики были совершенно разные: один большой и толстый, к тому же блондин, а другой маленький и худой брюнет. Но похожи они были поразительно. Каким-то внутренним содержанием. Метафизически. Они синхронно посмотрели на меня и, как мне показалось, с синхронным же разочарованием вернулись к остаткам пельменей.

На витрине особых разносолов не наблюдалось. Пельмени, сосиски с капустой, котлеты с пюре, оливье цвета аллегорических манекенов, бутерброды с колбасой, сыром и красной рыбой. Пирожные. В общем – нормально. Естественно, за стойкой никого. Пока я думала, что взять, дальнобойщики опять же синхронно встали и ушли.

«Возьму-ка я тоже пельмени. А еще возьму бутерброд. Два. Чай у них, интересно, есть? Должен быть. И пирожное возьму. Вот это… Нет, вот это…»

За стеной зарычали фуры.

«Кефиру надо взять, если свежий…»

Фуры явно отъезжали. Рык удалялся. Слышно было, как говорили и орали в соседнем доме. Стучали чем-то. Какая-то тетка сначала завизжала, потом демонически захохотала. Что-то звякнуло и разбилось. Опять захохотала тетка. Типа птицы в джунглях.

– Эй, есть кто-нибудь? – спросила я.

Никто не отзывался.

– Эй!

Появилась сонная женщина примерно моего возраста. То, что она моего возраста и сонная, я видела краем глаза по ее походке. Телосложения тоже моего. Я даже машинально прикинула, что она килограмма на три тяжелее. В лицо я ей даже не посмотрела. Женщина встала у стойки и накрепко уперлась в нее животом.

– Дайте мне, пожалуйста, одни пельмени. Два бутерброда с рыбой. Так? Теперь – пирожное. Это и это. Так? Кефир. Только если свежий. А чай я у вас после возьму.

Женщина стояла молча.

– Нет, вы знаете что… вы лучше мне кефир не надо давать. Дайте соку яблочного.

Женщина стояла молча.

– И дайте еще тогда уж с колбасой бутерброд.

Я продолжала смотреть на витрину и сглатывать слюну. Люблю я это предвкушение…

– Дусюк! – вдруг шепотом сказала женщина. – Жрать – дело поросячье…

Я посмотрела на нее:

– Ленок! Ты?! Леночек!

Это была Ленка. Стояла и улыбалась шире стойки. Только Ленка на всем свете умела так улыбаться.

– Дусюк! Колобочек ты мой родной!

– Ленка! Плюшечка моя изюмчатая… Скажи «изюм»!

– Мармелад, – расплылась Ленка в своей коронной улыбке.

В общем – это была Ленка Баш.

Толстухи бывают двух видов – грустные и веселые. Можно выразиться иначе: трагические и комические. Это такие амплуа по жизни. Толстухи в стиле «изюм» и в стиле «мармелад». Трагикомических толстух не бывает. Трагические толстухи иногда, конечно, смеются. Комические толстухи, разумеется, тоже плачут. Но дело это не меняет. Я всю жизнь была трагической толстухой. Типа сильно растолстевшего Пьеро. Или опухшего Дон-Кихота. Ленка – толстухой комической. Вроде отъевшегося Арлекина и натурального Санчо Пансы. В течение почти целого года здесь, в Соснянске, мы не расставались.

Поймите, дело не в идиотской сладкой парочке «оптимист-пессимист». Дело глубже. Оно – в «реализме-романтизме», наверное. Я не знаю, как это еще выразить. Ленка всегда была реалисткой. Она знала, что она – толстушка. Да. Я – толстушка. И? Мой тухес чуть-чуть шире вашего. И у меня нет талии. Почти нет. И? Ну и что? Да и ничего. Подвиньте ваш тухес. Дайте пройти. Жизнь продолжается.

Я же всегда была романтиком. Я всегда тактично игнорировала тот факт, что я есть то, что я есть. Я думала, что есть нечто большее. Не в смысле толщины. Я думала, что мой пухлый тухес – это бред, сновидение и временный мираж. Что он – дурная греза. А вот «реализм» заключается в том, что рано или поздно ко мне приедет принц на белом коне с голубыми коками или на синем с красными, что все равно, и, словно бы не заметив моего пухлого тухеса и полного отсутствия талии, увезет меня в Сказочную Страну. И я ждала принца. И от предчувствия и волнения кушала. И мой миражный тухес пух не по дням, а по часам. А принц все не появлялся.

И вот в те моменты, когда мне особенно остро казалось, что он вот-вот должен появиться, но он все не появлялся, появлялась увесистая и конкретная Ленка со своей фирменной улыбкой в стиле «мармелад», и спасала меня от трагического наваждения. Она появлялась и тогда, когда вместо принца появлялось очередное уёжище, искусно загримировавшееся под эталон женского счастья.

Без неё я бы, наверное, уже триста раз повесилась или отравилась. Ленка говорила всегда так: «Опять трагедия? Ладно, давай, чтоб Бога не травмировать – пожрем…» Ленка, Ленок, Леночка… Где же ты все это время была? И где была я? Господи… чтоб тебя не травмировать… прости.

Глава 7. Целлюлит-97

В Соснянск я попала в 97-м. Меня направил сюда Паровозов.

В Соснянске открылся рынок. Директором рынка был друг Паровозова, бывший «коллега» по зоне. Звали его Анатолий Васильевич Дышлюк.

Особенностью Анатолия Васильевича было прежде всего его лицо: все измятое, в каких-то рытвинах, буграх и буераках. Типа осеннего подмерзшего проселка или скомканной простыни. Может быть, он когда-то болел оспой. Может быть, в юности у него были проблемы с угрями. Может быть, дело было в боксе, которым он занимался в молодости. Может – во всем сразу. Не знаю. Не спрашивала. В криминальном мире за ним числилась одна кличка необидная, другая – обидная. Необидная – Дышло, обидная – Целлюлит. На «Целлюлита» он обижался смертельно и вполне мог убить. Но дело не в этом.

К 97-му я уже неплохо освоила бухгалтерские дела. Знала, что такое торговля. Паровоз направил меня к Целлюлиту. Типа – замом. Так ему при мне по телефону и говорил:

– Толь, это тебе не сикильдявка смазливая, понимаешь? Этих ногастых сосок с ресницами – их у нас, сам знаешь, как в гальюне окурков. Тут другое. Девчонка с хваткой. Сообразительная, перспективная. При этом – честная.

Здесь он по-отечески многозначительно, сурово и нежно в одном прищуренном флаконе взгляда, посмотрел на меня, потом продолжил:

– Так что – бери, Толя. Работать будет. Конечно, не секретаршей. Доверь девахе серьезное направление, разверни дочку вширь, вдаль и вглубь…

И я развернулась. И работала. Дышлюк сильно щедрым не был, но жмотизмом тоже не страдал. В общем, я кое-что прикупила из вещей, приобрела однокомнатную квартиру и даже съездила отдохнуть в Турцию и в Египет, а это для Соснянска-97 было, что ни говорите, круто. Мы вместе с Ленкой съездили. Но – это отдельная история.

Ленка у Целлюлита была чем-то вроде главного пивного дилера. Ездила по точкам, налаживала сбыт и все такое. Тут самым сложным было уследить за тем, когда что сожгут и когда какого хозяина посадят или пристрелят. Здесь нужно было чутье на пожар, как у крысы, и на смерть, как у вампира. А я заведовала складом. В общем, мы занимались на пару примерно одним и тем же. Только я больше поставщиками, а она – заказчиками. С нашими грузчиками на складе в основном разбиралась я.

Это были шесть лбов. Трое с полукриминальным прошлым. Двое – зашитых алкашей. Один – бывший колхозник. Самый, кстати, среди них нормальный парень. Целлюлит сказал мне:

– Дуня! Ты – ихняя главная мамка. Наподобие Пугачевой. Секешь? Секешь, спрашиваю?..

– Да, Анатолий Васильевич.

– Ну и вот. Действуешь по методу: занесение – занесение со строгим – матумба. Секешь? Два предупреждения – и адью навек. Скажем: напился, прогулял – будь здоров. Или: нахамил, подрался – будь здоров. Или: спер, напился – будь здоров. Секешь?

– Да, Анатолий Васильевич, секу.

– Если что, сразу ко мне. Ну, если забеспредельничают…. Я им лично бобо с бякой буду делать. Я им ухи к пяткам шпагатом пришью. А потом в этой позе каждый сам себе персональный минет будет делать трое суток. Извини, Дуня…

– Ничего, Анатолий Васильевич, я привыкла. Они ж там… выражаются.

– Я им повыражаюсь! Я им скальпы с задниц поснимаю. Я им всем эпиляцию газонокосилкой буду делать. Медленно. Чуть что – сигнализируй.

Сигнализировать не приходилось. До автоминетов и ягодичных скальпов дело так и не дошло. Ребята понимали, что к чему, за место держались. Со мной обращались хорошо.

Жизнь шла вроде бы нормально. Хотя «жизни», в настоящем понимании этого странного слова, в общем-то и не было. Личной… или как это называется?.. Склад, разъезды по району, опять склад. Рынки, грузчики, накладные… По двенадцать – четырнадцать часов в сутки. В редкие выходные – двадцать часов мертвого сна. Единственным проблеском этой самой «жизни» были посиделки с Ленкой, которая тоже крутилась как белочка больная.

Где-то раз в две недели мы находили-таки вечер и встречались. Как правило, у меня. Мы брали хорошего пива, хороших продуктов и сидели чуть ли не до утра. Пили, ели и говорили, говорили, говорили.

В отличие от меня Ленка меняла мужиков с периодичностью здоровой менструации. Ну, может быть, несколько реже.

– Понимаешь, Дусь, – говорила Ленка, густо намазывая вареную сгущенку на лаваш. – Мы с тобой в этом смысле что-то вроде грибников. Только, Дусь, грибники бывают разные. Ты, скажем, ходишь по лесу и ищешь белый гриб. И чтоб он был большой и совсем-совсем не червивый. Чтоб шляпка от Хьюга Босс, а ножка, в смысле, штаны – от Бриони. И интеллект – как у Ленина, до того, как он сифилитиком стал, конечно. И чувство юмора, как у Райкина с Никулиным. И вообще… Ходишь, ходишь… Вокруг всякие сыроежки пьющие, опята с комплексами… А тебе они на фиг все не нужны. Правильно я говорю? Ты даже подберезовики не берешь. Потому что он, видишь ты, с лысиной. А я вижу сыроежку – цап ее! – и сожру. Увижу опенок – хвать его! – и на сковородку. Ну, пьет, ну, с комплексами. С лысиной, глупый, даже туповат слегка… Ну и что? Мне ж с ним детей не растить. Поиграли в лошадок – и пошел ты на фиг. Или: мы с тобой типа рыбаков. Мой нынешний этот…дауненок…

– Филя-то?

– Филя. Он – рыбак. Понимаешь? Он, видишь ты, рыбу любит ловить. Сидит и ловит. Если маленькая попадается – он ее гордо обратно в пучину вод выкидывает. Ему нужна Большая Рыба. Понимаешь? Как Хемингуэю. «Старик и море» читала? Ну и вот. Самая-Большая-Рыба-В-Реке ему нужна. И вот он сидит и, как коала в нирване, ее месяцами ловит. Репу на поплавок навел и сидит. Думаешь, хоть раз он ее поймал? Не-а. Ни разу! И не поймает никогда. Вот и ты тоже так, извини за сравнение. То есть я не хочу сказать, что не поймаешь, я, Дусюк…

– Да нет, Ленок… Не в лысине дело… Бывают и с лысиной ничего. Но ведь они ж на меня…

– Хочешь сказать – не смотрят? А что, на меня смотрят? Да они ни на кого не смотрят. У них у всех перманентное похмелье на фоне кризиса среднего простатита. А мы с тобой вообще, можно сказать, красавицы. Сто двадцать – сто двадцать – сто двадцать. Мечта грузина. А эти… Чтоб он на тебя, Дуся, посмотрел, ты должна его властно взять за грудки – одной рукой. Вот так, – Ленка крепко взяла в воздухе воображаемые грудки. – А другой – взять его за его глупую морду, тоже властно, и повернуть в свою сторону. Вот так. Понимаешь? А ведь он еще будет сопротивляться, башкой вертеть, глаза закрывать. А ты ему глаза-то открывай пальцами, открывай… И лыбу делай… Такую… приветливо-угрожающую. А уж потом, когда он устанет дергаться, веди его в лошадок играть.

– Да неинтересно мне, Ленок, в лошадок твоих… Не в лошадках ведь дело-то.

– Это ты зря, – назидательно говорила Ленка, кусая от лаваша. – И в лошадках тоже дело. Лошадки, во-первых, полезны для здоровья. А во-вторых…

Она не торопясь, по-хозяйски дожевала остаток лаваша.

– А во-вторых, это держит в тонусе. Себя уважаешь. Вот что главное. Захотела – добилась. Знаешь, после третьих-четвертых лошадок он уже начинает сам к тебе тянуться. Как октябренок – к знаниям. Глупости заодно всякие говорить. Типа ревновать и так далее. Привыкает. Говорит: «булочка моя». Или: «сисепопочка моя». Черт-те что городит. А это – уже неинтересно. По большому-то счету. Нет, конечно, если вдруг хороший человек потянется, – можно и самой привыкнуть. Я – за. Но чтоб такой попался – надо же пробовать. Работать надо. Методом проб и ошибок. Под лежачий камень… Сама знаешь. Семь раз пое…сь, один – поженись… В смысле – выйди замуж.

Я вздохнула.

– Не бойся ты, Дусеныш. Все у тебя будет хорошо, – улыбнулась Ленка, намазывая клубничный джем на плюшку. – Придет к тебе твой принц. Красивый, как хрен его знает что. И роковой, как попа носорога. Никуда он не денется. Подожди немного. А если не придет, я тебе его сама найду. Возьму за ухо или еще за что-нибудь, что крупнее, – и приведу. Сейчас мы с тобой немного денег поднакопим, оперимся. Съездим – отдохнем. А потом… Все, Дусюк, будет у нас с тобой славно. На тебе плюшечку. Ешь, Дусюк. Ешь и ни о чем не парься. Я с тобой.

Мы немного оперились. Съездили в Турцию. Ясное дело, в Анталию. Хорошо отдохнули. Господи, море!.. Я его один раз только в детстве видела. Когда мама меня на последние средства отправила в Крым, в Евпаторию. В пионерлагерь, помню, «Родничок».

В Анталии Ленка сразу нарыла себе турка. Вернее, двух. Один был платный, другой – бесплатный… Как бы… Нет. Вернее, так: первый просто и честно брал деньги за оказанные услуги. С этим Ленка дня три покувыркалась, а потом распрощалась.

– Он пахнет как-то… – морщилась Ленка. – Ацетон – не ацетон. Деготь – не деготь. В общем – г…но запах. Хотя и дезодорантится, бабуин чертов. Да ну его! Волосатый весь, как ризеншнауцер. И дорого берет – сотню баксов за сутки. А реального толку – как от трамвая адреналину.

Второй турок денег не брал: он стал резко играть в любовь. Сразу. Высказывать чувства. Ворожить глазами. Держать паузы. Брать за ручку. А заодно – расспрашивать про бизнес, про то, где Ленка живет и так далее. Ленка забросила поганку, что живет в Москве и что держит турфирму. На четвертый день он сделал Ленке предложение. Сделав предложение и получив ответ: «Я не против, но посмотрим», – он еще через день завел турецкую народную песню о главном, а именно, что он хочет немедленно, то есть через месяц, сыграть свадьбу. Потому что любовь у него такая, что терпеть нельзя. Типа поноса. Но сейчас ему нужно расплатиться с дальней родней за приобретенный ранее у нее, дальней родни, «мерседес» («мерседес» присутствовал, слегка подержанный, но сносный), потому что без мира со всеми родственниками его папа – «Атá» – добро на свадьбу не даст. Это такая традиция у них. Долги надо отдать. А папа «Ата» (живущий ныне в Германии), если он, Осман (жениха звали Осман, сокращенно – Ося), найдет себе достойную невесту, стряхнет ему, как с куста, сто тысяч долларов для развития первичной ячейки. В смысле – семьи. Сто тысяч плюс – дом в Кемере. Машину – помимо подержанного «мерседеса». И тьму протекций насчет работы.

То есть у них, у турков, все так: ты, Осман, выясняешь и улаживаешь все свои долговые обязательства, а уже после этого имеешь право на «свадебную инициацию», которая будет щедро оплачена. К инициации ты должен прийти финансово чистым и непорочным, как трепетная целка из сериала «Бедная Настя». Вот такая традиция.

А уж то, что Ата даст сотню – это точно. Главное – за мерс раздербаниться с родичами. Три тысячи – и Ата, весь в родительских сентиментах, соплях и кредитках, будет у ног Лены и Оси.

Говорили они на странном русском. «Ося» знал слов пятьдесят, но ими умудрялся выражать самые сокровенные изгибы и головокружительные виражи матримониальных проектов. Ленка отвечала ему густым российским фольклором, нисколько не заботясь о том, насколько ему, Осе, это понятно. Например, Осман говорил:

– Ты – две за после недель деньги три штуки сдават, я – мой папа сразу сказаль. Недель – свадьба есть, сто штука есть.

Это, как вы поняли, значило: через две недели ты дашь деньги, я сообщу об этом отцу, а еще через неделю мы сыграем свадьбу.

На что Ленка (в моем присутствии, я помню) ответила:

– Ты, Оська, свое бу-бу про «утром деньги, вечером стулья» будешь на Лубянке размазывать. Я ж тебя, как рентген, до самых энцифалограмм вижу. И мне этот твой «Ату-тату» с его виртуальной соткой до слез подозрителен. И ты с твоей хомячьей мордой – тоже. Врешь ты все, Оська. За мои такие же виртуальные три штукаря ты еще раз пять… Дусь, мы через пять дней уезжаем?..

– Через пять.

– Еще раз пять со мной в парном заезде поучаствуешь. Отработаешь ты свой ко мне коварный обман, Оська, ой, отработаешь… А потом я уеду – и свисти, Ося, в свою турецкую дулю.

Ося с отработанным долгими тренировками обожанием смотрел на Ленку. «Ося» все отработал (провожал он ее усталым), а Ленка уехала, бодрая и жизнеутверждающая, как всегда, пообещав, что три тысячи переведет через сутки. Ну, пообещала – и уехала.

В Турции она мне все время «дарила» каких-то турок. Но ничего, кроме рвотного спазма, они у меня не вызывали.

Через полгода – примерно тот же сценарий сложился в Египте. Об этом как-нибудь потом.

Потом (это другое «потом», уже после Египта, это было в декабре) мы вернулись назад, в Россию.

Я, помню, приехала домой, приняла душ. Звонок. Звонила Ленка.

– Але.

– Але, Дусюк. Все. Целлюлита грохнули.

И здесь началась другая эпоха.

Глава 8. Карма, блин…

Мы сидели с Ленкой в «Бистро круглосуточно» и говорили, говорили. Ленка принесла всего самого лучшего. Сама пила пиво. Я – нет: за рулем. Но ела хорошо, потому что за рулем есть можно.

После дальнобойщиков сюда больше никто не заходил. В соседнем доме продолжали догуливать. Начало светать.

Ленкина история «1997–2007» была, в общем-то, проста и до того типична, что и рассказывать ее как-то совестно.

После гибели Целлюлита (его согласно Целлюлитовой карме устранили при переделе пивного рынка) она устроилась в местный ресторан. Официанткой. Потом ресторан сгорел. Она стала продавщицей в ларьке. Ларек снесли. Ленка устроилась в «Бистро круглосуточно». Вот тут теперь и подъедается.

В течение последних лет мы встречались с ней несколько раз: она приезжала ко мне то в Кресты, то в Курилки. Последняя наша встреча состоялась три года назад в Курилках. Тогда еще у Ленки была «эпоха Ларька», а заодно и эпоха романа с армянином Коро, хозяином нескольких ларьков в Соснянске. Тогда, три года назад в Курилках, мы, помню, сидели так же, как сейчас. Всю ночь. Потом светало. И даже соседи бузили так же. Накануне субботы, вернее, уже в субботу. Тогда она рассказывала про Коро. Говорила: хороший мужик, приличный. Может, даже замуж за него пойду.

Через год (это она рассказала уже сейчас, в Соснянске) Коро неожиданно пропал (вроде бы на него дело завели). Смылся. Забрал денежки – и смылся. Ларьки снесли. И еще Коро наградил Ленку нехорошей болезнью. В общем-то Ленке с ее графиком жизни к болезням было не привыкать: раз пять она лечилась и вылечивалась. И в этот раз опять вылечилась. Но с последствиями. Врачи на этот раз поставили диагноз: бесплодие. Лечиться от бесплодия можно. Но это долго и дорого. Словом, догулялась. Сама она, расплывшись в непробиваемо оптимистичной улыбке, говорила так: «Вот они к чему, беспробудные-то пое…ушечки, ведут».

Внешне Ленка не изменилась почти никак. Все та же Ленка. Совсем не красавица, а приглядишься – и обязательно улыбнешься. Пышка, в свои тридцать пять выглядящая на двадцать пять. Волосы темные, густые. Голос звонкий и неуловимо хулиганский. Глаза карие, смеются, шоколадки, и как будто чуть-чуть даже косят от желания что-нибудь такое сделать не совсем благопристойное. Вообще у Ленки всегда такое выражение лица, словно она очень хочет рассказать анекдот, словно ее прямо всю распирает от желания его рассказать, даже ноздри раздуваются, но она никак не решается. Потому что анекдот слишком уж неприличный для этого общества. Но – очень смешной.

И про все свои несчастья, болезни и разочарования Ленка рассказывала именно с таким выражением. Как будто все это нескончаемый анекдот. А самое веселое, соль будет в конце.

Я поведала Ленке про свои дела.

– Плюнь, – сказала решительно Ленка. – Плюнь и даже не растирай. Много чести. Отдохнешь – и все образуется. Вот увидишь. У тебя на лбу написано, что тебе в жизни повезет. Прямо вон вензель на лбу. Красивый такой, с завитушками: «Ве-зу-ха».

– Да уж, везет мне, как…

– Вот увидишь, Дусеныш. Тебе – точно повезет!.. А знаешь что?.. У меня сейчас смена заканчивается. Через полчаса. Суббота с воскресеньем – выходные. Поехали к тебе в Кресты, а?

– Поехали, Леночек! Конечно, поехали!

– Я, правда, почти сутки не спала…

– По дороге выспишься, а потом – у мамы.

– Правильно. Сейчас мы всяких вкусностей наберем – и поедем.

В соседнем доме вдруг опять сильно загалдели. Словно в поддержку Ленкиного порыва. Опять демонической лошадью заржала тетя. Мужской пьяный голос выкрикнул: «Ухожу в поля!» Что-то стукнуло, звякнуло. Потом затихло. Было слышно, как зажужжала машина. Наверное, кто-то из отгуливающих решил уехать. Через пару секунд зазвенело разбитое стекло. Заливисто и отчетливо. Лошадь опять заржала. Машина рванула газом и уехала.

– Вот, – сказала Ленка. – К счастью.

– К счастью, – повторила я.

– Люди веселятся. И мы с тобой повеселимся. Знаешь, честно говоря, мне эта столовка уже вот где, – она рубанула себе ребром по скуле. – Да и тебе, наверное, все эти магазины, склады… Тьфу! Пиво это, ящики, грузчики…

– Не говори, Ленок. Еще кругом эти Паровозы, Целлюлиты… Зла-то я от них вроде и не видела… Спасибо им. Но – не мое это. Надоело.

– Надоело! Живешь – как нудный сон смотришь. Как, бывает, дрянь какая-то снится, и знаешь, что спишь и проснуться надо, а все смотришь, смотришь, смотришь… Нет, харэ! Мы с тобой что-нибудь совместное придумаем.

– Совместное предприятие «Елена и Евдокия».

– Ага! «Е – Е». Или: «Дуся и Лена». Сокращенно – «Дуля». Нет, лучше: «Дусюк и Ленок».

– Совместное предприятие «Две толстухи». Им «Три толстяка» можно, а нам?! Нет, мы что-нибудь свое, оригинальное, интересное придумаем… Изящное такое… Чтоб для души.

– Конечно, придумаем, – уверенно сказала Ленка. – Лично я – баба умная. Это я тебе точно говорю. Ты, Дусюк, – вообще, блин, Эйнштейн. Мы – свободные, молодые, здоровые, симпатичные, можно сказать, лэйди. В полном расцвете сил и таланта. Что нам мешает разворошить весь этот свинарник, а? Ничего не мешает.

– Абсолютно ничего не мешает!

– Вот и разворошим! Сейчас я нямнямки соберу – и поедем. Все там обмозгуем на свежем воздухе, распланируем. И начнем новую жизнь. Правильно я говорю?

– Правильно, Ленок! Как же я тебя люблю!..

– А я тебя – знаешь как!.. Почти как зефир и клубнику вместе взятые…

– Зараза ты все-таки… Дуры мы. Несколько лет какой-то ерундой порознь занимались… И зачем?

– Я не зараза. Я – язва. А мы – не дуры. Так жизнь сложилась. Карма, блин, такая. Теперь жизнь по-другому сложится. Вот увидишь. Не сразу, конечно. Но – сложится.

Мы обнялись и так, обнявшись, молча и тихо просидели несколько минут.

– Ладно, давай собираться, – сказала Ленка, отпихнув меня в ключицу и тут же ее погладив. – Ты сиди и пей чай, а я – сейчас.

Я сидела, пила чай и смотрела в окно. Уже почти совсем рассвело. По шоссе туда-сюда шныряли машины. Редкие. Издавали еле слышные отсюда, из «Бистро», вопросительные стоны. Гуляющие стихли. Я посмотрела на часы: полвосьмого.

В «Бистро» вошла молоденькая стройная девушка с обиженными пухлыми губами. Сменщица, наверное, Ленкина. Не глядя на меня, она зевнула, зашла за прилавок и скрылась за дверью.

Тут же появилась Ленка. Она улыбалась и несла два больших бело-синих пакета с красной надписью «Моя семья».

– Поехали.

Я взяла у Ленки один пакет, который оказался очень тяжелым. Ленка запаслась по полной. Мы вышли из заведения и направились к машине, которая стояла метрах в тридцати. Я оглянулась на дом, в котором гуляли этой ночью. Он был точно такой же, как мой. В «моем» окне (второй подъезд пятый этаж) горел свет. Ленка внезапно остановилась:

– Ба-а-а-а-ляхин фантик! Вот тебе и Карма!..

Я посмотрела на Ленку, потом на мою «Ниву», на которую смотрела Ленка. Боковое, правое заднее стекло было разбито.

– Вот с-с-суки! – сказала Ленка.

Я бросила пакет и подбежала к машине. Большой сумки не было.

– Что сперли? – спросила Ленка.

– Все, – ответила я. – Там пять тысяч баксов было. Последних.

Ленка завела глаза влево вверх и, мыча, сделала ими круг – через небо – вправо вниз.

– Здравствуй, новая жизнь, – сказала я.

Даже плакать не хотелось. Я достала пачку «Vogue». Она была пустая:

– И сигареты кончились.

Зазвонил мобильник. Ровно через секунду. Как в дурном фильме. Стечение обстоятельств в стиле экшн. Я посмотрела на номер. Это был номер Аладдина. Закапал дождь. Все правильно. Еще не хватало, чтоб начались месячные, землетрясение и война с Китаем.

– Привет, Аладдин…

– Привет, Евдокия. У меня плохие новости, извини, конечно. Ты где?

– Далеко, в Соснянске.

– Это хорошо, Евдокия. У тебя алиби.

Аладдин молчал и как будто бы обиженно сопел в трубку.

– Что случилось?

– В общем… Короче, Храп устроил корриду.

– Что?!

– На Тимурыча наехал со своими киндерсюрпризами… Пристрелил он Тимурыча.

– Как?!

– Не знаю, насмерть или нет. Их было трое, в смысле – Тимурыч и еще двое. Охранники, наверное. А может, и не охранники. Ну, они к твоему магазину подъехали. Эти… гангстеры, б…дь, тоже подъехали. Человек шесть-семь. Не знаю точно, сколько. Начали говорить. Разговор не получился. Ну и начался тут… вестерн, б…дь. Извини, что матерюсь. Нервы, б…дь.

– Ничего…

– Ну и вот. В общем, Тимурыча и этих двух увезли в больницу. И храповских колобков тоже троих увезли. А Храп, говорят, удрал, б…дь…

– Насмерть? Насмерть убило тех?..

– Вроде да. А эти трое, Вахины, говорят, в реанимации. Я этого всего, сама понимаешь, не видел… Одни слухи кругом. На ушах город стоит. Теперь нас всех тут так поимеют… Представить страшно. А у тебя там как дела?

– Нормально. Деньги все украли.

– Ш-шайтан! Смотри, если надо, дам. Я вообще-то, ты знаешь, в долг не даю. Но тебе, Евдокия, дам. Ты все-таки мне друг, Евдокия. Ладно, пока… Посадилов тут ко мне приехал. Привет ему передать?

– Передай.

– Ладно. Передам. Пока. Звони, если что.

– Спасибо, Аладдин. Пока.

Я посмотрела на Ленку.

– Все, Ленок, путем.

– Еще что-нибудь?

– Да. Стреляли…

– Так… Потом расскажешь. Сейчас заедем ко мне, возьмем деньги. У меня пара тысяч в заначке есть. Стекло вставим. У меня здесь в сервисе ребята знакомые. Как же ты деньги-то в машине оставила?.. Как дитя, ей-богу… Это когда стекло-то били – это ж твое было… На счастье, блин. Деньги эти, конечно, уже не найдешь… Но ты не огорчайся. Вещички мои будешь носить: мы с тобой одинаковые. А хуже уже ничего не случится. Самое худшее уже случилось. Главное – живы и здоровы…

– Как выяснилось, не все.

– Так, чтоб все, не бывает. Поехали.

Глава 9. Прыжок Тарзанихи

В Крестах мы с Ленкой были к полудню.

Когда въезжали в деревню, выглянуло солнце. Поулыбалось нам пару минут через застиранную ситцевую кисею октябрьского неба и скрылось.

Мама, встречая нас, засуетилась, стала топать туда-сюда по половицам избы. «Топтыша», – подумала я. Подумала – и чуть не разревелась. Хотелось улыбаться и беззвучно реветь. Не знаю от чего.

Ленка разомлела. Улыбалась во все зубы и зевала.

В избе пахло мытым полом и каким-то аккуратным и мудрым стариковским одиночеством. Целомудрием вечности, что ли… Наверное, так будет пахнуть в раю. Никакими не райскими цветами, а как в простой русской избе, где живет мама.

Посидели за столом, поели Ленкиных разносолов. Попили пива. Поболтали. Ленку прорвало на анекдоты. Мама все больше слушала, улыбаясь, качала головой. О моих бедах я ей, разумеется, ничего не говорила. Сказала: отпуск. Пару недель дали отдохнуть и отоспаться.

Потом мы с Ленкой легли спать. В обнимку на печке. Проснулись в темноте. Вышли, погуляли по деревне. Кое-кого встретили из местных, обменялись новостями: в основном – кто помер, кто еще жив. Новости в стиле «Рашн ньюс». Вернулись, опять поели. Опять легли спать.

На следующий день – все то же самое. Я чувствовала, что постепенно прихожу в себя. Мобильный я отключила еще по приезде и даже не пыталась включать.

За столом и во время прогулок Ленка все время болтала про то, как все будет хорошо. И мне становилось все лучше и лучше от ее болтовни, от мелкого октябрьского дождика, от маминого топтания.

В воскресенье вечером Ленка уехала. Я подвезла ее до электрички. «Через пару недель увидимся», – сказала она.

– Увидимся, – повторила я.

Я вернулась в дом и заснула.

Так прошло десять дней. Трижды я ходила на кладбище. Посидела у родных могил, очистительно поплакала. Поплачешь на могиле – и вымывается из тебя скверна.

Октябрь тоже плакал. Он выдался теплым и дождливым. Дождик шел мелкий, шуршал, как будто кто-то от скуки или в задумчивости пересыпает небесную крупу. Пахло мокрым палым листом, сладко, с карамельным привкусом. Или как чернильной промокашкой в детстве. Регулярно выступало солнце. Часа на два. И опять начинало моросить. И моросило, моросило…

В лесу было много грибов. Вроде бы давно октябрь – а грибов, как в сентябре. И дух в лесу стоял словно бы грибной. Странно. Все странно стало на этом свете.

На одиннадцатый день моего пребывания в Крестах я в очередной раз сходила в лес. Затем – на кладбище. Вернее – на погост. Постояла у могилы бабушки. Теперь мне уже не плакалось – думалось. Раньше что-то темное мешало думать о хорошем. Слезы вымыли темноту – и стало светлее. Не торопясь побрела домой. У кладбищенской ограды нащупала в кармане плаща мобильник, автоматически, не задумываясь, включила. МТС плохо, но брал. Включила – и даже вздрогнула. Высветилось: получено тридцать три сообщения. Все тридцать три – от Аладдина. Получалось, что он писал по три раза в день.

Сообщения были примерно одинаковые:

«Евдокия, привет. Срочно перезвони! Аладдин».

Или:

«Есть важная информация. Где ты есть? Перезвони срочно. А.»

Или просто:

«Перезвони!»

Было и такое, без знаков препинания:

«Перезвонишь ты б…дь или нет!»

Я перечитала все сообщения. Поймала себя на том, что хочу угадать: хорошее сообщит Аладдин или плохое. Внутренне я уже решила: если узнáю или даже почувствую плохое, не буду звонить. Последнее, тридцать третье, сообщение было следующее:

«Евдокия! Звони срочно. Мой московский номер 319 27 19. Моб. тот же. А».

Странно. Может, Аладдин у своих братьев? Я подумала, прошлась вперед, пока на связи не высветилось еще несколько квадратиков. Почему-то здесь, на погосте, лучше всего связь была у старой засохшей треснувшей ивы, вросшей в старую ограду. Раньше, в моем детстве, здесь висела тарзанка. Ива тогда еще была сильной и зеленой. Самым крутым трюком было раскачаться и, когда тарзанка над забором, – сигануть через забор. Прыгнешь раньше – можно долбануться об забор. Промедлишь – упадешь раскорякой в крапиву. Надо поймать точку над забором. Тогда улетишь далеко. Мы так и прыгали: кто дальше. Это называлось: тарзанить. Я прыгала дальше всех девчонок и многих мальчишек. Меня даже одно время так и называли: Тарзаниха.

Я набрала код Москвы и московский номер. После первого же гудка трубку взяла женщина, совсем молодая. Это была не Люба, жена Аладдина, нет.

– Компания «Трансмед». Добрый день.

«Трансмед какой-то…»

– Здравствуйте. Будьте добры Аладдина…

– Аладдин Ахмадович в командировке. Представьтесь, пожалуйста.

– Я… Евдокия… Ивановна…. Русакова.

– Погромче, пожалуйста, вас плохо слышно.

– Ру-са-ко-ва.

– А! Евдокия Ивановна! Очень приятно! Вы в Москве? – Голос девушки мгновенно сделался неправдоподобно счастливым. Как у Коровьего, говорящего с Босым.

– Н-н-нет…

– Срочно приезжайте. Аладдин Ахмадович разыскивает вас уже больше недели. Сегодня – среда. Желательно, чтобы завтра вы зашли в офис. За четверг и пятницу мы оформим документы, а в понедельник отдадим на подпись начальству.

– Какие документы? – спросила я тихо. Наверное, саму себя. Но девушка меня не слышала. Она продолжала радостно тараторить в эфире, в котором так же радостно трещали какие-то далекие, по-новогоднему бодрые петарды помех:

– Может быть, даже удастся подписать в пятницу. Это было бы прекрасно, но все зависит от самочувствия Тимура Тимуровича. Хотя в общем-то это не принципиально. Можно и в понедельник. Но лучше бы в понедельник уже приступить к работе. А за полнедели можно оглядеться. Расселиться. Квартира у вас неплохая. Двушка. Пречистенка. До офиса пять минут пешком. Служебная «шкода». Пока не «мерседес». Так что приезжайте. С нетерпением ждем. Как только будете в Москве, звоните по этому телефону. Меня зовут Алла. Во сколько вы завтра будете в Москве?

– В середине дня, – ответила я. – Может быть, в три-четыре…

– Прекрасно! Ждем! До встречи, Евдокия Ивановна! Всего доброго!

– До свидания.

Тимур Тимурович, Пречистенка, «шкода» – все это было слишком. Я набрала номер Аладдина.

– А! Евдокия! Все-таки позвонила! – напевно, как наевшийся шербета муэдзин, заорал Аладдин в трубку. – Ну что ты там спряталась?.. Я тебе, можно сказать, как пламенный любовник, эсэмэски шлю, а ты молчишь, как, б… дь, Несмеяна-некрофилка. Срочно езжай в Москву. Позвони по телефону, который я тебе дал.

– Уже.

– Хорошо. Потом все объясню. Тут так… по мобиле не расскажешь. Что-то вроде сказки здесь получилось… Про Золушку читала? Она сначала, как шнырь опущенный, толчок за мачехой мыла, а потом раз – и типа Романа Дерипасковича стала. Я думал, такого в жизни не бывает. А оказывается – бывает. Я вот в командировке. В Лондоне я, Евдокия. Стою вот, в Темзу плюю. Тьфу! Вон тьфука моя полетела… Вах! Сейчас поплюю еще полчасика и в отель пойду. «Хилтон» называется. Буду лежать на диване и английский учить. Зис из э тэйбл. Ай эм ан азербиджаниш пайаниэр. Ту би, б…дь, ор нот ту би… Знаешь, как этот их местный зануда дядя Омлéт говорил… До сих пор местные авторитеты на этот вопрос дяди Омлета не ответили. Завтра вечером обратно в Москву полечу. Увидимся. Все, давай, до связи, Евдокия.

Дома я сказала маме:

– Кажется, меня переводят в Москву.

– Вот и хорошо, Дусенька моя, вот и хорошо. Господь тебя храни…

Ночью я лежала и думала. Стоило закрыть глаза – и мне представлялся полет тарзанки. Сначала – раскачиваешься. Могилы, могилы, забор, поле… Назад… Могилы, могилы, забор, поле… Отрываешь руки – и летишь. Далеко-далеко. Секунда, две, три – как целая вечность. Только бы подольше не приземляться.

Я заснула, так и не приземлившись.

В пять утра я уже была в дороге. До Москвы – часов шесть пути.

Глава 10. Приключения Электроника

Впервые в Москву я попала в 1991 году в возрасте шестнадцати лет. Приехала поступать на экономический факультет МГУ. И поступила.

Мне не верили, да и сейчас – особенно – не верят, что я поступила сама. Но это правда.

В школе, в которую я из Крестов каждый день ходила полтора часа пешком, до восьмого класса я училась неважно. Я была хулиганка Тарзаниха. Я всегда была полненькая. Но дразнить меня боялись. За «жир-трест-комбинат-пром-сосиска-лимонад» я лезла в драку сразу. Молча. Била почему-то в лоб. Кулаком. Без предупреждения и сильно. Пацаны меня уважали. Давали покурить, прокатиться на велосипеде, мопеде, мотоцикле. Мне нравилось ловить рыбу. Особенно щук на спиннинг. Но спиннинг в деревне был редкостью. Всего один на все Кресты. Я неплохо играла в футбол и в хоккей. Обязательно нападающим. То есть нападающей. До сих пор в крестовском сарае стоит моя клюшка, перемотанная черной изолентой. На клюшке написано: «Дуся Русакова. Спартак – чемпион!».

В восьмом классе у меня в голове что-то щелкнуло. Я стала читать и хорошо учиться. Причем меня интересовало буквально все: от поэзии до химии. Сельскую библиотеку в Крестах я перечитала за год. Всю, до единой книжки. Выяснилось, что у меня почти зеркальная память и серьезные математические способности. В школе я перестала быть «Тарзанихой» и стала «Электроником».

В первой четверти десятого класса я влюбилась. Это был новичок, сын нового районного агронома. Его звали Саша Наев. Кстати, спиннинг был Наевский.

Саша был худой, высокий, стройный, с большими серыми глазами. У него были мягкие вьющиеся волосы и родинка на левой ключице, ближе к горлу. И я сходила с ума именно по этим волосам и по этой родинке. Целыми ночами я гладила его волосы и целовала родинку. Вернее, гладила и целовала подушку.

В первый день осенних каникул я не вынесла. Подстерегла Сашу, подошла к нему прямо на улице и сказала:

– Саша, я тебя люблю.

Перевела дыхание и спросила:

– А ты меня – любишь?

Он как-то недовольно посмотрел мне в лицо, куда-то мимо глаз (он вообще так всегда делал), потом – на мои ноги и сказал:

– Нет.

Это «нет» прозвучало неожиданно гнусаво и занудно.

Неделю, то есть все каникулы, я почти не ела и не выходила из дому. Почти не спала. «Наверное, ему не понравились мои ноги», – думала я. Ведь он так внимательно на них посмотрел. И еще было непонятно, как можно смотреть на лицо человека, не глядя ему в глаза. Я лежала на кровати и смотрела на потолок. Там была трещинка, похожая на букву «Н» из слова «нет».

А на восьмой день, в первый день после каникул, выпал снег. Он валил весь день пушистый и веселый. Я смотрела в окно, и мне казалось, что снежинки летят вверх, а не вниз. Наверное, так оно и было. Но меня эти взлетающие вверх снежинки, поразили. «Я тоже взлечу», – прошептала я. И улыбнулась первый раз за восемь дней.

Я пошла в школу. Дрожала от истощения.

Сашу Наева на первом же уроке вызвали к доске, он что-то отвечал из заданного на каникулы, кажется, читал наизусть Горьковского «Буревестника». Меня поразил его гнусавый и занудный голос. «Над седой равниной моря…» – все это говорилось в нос. Так у меня «Буревестник» и остался в памяти гнусавым. И сам Саша показался мне тощим, угловатым и то ли жадным, то ли скрытным. Трудно сказать. А снег за окном все валил и валил. Вверх снежинками. И мне стало окончательно весело и легко.

На перемене я подошла к Саше, который с испугом отшатнулся, и сказала громко, чтобы все слышали:

– Я тебя не люблю, я ошиблась. Слышишь, Саша: я – ошиблась. Извини меня.

Я смотрела ему прямо в глаза, а он их прятал. Они у него бегали: то на уши посмотрит, то на плечи, то вообще в сторону. Это было не смущение. Бывает, что ребята смущаются. Нет. Тут другое. Гнильца какая-то. Красивые вроде бы глаза, а гнилые. С какой-то тайно-порочной поволокой. Он сказал сипато:

– Дура больная…

И боком, боком отошел в сторону. Я вздохнула с облегчением. Засмеялась. И стала учиться.

Зимой я решила: поеду в Москву, поступать буду в МГУ.

Потом был последний звонок, экзамены, медаль, выпускной.

В конце июня 1991-го я стояла на площади трех вокзалов. Мамины деньги – часть в лифчике, часть – в трусиках. Потому что меня учили: в Москве все деньги, если их не спрятать, точно украдут.

Москва была большая, потная, душная, раздраженная. Все, казалось, говорило: тебя тут только, шалавы, не хватает. Я думала, Москва другая: высокомерная, надменная. Я думала, она будет меня унижать. А она просто отмахивалась от меня, как от мухи. А это было еще обиднее. Но я чувствовала: все будет по-моему. Все!

Документы в МГУ у меня принимал мужчина с пепельным лицом и черной, с проседью, словно в пыли, бородой. Он все время нервно зевал и после каждого зевка судорожно чесал бороду, приговаривая одно и то же: «О Господи! Да что ж это такое-то!». За время оформления моих документов он зевнул, почесался и повторил свое «О Господи!» раз двадцать. Один раз только разнообразил шепотом: «Занимаюсь тут х…ей какой-то», – и опять зевнул. Странно: торопится и зевает одновременно. И вся Москва так же. В метро все зевают и торопятся. Озверевшая усталость. Усталое осатанение. Мне тогда, в первый день, Москва очень не понравилась.

В общежитии меня поселили с девочкой из Узбекистана. Девочку звали Юлдуз. Готовиться к экзаменам она даже и не пыталась. Целый день слушала узбекскую музыку, ела шербет и рассказывала мне анекдоты про казахов. Шербетом она меня угощала. Вкусный шербет. Но все время застревает в зубах. И пахнет картоном. Не знала она ничего. По-моему, она не знала, что такое уравнение. Про поэта Тютчева не слышала. Про Пушкина слышала, но считала, что он написал «пьесу “Бородино”». Фамилия у нее, правда, была Рашидова. Я думала – совпадение. Оказалось – нет. Какая-то родственница вождя. Поступила, кстати, с первого экзамена. Медаль – плюс пятерка по сочинению.

Я по сочинению получила четыре. На просмотре долго пыталась выяснить, за что четверка. В рецензии было написано: «Тема раскрыта полно. Анализ образа Печорина дан несколько однобоко». Ошибок – орфографических, пунктуационных, стилистических, фактических – в сочинении не было.

– А в чем однобокость анализа? – спросила я экзаменатора.

Тот мутно, как-то полиэтиленово посмотрел на меня, подавил зевок (да что же они все зевают-то?!) и, не отвечая, спросил:

– Вы медалистка?

– Да.

– Иногородняя?

– Из деревни.

Я сказала это «из деревни» с вызовом, гордо.

– Ясно.

Он помолчал как-то неожиданно то ли меланхолично, то ли поэтично, то ли вспоминая что-то далекое, потом добавил:

– Не советую подавать на апелляцию.

– Почему?

– Поднять оценку – не поднимут. А снизить могут.

– За что?!

Он опять продолжил, не отвечая:

– Может, и не снизят, а времени вы потеряете полдня… Я тоже, кстати, родом из деревни. Да-с. Идите лучше, готовьтесь к математике.

Он помолчал, потом:

– Как деревня называется?

– Кресты.

Он вздохнул.

– А моя – Семечкино. Смешное название, да? Семь лет там не был. Идите, девушка. Вы – хорошая, умная…У вас пятерочное сочинение. Просто… жизнь такая. Идите, хорошенько готовьтесь к математике. Удачи вам.

Остальные экзамены я сдала на «пять». По истории меня спрашивали минут сорок. Экзаменаторы – их было двое – даже слегка вспотели. Когда я вышла с пятеркой, я случайно услышала за дверью их диалог шепотом:

– Саныч же сказал четверку всем ставить!

– Я тебе что, каскадер?.. Если Санычу надо, пусть сам их топит… А то крутимся здесь, как Шариков в очистке… «Мы их душили, душили…»

– Ладно, ректор пару мест накинет…

Экзаменаторы шепотом захихикали.

В общем, меня не додушили, и я поступила. Поступив, стала гулять по Москве. Музеи, выставки. Нет, все-таки Москва – это Москва! Особенно меня поразил Врубель. Час я простояла напротив «Демона». Потом почему-то плакала: жаль было этого Демона, страшно одинокого. Одинокого – навсегда. Навсегда одинокий – это ведь представить жутко.

Из общежития меня, конечно, выставили. До осени. К тому же и деньги кончились. И я вернулась в Кресты. Меня там встречали, как Пугачеву. «Наш Электроник в Москву поступила!»

Больше из моих одноклассников никто никуда не поступал. Даже не пытался. Пацаны в основном лоботрясничали и пили: ждали осеннего призывала. Девчонки устроились кто куда. В магазин, на ферму, на полумертвый хлебозавод. Я тоже стала работать, чтобы хоть немного накопить денег. Но время было – сами помните какое. С деньгами творилось что-то неясное. И в стране было – как в сумерках. Как говорят французы, «между собакой и волком». Собака – Горбачев, волк – Ельцин… Наверное, так.

Все-таки славным было это лето 91-го! Зори были невероятные. Грибы перли бог знает как. Радуги, зарницы.

Мне в МГУ разрешили вселяться с 21 августа.

19-го по телевизору показали про ГКЧП. Никто в Крестах, конечно, ничего не понимал. Дед Агей, самый старый в деревне, – ему было 83 – сказал: «Все. Пропердели. Державу». Плюнул и добавил: «Кончилась Варшавка. Началась шершавка».

Я тоже ничего не понимала. Я вообще ничего этого не помню. Помню только, как Ельцин жадно, как на бабу, лезет на танк. Или это было не в 91-м? Не помню.

21-го я села в поезд и поехала в Москву. Я не знала, что еду в новую эпоху, в новую страну. Да и никто ничего не знал. Я думала только о предстоящем счастье. Трудном, но большом.

Глава 11. От упыря до Тютчева

После полудня я подъезжала к Москве. Даже немного разволновалась.

В Москве я была в последний раз около года назад. Ездила за лекарством для мамы. И даже за этот год многое здесь изменилось.

Тогда, в начале 90-х, когда я училась в МГУ, Москва была другой. Я постепенно изучила ее лучше, чем сами сонно-торопливые москвичи. Я излазила все улочки, тупики и подворотни, всю эту, если разобраться, трогательно-безалаберную, словно дремлющую и копящую силы «кривоколенную вселенную». Музеи, букинистические забегаловки с вожделенными мандельштамами и ахматовыми, пельменные, дворы – все это стало за пару лет моим. Вошло навсегда, как радиация, что ли. Когда я уезжала из Москвы обратно в свои Кресты, я чувствовала, что когда-нибудь вернусь в этот город. Нет – не в «этот город», а в Мой Город. Я смутно ощущала, что Город отпускает меня словно бы временно, может быть, оберегая от чего-то. Может быть, чтобы я многое испытала, намучилась и отревела свое там, в вечно пьяно-грязном октябре русской глубинки. Москва слезам не верит, но она принимает тех, кто уже отплакал свое. Тех, кто не обломался на нытье. Кто не обозлился на Город. Город берет в жертву твои слезы и твое отчаяние, и если ты выживаешь – отдает тебе в жертву себя.

Пробки начались уже километрах в семидесяти от кольца. Косяком пошли гигантские фантики рекламных щитов. Шпалеры холодного, расчетливого идиотизма. Здесь это были просто гиперфантики, совершенно мертвые инсталляции. Раскрашенные трупы, или, если помягче, манекены брендов. Я почему-то вспомнила тех трех из Соснянска – в носках, трусах и шляпе. В провинциальном бизнесе всегда есть налет человечности. Нелепой, но он есть. Трогательная теплота человеческой глупости. «Бюро ритуальных услуг “Ангел”». Было у нас такое, в Коротеево. Его одно время держал Храп. Кажется, он этого «Ангела» и придумал. Провинциальный бизнес всегда сентиментален. Люди почти всерьез стараются. Кто как может. Похоже на третьесортный душераздирающий романтический шансон в ресторанчике на вокзале города Жиздры. Здесь, в Москве, все это кончилось лет десять назад. Даже юмор, так сказать, романтическая ирония, ушла из этой сферы. Когда-то я ела в московской забегаловке «Зайди попробуй». Пока ее не сожгли. Потом питалась в заведении «У нас вы можете». Его тоже сожгли. Наконец, навострилась перекусывать в забегаловке «Еда». Ее закрыли через пару месяцев. А потом в этом месте открыли пиццерию. Просто – «Пиццерию». Нормальный ход поршня.

Получилось так, что к Москве я подъезжала по Дмитровке. Долго стояла у Волена, потом застряла в Деденево. У Грибков всех согнали на обочину и стали ждать какого-то адского папу с мигалкой. Ждали минут двадцать. Некоторые водители вышли из машин, курили, матерились, ворчали. Я тоже вышла. Рядом стоял, опершись локтями на крышу своего «запорожца» с подмосковным номером, огромный мужик с красно-фиолетовым, как у упыря, лицом. Казалось, что он больше «запорожца» раза в два. Мужик плюнул, прорычал хриплым басом:

– Кремлюк какой-то профурсу свою парить едет… К Тягачеву, мл… Думанята сраные, – и взявшись за багажник на крыше, остервенело покачал машину. Как будто хотел ее перевернуть. Потом пнул ногой шину. Потом достал из окна двухлитровую бутылку воды «Колокольчик» и, со сладостным подхрипыванием на каждом глотке, выпил ее целиком. Я завороженно смотрела на это шоу. Самое интересное, что по мере опустошения бутылки мужик все больше скашивал глаза к переносице, с интересом следя за убыванием уровня воды. Упырь допил бутылку, вернул глаза на место, оглушительно с треском рыгнул и, улыбнувшись, сказал, причем – персонально мне:

– Экскюзе муа[1], мадам… – куртуазно шаркнув грязной кроссовкой сорок восьмого размера. – Жё сюи времан наврэ…[2]

Удивительная страна.

На шоссе наконец-то ворвался эскорт «кремлюка». Машин в двадцать. Каждую из машин упырь с совершенно серьезным лицом педантично расстрелял из пальца:

– Дж! Дж! Дж!..

В конце по-ковбойски дунул на палец и сказал:

– Так в путь же, мой преданный Россинант… – И, как фокусник, загрузил свою тушу в тут же просевший «запорожец».

Сколько же у меня в памяти таких вот личностей! Чудик на Чудике. И не иссякает же ими Россия. Может быть, ради них ее Бог и создал.

У Москвы я еще около часа простояла в пробках. Потом еще час ползла по Москве. В центре вообще творилось что-то ненормальное. Охотный ряд, Моховая, Волхонка – все это безнадежно стояло. У храма Христа Спасителя я решила позвонить. Офис ведь где-то рядом с Пречистенкой.

– Компания «Трансмед». Здравствуйте.

– Добрый день, Алла. Это Евдокия Русакова.

– А! Евдокия Ивановна! Добрый день! Где вы находитесь?

– Я стою в пробке на Волхонке.

– Далеко от Кропоткинской?

– Нет. Я почти уже у Храма. Мне выезжать на Пречистенку?

Алла мелодично помычала в трубку, что-то соображая. Я угадала мелодию рекламы «Данон».

– Знаете что, Евдокия Иванна… Пожалуй, по Пречистенке вам придется ехать еще целый час. Не меньше. Вам будет очень некомфортно проехать одну станцию в метро? Извините, конечно…

– Нет, мне это будет очень комфортно… Но – куда я тут припаркуюсь?..

– Поставьте машину где угодно. Даже – где нельзя.

– Но…

– Не волнуйтесь. Сейчас мы встретимся, вы отдадите мне ключи, и наши люди все сделают. Номер ваш мы знаем. Гибэдэдушку предупредим. Не переживайте. Так… Спускайтесь в метро. Езжайте до станции «Парк культуры», выходите в сторону улицы Тимура… Знаете такую?

– Тимура?..

Алла, слегка снизив громкость, заговорщически замурлыкала:

– Тимура Фрунзе, если по полному… Тимур Тимурыч очень хотел, чтобы у него был офис на улице Тимура.

– А…

– Я вас буду ждать у выхода.

– Как я вас смогу узнать?

– Я вас узнаю сама, Евдокия Ивановна.

– Я смотрю, вы все про меня знаете…

– Почти. На всякий случай сейчас я отправлю вам эсэмэс с моим мобильным. Если вдруг потеряетесь.

Вдруг я вспомнила, что уже больше двух недель не оплачивала мобильный.

– Алла… извините… Я боюсь, что у меня кончаются деньги… Я, наверное, минут на десять задержусь. Оплачу где-нибудь у метро…

– Нет-нет. Все в порядке, Евдокия Ивановна. Мы положили вам пятьсот долларов, не волнуйтесь. Звоните сколько угодно.

– Пятьсот?! Я… верну.

– Нет, это служебные. Через пять минут я буду вас ждать. О’кей?

– Хорошо. Спасибо, Алла.

У меня никогда еще не было пятисот долларов на мобильном. Две тысячи рублей максимум. Я припарковалась напротив Храма, с другой стороны, около Института русского языка. Бибикнула обещанная Аллой эсэмэска.

В метро было душно, но, как мне показалось, весело. Меня поразило обилие очень красивых, стройных и богато одетых женщин. Стало немного грустно. Если они в метро такие, то какие же они в своих машинах, те, кто и в метро-то никогда не ездил?..

На «Парке культуры» ко мне сразу же подошла Алла. Я ее себе примерно так и представляла: худенькая, невысокая, с почти неестественно красивым лицом. Рыжая. Глаза – зеленые, умные. То отвлеченно глядят в пространство, то внимательно всматриваются в твои зрачки. Похожа чем-то неуловимо на мою Ленку, которая вдруг резко похудела и стала серьезной. Рядом с ней стоял печальный лоб в черном кожаном пальто. Такой… Пьеро-вышибала.

– Ну вот и славно, Евдокия Иванна! Это наш шофер Сергей.

– Очень приятно, – сказала я.

Сергей скорбно кивнул головой:

– Аналогично.

– Ключики дайте, – улыбнулась одними глазами Алла. – Сергей перегонит вашу «Ниву» в гараж. Хорошо?

Я достала ключи, протянула Сергею:

– Я поставила ее… знаете… там… рядом с…

– Я в курсе, – почти трагично произнес Сергей, взял ключи, посмотрел на них, как на скоропостижно скончавшуюся любимую морскую свинку, и молча, не прощаясь зашел в метро.

– Ну, пошли? – сказала Алла.

– Пошли.

– Устали? Не выспались?

– Нет, я десять дней отсыпалась.

– В Крестах?

– Д-д-да.

– Как здоровье Надежды Петровны?

– Спасибо, хорошо… Господи, откуда ж вы все обо мне знаете?!

– Не обижайтесь, Евдокия Ивановна.

– Да я не обижаюсь. Просто…

– Понимаете, обо всех, кого Тимур Тимурович берет на работу, он должен иметь исчерпывающую информацию. В рамках разумного, конечно. И без ущемления прав и всего такого. Элементарное служебное досье.

– Вплоть до размера бюстгальтера?

Алла улыбнулась. Теперь не глазами, а только лицом:

– Нет, это лишнее… Личное и лишнее. Хотя иногда…

– Я не понимаю. Насколько мне известно, Тимур Тимурович был ранен. Так?

– Так. Он идет на поправку. Можно сказать, уже поправился.

– Очень хорошо. Но я-то ему зачем?.. Компенсация, что ли, за магазин?

– Обо всем об этом он вам расскажет сам. Чуть позже, когда выпишется из больницы. Скоро вы убедитесь, что Тимур Тимурович… словом – что он хороший человек. Поверьте, вам предлагается очень неплохая работа. Тимур Тимурович знает о ваших деловых качествах. Пару недель на адаптацию – и вы в работе. Никакого пива, никаких Паровозов и Целлюлитов… – Алла властно заглянула в мои глаза. – Ничего такого. Ваша должность… пока… будет называться, скажем, так: менеджер по пиару в сфере маркетинга и торговли.

– Хм…

– То есть, грубо говоря, ваша работа – общаться с людьми. Английский вы знаете прилично.

– Когда-то знала. Но в Курилках, сами понимаете…

– Английский подтянете. Наймем преподавателя. Хотя – больше вам понадобится русский.

– А Аладдин…

– Тимур Тимурович рассудил так, что вы с Аладдином Ахмадовичем неплохо ладите. Так?

– Так.

– Вот он и будет у вас в непосредственном подчинении. Кстати, нужен еще один человек – бухгалтер. Назовем его гордо финансовым директором. У вас нет подходящего человека на примете?

Я задумалась, потом спросила:

– А что вы… мы, собственно говоря, продаем?

– Многое. В данный момент – антидепрессанты.

– О Господи!

– Идут замечательно. Но это – детали.

– Подумайте о бухгалтере.

– Есть у меня одна кандидатура… Но она не москвичка.

– Вы имеете в виду Елену Васильевну Баш?

– Вы и это знаете, – упавшим голосом проговорила я.

– Конечно. Предварительно ее кандидатура уже обсуждалась. Все – за. Ведь это ваша лучшая подруга. Так? Звоните ей, пусть приезжает. Снимем ей квартиру рядом с вашей. Никаких проблем. Работайте на здоровье. Вот мы и пришли.

Это был обычный подъезд обычного дома. Скромная вывеска: «Трансмед». Алла набрала код – 155. Дверь открылась. Европодъезд. Охрана. У охранника – лицо удава с чувством юмора.

– Мы занимаем три этажа. Ваш кабинет на втором. Номер 16. Цифра подходит?

– Вполне.

В офисе почему-то нам никто не встретился. «Все на тим-билдинге», – пояснила Алла на мое немое удивление. У меня начало создаваться впечатление, что Алла читает мои мысли. Уютный кабинет. Телефон, компьютер, стол, кресло, шкаф, диван, кофеварка, сакраментальный фикус. На стене почему-то – портрет Тютчева. Странно.

– Любимый поэт Тимура Тимуровича, – сообщила Алла. Опять же я успела только подумать: «Странно». – Вы не против Федора Ивановича?

Я подумала во второй раз: «Странно». Тютчев был и моим любимым поэтом. «Она сидела на полу…» Сто лет уже не перечитывала…

– «Она сидела на полу и груду писем разбирала…» – тихо проговорила Алла. Я почти с испугом посмотрела на нее.

– Что, попала?.. – спросила Алла, вцепившись мне в лицо своими зелеными глазищами. Зрачки у нее настолько сузились, что почти совсем пропали.

– Попала.

– Давай на «ты», – сказала она внезапно. – У нас в офисе все на ты. Это стиль Тимура.

– Давай.

– Вот и хорошо. Доставай паспорт, книжку трудовую, если есть… Все эти страховые инэнэны…Что там еще?.. Фотографии завтра сделаешь. Посиди тут пять минут, кофе попей. Я сейчас. Вернусь, и пойдем тебя расселять. Кстати, кредитка у тебя с собой?

– С собой.

– Зайди в банк. Он здесь недалеко, я тебе покажу. Тебе там Тимур кое-что начислил… Сними денег на первое время. Ладно?

– Ладно.

– Ну и хорошо. Я сейчас.

Алла ушла. Я села в кресло, посмотрела на Тютчева. Тютчев тоже сидел в кресле. Он смотрел на меня не отрываясь сквозь очки…

Как души смотрят с высоты

На ими брошенное тело…

Какое-то тихое, трепещущее, как октябрьский лист, счастье подступило к сердцу. То ли предчувствие, то ли благодарность… Нечто среднее между ожиданием счастья и благодарностью. Надо было найти слово. С минуту я вспоминала. Наконец, вспомнила: «Благодать». Я поняла, что все теперь будет иначе. Что все, что было до этого дня, было только прелюдией. Как в фильме «Начало». Я, перегнувшись через стол, заглянула в дверь. Там – никого. Я быстро перекрестилась. Перекрестилась, глядя на Тютчева. Прошептала: «Спасибо, Господи». Глубоко вздохнула, встала и включила кофеварку.

Глава 12. Они сидели на полу

В этот же день, часа в четыре, мы с Аллой сидели на полу, на индийском ковре, в моей квартире на Пречистенке и пили «Мартини». Бьянко, с апельсиновым соком, как полагается. Закусывали свежим манго, которое Алла три дня назад привезла из Камбоджи. Я сразу же влюбилась и в Аллу, и в манго, и в «Мартини», и в свою новую уютную двухкомнатную квартиру на третьем этаже, с окнами на огромный старый тополь, и даже – заочно – в далекую страну Камбоджу. В которой я никогда не была и о которой так вкусно, зачмокивая ломтиками манго, рассказывала Алла.

С Аллой мы сдружились сразу и, судя по всему, навсегда. Такое бывает. Выпив по первой, мы тут же позвонили Ленке. Сначала с Ленкой поговорила я, потом с ней поговорила Алла. Сразу – на «ты» и так, как будто она знает ее с горшка. Я думала: «Вот нас было двое, а теперь нас трое… И как на подбор: я – шатенка, глаза карие, Ленка – сероглазая блондинка, а Алла – рыжая и зеленоглазая».

Ленка сказала, что приедет в понедельник, когда растуркается с бистро. А Алла сказала, что квартира к понедельнику будет готова. «Жгу мосты, Дусеныш! – кричала она мне в трубку. – Здравствуй, новая жизнь!» Надо же, как иногда все волшебно меняется в жизни. Раз – и сложилось. Десять лет не складывается, а за одни сутки – раз! – и сложилось. Действительно, как в сказке.

И еще одна странная вещь: у меня, как я уже сказала, сложилось (черт с ней, с тавтологией) такое впечатление, что Алла читает мои мысли. Началось все с того, что она угадала ту самую Тютчевскую строчку в моей голове, насчет «Она сидела на полу…». А потом совпадений было столько, что я даже перестала удивляться. Например, я подумала: «Прав был Аладдин: все как в сказке». Алла – как ни в чем не бывало – тут же: «Кстати, Аладдин прилетает сегодня в десять вечера». Я про себя: «До чего же мягкий ковер». Алла, неторопясь отхлебнув коктейля: «Я этот коврик в Индии нарыла, в Джайпуре. Это Раджастан. Отличное место. Там лавки есть, называются “Пещеры Али-Бабы”. Мы с тобой, Дусь, туда съездим. Обязательно съездим. Ой, как там хорошо! Накупим тамошнего антиквариата. Обставим тут все всякими Шивами и Ганешами. Тебе в Индии, Дусь, понравится. Хорошему человеку Индия не может не понравиться».

– Слушай, – сказала я наконец. – Ты мои мысли читаешь. Ал, ты что, эктрасенс?

– Я-то? – Она улыбнулась одними глазами. Брызнула изумрудной зеленью. – Я не экстрасенс. Я ведьма. Добрая, не бойся.

– То есть…

– Вот то и есть. Я, Дусь, профессиональная ведьма. Профессия у меня такая.

– Слушай, Ал…

– Знаешь, Дусь, я тебе потом все подробно расскажу. Постепенно, по мере твоего, так сказать, вхождения в материал. Вернее – буду рассказывать. Тут долгая история. А сейчас пока пойми одно: ты попала… в не совсем простое место, понимаешь? И заниматься ты будешь не совсем простым делом. То есть ничего особенного ты делать не будешь. С людьми разговаривать, «Мартини» пить. Но это все – особстатья. Понимаешь?

– Не понимаю.

– Тимур – не простой человек, он… Ну, потом поймешь. А я работаю на Тимура. «Трансмед», магазины, лес, успокоинчики – все это так, накипь. Оболочка.

– Что такое «успокоинчики»?

– Ну, антидепрессанты. Их так Тимур называет.

– А…

– По сути дела, мы занимаемся… Как тебе сказать, чтоб ты поняла? Покупкой и продажей человеческих связей. В более широком смысле – информации. Сечешь?

– Не совсем. То есть – совсем не. Детективы про это пишут, а как это все в жизни бывает – я не очень знаю…

Я действительно не знала и не понимала. И тем не менее предположила:

– Пиаром, что ли, коммуникациями?.. Маркетингом, или как его?..

– Вроде того. Но только не этой ахинеей, которую изучают в наших вузах, а потом в офисах размазывают. Они там любят надеть пиджаки за две с половиной тысячи евро и стрелки на брейнстормах рисовать с умным видом. «Брейнсторм» – это «мозговой штурм», когда сто лоботрясов в европиджаках собираются и делают вид, что они умные. Видишь ли, у нас пиаром занимаются миллионы людей. А толку – чуть. Просто ситуация такая, что миллионы дармоедов получили образование. Якобы. И они уже уборкой сараев, как честные и бедные таджики, заниматься брезгуют. Их надо чем-то занять. Вот они стрелки и рисуют. В Индии, когда ты в машину садишься, один тебе машину открывает, другой – моет, третий – в моторе копается, четвертый – за руль садится, пятый – смотрит, чтоб тот, кто моет, в моторе не копался, шестой – чтоб тот, кто открывает – не мыл, седьмой – чтоб тот, кто следит за тем, чтоб тот, кто моет, не следил за тем, чтоб тот, кто открывает, не мыл, восьмой – наоборот, девятый тебе улыбается, а десятый, чтоб тот, кто в моторе копается, тебе не улыбался, и чтоб тот, кто тебе улыбается, в моторе не копался, ну и так далее. До бесконечности. Народу много, и всех надо занять. И у нас то же самое. Один стрелку налево рисует, другой – направо, третий следит, чтоб левострелочник стрелку направо не рисовал. Скучно все это. А КПД при этом – 1 %.

У меня приятно плыла голова от «Мартини» и Аллин спич ложился в голову мягко и как-то слоями, как туман. Красиво.

– И?.. – спросила я.

– И вот, – Алла отхлебнула, облизнулась алым (аллино-алым) язычком и продолжила. – Есть, Дусь, другой уровень. Объясняю. Проработал какой-нибудь дядя десять лет, скажем, министром. Не будем говорить чего. Чего угодно. Десять лет – это примерно 3650 дней. Предположим, три тысячи из них он работал. А это значит, что каждый день у него было минимум по десять деловых встреч. Я условно говорю. И в отпуске, и на выходных он с кем-нибудь водку пил и в бане парился. Например, с другими министрами, или с коммерсантами, или с женами министров, или с любовницами коммерсантов, или еще с кем-нибудь. Разговоры с ними разговаривал, перегаром они друг на друга дружески дышали. И вот он тридцать тысяч раз встретился с разными людьми официально и еще десять тысяч раз неофициально. А потом министр этот уходит. И ждет. Это называется «сидеть в шкафу». Что есть у министра, пока он сидит в шкафу до нового назначения? Опять же – условно: у него есть записная книжечка. В книжечке – телефончики. Что делает министр? Торгует телефончиками. Звонками. Очень-очень дорогими. В принципе можно с такой книжечкой и на пенсию уходить. Счастливая старость. А сколько в мире таких книжечек? А? Много, очень много, Дусь. И суть в том, чтобы клиент «Х» из Гондураса во время «Y» набрал нужный номер, один из четырех тысяч, клиенту «Z» в Гонолулу. И если комбинация «X-Y-Z» срабатывает, то, например, можно начать какую-нибудь очередную мировую войну, если она кому-нибудь выгодна, а можно ее закончить, если это опять же кому-нибудь выгодно. Можно какой-нибудь Советский Союз или Евросоюз организовать, а можно и развалить.

– Евросоюз развалить? – улыбнулась я.

– Легко. Там и разваливать-то нечего… Только это сейчас никому не нужно. Не пришло время «Y». И «Х» «Z»-у не звонит, потому что этим пока вплотную не занимается Дуся Русакова. Я – условно. «Х», «Y» и «Z» должны собраться в одной точке «Py». А там прекрасная леди, леди Ру сделает свое дело – и мир немножко изменится. Или даже множко. Но ты, Дусь, представляешь, какая должна быть проделана предварительная работа?

Я вздохнула:

– Это уже, Ал, геополитика какая-то. Не люблю я все это.

– И правильно. О геополитике только недалекие мужчины рассуждают. Извини, а знаешь, почему они так долго в туалетах сидят? Потому что они там думают о геополитике. Штаны приспустят, сядут на стульчак, тужатся и думают, думают о геополитике. Как Евросоюз Америку делает, а Китай делает Евросоюз, как мы делаем Китай, а нас – обратно Америка и так далее, в том же унитазно-задумчивом духе. Ястребы голожопые. Извини за грубость. Геополитиков сейчас – как пиарщиков. А пиарщиков – как индусов вокруг машины. Это все, как говорят эфэсбешники – «для людей».

– А Тимур – эфэсбэшник?..

– Всенепременно. А как же! И я тоже. Как же без этого. Тимурыч – рука Кремля. Правая. А я – нога. Левая.

Алла приподняла юбку до колена:

– Видала?

Нога у Аллы была стройная. Я сказала:

– Я серьезно.

– И я серьезно. И ты – эфэсбэшница.

– Я – не эфэсбэшница… – сказала я. Получилось слегка неуверенно.

– Это тебе так кажется. А на самом деле (ненавижу я это выражение!) я тебя давно уже завербовала.

Алла улыбнулась. Я тоже. Она сказала, улыбаясь опять одними глазами:

– Я не шучу. Ты думаешь, для этого нужно вписать тебя химическим карандашом в амбарную книгу, выбить подпись под пыткой и поставить котбегемотовскую печать «уплочено»? Нет. Все проще. Я же тебе сказала: «Я – ведьма». Ведьма – она на то и ведьма, чтобы вербовать.

Алла взяла мобильный, пощелкала, сказала:

– Слушай.

Из мобильника раздалось:

«Он завтра… то есть – сегодня в шесть приедет осматривать помещение. Я на встречу не пойду. Я уже все подписала.

Пауза.

– В шесть?

– Ну.

– Вечера?

– Нет, утра.

– Обана. Спасибо за информацию.

– Федь, ты что?! Федь, ты… Федь, ты не дури…

– Все нормально. Я им устрою свидание.

– Федь, не надо…

– С предками, сука. Значит, в шесть?..»

Алла выключила мобильник. Она по-прежнему улыбалась:

– Дусь, ты не думай, это никакой не шантаж. Ты не виновата. Все нормально. С этим твоим Храпом, конечно, вышел прокол. Вовремя не прослушали. Тимур три пули получил. Навылет, слава богу. Бывает.

Я мгновенно, вспышкой, отрезвела. Я не чувствовала ничего, кроме искреннего удивления. Скорее изумления с оттенком отчаяния. Я не понимала главного.

– Слушай, – сказала я. – Скажи мне: зачем вам я? Я толстая. Мне уже за тридцать. Я – провинциалка. Я тихо торговала пивом. У меня неустроенная личная жизнь. Я устала. Мне всю жизнь не везет, – слезы подкатили, и заломило в горле. – Вон в метро сколько красивых… стройных. А я… Я уже… Я уже пять лет не читала ничего…

Я зарыдала:

– Я Тютчева уже… наизусть не помню. «И груду писем… разбирала…» А дальше – забыла… А тут вы… Иксы какие-то, игрики, Евросоюзы, книжки телефонные… Я не понимаю… Я не смогу все это…

Мы сидели на ковре. Я рыдала в голос. Алла гладила мою голову и приговаривала:

– Ты все поймешь и все сможешь. И все будет хорошо. Ленка тебе что говорила? У тебя на лбу написано: «Ве-зу-ха». Говорила? Говорила. Вот и я тебе то же самое говорю. Ты – уникум. И мы тебя нашли. А ты нас. Меня. Мы теперь с тобой подруги. И нас – трое. Вместе с твоей Ленкой. Да? Как ты там думала? Блондинка, шатенка и рыжая. Думала так?

– Ду… думала…

– Вот и хорошо. Ты в банк ходила?

– Нет еще.

– Иди, сходи. Надо деньги тебе взять. Он еще, – она посмотрела на часы, – полчаса работает. Пойдем, я тебя отведу. Умойся и пошли. Кредитку не забудь.

Мы вышли на улицу, не торопясь прошли в сторону Зубовской. Около банка Алла сказала:

– Иди, сними пару тысяч, а я тебя тут подожду, подышу.

Я зашла в банк, подошла к окошку, за которым сидела девушка, похожая на симпатичную мартышку. Протянула карточку:

– Две тысячи рублей можно снять?

– Конечно, – ответила, улыбнувшись, обезьянка.

– Скажите, пожалуйста, сколько у меня всего на счете?

Девушка пощелкала по клавишам, внимательно посмотрела на меня:

– Вам сказать сумму… в какой валюте?

– Ну, в рублях…

Девушка еще раз внимательно посмотрела на меня, потом с интересом оглянулась по сторонам, потом еще пощелкала, взяла бумажку, что-то написала на ней и протянула мне. Я прочитала: «23.000.000 р.».

– Это – сумма? – спросила я. Вопрос был не слишком умен.

– Нет, это шифровка, – улыбнулась девушка. – От Алекса. Юстасу.

– То есть… это у меня рублей… столько… теперь…

– Да. – Мартышка улыбалась во все зубы. Как мне показалось, сочувственно.

– Странно, – сказала я.

– Это бывает.

– Я вижу.

– Нечасто… к сожалению, но бывает. Так сколько вы снимете со счета? Две тысячи рублей?

– Пожалуй… двадцать. Нет, тридцать… вообще-то… дайте сразу сто.

– Хорошо.

Автомат выдал очередь из зеленовато-голубоватых фантиков с надписью «Ярославль».

– Спасибо.

– Всего хорошего.

Я вышла из банка прямо с пачкой в руке.

– Ну как? – спросила, мерцая зеленью глаз, Алла.

Я молчала.

– Пачку-то спрячь.

Я положила пачку в сумочку.

– Ты у Тимура потребовала сколько? Пол-лимона евро? Вот и получи. Вместе с несклоняемостью и дефисом. Тимур тебе, конечно, сумму немного округлил в твою – заметь – пользу. Ну, как говорится у вас в Крестах, с походцем. На случай если евро вырастет по отношению к рублю. Или ты недовольна?

– Я довольна.

– Вот и иди отдыхай. Спи. Завтра, как проснешься, приходи в офис. Напоминаю: код 155, 16-я комната. И запомни: эти деньги – никакой не аванс. Ты ничего никому не должна. Ничего и никому. Вот так. Давай. До завтра.

Алла поцеловала меня в щеку, смахнула помаду тыльной стороной ладони и быстро и изящно зацокала в сторону Зубовского бульвара. Я некоторое время смотрела, как она гарцует, красиво раскачивая рыжей шевелюрой в одну сторону и бедрами – в другую. К ней тут же приклеился какой-то толстый мужик в кепке. Алла, не останавливаясь, что-то сказала ему, и он отшатнулся. Поправил кепку, мотнул головой, ухмыльнулся, плюнул и пошел прочь.

А я пошла на улицу Тимура Фрунзе.

И – как пишут в своих романах матерые писатели – «смеркалось».

Глава 13. Дело было в Палестиновке

Домой идти пока не хотелось. Хотелось побродить по вечерней Москве, повспоминать и помечтать. В юности – мечтается, в старости, наверное, – вспоминается (посмотрим), а в тридцать с гаком, в сорок – и мечтается и вспоминается в одном флаконе. Я как-то разом ощутила всю прелесть зрелости. На меня впервые в жизни накатило что-то вроде мудрого покоя. Господи, как же хорошо! Ты живешь сразу и в прошлом, и в будущем, и в настоящем. Живешь в полновесном трехмерном времени. Боже мой, как же это здорово! А Юнг с его кризисом среднего возраста, который у него, видимо, все же был, – пошел куда подальше.

Вокруг была Москва, Мой Город. Город меня явно принимал. Это чувствовалось во всем, хотя это «все» трудно было проартикулировать. Меня принимал улыбающийся сверху противотуманный фонарь, похожий на прищурившегося доброго китайца, принимала безалаберно-веселая мельтешня неона в луже, принимал черный, словно чугунный, силуэт старой липы на фоне голубого особняка. Я прошла всю улицу Тимура Фрунзе и вышла на Фрунзенскую набережную, завернула налево. Ноги вынесли меня сюда сами. Вот он, этот дом. Номер 12.

Странно все на этом свете. Какой-то туманно-роковой Тимур Тимурович прописал меня, подобрав в глубинке, на улице Тимура Фрунзе. А здесь, на Фрунзенской набережной, в 1993-м произошло то, что вышвырнуло меня из Москвы на десять с лишним лет. С Фрунзе по жизни, выходит дело. Как его там звали? Михаил Васильевич, кажется. Узнать, что ли, о нем побольше…

Это было осенью 1993-го. Вернее, началось все весной, в мае. Я училась с каким-то восторгом, с почти нездоровой жадностью. У меня было что-то типа информационной булимии. Отучившись днем на экономфаке, я бежала на филологический, куда правдами и неправдами поступила параллельно на вечерний. Подрабатывала переводами, преподавала математику, литературу, русский и английский какому-то малиновопиджачному пятнадцатилетнему балбесу, собиравшемуся поступать на экономфак. Балбес называл романы «романсами», косинус – «консексусом» и так далее. Еще я успела написать за хорошие деньги четыре экономических диплома. В общем, жизнь развивалась бурно.

И с преподами мне повезло. Интересные люди. Встречались, конечно, и халтурщики. Но даже халтурщики по-своему были яркими людьми. Один из них, помню, филфаковский литературовед, говорил, что оценка на экзамене должна строго соответствовать размеру бюста…

На майские наша группа собралась на вечеринку. На пикник. У Сени Вайзенштока на даче. Сенина дача, вернее, дача его родителей, располагалась в Валентиновке, которую Сеня упорно называл Палестиновкой.

Вообще Сеня Вайзеншток – интересный персонаж. Я его часто вспоминала в последние годы. Знакомился Сеня так.

– Рад новому контакту. Антисемит Вайзеншток.

Иногда «антисемита» он менял на «жидофоба».

Стопроцентный еврей, умный особым, скорбно-ехидным, непробиваемо-обреченно-едким умом, Сеня все время на людях играл кого-то другого, любого, только не себя. Сначала я думала, что это – баловство. Поза и дурь. Или снобизм. Затрудняюсь с определением. И он меня даже слегка раздражал: в простоте слова не скажет. Тем более что отец у него был известный и богатый человек. И Сеня, в общем-то, принадлежал к той самой золотой молодежи. Но потом мы неожиданно сдружились. И он бывал со мной откровенен, и я поняла, что Сеня – глубоко несчастный человек, вечно убегающий от себя.

– Я – типичный человек исхода, – однажды сказал он мне. – Типа Бродского. Понимаешь? Онтологический кочевник. Метафизический Вечный Жид. Как только я стану равен себе – я сдохну. Вот я и бегаю от себя. Это же пытка… Боже ж мой! И почему я еврей, а не какой-нибудь самодостаточный зулус?! Всех евреев, Дуся, надо срочно перебить, чтобы они не мучились. Глобальная жидовская эвтаназия. Гитлер начал это дело, но его не поняли…

– Ну, Сень, тебя куда-то не туда занесло… – попыталась возразить я.

– Все туда. Русских гоев, включая тебя, Дуся, тоже надо, кстати, перебить, чтоб не страдали. Из чистого человеколюбия. В принципе русские – такие же жиды. Федор Михайлович этот ваш… Василий Макарыч… Александр Сергеевич… Андрей Платонович… Все им чего-то надо. Инфаркты, дуэли, эпилепсии, циррозы… Жуть во мраке. Некошерный хаос. Совершенно некошерный. Всех русских и евреев надо отправить в газовые камеры и заселить Израиль и Сибирь немцами и китайцами. Пусть эти толстомордые немцы и перепончатые китайцы с безмятежной улыбкой вглядываются в эти свои желтолицые Дао и тевтонские Абсолюты, занимаются в фитнесах ушу и живут по двести лет. Это ж и будет их фашистско-даосское счастье. Это же ж и будет прекрасное далеко! Но!.. как там сказал этот ваш нытик и картежник? «Жаль только, жить в эту пору прекрасную…». Нет, я, Сеня Вайзеншток, видел это желто-розовое счастье знаешь где?.. У хрюшки в анусе. Нет, Дуся. Я еще немножко подергаюсь и гордо остопырюсь. Как там у вашего эфиопского масая?.. «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать…».

Отец Сени был умопомрачительно плодовитым и успешнейшим сценаристом и драматургом. Советским до мозга костей. Сценарии и пьесы Самуила Мардуховича (в миру – Сергея Михайловича) Вайзенштока, которых было несколько сотен, охватывали весь спектр тематики соцреализма: от темы перевоспитания беспризорников во времена Гражданской войны до темы перестройки работы райкомов в конце 80-х. Он охватил в своем творчестве шахтеров, моряков, подводников, сталеваров, доярок, чекистов, космополитов, черносотенцев, мечтателей-октябрят, альпинистов, медсестер, незамужних женщин времен застоя, проституток времен перестройки… Все тексты Вайзенштока были воплощены на сцене и на экране. Финансовое благополучие семьи Вайзенштоков превратилось в легенду. У Самуила Мардуховича был один-единственный текст, который, что называется, не пошел. Текст о Сталине, законченный, как он точно помнил, в 22:00 4 марта 1953 года. «Не мог еще годик подождать, – ворчал Самуил Мардухович, – тоже мне, горец…» В августе 1991 года, глядя в бинокль, подаренный ему лично товарищем Буденным, на танки из окна своей семикомнатной квартиры в «доме на набережной», семидесятисемилетний Вайзеншток, удовлетворенно вздохнув, изрек: «Кажется, уложился…» Он начал свой творческий путь семнадцатилетним абитуриентом стоматологического отделения медицинского факультета, а закончил его (путь, а не факультет) ровно через шестьдесят лет. Первый сценарий будущего классика назывался «Враг народа». Последний сценарий был закончен за день до августовских событий 91-го и назывался «Правозащитник». Если представить себе такую картину, что все советские кино– и литархивы сгорели, а осталось только одно наследие Вайзенштока, то по этому наследию можно было бы легко восстановить всю историю СССР. Какой-то юный кинокритик (я забегаю вперед) в конце 94-го опубликовал статью, посвященную 80-летию Самуила Мардуховича. Статья была в общем-то хамская и называлась «Ровесник совка». Уже очень больной Вайзеншток спокойно прочитал статью и сказал медсестре: «Несчастное поколение. Мы – жили. Мы пили, извините за пафос, свежую кровь настоящего. А они кушают несвежий труп прошлого. Несчастное поколение… Начинать с поедания падали – это не “путевка в жизнь”…» В том же 94-м он умер. Совершенно мирно заснул и не проснулся, предварительно рассказав медсестре какой-то еврейский анекдот.

Сеня был поздним ребенком Самуила Мардуховича. У Вайзенштока-старшего было три жены. Все они уходили из жизни молодыми, оставляя вдовца совершенно свободным. Первые две были бездетные красавицы. Первая попала в аварию, вторая спилась, а третья уехала в Израиль. Одна, без Самуила Мардуховича. И без Сени. Это и была мать Сени.

Фаина Борисовна Вайзеншток (в девичестве – Перельмутер) вышла замуж за Самуила Мардуховича в 1974-м и через год родила Сеню. Родив Сеню, Фаина Борисовна тут же, не выходя из роддома, стала… диссиденткой. То ли роды так странно повлияли на ее голову, то ли это было простое совпадение. Неизвестно. Но факт остается фактом. В доме Вайзенштоков царил форменный кошмар. Совершенно некошерный. Маленький перепуганный ребенок с «Дядей Степой» в руках. Самуил Мардухович, пишущий сценарий про майора КГБ, виртуозно распутывающего заговоры ЦРУ и МОССАДа против СССР. И Фаина Борисовна, перепечатывающая одним пальцем «Архипелаг ГУЛАГ» на машинке. Перестрелки воплей:

– Прихвостень коммуняк!

– Юда в юбке! (он произносил именно так – «юда»).

– Цековский минетчик!

– Необрезанный блюдолиз!

Это была правда. Насчет – «необрезанный». Отец Вайзеншток – пламенный большевик – сына не обрезал из принципиальных соображений.

– Уолстритская шлюха!

– Торговец совестью!

– Сионистская подстилка!

– Шлимазл!

– От профурсетки слышу!

– Потс!

– Сука!

Весь этот бред тянулся восемь лет. В 1983-м Фаина Борисовна развелась с Самуилом Мардуховичем и уехала в Израиль. Суд отсудил ребенка отцу. «Я вернусь за сыном», – сказала мать.

В Израиле Фаина Борисовна заболела раком и умерла совсем молодой в 89-м.

«Здесь, на Родине, она бы выжила!» – рыдал Вайзеншток-старший. А Вайзеншток-младший превратился в того странного Сеню, которого знала я. Комок нервов и вечное бегство от себя. Мать все-таки вырвалась на свидание с сыном в 88-м, в перерыве между двумя химиями, предпоследней и последней. Лысая, в чем-то вроде тюбетейки, худая, как смерть, с пепельно-желтушной кожей, в «наморднике». Намордник судорожно надувался от дыхания. Она была похожа на инопланетянку. От былой красоты (ее в годы молодости и здоровья все хором сравнивали с Элиной Быстрицкой) остались только два огромных черных солнца глаз. В них была то ли боль, то ли изумление, то ли упрек. Там было все. А главное – там была смерть. Черная дыра жизни.

Разговор матери с сыном получился какой-то несуразный. Вернее, он не получился. Сеня замкнулся, Фаина не знала, что сказать. Я не знаю, как это все происходило. Думаю, там произошло что-то ужасное. В конце концов она заплакала и ушла. Улетела в Израиль умирать.

Наверное, всю эту историю своей жизни Сеня рассказал только мне. Но о том, что было во время свидания с матерью, он не рассказал даже мне.

В Валентиновку к Сене – я возвращаюсь к маю 93-го – я приехала изо всей нашей компании первой. Привезла какие-то продукты. Ситуация в то время с продуктами была смешная. Я чистила полугнилую и мягковатую картошку, а Сеня резал салат из всего, что было: от редиски до сайры. Он называл это «Салат Cosmopolitan». Болтали о чем-то неважном и приятном. Не помню, о чем, наверное, мыли кости приятелям.

Есть такой терапийный жанр совместного мытья костей кому-нибудь. Причем прелесть в том, чтобы представить этого «кого-нибудь» в смысле «мы лучше», но так, чтобы совместно сделать вид, что мы никого не опускаем. Наоборот: мы восхищаемся. Вся фишка в балансировании между: «мы лучше» и «он славный, и мы его очень любим». Неизъяснимое удовольствие. Заговор избранных. Великосветское опускалово. Куртуазный очернёж. Впрочем, все это делалось без злости.

Потом стал прибывать народ. Как сказал классик, дав лучшее в истории нашей словесности начало для крупной прозаической формы, «гости съезжались на дачу». Но у классика продолжения не было, а у меня – наоборот.

Съехалось около десяти человек. Пять мальчиков, пять девочек. С особенным нетерпением ждали Вахтанга Гаидзе. Замечательная фамилия. Кличка у Вахтанга была, конечно, «автомент». Вахтанг должен был привести пять литров чачи и пять же литров «Изабеллы». На Кавказе тогда уже вовсю воевали, но Вахтанговы родственники регулярно высылали из горнила битв вполне мирные продукты. К чаче и вину, кстати, прилагался сулугуни и не совсем грузинская бастурма. Которую Сеня упорно называл «мастурбой».

Литр чачи на мальчика и литр «Изабеллы» на девочку – это, конечно, многовато. Но впереди еще предстояли майские лазорево-щемящие воскресенье и выходной понедельник. В общем, никаких конкретных планов никто не строил. Просто отцветала черемуха и зацветала сирень. Вот и все. А тут еще чача и молодость.

Гаидзе, разумеется, приехал последним, вместе со своей тогдашней девочкой Нелли. Он, как настоящий кавказский мужчина, всегда был с какой-нибудь девочкой, которую нежно обнимал и гладил по попе почти постоянно. Делал он это так сосредоточенно и нежно, что ни у кого не возникало никаких дурных мыслей. И всем казалось, что гладить эту девочку надо именно по попе. И это ее предназначение по жизни: девочка с попой для перманентной глажки.

У него были большие глаза, нет – очи, а не глаза. С поволокой, как у коровы, которая смотрит на своего теленка. Не выражали эти очи абсолютно ничего. Это была чистая красота с поволокой.

Вахтанг разливал чачу и вино, напевая свое любимое «чемо патара гогона»[3]. И все пили и смеялись. А потом Сеня сказал:

– Сейчас придет один мой приятель. Ничего?

– Нормально, – ответил Женя Козлодавов. – Кто такой?

– Мгимошник.

– Как зовут?

– Роберт.

– Кучеряво…

И ровно в этот момент открылась калитка, и вошел этот самый Роберт. И я посмотрела на него, и сразу же, в первое же мгновение, поняла, что влюбилась.

Глава 14. Его звали Роберт

Наверное, это было какое-то наваждение. Я смотрела на Роберта во все глаза и не могла оторваться, как змея от заклинателя.

Роберт был высокий, довольно худой и невероятно спокойный. Брюнет, небольшие, но выразительные темно-кофейные глаза. Лицо почти обычное, с правильными чертами. Но выражение – опять же – какого-то непреодолимого покоя и достоинства. Никакого снобизма. С любым он говорил как с равным. И даже немного скашивал голову набок, словно бы в знак внимания и уважения к собеседнику. Причем: чем ничтожней был собеседник, тем больше Роберт скашивал голову. Говорил он не много, тихо и довольно медленно. Голос – глуховат, но от этого особенно отчетлив. Одет он был, казалось, просто: тертый джинсовый костюм и рыжие замшевые мокасины. Но во всем этом было что-то глубоко «тамошнее», европейское, что ли. Особенно в мокасинах.

Удивительно, но я не почувствовала никакой робости. Просто очень хотелось с ним говорить и смотреть на него. Когда говоришь с человеком, то ведь можно на него смотреть, так? Говорить с человеком, в которого влюбилась, – это как бы санкция им любоваться.

Вышло так, что все мальчики были при девочках, а девочки при мальчиках. Даже Семен был при Галке, нашей однокурснице, которая неровно к нему дышала. Хотя скорее где-то в подсознании, сама, наверное, того не понимая, она неровно дышала к его даче с квартирой. Вернее – ко всему вместе, включая самого Сеню. Галка была хорошая девчонка, но с твердым инстинктом материально обеспеченной супружеской жизни. Никакого подлого расчета – чистый инстинкт. Если бы она стала Галиной Вайзеншток, она бы честно проработала женой до самой Сениной смерти. Но она, опять забегаю вперед, не стала Вайзеншток, она стала синьорой Динелли, и сейчас воспитывает троих русско-итальянских детей в какой-то итальянской дыре на берегу Адриатики. Господин Динелли работает на консервном заводе, а госпожа Динелли растит юных подславяненных итальянцев. Боже мой, все куда-то разбежались! Полкурса, не меньше. Правильно говорил Макс Пешков, он же Буревестник Горький: «тараканий народ».

В общем, все были при мальчиках и при девочках. Кроме Роберта и меня. Наверное, это и стало причиной того, что мы общались весь вечер.

Упились все очень быстро.

Первым обломался Сеня. Я почему-то отчетливо помню: Сеня лежит на раскладушке на веранде, и по верхней губе у него ползет муха. Заползает в рот, выползает назад. Я махнула, муха слетела с губы – и опять села. Я опять махнула – она снова взлетела и снова села. Я опять машу – та же история. Как в кошмарном сне. Бить по лицу Сеню нельзя. И ничего не поделаешь. Ужас. Потом сломался Козлодавов. Вахтанг со своей девочкой исчезли на мансарде. Галя энергично занялась Сеней. Куда-то разбрелись другие. В общем, мы остались с Робертом одни у костерка. Я заметила, что Роберт пьет очень много, но почти не пьянеет. Мы болтали о каких-то пустяках. То есть болтала в основном я. Не помню о чем. Стало темнеть. А потом Роберт сказал:

– Слушай. Мне надо ехать. Ты остаешься или поехали?

– Поехали. Мне тут нечего делать.

– Я вижу. Пошли?

– Пошли.

Роберт налил мне вина и себе чачи. Полстакана, много.

– На посошок?

– Ага.

Мы чокнулись и выпили. Роберт даже не поморщился. Закусил ложкой салата «Космополитен».

– Ты много пьешь и совсем не пьянеешь, – сказала я.

Он усмехнулся:

– Это все баловство. Сейчас бы пыхнуть.

– На, – я протянула ему пачку сигарет.

Он опять усмехнулся. Я заметила в сумерках, что усмешка у него какая-то скрыто-пьяная. Вроде человек трезвый, а что-то не то. Мне стало немного страшно. И почему-то жаль Роберта. И страшно, и жалко. Жалко человека, за которого страшно, потому что он непредсказуем. Наверное, так. Наверное, это чувство знакомо половине россиянок. «Будет вот у тебя такой муж, – пронеслось в голове. – И будешь всю жизнь жалеть и бояться, бояться и жалеть. А в перерывах – ненавидеть».

– Я бы травки пыхнул, – сказал он тем не менее закуривая.

Я быстро посмотрела на Роберта. Он без усмешки посмотрел на меня.

– Да не бойся ты. Я не наркоман никакой. У нас принято. Понемножечку. Этикет. Трава – это нормально. И кокс – нормально. Это же все не синтетика. Знай меру – и все будет хорошо. Лучше, что ли, самогонкой этой уедаться? Лучше?

– Да нет. Лучше вообще…

– Вообще – это только святые вообще. А эти твои друзья через пять лет такой хронью станут – не узнаешь их. И Сенька тоже…

Мы вышли из калитки и молча пошли вдоль забора. Высокого, многократно крашенного, зеленого, казавшегося то ли мшистым, то ли пластилиновым в надвигающейся темноте. И синевато-пепельным.

– Кажется, станция в другой стороне, – вдруг остановилась я.

– Мы к шоссе идем. Сейчас поймаем кого-нибудь и приедем в два раза быстрее.

– Дорого.

– Не парься.

Мы опять пошли молча.

– У меня месяц назад отец погиб, – вдруг сказал Роберт.

– Господи! – вырвалось у меня. Я не знала, что еще сказать. Хотелось, очень хотелось: «Бедный!» И об отце, и о Роберте. Нет, лучше так: «Бедные!» Но я не сказала.

– Он дипломат… Был… дипломатом. Работал в Штатах. В посольстве, потом – в ООН. Поехал в отпуск. Он всегда летал в отпуск куда-нибудь на Карибы. На Ямайку, например, или на Доминикану. Брал меня с собой. На Доминикане мы в том году были. Ты не была на Доминикане?

Никакой издевки в голосе. Просто: была или не была?

– Нет, конечно. Я нигде не была… Это… где?

– Остров. Напополам с Гаити.

– А-а-а…

– Он любил дайвинг.

– Что любил?

– Нырять в океан. Отец был фанатом дайвинга. Меня тоже пристрастил. Там, в океане, знаешь, как хорошо!.. Как в раю, наверное. Хотя… В раю скучно, а там нет. В этом году он без меня поехал. Нырнул. Что-то там… Ну и… В общем, погиб. Сорок пять лет.

– А мама?..

– Они разведены. Она сейчас американка… У нее новый муж – ресторанный папа в Лас-Вегасе… Полное животное. Но богат.

– А-а-а…

– Вон шоссе уже.

– И ты теперь один?

– В общем, да. Есть, конечно, мать. Но она в Штатах, и у нее трое своих. Десять, восемь и три. От животного. Я к ней езжу. Все нормально. Деньги она мне высылает.

– Так, может, тебе переехать в Штаты?

– А что я там буду делать? Официантом устроюсь у отчима? Они зовут, но я не хочу. Я там был. Раз десять, наверное. Г…но страна.

– Почему?

– Там все ясно. Типа как… тебе вот голую ж… показали с надписью «голая ж…», улыбаются во всю моську и говорят: «Это, сэр, – голая ж…». Понимаешь? Извини.

– Ничего.

– А что дальше-то? Ну, ж… ну голая… И что? Смысл? «Простое, как мычание»… Понимаешь?

– Наверное, хотя… Я ведь ничего этого не видела.

– Некоторым нравится. Многим. Да почти всем. А мне нет.

– А что ж ты хочешь делать?.. Вообще – в жизни.

Роберт помолчал, немного качнулся на ходу, толкнув меня. Теперь было видно, что он все-таки пьян. Возможно, чтобы опьянеть, кроме пол-литра чачи, ему нужны были какие-то дополнительные ощущения.

– Извини, – сказал он.

– Да ладно… Ты ничего, в порядке?

– Не бойся, я в порядке… Вот еще… американский разговорчик. «Ты о’кей?» – «Я о’кей. А ты о’кей?» – «Я тоже о’кей» – «Тогда о’кей!» Думаю, ничего.

– Что – ничего?

– Ничего не хочу я в этой жизни делать. Я – типа Печорина с Онегиным. И с Обломовым до кучи.

– У тебя просто… несчастье. Вот ты и говоришь так.

– Да нет. Я – сдулся. Тебе сколько, восемнадцать?

– Да.

– А мне двадцать два. Ерунда, конечно. Не возраст. Но я уже все. Я знаю, что все. Заканчиваю вот МГИМО. Возьмут меня клерком в МИД. Потом пошлют в посольство какой-нибудь республики Свазиленд. Через пять лет из Свазиленда переведут в Танзанию. Из Танзании – в Буркина-Фасо. Карьеру можно закончить послом, например, в Малайзии. Все.

– Так это же интересно! Мир посмотреть. Я бы…

– Да видел я его, этот мир… Только и интересного: под водой и когда дорожку кекса схаваешь. Шучу.

Мы подошли к шоссе, и он стал, слегка покачиваясь, голосовать. Сразу подъехал «запорожец». Роберт махнул рукой. По ходу движения. Дескать: проезжай дядя. Дядя все-таки притормозил, высунулся в окошко, крикнул злобно, точно делая одолжение:

– Ну? Куда?

– В Копенгаген, – ответил Роберт.

Шофер с ненавистью посмотрел на Роберта, потом – на меня, мотнул головой, процедил: «Ш-ш-шалавы!» – и, тарахтя, как трактор, уехал.

– Там, в этой барокамере, даже не поговоришь, – сказал Роберт.

Остановилась старая «Волга». Шофер «Волги» был похож на маленькую ссохшуюся лысую обезьянку. Испуганно-затравленную. Как будто на ней все время ставят опыты и она каждый раз ждет очередного. Обезьянка ничего не сказала, только вопросительно-испуганно посмотрела на Роберта.

– Фрунзенская, – сказал Роберт.

– Метро? – с ужасом спросила обезьянка высоким тенором.

– Рядом. Фрунзенская набережная, 12…

Обезьянка отчаянно размышляла, глядя отчего-то на меня.

– Это где «Фитиль»?

– Почти.

Обезьянка думала, приоткрыв свой серый ротик.

– Поехали. Не обижу, – сказал Роберт.

Обезьянка глубоко вздохнула:

– Садитесь.

Мы сели на заднее сиденье. Поехали. Почти совсем стемнело. Шофер молчал, иногда тяжело вздыхая, мы тоже молчали. На въезде в Москву шофер спросил:

– Я заправлюсь?

– Конечно, – сказал Роберт.

На заправке шофер вышел. Роберт посмотрел на меня, взял меня за руку:

– Ты очень хороший человек, Дуся. Ты сама не знаешь, какой ты хороший человек. Редкий человек.

Я видела, что глаза у него влажные. Он медленно поднес мою руку, левую, к губам и поцеловал ее. Косточку безымянного пальца. Зажал косточку между горячими губами и несколько секунд не отпускал. Потом посмотрел мне в глаза и улыбнулся.

– Спасибо, – прошептала я и заплакала.

Больше никто и никогда не целовал мне руки.

Глава 15. Ад любви, или Пошел ты в Ацтлан

Через полчаса мы с Робертом приехали к нему домой. Фрунзенская набережная, 12. Квартира 39. Шестой этаж. Замечательная квартира. Сталинская (с высокими потолками и антикварной мебелью). И я осталась жить в этой квартире. Так захотел Роберт. И прожила там полгода, даже больше.

Далее – пунктиром, потому что подробности мучительны.

Я не знаю, как назвать эти полгода. Можно назвать их настоящей любовью, можно – безумием, можно – адом. Тут нужен какой-то китчевый ход. Например, «Ад любви». Хорошее название для плохого женского любовного романа или латиноамериканского сериала. Странно, если оно еще не использовано. Дарю.

И тем не менее это был настоящий ад любви. Или любовный ад.

Никогда больше я не встречала такого умного человека, как Роберт. К тому же он был невероятно добр и щедр (прямое следствие настоящего мужского ума). Почему он выбрал меня? Не знаю. Он все время повторял, что я – его единственная «другиня». И он меня любил, я это знаю. В его мире была тьма всяческих грудоного-попоглазых моделей, которые буквально висли на «Робике». Среди них были и совсем не глупые. И даже не хищные. Вообще из этих глянцевых кобылок, если их, конечно, не заносит в свободный полет где-нибудь в модельном или шоу-бизнесе, получаются классические мамашки-люкс. Труженицы подорванного генофонда. Все российские фитнесы сейчас забиты этими минимум двухдетными тридцатилетними красотками при солидных мужьях. Они рожают некрасивым толстым папам симпатичных здоровых детишек, и это правильно. В нашей деревне это называли «ремешок к веревочке». Богатые женятся на бедных. Для равновесия. Или некрасивые на красивых. Или глупые на умных.

Роберт был со всеми подчеркнуто корректен и дружелюбен. С моделями тоже. Но ни с кем не откровенничал, кроме меня. У него было море приятелей и очень мало друзей. Я была его женой и другом. Это были самые счастливые минуты, когда вечерами мы сидели на кухне, пили чай и говорили. Но такие минуты выпадали редко. Очень редко.

Уже через неделю после нашей совместной жизни я окончательно поняла, что у Роберта, как говорят столь ненавидимые Робертом американцы, «есть проблемы». И проблемы эти росли, как снежный ком. Водка, трава и кокаин – эти цветочки уже были позади. То есть они просто были как данность. С ними Роберт периодически завязывал на несколько дней. Это, как известно, называется «площадка». Во время площадок и случалось наше мирное кухонное счастье. Роберт светлел. От него шло сияние. Тихое, как питерские белые ночи. Родители его, кстати, были родом из Ленинграда. Он вообще напоминал в эти дни то ли Алешу Карамазова, то ли Левина. Господи, как же я его любила в эти дни!

Но потом в жизнь опять вползали наркотики. Деньги у нас были. Из Америки мать присылала ему по полторы тысячи долларов в месяц. Для 1993-го полторы штуки гринá – это было состояние. Я тоже подрабатывала, как могла.

Роберт получил диплом, и его распределили, как он и предсказывал, в МИД.

Я закончила 2-й курс.

Шло лето. Шло, как фильм. Как мелодрама, переходящая в психологический триллер. В конце июня в его (а значит – косвенно – и в моей) жизни появился героин. Потом героин ушел, но – вернулся. Потому что он не может не вернуться. К концу лета что-то щелкнуло окончательно. Это выразилось в следующем.

Роберт никогда не употреблял наркотики при мне. Ему было стыдно. Он куда-то уходил, и я ждала. Часами глядела в окно. В ужасе: каким он придет? Или – каким его привезут? Он мог прийти совершенно трезвым, с пакетом продуктов и бутылкой хорошего вина. И тогда наступало счастье. А могло случиться все по-другому…

Один раз я простояла у окна шесть часов. Не отходя. И все шесть часов сердце билось, как сумасшедшее. Оно даже не билось, а как-то отчаянно хлюпало, или всхлипывало, с хрипом. Телефон был отключен: чинили проводку в доме. В эту ночь он вообще не пришел. Его привезли утром. Сеня и еще один его приятель, врач. Буквально внесли на руках в квартиру, положили на диван. У Роберта был нос в крови. Он все время дергал левой ногой, закатывал глаза и что-то бормотал. Это был почти передоз. Но все обошлось. Затем последовала площадка. Тихое счастье. Любовь и восторг перед этим человеком. И жалость к нему. И – все заново. Но теперь он стал нюхать кокаин дома. Кололся тоже дома. Это был звонок. Если не с того света, то откуда-то из виртуального свыше. Затем – новая площадка. И опять… И все те же разговоры про окончательную завязку. И срывы. И часовые стояния у окна. И обрывание телефонов.

Появились серьезные проблемы с деньгами. Их стало не хватать. Роберт стал продавать вещи.

Во время завязок он все реже бывал просветленным и тихим. Ему становилось скучно. Потом скука переходила в тоску, тоска – в озлобление, озлобление – в срыв. И все равно случались упоительные дни, часы и минуты. Тем более пронзительные, чем ужаснее была жизнь вообще.

В сентябре у меня началась учеба. Но учеба, разумеется, не шла. Жизнь стала перманентным кошмаром. Вернее – чередованием кошмара и его ожидания. Я уже не знала, что лучше. Стала появляться мысль: уйти. Роберт упорно саморазрушался. Я никогда не думала, что это может происходить так быстро. Я видела, как спиваются и бомжеют наши деревенские мужики, например, но на это уходило лет восемь – десять, не меньше. Тут же словно шла ускоренная съемка.

Ближе к концу октября, вечером, выпал первый снег. Я помню этот вечер. Роберта не было уже два дня. Двое суток я почти не спала. Окно, телефон, слезы на кухне. И все по новой. Днем я все-таки заснула и проснулась в наступающих сумерках. Подошла к окну: первый в этом году снег шел большими торжественными, какими-то органными, что ли, хлопьями. Тишина. И в доме, и во дворе. Я опустила глаза вниз и увидела сквозь густой снегопад, что к подъезду идет Роберт. Идет твердым неторопливым шагом. Роберт поднял голову, увидел меня и помахал рукой. Я тоже помахала. Открыла дверь, села за стол в кухне и стала ждать. Так. Очередная завязка. Пару дней покоя. Хоть бы позвонил. Нет. Я уйду. Прямо сейчас. Это не жизнь. Пусть полгода или год я промучаюсь без него, как мучилась с ним. Все пройдет. Решено.

Роберт зашел на кухню. Он был совершенно трезв и спокоен. Даже что-то брезжило от того прошлого его света.

– Дуся, – сказал он тихо и глухо. За эти полгода голос у него стал совсем глухой. И слегка словно бы шершавый.

– Да.

– Теперь я точно завязал.

Я устало вздохнула, отвернулась.

– Я понимаю, что ты не веришь, но это так. Я… меня посылают… В Латинскую Америку. У меня ведь испанский первый. Скорее всего, в Мексику. Через неделю.

Вот все и решилось.

– Тебя я смогу взять туда через год. Там такие правила.

Вот и хорошо. Завязать он уже не сможет. А может, и завяжет. Это уже не важно. Мексика – это что? Сомбреро, кажется. Кактусы. А я как-нибудь перемучаюсь.

– Поздравляю.

– Зачем ты так? Ты мне не веришь? Пойдем подадим заявку прямо сейчас. Распишемся. А потом ты приедешь ко мне. Через год. Год – это недолго.

Еще – текила. Ацтеки и майя. Высокогорный город Мехико. Бесаме мучо. Сикейрос. Все. Больше ничего не помню. А! Еще мифический город Ацтлан. Вот и пошел ты в свой Ацтлан.

– Нет.

– Почему?

– Через год и посмотрим.

Я встала и начала собирать вещи.

– Ты куда?

– В общежитие.

Он схватил меня за запястья. Руки у него были мокрые и холодные.

– Дуся!

– Все. Решено, – сказала я и силой вывернула его ладони из своих запястий. Круговым движением в сторону большого пальца. Я хорошо выучила это движение.

Я собралась быстро, минут за пятнадцать. Роберт мне не мешал. Он сидел на кухне.

Когда я собралась, я зашла на кухню, чтобы попрощаться. Нормально, честно, по-человечески. Но нормально не удалось. Роберт сидел за столом. Перед ним стояла бутылка водки. Налито полстакана. Или половина выпита, не знаю. На столе – дорожка кокса. Трубочку он держал в руке. Наизготове. Наверное, я ему помешала. Он посмотрел на меня, усмехнулся. Иронично сделал туда-сюда ладошкой и, наклоняясь к столу, поднес трубочку к носу. Я сказала громко и отчетливо:

– Прощай.

Он не ответил.

Я вернулась в общежитие. Легла на свою кровать. В общаге мы до весны жили все с той же Юлдуз, с которой поступали. Юлдуз сейчас не было. Сразу же после поступления она ушла в хороший, конкретный загул. Спала со всеми подряд. Потом для удобства сняла квартиру. Койко-место в общежитии зарезервировала за собой. На всякий случай. А каждую сессию, чтобы ее не отчислили, проплачивали узбекские родственники.

Я заснула быстро и глубоко. Но ночью проснулась от рези в животе. Я знала эту резь. Она появилась с неделю назад. Затем я опять заснула.

Утром резь повторилась. После второй лекции я сбежала с семинара по экономической географии и пошла к знакомому гинекологу, Артуру Петровичу.

Целый день я скиталась по кабинетам. Надтреснувший белый кафель, гулкое цоканье использованных инструментов, больничная стерильная вонь. Уже под вечер Артур Петрович, внимательно разглядывая свои ногти, сказал:

– Значит, так. Вы – беременны. Но необходимо сделать аборт.

– Почему?

– В лучшем случае или все равно придется провоцировать выкидыш позднее, или ребенок родится мертвым. А в худшем… Он выживет. Но… лучше бы ему совсем… не родиться. Патология плода вопиющая. Ребенок будет… Это может быть все что угодно. Даже лучше не говорить – что. Вы понимаете? Извините, но это правда. Шансов никаких. Вы ведь не замужем?

– Нет.

– А ваш… друг. Он… не болен?

– Он наркоман.

Артур Петрович быстро и воровато покосился мне в левый глаз, вдохнул и выдохнул носом. Вдох получился баритональным, выдох – типа фальцета.

– В общем, очень похоже… Хотя, может быть, дело и не в наркомании. Как же вы так, Дусенька… Бог его знает, что за времена. – В его голосе звучало неподдельное сострадание. – Впрочем, думаю, бесплодия у вас не будет. Вы сможете рожать. Потом у вас вообще практически идеальная материнская конституция. Так что – не расстраивайтесь. Все впереди.

На следующий день я сделала аборт. Потом несколько дней тупо лежала в общежитии на кровати. Я испытывала полную апатию. Никакого интереса к жизни. От Роберта осталось только ощущение холодных и мокрых ладоней на запястьях. Больше ничего. А, нет. Еще – слово «Ацтлан». Каждые полчаса я вытирала запястья простыней, чтобы отделаться от этого ощущения и повторяла: «Не Ацтлан, не Ацтлан…»

Несколько раз я заходила в университет на лекции. Ничего не понимала и уходила. Прошел ноябрь, потом декабрь. Началась сессия. Я просто забыла, что она началась. Вспомнив, пришла на один из экзаменов, взяла билет. Прочитала. Положила назад. Молча вышла.

– Русакова! – крикнул преподаватель.

– Прощайте, – ответила я, не оборачиваясь.

Глава 16. Второй первый снег

Уже почти совсем стемнело. Я поймала себя на том, что не знаю, сколько уже стою здесь, напротив того самого подъезда. Фрунзенская, 12. Помню, что я шла по Тимура Фрунзе, когда еще не стемнело, только смеркалось, и лужи были матово-ртутные, какие-то медицинские, что ли. А теперь лужи черные и мерцают, как мудрые глаза.

Вдруг совершенно неожиданно, мощно и без предупреждения, пошел густой крупный снег. Я даже немного испугалась, насколько он пошел неожиданно. А главное – совершенно беззвучно. Сразу, огромными хлопьями. Я подставила ладонь, и на нее одновременно упало несколько аляповатых мохнатых и совсем нехолодных, почти теплых, снежинок. Они были похожи на свалявшиеся хлопья тополиного пуха. Снежинки умерли почти мгновенно, и на мокрую ладонь жадно, торопливо и как-то предсмертно-весело падали все новые и новые, как будто соревнуясь, кто первым растает. «Как наши мужики! – почему-то подумала я. – Как Роберт».

Я подошла к подъезду и набрала код. Код не работал: он явно сменился. Или сломался. Но дверь была закрыта. Я достала мобильный и набрала номер, который не забыла.

К телефону долго никто не подходил, потом ответил сонно-усталый женский голос:

– Слушаю.

– Здравствуйте. Извините, пожалуйста. Я… Меня зовут Евдокия Русакова. Я хотела бы узнать… Узнать о Роберте Двинском… Если это возможно, – добавила я.

Трубка молчала.

– Я, собственно говоря, здесь, у подъезда. Я не знаю кода… Я здесь случайно. Я, понимаете ли, только что приехала в Москву, много лет не была… и вот… попала на улицу Тимура Фрунзе. А это близко. Я…

Трубка мокротно кашлянула и сказала:

– Наберите: 7 потом 39 и нажмите «ключ». – И опять мокротно-тягучий кашель.

– Ясно.

– И поднимайтесь.

– Хорошо.

Я набрала код и вошла в подъезд. Лифт новый. Он стоял внизу. Приличный лифт. Только на двери нацарапано: «Леха – нитрат». Грамотно, с тире.

Шестой этаж. Стены перекрашены. Из салатово-зеленых они стали ядовито-голубыми. Раньше было похоже на больницу, а теперь – на отделение милиции. Дверь та же, коричневый драный дерматин в лопнувших перетяжках. Никакой ностальгии. Даже странно. Чувство брезгливой жалости. Переходящей в скуку.

Я позвонила. И звонок тот же. Двойной динь-динь. Первый динь – вопросительный, второй – повествовательный. Пахло на этаже то ли хвойным освежителем воздуха, то ли воском.

Дверь открыла женщина. Выше меня ростом, явно старше, худая, но с сильно подпухшим и словно заспанным лицом, какое бывает у бомжих со средним стажем. При этом лицо у женщины было умное, даже с чертами какого-то аристократизма и недавно ушедшей красоты. Есть что-то неуловимо знакомое. В бомжах и бомжихах мне все время чудится что-то знакомое. В бездомных собаках тоже. На плечах – темно-коричневый платок.

– Проходите, – сказала она. У нее не было двух или трех зубов.

Я зашла в прихожую. Остановилась. Женщина в упор посмотрела на меня:

– Вы меня, конечно, не узнаете?

– Нет, – ответила я. – Извините, нет. Что-то есть, но…

– А вот я вас узнаю́. Мы несколько раз встречались летом 93-го. Я – Анна Кайль. Не помните такую?

– О Господи!

– Что, так уж сильно изменилась? – никакой горечи или упрека в ее вопросе не было, только усталое, застарелое ехидство. Ехидство скорее по отношению к себе.

– Да нет…

Анна Кайль! Конечно, помню. Красотка Аннет, одна из тех моделей-хохотушек, которые висли на Роберте. Вообще другой человек.

– Я вспомнила, – сказала я. – Мы ведь были, кажется, на «ты».

– Были. Проходи.

Мы зашли в столовую. Из мебели здесь почти ничего не осталось. Только стол, два стула и несколько книжных полок. Грязно. Какие-то коробки и тряпки. Я думала, что зайду в квартиру и разрыдаюсь. Нет, черт ее побери, никакой ностальгии, боли или что там полагается…

– Садись.

Я села на стул.

– Выпьешь?

– Да нет, спасибо.

– А за помин души?

Все-таки… В общем, я так и думала.

– Давно это случилось?

– Вчера было сорок дней. Ну, выпьешь?

– Выпью.

Анна вышла на кухню, принесла недопитую бутылку водки, два грязных, кажется, в пиве, пластиковых стакана и яблоко.

– Извини, закусить больше нечем.

– Ничего.

Она разлила водку. Яблоко по конституции напоминало моченое. Разница – как между Анной 93-го и нынешней. Я заметила, что руки у нее крупно трясутся. Да и трудно было не заметить.

– Вчера поминали, – сказала Анна, заметив мой взгляд. – И сегодня тоже. До утра почти. Потом все и разошлись, а я спать легла. Только проснулась.

– Я тебя разбудила?

– Да. Но это хорошо. Пора. И есть с кем опохмелиться. Ну, упокой его душу грешную.

– Земля пухом.

Водка теплая и дешевая. Сладковатая – мученая. Я поморщилась, укусила яблоко, которое протянула мне Анна.

– Что, дихлофос? Ты, наверное, другие напитки пьешь?

– Да нет. Я не избалованная.

– А вот я сначала была избалованная, что твоя Мальвина, а потом… опростилась. Типа Толстого. По второй?

– Нет, я не буду.

– Как хочешь.

Она, не морщась, выпила вторую; выдохнула носом, хрустнула яблоком.

– Вроде оттягивает… В общем, рассказываю. Вкратце. Когда ты от него ушла, он на несколько дней съехал вконкретную. Потом вынырнул. Мексику ему тогда отложили на месяц. Ну, он то-се… Завязал, чтобы поехать. Тут я подвернулась. Мне он нравился, ты же знаешь. Когда трезвый. В общем, мы, типа, сошлись. Потом он уехал в Мексику и мне писал. А я ему. Потом он позвал меня, ну я и поехала. Оформили, типа, отношения. Год как бы прожили в Мексике.

– Как там, в Мексике?

– Жарко. Текила эта… типа самогона из картошки. Терпеть не могу. Из Мексики нас перевели, не поверишь, в Гондурас. Ему как сообщили про Гондурас, он сразу как бы сказал: «В Гондурасе – сорвусь». Ну вот. Жили мы в Гондурасе сколько?.. Два года. Он там пил, конечно. Там все пили. А что еще делать в этом долбамудском Гондурасе? Романы, типа, писать? «Гондурас разбушевался»?.. Вилла, десять человек, нос к носу с утра до вечера. Повеситься можно от скуки.

– Съездить куда-нибудь можно.

– Да ездили мы. А куда ездить? На пикник? А что на пикнике? Все то же самое. Шашлык, бухло. Два года, правда, он без наркотиков продержался. Я допью?

– А нужно?

– Нужно.

Она допила бутылку. Немного раскраснелась. Пятнами. В оживившемся и посветлевшем немного лице размыто, но осязаемо проступили черты той Анны Кайль.

– Один раз он упился совсем, и в самом центре этой… Тегусигальпы… названия у них там… матерные какие-то, морду кому-то набил. А этот кто-то оказался кем-то. Понимаешь? Каким-то, типа, местным козырным фикусом. Ну и пошло. Его отозвали. Вернули в Москву. Дали что-то вроде испытательного срока. Еще полтора года мы жили черт знает как. Еле-еле выкарабкались из очередного дауна. Жуть была какая-то. Там опять героин вернулся. А герыч, ты знаешь, – жесть еще та. В конце концов послали нас в Монголию. Это такая ссылка. Бывает еще совсем… Черная Африка. Но Монголия не лучше. Помню только: пыль, мухи и баранина. Все бараниной пахнет. Даже анаша. Куришь – как жир бараний сосешь. Ужас. Почти до 2002-го дотянули – и все. Вернулись. Робика как бы уволили.

Она приподняла бутылку, поболтала ею туда-сюда.

– Надо бы добавить. У тебя немного денег нет?

– Есть.

– Дай взаймы.

– Да я тебе и так могу дать, без взаймы, только ведь ты напьешься…

– А я по-всякому напьюсь. Дай взаймы. У меня у соседа всегда есть.

Я достала несколько тысячных купюр. Наверное, штук шесть или семь.

– Держи.

– Ишь ты! – оживилась Анна, потом с еврейским акцентом, по-дилетантски переходящим в грузинский, добавила:

– Ваша фамилия, случайно, не «Абрамович»?

– Кстати, про Сеню ничего не знаешь? – спросила я.

– Про Вайзен… этого. Как его, блин …штока? Он как бы уехал. Давно уже. Давно уже.

– Куда?

– Точно трудно сказать. Гражданин мира. Гражданин мира. Швейцария, Израиль, США. Израиль – меньше всего. В Москву иногда приезжает.

– Чем занимается?

– Бизнес. А какой – не знаю. Драгоценности, что ли… Мне по барабану. Я сейчас.

Она вышла. Я слышала, как звякнул звонок, потом – какое-то бу-бу-бу. Пока Анны не было, я смотрела в окно. Снег шел стеной. Как белый пенный водопад на черном фоне. Тихо и державно. Анна вернулась с бутылкой. Этикетка – вроде рекламы покемонов. Сразу налила, выпила:

– Тебе не предлагаю.

– Что ж ты такое пойло взяла? Денег, что ли, мало?

– Все – из одной бочки. Ну вот. Как я с ним жила – не понимаю. Любила я как бы его. Ты меня понимаешь. Ты сама его любила. Я знаю. Говорят обычно: влюбилась как кошка. А я – как мышка. Даже нет, не так… Он ведь был… не знаю, как сказать… типа удава. Да, типа удава. Я его ненавидела временами страшно. Страшно. Думала – убью. Убью, думала… У тебя такое бывало с ним?

– Бывало.

– Вот и у меня бывало. А потом он придет нормальный. Спокойный такой. Посмотрит в глаза – как Каа на бандерлога. И все. И опять ты пропала. Ни воли, ни мнения. Таешь, как шоколадка на батарее, течешь куда-то вниз… б… дь, как Ниагара. Нет тебя. А это разве не счастье? Как эта дура-то поет: «Же-енское сча-астье…». Как там? Пошлятина, а ведь правда. Нет?

– Не знаю.

– Ты просто другая. У тебя есть стержень. А у меня нет никакого стержня. Мог бы мне достаться и какой-нибудь другой удав. «Чтоб не пил, не курил…» И все бы сложилось иначе. Будь здорова.

Она еще выпила. Пятна у нее на лице пошли причудливыми разводами и стали малиновыми. Сползли на шею и ключицы.

– А я и не жалею. Жизнь у меня вышла буйная. Хоть «Войну и мир» пиши. В Гондурасе вон была… А ты – нет.

– Что было после 2002-то?

– Да все то же самое. Приехала его мать из Штатов. Глянула на наши… алко-нарко… экзерсисы, в обмороке тут полежала. Вот на этом самом диване. Предложила сыночку полечиться в Штатах у каких-то там всемирно известных наркологов. Он собирался одно время, но не поехал. Не поехал.

– Почему?

– Некогда. То ломки, то торч. Здоровый он был, Робик. В отца. Другой бы еще в конце девяностых остопырился. Он еще, извини за интим, как мужик года до 2003–2004-го был то и дело ничего. Откуда, казалось бы? Нет. Глядишь, шишка тут как тут. Чудеса.

Голос у Анны немного поплыл. Она еще выпила.

– А у тебя с ним… ну, это… как было?

– Как у всех.

– А. Не хочешь, значит, с бомжихой откровенничать.

– Перестань.

Анна явно поплыла. У нее появилась какая-то косая собачья ухмылочка:

– Что «перестань»? А я с ним… М-м-м… Я те как баба бабе… Оч-ч-чень даже… Он обычно любил сзади… Знаешь так…

– Слушай, а умер он от чего? От передоза?

– От передоза. От передоза. Как и полагается, от педе… пе-ре-до-за. Серд-сердце остановилось. Р-р-раз – и все…

Анна мотнула головой, икнула, всхлипнула:

– Знаешь, как я его… Любила! Боше, типа, всех. Боше всех. У нас, знаешь, какая любовь была! Великая! Вот какая. Ты вот его бросила, а я… что сделала? Правильно! Про-бод-по-до-бра-ла! Вот. Давай выпьем.

– Ладно, я пошла.

– Ну и иди!

– Прощай.

– Ну и иди! Думаешь, он про тебя хоть вот сто-леч-ка вспоминал? Ни-хи-ра он про тебя не вспоминал, мой Робик. Ясно?!

– Ясно. Прощай.

Я пошла к выходу. Анна еще продолжала орать мне в спину:

– Он меня любил, а не тебя. Вот так! Сука! Толстая, бер-бесер-бессердечная сука! Иди отсюда! И больше не приходи!.. Жирная деревенская тварь! Корова безмозглая. Иди отсюда!

Я хлопнула дверью. Спустилась по лестнице вниз. Снег шел такой же густой. Жизнь, снег… Снег, судьба… Покой, снег…

Я медленно вернулась в свой новый дом. Села у окна, прямо в мокрой от снега куртке и с мокрыми от снега волосами. Открыла окно. Пахнуло сладким, как младенческая кожа, снегом. Закрыла окно. Стала смотреть на снег. Начало и конец. Жизнь и смерть. Прощай и здравствуй. Вот они: простые, ясные и единственно верные слова.

Зазвонил мобильник.

Я посмотрела на номер. Там высвечивалось: «Гад Т.Т.».

Глава 17. Редко судьба стреляет метко

– Добрый вечер, Евдокия Ивановна. Вы еще не спите? Не разбудил?

– Нет, Тимур Тимурович, не разбудили. Здравствуйте.

Пауза. Какая-то хорошая пауза. Вроде взаимной неловкости между людьми, которые симпатичны друг другу. Нет-нет, это мне показалось. Это его обычная манера.

– Устроились?

– Да, спасибо. Как… ваше здоровье?

– Мое… хорошо. Через пару дней выпишут. Спасибо…

Он явно что-то хотел сказать, но не сказал. Мне стало как-то не по себе:

– Тимур Тимурович, мне… Я очень виновата…

– Перестаньте, Евдокия… Ивановна. Все отлично. Как вам ваша новая квартира? Приемлемо?

– Замечательно…

Тимур Тимурыч заговорил даже как-то быстрее обычного:

– Ну вот и хорошо. Завтра утром с вами свяжется Алла. Есть дело… Ответственное. Я, честно говоря, думал, что все начнется где-то через неделю. Но все закрутилось быстрее. В общем, готовьтесь к интересной жизни. Выспитесь как следует. Хорошо?

– Хорошо.

Опять пауза.

– Ну вот и ладно. Очень рад был вас слышать.

– Я тоже.

– Всего доброго.

– Всего доброго.

Я поймала себя на том, что улыбаюсь. Вот дура.

Я приняла душ, легла в чистую свежезастеленную кровать. Опять улыбаясь. Снег все шел. Я закрыла глаза. И сразу – увидела Кресты. Вернее, дорогу, ведущую от Крестов к погосту и дальше – к тракту. Пыльная июльская дорога. Кругом жирное разнотравье, густо, мясисто зудящее насекомыми. Истома. Сладкая, улыбчивая нега. Жара. Я вся влажная. Я сижу в высокой траве, обхватив ноги, подбородок на коленках, смотрю на дорогу, по которой проходят люди, не замечая меня. Идут из Крестов – в сторону погоста. Это все крестовцы. Вон идет Степанида Нычкина. Высокая, худая, синеглазая. Интересно, сколько ей сейчас?.. Вроде молодая совсем. Ты ведь, баба Стеша, умерла в 98-м. А родилась-то в каком? В 10-м? А мне сколько? Я посмотрела на свои сандалии. Красные, это те самые, которые мне мама купила, когда я пошла в школу. Сандалии совсем новые. Вон даже натерли мизинец. Ой, какой он маленький и розовый, мой мизинец!.. Смешной. А на ногах разве бывают мизинцы? Или только на руках? Стоп. Значит, мне семь лет. А родилась я в каком? В 75-м. Значит, сейчас 82-й. Конечно. Еще у меня закладка с мишкой олимпийским была. Я помню. А Степаниде Федоровне, значит, 72 года. А умрет она в 98-м. 98 минус 72, это будет… нет, не так… Я совсем дура. 98 надо минус 82 – получится 16. Ей еще жить целых 16 лет. Крикнуть ей об этом? Нет, лучше не буду… А вот идет мой брат, Петя. С ранцем, хлеб жует. Значит, ты еще не разбился? Нет, конечно. Тебе, Петя, еще жить целых четыре года. Ты еще целых четыре класса закончишь. А зачем, если ты умрешь?.. Не понимаю. Идет, жует хлеб и ничего не знает… Странно. Ой! Баба Дуся идет. С сумкой. Из магазина. Наверное, несет ванильные сухари и чай зеленый, грузинский, в брикетах. На торф похож. Ты тоже умрешь не скоро. Ты в один год со Степанидой Федоровной уйдешь. В 98-м. Хорошо, что вы все еще не умерли. Подождите… Или вы – умерли? Не понимаю! Откуда же я знаю, что вы умрете?! Что-то я запуталась. Мне всего семь лет, а я уже знаю, что вы умрете и когда. Откуда? Кто-то мне рассказал, а кто – не помню. Странно, странно… А может, это я уже умерла и поэтому все знаю? Кто умер – они ведь все знают. А чего ж я тогда тут сижу? Мертвые так вот в траве и особенно в сандалиях не сидят. Они все на погосте должны быть. В гробах и без сандалий. Вон еще кто-то идет, не разгляжу кто. Я сделала пальцами китайские глаза, чтобы резче видеть. Я всегда так в классе делаю, когда не вижу, что написано на доске. Какой-то молодой человек, в хорошем костюме, лет девятнадцати, наверное. Не крестовец. С черной папкой под мышкой. Он подходил все ближе. И лицо его я уже видела отчетливо. Знакомое лицо, но не помню кто. Надо бы спросить. Нет, нельзя. Говорят, мертвых спугнешь, если спросишь у них что-нибудь. Они любят безмолвие. А этот тоже должен быть мертвым, ведь те все были мертвые. Молодой человек остановился, посмотрел в мою сторону. Я вдавила голову в колени. Нет, не заметил. Он стоял словно бы в нерешительности. Или в задумчивости. Я заметила, что на дороге лежит ржавая труба. Перпендикулярно дороге. Я помню эту трубу. Она здесь всегда лежит. Двадцать сантиметров в диаметре. На нее, кстати, Петя, мой брат, наехал ночью и разбился насмерть. Молодой человек стоял около трубы, словно бы не решаясь ее переступить. Потом он медленно занес ногу над трубой, поставил ее на трубу, положил на колено папку и так опять продолжал стоять, задумавшись. Интересно, о чем он думает? Жалко, нельзя спросить. А затем он быстро снял ногу с трубы и пошел обратно. Кто же это такой? Насекомые вдруг стихли. Я почувствовала, что со стороны погоста дунул прохладный ветер. Я посмотрела на небо. Шла гроза. На горизонте клубилась, как живой моток черных ниток, чернильная туча. Клубилась и ворчала, будто спросонья. Надо уходить. Нет, не уйду, пока не вспомню, кто это такой. Симпатичный юноша. Туча наползала. Теперь она стала расплывающейся чернильной кляксой. Холодно. Небо вдруг лязгнуло. Словно упавший плашмя железный лист. Я вздрогнула и сжалась в комок, изо всех сил обхватив колени. Небо откашлялось и заурчало. Звук – как будто горло кто-то полощет. Кто же это, Господи! Помоги! Кто? Не помню. Молния ударила, как мне показалось, метрах в пятнадцати от меня. Раздался звук, словно кто-то сухо-предсмертно икнул. В большой гулкой пещере. Пару секунд удивительно приятной, объемной, какой-то черно-фетровой тишины – и небо над самой моей головой оглушительно лязгнуло с ненавистью. В голове прояснилось: «Редко, редко, редко судьба стреляет метко, метко, метко…» Боже мой! Это же Вадим! Тимура Тимурыча сын. Что он тут делал? Опять гром, только похожий на звон. Я посмотрела вверх: туча уходила боком, ее чернильное пятно стремительно перетекало по небу в сторону погоста. Там было черным-черно, и уже валилась сверху серо-мутная пелена дождя. А надо мной было синее небо. Почему Вадим?.. Гром зазвенел, но уже далеко и нестрашно. Только это не гром, а телефон.

Я проснулась. Было светло. Я лежала сжавшись в комок на кровати. От холода. Окно было открыто. Телефон звонил. Я вскочила, быстро закрыла окно, заметила, что день ясный и морозный, сняла трубку.

– Алло!

Это была Алла.

– Привет, Ал.

– Спишь?

– Да. То есть уже нет.

– Я тебе уже полчаса дозваниваюсь. Давай, поднимайся, соня. Ты уже двенадцать часов проспала. Через два часа будь в офисе. Успеешь?

– Успею… Слушай…

– Что?

– У Тимура ведь сын есть, да?..

Алла помолчала.

– Есть. Ты ведь его видела. А что?

– Да так. Он мне тут чего-то снился. Ни с того ни с сего. Странный сон какой-то… Ладно, это я так… с пересыпу…

– Да, Дусь, не зря тебя Тимур на службу взял.

– При чем тут?..

– Ты – интуит, вот при чем. Сон-то небось мистический? С достоевщинкой? В общем, так: когда была перестрелка, ранили не только Тимура, но и Вадика. Он с ним был. Причем ранили очень серьезно. Он все это время был на грани, без сознания. Большие были сомнения насчет того, будет он жить или нет. Тимур измучился. Жалко его. Честно. Он хороший. С женщинами не повезло, а тут еще сын… Ну а этой ночью, после кризиса, Вадим пришел в себя. Теперь жить будет. Консилиум был утром. Пришли к выводу, что он идет на поправку. Тимур – как новый пятак. Даже смешно на него смотреть. Я сегодня была у него. А ты, значит, интуичила всю ночь?

– Да, наверное… Мне Тимур звонил вчера…

– Я знаю. Он вчера и мне звонил, и еще… разным людям. Предчувствовал, что ли… А тебе он не зря позвонил, нет, не зря. А тебе что снилось-то?

– Ой, Ал… Мне снились те, кто умерли. Ну, из наших, Крестовских. Они ведь почти все умерли. Они по дороге шли. Понимаешь? Я сижу и смотрю, как они идут. А Вадим пошел по той же дороге, но остановился. Прямо посередине. Там еще труба была. И назад пошел. А потом была гроза. В общем, глупость.

– Да нет, не глупость… Ой, Дусь, наделаем мы дел… Давай, жду. Через пару часов.

– Ага.

Алла положила трубку. Я посидела, подумала… Потом набрала в памяти мобилы номер: «Гад Т.Т.». Еще посидела в раздумье. Стерла «Гад». Подписала почему-то вместо «Гад»: «Мой». Усмехнулась. Стерла «Мой». Оставила просто «Т.Т.» Потом набрала «Т.Т.» Сосчитала звонки. Один. Два. Три. Четыре. Возьмет или нет? Пять. Шесть. Семь.

– Алло… Евдокия, здравствуйте… Здравствуй… Хорошо? Так можно?

– Здравствуй… Тимур. Я поздравляю… тебя.

– Спасибо.

– Тимур, ты не представляешь… Ведь я так виновата… А тут. Я не знала ничего.

– Да ладно тебе… Я ведь сегодня… Как заново родился. Ты же знаешь.

– Да знаю. Мне сон приснился про твоего Вадика… Я сейчас Алле… Я же не знала… Ой, как я виновата… А сон оказался… Ой. Тимур, все будет хорошо. Вот. А я все сделаю, что надо. Я стараться буду. Вот… Я плашмя лягу…

Я стала плакать. А он молчал в своей трубке. Он там правильно молчал. А я все не могла понять, кто он мне и кто я ему. И почему так все сложилось. Прямо легло. Как дед еще говорил, заподлицо. И все так налаживается. И хочется что-то сделать. Хорошее, доброе.

– Ну, извини, Тимур, что я так…

– Все в порядке, Дуся… Тебя все Дуся зовут, и я буду. Все в порядке. Теперь – все в порядке. Давай работать будем. Работы много. Хорошо?

– Хорошо.

Я приняла душ, позавтракала и пошла в офис.

Глава 18. Экспонаты кунсткамеры

В офисе меня ждала Алла. Рядом с ней сидел сияющий, как клоунский штиблет, Аладдин. Влажный, благостный и с китчево-херувимскими ресницами. Мы облобызались.

Сначала Алла познакомила меня с сотрудниками. Она сказала так: «Начинаем осмотр нашей кунсткамеры». Потом она «кунсткамеру» варьировала с «дурдомом», «паноптикумом», «лепрозорием», «домом скорби», «даун-яслями» и т. п. Но все это по-доброму. Их, сотрудников, собственно говоря, было немного.

Алла, как выяснилось, числилась ассистентом директора, то есть Тимура. Она же выполняла функции главного финансиста.

Я, к моему изумлению, стала заместителем директора и менеджером по пиару в сфере маркетинга и торговли. Про последнее я уже слышала. И все-таки…

– Ал, – сказала я. – Я ж в названии своей должности трех слов не понимаю.

– Это какие такие слова ты не понимаешь?

– «Менеджер», «пиар» и «маркетинг». Догадываюсь, конечно. В общих чертах… На уровне второго курса экономфака. Или пивоторговли в Усть-Муходуйске… Но…

– Зато понимаешь целых пять.

– Это какие?

– «По», «в», «и», да еще «сфера» и «торговля». Да плюс еще два «заместитель» и «директора». Семь. Убедительная победа 7: 3. Коммерция и связь с общественностью – это ты. Все, тема закрыта. Ты – попиар и комик в одном флаконе.

Аладдин оказался тоже заместителем директора. Но по работе с кадрами. Алла пояснила:

– У нас много всяких дочек, внучек и прочего. В смысле – дочерних и внучатых предприятий. Вот пусть твой Оладушек ездит время от времени и инспектирует кадры. Работа достойная. Собственно говоря, особой работы-то и нет. Аладдин – негласно – будет под тобой. Так решил Тимур. Если чего нужно – используй Аладдина. Считай, что он твой зам. Типа пажа. Правильно я говорю, Оладий?

Все это говорилось при Аладдине. Аладдин блаженно жмурился, хитро блестя глазами сквозь ресницы, а потом заорал полушепотом, самозабвенно мотая головой:

– Все сделаю! Для Евдокии – все сделаю! Штопать могу, пылесосы чинить, рвы копать, на амбразуры кидаться, матом ругаться, стриптиз сделать могу. – При этом он сделал развратное лицо и приподнял штанины на коленях, показав белые носки и узкую полоску густоволосатых икр.

– Баш станет бухгалтером. В понедельник, когда приедет.

Оставались еще двое: юрист и программист. Да плюс – шофер, Сергей, тот самый траурный лоб, который занимался вчера моей машиной. Да еще плюс – кухарка, Соня Ли, китаянка.

Юристом в «Трансмеде» работала некто Саша, существо совершенно абстрактного возраста – от 25 до 55. Сначала эта Саша мне очень не понравилась: какого-то мышино-пыльного цвета волосы, такие же глаза, лицо слегка лошадиное, бледное и вроде бы сонное. Рот чуть-чуть приоткрыт. Всегда. То ли дура, то ли флегма, то ли все вместе. Летаргический вурдалак какой-то. Второгодница из лесной школы. Я даже спросила Аллу шепотом в коридоре:

– Ал, а эта Саша, она… блатная, что ли?

– Что, не понравилась тебе Саша? – улыбнулась Алла.

– Да нет, не то чтобы… Просто… Прямо как соя диетическая.

– Ну да, соя… Значит, так. Александра Александровна Приговорова. Хорошая фамилия, правда? Вообще-то она Вышинская по маме, что тоже, согласись, пикантно. Тридцать пять лет. Трое детей. Девочка, мальчик и мальчик. Все трое – от разных. Мужья посланы. Заметь: они посланы ею, а не она ими. Что не байка. Отвечаю. Двое из них вот тут, у фикуса, рыдали при мне, орошая фикус. Умоляли Сашу вернуться в семью. И были посланы. Юрист высшего класса. Мастер спорта по стрельбе. Конным спортом увлекается. Парашютистка. Через месяц у них свадьба с Сергеем.

– Это – с шофером?

– Ну да.

– Ого! Может, он поэтому такой… печальный.

– А ты язва! Нет, Саша – супер. К ней привыкнуть надо, приглядеться, прислушаться и привыкнуть. Перл. Чувство юмора – удивительное. Профессионал – настоящий топ. Погоди. Время пройдет – поймешь.

Аллин прогноз на следующий же день оправдался. С Сашей мы сдружились. И она неоднократно мне помогала мудрыми советами.

Программиста-инженера звали Ваня. Ваня был на вид классическим Ваней: уши – топориком, нос – валеночком, серо-бутылочные большие глаза распахнуты и, кажется, говорят: «Ой, как все в этом мире странно и интересно! Уяй, как суперски все в нем!»

В общем – простота.

Алла, не дожидаясь моих сомнений по поводу Вани, тут же дала мне комментарий. На ушко:

– Иван Мулебякин. Двадцать три года. Закончил Питерский университет. Сам из Сибири, из села… забыла, как называется. Что-то типа Пьянки или Упойки. Как-то так. Можешь у него уточнить. Сначала стал победителем Сибирской олимпиады среди юных программистов. Потом взял золото по России. Поступил по результатам Олимпиады в Питерский университет. Ну, закончил. Экстерном почти. После окончания его звали и в Принстон, и в Гарвард, и на «Сони», и дядюшка Гейтс весточку послал Ване со всякими нежностями, и еще куда-то его тянули, но Тимур его жестко перекупил. Кстати, в мировом рейтинге хакеров, негласном, конечно, он – номер четыре. Взламывает все. У него кличка есть, ее во всем мире знают: «Муля». Эм, ю, эл, джей, эй. Эта «Mulja» на компзащитах всех банков и спецслужб мира стоит. Вроде: «Осторожно, убьет!» Защита стоит, а он все равно ломает. И ничего ему не сделаешь, этому Ване Мулебякину. Вот так вот посмотришь на него: лопоухое недоразумение. Да? А поди ж ты. И, главное, душа человек. Святой, наверное. Ему Тимур знаешь, сколько положил?

– Сколько?

– Сорок тысяч евро.

– В год?

– В месяц, какой год… Квартиру трехкомнатную ему купил. Машину. К машине Ваня вообще не подходит. Потому что в ней компьютера нет. В квартире живет в одной комнате, где компьютер. В другие даже не заглядывает. А деньги в свою деревню переводит. Братьям, сестрам и матери. У него два брата и две сестры. Школу там сейчас строят на Ванины деньги. Детдом в районе. Бывают же люди. Женить его надо. А может, наоборот, – не надо… Ладно, пойдем перекусим. Соня нам сегодня что-то итальянское соорудила. Кстати, про Соню. Она уже давно русская, в третьем, считай поколении. Но кровь у нее забавная. Ты про Чан Кайши слыхала?

– Ну да, конечно.

– Это его правнучка. Готовит – с ума сойдешь. Гран-при у нее был в Париже кулинарный. Ее там Тимур и перекупил. Он вообще любит, чтоб с ним яркая публика работала. Чтоб генеалогия у всех была веселая. У него у самого с этим тоже… забавно.

– Да? Что он – родственник Фрунзе, что ли? Или Гайдара?..

– Тамерлана. Я не шучу.

– Ого! Про тебя, Алл, не спрашиваю…

– А чего про меня спрашивать… Я ж тебе говорила: я ведьма. Потомственная. В шестом поколении – точно. С двух сторон у меня такая дурная наследственность – с русской и с ирландской.

– Ого! Вот ты рыжая-то откуда…

– Точно.

Мы зашли на кухню. Нас встретила Соня, очень красивая девушка. Я что-то читала про фарфоровую кожу у китаянок и про прочее. Действительно: Соня была красива почти неестественной миниатюрно-фарфоровой красотой. Глаз не оторвешь. Ходит такой загадочный фарфоровый иероглиф… Вернее, плавает, парит в пространстве.

– Знакомьтесь, – сказала Алла. – Только скорее, а то есть хочется.

– Соня.

– Дуся.

– Что у нас, Сонь, сегодня?

– Минестроне, лазанья.

– С грибами?

– С грибами.

– Что пить будем? Бардоленцию?

– Как просили.

– Как ты, Дусь, насчет Бардоленции?

– Это что такое? Бордо?

– Нет, Бордо – это Бурдашка. Так Ноздрев говорил. Классика. А это – Бардолино.

– Итальянское?

– Итальянское. Я, Дусь, люблю все простое и итальянское. Не люблю я все эти гребешки в винном соусе. И прочие фуа-гра. Простое деревенское Бардолино, супчик простой и простая лазанья. Щи да каша… А? Как тебе?

– Я – за. Я насчет гребешков – никак не в курсе. И про фуа-гра…

– Кстати, Дусь… о фуа-гра… – Алла оценивающе оглядела меня сверху вниз, а потом сверху вниз. – Ты давно взвешивалась?

– А что?

– А то. Мне кажется, ты похудела. И очень сильно.

Я почти ничего не ела целых два дня. И до этого неделю почти ничего не ела. И в зеркало почти не смотрелась.

– Ну-ка иди сюда! – Алла повела меня за руку через коридор. Мы завернули в одну из комнат. В комнате стояли велотренажер и весы.

– Взвешивайся.

Я встала на весы. По экрану стремительно промчалось стадо каких-то сумасшедших не то девяток, не то восьмерок. И затем как-то помпезно-парадно высветилось: «74».

– Надо же! – вырвалось у меня. – Шесть килограммов скинула!

– Это все нервы… Много, – серьезно сказала Алла. – Слишком. Тебе надо килограмма два-три набавить.

– Зачем?!

Она опять резко потянула меня за руку, так, что я чуть не ухнулась с весов, и подтащила к зеркалу.

– Смотри! Это что за Освенцим?

Я посмотрела на себя. Лицо действительно вытянулось. Овал как-то угловато оквадратился, что ли. Опрямоуголился, провалившись на щеках. Обозначились скулы. Глаза… не то чтобы ввалились: они смотрели как-то испуганно. Как у зэков на фотографиях 30-х годов.

– Это – нормально?! – патетически спросила Алла. И сама ответила: – Нет, это ненормально. Твой нормальный вес, Дусь, равен (минимум) году твоего рождения. 75. Ясно? И еще кило запаса. На случай нервов. А они – будут, это я тебе обещаю. И не обращай ты внимания на эти комплексы. Ты – русская красавица, а не вьетнамский суповой набор. Ты что, хочешь быть ходячей вешалкой? Ходят по подиуму эти ложноножки тридцатикилограммовые. Смотреть тошно. Ты – женщина. Настоящая. В соку и в силе, а все твои женские прелести должны что-то весить. Так что пошли есть.

И она опять потянула меня за руку.

Глава 19. Сталкер – XXI

После обеда мы уединились с Аллой в ее комнате. Сварили кофе. Забрались с ногами на диван.

Вино легко и приятно-монотонно звенело в голове. Похоже на далекий прибой с цикадами. Почему-то из той поездки с Ленкой в Турцию я вынесла именно такое самое сильное впечатление: вечер, море, цикады. Наверное, тогда вспоминалось детство и пионерлагерь «Родничок».

Я закурила свой «Vogue». После третьей затяжки привычный ласковый обруч перехватил голову и, словно пощекотав виски, растворился где-то во лбу.

– Теперь слушай, – сказала Алла. Она курила «Парламент», причем зажимала сигарету между мизинцем и безымянным пальцем. Получалось очень красиво: чуть на бок, с хищно-алым веером маникюра на фоне копны, рыжей, как какая-то древняя, ассирийская, что ли, медь.

– Слушаю.

– Диспозиция в принципе проста. – Алла, затянувшись, помолчала.

– Какая диспозиция?

– Значит, смотри. Пункт первый: есть план строительства, ну, предположим большой свободной экономической зоны.

– Где?

– Это, Дусь, не важно. В России. Собственно говоря, точно еще и не решено – где. И даже не решено – чтó. Это же Россия. Решили, что надо что-то строить, а что именно – недорешили. Чтобы решить – где чтó, нужно еще попереставлять местами всяких политиков, олигахов, министров, губернаторов и прочих кукол. Вопрос «где?», да и «что?» тоже – технический. Это может быть Мордовия, а может – Камчатка. А может – Подмосковье. «Где?» – не вопрос. «Что?» – тоже не вопрос. Может, космодром. А может – олимпийская деревня. Расслабься. Но строиться она будет. Сто пятьдесят процентов. Для начала все это будет стоить миллиардов 20–30 долларов. Так? То есть пункт первый: зоне – быть. Она так условно и называется: «зона». «Сталкер» смотрела?

– Смотрела.

– Тогда рассуждай дальше сама. Зона есть… Ну и…

– Нужен сталкер.

– Умница. Вот ты им, условно говоря, и будешь… В зону надо привести людей. Иначе говоря – тех, кто заплатит. Или вернее: найдет тех, кто захочет заплатить. Ясно, что наше доблестное государство вложится в зону неслабо. Ясно и другое: желающих вложиться в зону помимо государства более чем достаточно по всему миру. Но все эти желающие хотят не просто вложиться, а вложиться так, чтобы их вложения шли как бы вместе с вложениями нашего доблестного государства. То есть под его гарантии и так далее. Гарантии государства – это та волшебная комната в зоне, где исполняются все желания. Понимаешь?

– Понимаю.

– Тогда рассуждай дальше: при чем здесь мы, то есть – ты?

Я подумала. Потом спросила:

– А мы вкладываемся?

– Вопрос грамотный. Отвечаю: нет, мы не вкладываемся. В этом и суть.

Я еще подумала:

– А еще можно вопрос?

– Можно. И нужно. Чисто комбинаторно: вопрос остался один. Давай.

– Знаем ли мы, где находится комната?

– Очень хорошо. Молодец! Теперь рассказываю. Мы знаем, где находится комната. Но надо сделать так, чтобы туда пошел со сталкером нужный человек. Тот, который очень много заплатит именно сталкеру. То есть – тебе и нам всем. В общем, эти игры в многозначительные аллегории мне надоели. Есть один человек. Назовем его Мистер Икс. Этот Мистер Икс – уже не аллегория, он является одним из главных торговых посредников в мире. Оружие, нефть, мобильная связь – все это его территория. Таких людей в мире не больше пяти-шести. Наш Мистер имеет несколько имен. Его интимное имя – Анри. Нам нужен подход к Анри. Если мы его найдем, этот подход, зона наша. Но подходов к этому Анри почти нет. Вернее, есть один. Это его жена. Анри – нормальный франко-американский еврей с русскими корнями. Про него никто ничего не знает. А он знает про всех. Ну, почти. Кроме нас. Это типа Вахи, только глобалистского. Кстати, Ваха и Анри знакомы. Ну так вот. Жена Анри – русская. Илона Зулич.

– Я что-то слышала…

– Конечно. Не могла не слышать. Это писательница такая.

– А-а-а… Вспомнила. «Бесы +», еще что-то…

– Читала?

– Пыталась. Не смогла. Да и некогда мне было.

– Мне тоже некогда. Но писательница она так… от нечего делать. Хотя и неплохая. Самовыражается. От скуки пишет. Как все сейчас. Рублевки эти гламурные. И эта туда же. Да и образование куда-то надо девать. А оно у нее есть. Анри в ее романы вложил миллиона три – все и раскрутилось. Потом – гламур, тусовка, телек, сценарии, экранизации, журнал, магазин «Z» с экзотикой… «Зулич» – «Z»… Оригинально, да?.. В общем, нормальное дао-luxury. Все по бизнес-схеме. Сама она, эта Илона, девушка, как выяснилось, непростая. Где-то пару-тройку месяцев назад ей все это вдруг надоело. Ну, депрессия, наверное, средний возраст. Она примерно твоя ровесница. И вот тетя Илона все это бросила и уединилась. Иногда живет в Норвегии, иногда – в Италии, иногда – бог знает где. Чуть ли не в Бирме. Анри в ней души не чает. Звонит, приезжает. Советуется. Единственный человек, который имеет влияние на Анри, – это Илона. Он делает все, что она скажет. Все. Буквально. Думаю, имел место гиперприворот. Хотя… У людей, типа Анри, такое бывает. Ну, сама знаешь: Людовик XIV, Александр III, Майк Тайсон, Дали… История-то довольно обычная. Сама она этого Анри… Держит для пользы. А польза – большая. Ну и вот. Подруг или даже близких приятельниц у Илоны нет. Одна ее подруга, еще школьная, покончила с собой. Вены перепилила. Другая – со времен университета – сошла с ума.

– Вамп какой-то…

– Не без этого. Двое ее бывших мужей тоже, кстати, плохо кончили. Один героинист, другой из окна прыгнул.

– О Господи…

– Господи не господи, но в настоящий момент эта девушка-ночь пожинает, так сказать, плоды своего вампиризма. Мы за ней следим, сама понимаешь. Кое-кто из ее врачей – наши люди. Сейчас она в таком психическом состоянии, когда ей начинает быть страшно одной, но быть не одной ей еще тоже страшно. Понимаешь?

Алла с силой вдавила потухшую сигарету в пепельницу.

– Понимаю, – сказала я. – У меня у самой такое было.

– Не совсем такое, но – похоже. Она, эта Илона, вроде бы и потянулась к людям, вернее – хочет потянуться. А боится. Потому что круг общения… еще тот. Это же не люди, а… Ты же вон с Храпом не хочешь встречаться… А твой Храп по сравнению с ее – мышка-норушка. И все эти ее старые светские и бизнес-знакомства – неизбежное напоминание о прошлом, а значит, снова – депрессия. Ей нужно что-то неожиданно новое, свежее, случайное, и вместе с тем, простое, правдивое, наивное. Понимаешь? Не знаю, как лучше выразиться. Мужчины здесь не подойдут.

– Почему?

– Во-первых, Анри не подпустит. Он же за ней следит. Как и мы. У него там целая служба с прослушиваниями, подглядываниями и прощупываниями. У нее – представляешь? – в постели датчик сердцебиения за двести тысяч евро. Анри ее сердце слушает. Он чуть ли не за снами ее следит. Там тоже какой-то аппарат, но мы пока не выяснили какой. Какие тут мужчины. Если к ней какой-нибудь в кафе подойдет – он через час скоропостижно утонет. А во-вторых, она влюбиться уже не способна… Нет. Тут нужно другое. Ей нужна случайная подруга. Из другого мира. С другой планеты. Из другого теста. И этой ее подругой будешь ты.

– Ничего себе! – я даже закашлялась.

– Ничего не ничего себе, – сказала Алла. – Опять же – во-первых: получится – хорошо, не получится – и ладно. Смотри, Илона Зулич через неделю поселится в очень маленьком итальянском городке, в Тоскане. На вилле, которую приобрел Анри. Она будет жить одна, замкнуто. Но каждый день – гулять на берегу, ходить обедать в кафе. Все очень просто. Мы тебя селим в отеле рядом. Отель отличный. Кстати, кафе, в которое будет ходить Илона, – в этом самом отеле. И ты тоже живешь одна, замкнуто. Но каждый день гуляешь по берегу, ходишь обедать в кафе…

– А как же я с ней заговорю?

– Придумаем. Можешь для начала прочитать ее романы. А заодно и современную, извини за выражение, литературу. Илона – умная женщина, но с адским тщеславием. Подойдешь к ней, скажешь, что узнала (ее портреты по всем журналам шли сотнями), что какое, мол, счастье, что встретилась с самой Зулич. И скажешь ей что-нибудь приятное и умное. Обязательно – умное. И душевное. Ведь все, что писалось положительного о творчестве Зулич, было проплачено. И она это прекрасно понимает. А тут – искренняя поклонница из рядовых читательниц. Умная, по достоинству оценившая и все такое… Придумаешь какую-нибудь легенду своей жизни. Как ее романы тебе, например, помогают обрести себя… Тут любой растает. Разговоритесь. Может – и подружитесь. Твой, Дусь, психотип хорошо проанализирован нашими спецами. Психотип Зулич – тоже. Ей очень нужна такая, как ты. Это факт. А такая, как она, может быть интересна тебе. Это тоже факт.

– Ну, предположим, – вздохнула я, – что все это так и получится. Вряд ли, конечно, но – предположим. И что дальше?

– Дальше – посмотрим. По обстоятельствам. Сейчас твоя задача – почитать Зулич, перелететь в бизнес-классе в Италию и пожить там неделю-другую в отличном отеле. Вот и всё. И в интерес, а не «в падлу», как сказал бы Храп, пообщаться с забавной женщиной. Очень забавной… вот, опять же, и всё. Если соскучишься – пришлем тебе Аладдина или Ленку Баш. Или маму. Могу я навестить.

Я помолчала.

– Слушай, Ал, а почему все это – я? А? У вас же целая агентура. Школа ФСБ. Профессиональные вербовщицы. Я никак не могу понять… Почему – я?

Алла щелкнула ногтем по пепельнице и сказала шепотом:

– Так показали карты.

Алла незаметно вынула откуда-то из-за спины колоду карт, внимательно, неотрывно и очень серьезно глядя мне в глаза, стала медленно тасовать. Перетасовав, положила на столик.

– Сними.

Я сняла.

– Это ты, – сказала Алла. Я посмотрела на карту. Дама червей.

– А теперь потасуй сама и возьми любую.

Алла продолжала глядеть мне в глаза своими неподвижными изумрудинами. Я потасовала и положила карту, не поворачивая, на стол:

– Это она? – мне стало как-то весело и в то же время не по себе.

– Она.

Я перевернула. Дама пик.

– Вот видишь, – улыбнулась Алла. – А ты все спрашиваешь, почему – ты. Это еще не всё. Возьми еще одну. Любую.

Я взяла из середины наугад.

Червовый король. Алла тяжело вздохнула, как будто после тяжелой работы, закурила:

– Это тебе на десерт с хеппи-эндом…

Глава 20. Кафка и какафка

В следующие несколько дней в Москве установился легкий ровный мороз. Как-то дынно пах по утрам снежок на палой листве в парке культуры.

Приехала Ленка, вся свежая, веселая и сладко пахнущая, как этот самый новый снежок. Мы просидели в «Шоколаднице» четыре часа. Уболтались до головокружения. Потом Ленку прибрала Алла.

Мелькал благостный реснично-лоснящийся Аладдин. Мурлыкал, как кот. Вообще все было как-то тихо, уютно, словно приглушенно-замедленно, как бывает утром 1 января в детстве.

Около двух недель подряд я сидела дома (в офис мне было разрешено не ходить) и читала романы Илоны Зулич. Перед этим я решила ознакомиться с новейшей российской словесностью в целом. Лет семь-восемь я почти ничего не читала. И вот решила наверстать упущенное.

Поступила я тупо, обстоятельно и честно. В моем пионерском стиле. Сначала обошла всех своих соофисников и опросила их на предмет того, что стоит почитать. Аккуратно составила список.

Надо сказать, что все мои коллеги на вопрос «Что ты посоветуешь почитать из современной русской литературы?» отвечали одинаково. Вернее так: вариантов было два. Вариант первый: «информант» сразу и весело говорил: «Ничего». Вариант второй: информант корчил такое лицо, как будто он после амстердамского аэропорта заходит в привокзальный урюпинский сортир, потом делал глубокий вдох (носом), затем – выдох (ртом) и наконец, выпятив нижнюю губу, решительно объявлял: «Ничего». Тем не менее какой-то список того, что «ну попробуй это, хотя…», я все-таки составила.

Потом я купила газету «Мир книг», очень пахнувшую клопами, и прочитала ее от корки до корки, включая рейтинги продаж.

Во-первых, я ужаснулась тому, что я совершенно ничего и никого не знаю и плохо понимаю, о чем там, в газете, написано. Создавалось ощущение, что десяток человек обсуждают что-то только им понятное и только им интересное на только им понятном языке.

Во-вторых, я удостоверилась, что все здесь вращается вокруг тех же самых авторов, которых столь неохотно морщась, называли мои офисные коллеги.

Об Илоне Зулич несколько раз говорилось в «Мире» вскользь, как о чем-то само собой разумеющемся. Как о Кобзоне, что ли. Или – о глобальном потеплении. Или – о мировом финансовом кризисе. То есть подразумевалось, что а) Зулич есть, б) все знают, что такое Зулич, и в) о Зулич все уже сказано. В одной из чудовищно-заумных статей «Мира» Зулич в каком-то немыслимом «шизоинтеллектуальном» (термин из статьи) контексте была поставлена в один ряд с Сапфо, Улицкой, Кафкой, Умберто Эко и сериалом «Моя прекрасная няня». Налегал автор на Кафку. Мне почему-то вспомнилось, как однажды совершенно пьяный Сеня Вайзеншток (я его все чаще вспоминала в последнее время), когда все стали говорить про Кафку, сказал: «Кафка-какафка», – и заснул.

От чтения всех этих «какафок» у меня заболела голова. Правый висок. Я выпила цитрамону и, отмыв руки от клопов и взяв список из названий романов, героически поехала в «Библио-Глобус». Пять романов – Илоны Зулич, двадцать – других продвинутых отечественных литературных дарований. Полная спортивная сумка романов. Даже немного участилось сердцебиение. Что-то было в этом от той, давнишней моей жадности до знаний.

Сначала я засела за других авторов, чтобы потом лучше понять, откуда растут ноги у Зулич. И вообще – чтобы разъяснить, кто есть ху и ху из кто в российской литературе.

Где-то на шестом романе (а читала я быстро) я, если можно так выразиться, метафизически затосковала. Самым обидным было то, что все эти авторы писали очень неплохо, даже хорошо, местами – блестяще. Особенно там, где из текста пёрла, как пузыри из бутылки с нарзаном, ирония. Метафизическая же тоска происходила от никак не желавшего покидать меня вопроса: «Зачем я все это читаю?»

Я никак не могла понять, почему после чтения всех этих неглупых текстов во мне нарастает и нарастает какая-то душевная изжога. Вроде бы все было на месте. И диапазон широк и исчерпывающ: от надрывного сентиментализма или мистики до жёстко-лаконичного реализма с элементами талантливо изложенного порно.

Были, конечно, и откровенно беспомощные тексты. Явно проплаченные. Они, как правило, и возглавляли рейтинги. Это были тексты, целиком состоящие из претензий на невероятную глубину. Так сказать, поток претензий на глубину, он же – общих мест. Но многие явно искусно, почти виртуозно, сделанные романы прочитаны были мною на одном дыхании. И все равно после этого «одного дыхания» в ноющем, несмотря на цитрамон, правом виске стучало: «Зачем я все это читаю, зачем?..»

Я – опять же – честно, тупо и обстоятельно дочитала последний, 20-й роман и перед нырком в Зулич решила сделать перерыв. Чтобы в голове улеглась вся эта какафкофония и чтобы постараться ответить себе самой на вопрос: в чём всё-таки дело, в текстах или во мне?

Два дня я ничего не читала, гуляя по набережной и парку, и думала. Ближе к вечеру второго дня я решила так: дело во мне. Все банально. Банальнее некуда. Я, как институтка XIX века или как пионерка 30-х гг. века XX, жду от литературы чего-то большего, чем литература. А время изменилось: литература – это литература. Хорошая, плохая, разная. Но – только литература. Что-то вроде словесного дизайна. Или современной архитектуры. Молодые, умные, как говорится, конкретные ребята упражняются в организации словесного пространства и времени. И делают это, наверное, высоко-высоко профессионально. Вот и молодцы. А я, дура, по старинке открываю книгу, как дверь храма или как молитвенник. Но никакого храма и никаких молитв там нет. И это, наверное, правильно. Наверное, все встало на свои места и вся эта мешанина-нелепица двух-трёх русских веков с «поэт в России больше, чем поэт» и тому подобным наконец-то завершена. Детектив – отдельно, духовные катакомбы – отдельно. А христианская проповедь в форме детектива о неврастенике, тюкнувшем старушку, и святой проститутке с небесными глазами – всего этого уже больше никогда-никогда не будет. Всё, конец географии. Окончательное отделение церкви от искусства.

От этой очень простой, простой до пошлости, мысли, а вернее – чувства, мне стало вдруг так грустно, что я заплакала прямо на улице. Нет, нельзя!.. Это уже совсем глупо. Тоже мне: плач о погибели русской словесности… Я вытерла слезы и оглянулась. Оказывается, я стояла у памятника Достоевскому. Достоевскому, которого я люблю до слез. То есть – буквально: до слез. Читаю – и начинаю плакать. Кончатся когда-нибудь в моей жизни эти чудеса и совпадения или нет? Как же я сюда вышла? От Фрунзенской дочапала до Волхонки и не заметила. С ума я, что ли, схожу или просто обчиталась.

Федор Михайлович сидел на краешке стула, вцепившись в края, как будто его сгоняют (а ведь его сгоняют!!!) и ничего не выражающим, как бы он сам, наверное, выразился «безглазым взглядом» смотрел на Манеж. Я медленно спустилась по ступенькам и побрела в сторону станции метро «Боровицкая». Справа, на целлофане, расстеленном на граните, бойкий старикан в выцветшем зелёном берете, натянутом на уши, разложил книги. Я пробежала глазами по обложкам двадцати-тридцатилетней давности. Издательство «Советский писатель»… Опять все то же… Как там у вас, мой славный, мой несчастный, Федор Михайлович?… «Безмозглая мысль»?..

– Что ищете, девушка? – веселым тенором проскрежетала беретка. Беретка была пронзительно синеглазая и сильно навеселе. Неужто у него что-то покупают?

Я еще раз пробежалась глазами по книгам. Стивенсон. Энциклопедия рыбака. Фадеев. Похлебкин. Луи Арагон… Какая-то вавилонская инсталляция… Зарубежный детектив. Румынский (73-й год). Учебник древнерусской литературы. Маршак. Сделай сам. Мериме. Воспоминания Жукова. Тютчев…

Я взяла томик Тютчева и, уже словно зная, чтó открою, открыла наугад. Конечно…

Когда пробьет последний час природы,

Состав частей разрушится земных,

Все зримое опять покроют воды

И божий лик изобразится в них.

– Поэзией интересуетесь, девушка?..

– Сколько это?

– Сто. Для вас – пятьдесят.

Я дала сто и пошла к метро. Вдогонку:

– А сдачку? – в теноре беретки явно чувствовалась уверенность, что сдачки давать не потребуется. Я обернулась и улыбнулась старичку. Синие, смеющиеся, хитро-добрые глазки говорили о том, что час природы пробьёт нескоро.

– Счастья тебе, красавица!

В одно мгновение с души смыло всю эту двадцатироманную муть. Стало хорошо и просто. Как и должно быть. У метро я набрала номер «Т.Т.»

После трех гудков:

– Привет, Дуся.

– Здравствуй, Тимур. Как твое здоровье?

– Спасибо, налаживается.

– Как сын?

– Все в порядке. Слушай, Дуся: ты вылетаешь через четыре дня. Хватит тебе четырех дней?.. Как твой литературный ликбез?

– Продвигается. Четырех дней хватит, Тимур.

– Отлично. Перед твоим вылетом я тебе позвоню. Ты мне скажешь в двух словах, что думаешь об этой Илоне, исходя из прочитанного. Ладно?

– Ладно… Тимур?..

– Что?

– А когда… я смогу… увидеть тебя, потом, после поездки?

– Да, так будет лучше. Ты же сама понимаешь.

– Понимаю. Конечно, так будет лучше.

– Вот и хорошо, Дуся. Я тебе позвоню.

– Пока.

– Пока.

Я не стала садиться в метро и пошла домой пешком. Пришла домой, когда стемнело. Легла в постель и уснула сразу, без всяких снов.

Глава 21. Бесы +

Романы Илоны Зулич, которые я читала в течение трех дней, произвели на меня очень сильное и, если честно, гнетущее впечатление. Не в литературном смысле. Сейчас поясню.

Написаны они были хорошо. Технически почти безупречно. Насколько я, конечно, могу об этом судить. Здесь было и кое-какое остроумие, и вполне оригинальные и точные метафоры (немного набоковского пошиба), и умеренно захватывающий сюжет, и даже некоторые образы казались действительно живыми, или, как там выражаются литературные критики? Объемными? Рельефными? Пластичными? Не помню. Если бы я раньше прочитала эти пять романов вместе с теми рейтинговыми двадцатью, я бы точно так же задалась вопросом, зачем я все это, собственно говоря, читаю. Тексты Зулич были в целом не хуже и не лучше остальных, может, даже в чем-то и получше некоторых. Но теперь я знала, зачем их читаю: мне нужно было понять, что такое Илона Зулич.

В жанровом плане все романы были разными. Автор, так сказать, явно пробовал свои силы в разных форматах. Он их экспансивно столбил. Мистический триллер, где девушка-вампир по ночам убивает мужчин (всего – 13 убийств; им предшествуют эротические сцены, предваряемые, разумеется, цитатами из «Камасутры»); офисная история в духе «я сама» (о роковом Самоделкине в юбке, которая мочит уже не мужиков, а баб-конкурентов); иронический роман о роковой блондинке, путешествующей по свету и практически ежеглавно меняющей разнокожих любовников; почти реалистический роман о духовных поисках жены олигарха (в конце олигарха убивает любовник жены олигарха, а потом убивает себя сам, таким образом – жена олигарха задумчиво сидит между двумя трупами и финал остается открытым); и, наконец, фантастический роман о каком-то пришельце Эре, любовнике земной девушки Лии, с которой они по ночам летают в космос по всевозможным галактическим сейшенам. Этот роман был написан последним и, судя по всему, совсем уже без энтузиазма. Какие-то фаллические леса на планете Сперматос… Словом, «караул устал». Но дело не в этом.

Во всей этой пестрой постмодернистской кроваво-мистико-эротико-интеллектуальной галиматье с отчаянными реалистическими вкраплениями отчетливо вырисовывался, как говорили, помню, в школе, образ автора, который был – глубоко трагичен. Можно сказать: этакий Печорин в юбке, вампир-прозаик, который вдруг решил ненадолго, что его «предназначение высокое» – это литература. И вот он щедро и вдохновенно слил в тексты весь свой неуемный вампиризм и, как наркоман, который ввел себе в вену дозу и ждет прихода, зажмурился от предвкушения торча и стал ждать. Чего? Славы, наверное. Или какой-то там массово признанной его, автора, самореализации. Или еще чего-то там в этом же духе. Чего в конечном счете нет на свете. Проплаченная мужем слава, этот коммерческий синтетический кайф, Илону Зулич явно не удовлетворил. Будь она человеком попроще и поплоще, она бы обстоятельно и с любовью обработала бренд «Илона Зулич», созданный на миллионы Анри. Но бренд – это хозяйство, которое надо вести. Интервью и твоя напомаженная рожа в журнале – это приятно первые два-три месяца. Потом все это становится рутиной. Надо любить процесс. А процесс отработки бренда сродни процессу мойки посуды или лепке котлет. Тот же быт. Но Илона Зулич – плохая хозяйка и не любит процесса. Ей нужен результат.

По текстам я почувствовала, что Илона, в общем-то, не любит и писать. Конечно, может и в чем-то даже умеет, но не любит. Ей сначала интересно, а потом – скучно. И так всегда и во всем.

От этой женщины исходило что-то тяжелое, свинцовое, гигантско-паучье, что-то безысходное, как разметастазенный рак, что ли. Или как удушающе-пряные духи. И чувствовалось, что сама Илона в этом не виновата. Это была ее природа, ее карма, «электро-эдипов комплекс», или как там это называется?.. Вроде бы все понятно: страдающая эгоистка… Но нет, не все…

Я помню, как-то однажды Сеня Вайзеншток развил целую теорию про то, какие бывают люди. Теория была такая. Есть люди хорошие (добрые, отзывчивые и так далее). Можно их назвать, наверное, нравственными. Или людьми с моральными устоями. Это скучно, но это так.

Есть люди плохие (предатели, провокаторы и прочее). Вероятно, это называется: «безнравственные, или аморальные, люди». А есть те, кто живет просто вне морали, или, если угодно, вне всего того, на чем держится нормальная человеческая жизнь, «по ту сторону добра и зла», как выразился сошедший с ума классик. Не аморальные, а внеморальные люди. Сверхчеловеки. Пришельцы. Бесы. Назвать их можно по-разному. А вот среди этих бесочеловеков есть разные. Есть те, которые как бы заряжены какой-то своей программой, каким-то своим «черным делом», целью и идут к ней по трупам, как Ленин с Наполеоном, и те, которые такой цели не имеют. Это – тоскующие бесы. Бесы-тоскуны. Они бродят среди людей и мучают их, и мучаются сами.

– Понимаешь, Дусь, – говорил Сеня, – в этих скучающих чертей дьявол вложил что-то вроде любви к материальной жизни. Они все-таки любят удовольствия: поесть там, потрахаться, выпить. У них сущность-то бесовская, а жопа человеческая. И жопа мешает бесоваться по полной. Понимаешь? Не только жопа, но и мозги. Эстетика опять же. Многие из них обладают утонченным вкусом и любят красивые вещи. Многие всякие-разные доморощенные дизайнеры, модельеры – те самые скучающие черти. Откуда сейчас такое повальное увлечение дизайном? Это тоскующие бесы сублимируют свое вампирское либидо. Как там говорил старик Фрейд: гиперсублимация. Гламур – это чистая туса бесов-тоскунов. И в литературе сейчас сплошные «цветы зла». Это – тоже бесы-тоскуны. Ну и вот. А те, бесы-вершители, Ленины с Наполеонами, они, конечно, тоже могут любить потрахаться и позаниматься оформлением своего интерьера, но это для них в конечном счете не главное. Бесы-вершители, Дусь, бывают трех видов. Бесы, одержимые властью. Это – А. Бесы, одержимые славой. Это – Бэ. И бесы, одержимые деньгами. Это – Вэ. То есть государственные деятели, публичные люди и бизнесмены. Тут, Дусь, важна чистота форм. Вот, например, Горбачев. Кто это? Вроде бы человек власти. Нормальный аппаратчик и все такое. А почему он прогорел? Потому что любил славу. Он же ведь млел на публике и упивался собой, как провинциальная актриса. А вот Ельцин был чистый мопс власти. Ему ничего, кроме власти, и не надо было. Понимаешь, Дусь?.. Если ты бизнюк, занимайся деньгами. Захочешь славы или политической власти – сожрут. Если ты публичный бес и любишь деньги – рано или поздно сядешь. У них, у бесов-вершителей, четкое разделение функций. Что-то вроде законодательной, исполнительной и судебной. Это не значит, что политики не пи…ят, бизнюки не лезут в телек, а актеры не тусуются в Кремле. Все это есть. Но суть есть суть. Бесы-вершители – это чистые бесы. Вроде античных богов. А бесы-тоскуны – это бесочеловеки, вроде античных героев. Люди, как известно, состоят из духовного и материального. Ну, из тела и души. Можно так сказать: из морали и жопы. Человек – это жопа плюс мораль. Тоскующий бес – это как бы жопа, гуляющая сама по себе, без морали, как без штанов. Это такая жопа-зомби. Аморальный человек – он делает гадости, но потом раскаивается, что их делал. Плачет, просит прощения, опять гадит, опять плачет, и так до бесконечности. Он словно бы штаны приспустит, покажет всем жопу, а потом вдруг ему станет стыдно, что он ее всем показал, он и ходит опять в штанах (в морали, по совести, с душой). Обещает сам себе ночью в кровати: никогда-никогда больше не буду показывать ее окружающим. А утром сорвется – и опять покажет. А тоскующие черти – они не каются. Они тоскуют. Понимаешь, Дусь?.. Не печалятся, не каются, не страдают даже, это не про людей… Они тоскуют. Печорин – он не страдающий эгоист, а тоскующий. Тут Белинский не прав. Им, этим Печориным, тоскливо и скучно. У них такая… тоскука по жизни. И злость на то, что тоска и скука. Злотоскука у них. И им все всегда противно, все всегда надоело и все всегда не так. Они немножко захотят, скажем, власти, получат ее немного – скучно. Захотят немного славы, получат ее – тоскливо. Захотят денег, спи…ят, жадно потратят – пустота и злость. Но больше всего они любят мучить людей. Это сейчас называется «энергетический вампир». Как все тот же Печорин. Энергетические вампиры, Дусь, бывают контактные и дистантные. Контактные вампиры слабее дистантных. Им, чтобы тебя сожрать, надо быть рядом: говорить с тобой, смотреть на тебя, прикасаться к тебе и так далее. Им нужен проводок. Они как проводной телефон. А дистантные действуют на расстоянии, они тебя заставляют о себе думать. И жрут твои мысли о себе. И ты чахнешь. Никаких проводков им не нужно, хотя это они тоже умеют. Но главное их оружие – мобильный вампиризм. Все чистые бесы, бесы-вершители – дистантные вампиры. Среди бесочеловеков большинство – контактные, но есть и дистантные. Эти – самые опасные. Очень много их среди инфернального бабья. Роковые дядьки, наверное, тоже встречаются, но их меньше. Дон Жуан – это не бесочеловек, это – человек. А вот ведьмы… сама понимаешь. Демон вон, и тот Тамару по-всамделешному любил… Роковых мужчин в природе почти нет. А может, уж и совсем не осталось. Особенно – в России. Бабники – это чаще люди. Очень паршивые, с вечно голой попой, но люди. Типа б…дей. Извини, Дусь. Бесы-мужики – они обычно чем-нибудь другим заняты. Гендер у них на периферии вампиризма. Сунул, вынул и забыл. А у бесов-баб это в бóльшем интересе. Хотя сейчас все куда-то поплыло. Эмансипопки всякие и все такое… Не знаю, Дусь, не знаю, сложно все это…

Читая опусы Илоны Зулич, я почему-то все время вспоминала эту Сенину полупьяную болтовню пятнадцатилетней давности. И все время передо мной стоял образ Тоски. Или Скуки. Или Злотоскуки, как выразился Сеня. И чем ярче и вычурней был текст, и чем больше в нем было наворотов и блеска, тем сильнее надвигалась эта Большая Тоска. Именно – Нечеловеческая, Безысходная. Неопределенная, безликая и страшная. Вселенская Недотыкомка. И чем-то невыразимо притягательная, как смерть, наверное. Да, именно смерть! Илона Зулич и смерть теперь были для меня неотделимы друг от друга. Какое-то смешанное чувство интереса, отторжения, вплоть до брезгливости и – вместе с тем – жалости росло во мне. И я чувствовала, предчувствовала, что Илона Зулич будет в моей жизни и сыграет в ней какую-то странную роль. Странную, печальную, но важную.

В Интернете об Илоне Зулич было много. Но все это «много» по большей части ничего нового в себе не несло. В основном это были те самые заказные рецензии на романы, кое-какие выдержки из светской хроники, реклама магазина «Z», торгующего дорогими экзотическими товарами, от пуговиц Элтона Джона до живых крокодилят. Еще – фотографии: высокая, очень красивая брюнетка. Черты лица очень правильные и – холодные. Но очень хороша, не отнять. Волосы прямые, каре. Прекрасная фигура. Одевается со вкусом, но строго. Фоток много, все больше из глянцевых журналов. С Киркоровым. С Жириновским. Жирик ей что-то нашептывает в ушко. Она улыбается. Одна, на фоне какой-то пагоды. Еще с каким-то явно голубым перцем, не знаю, кто такой, но в СМИ мелькает все время. С белым мопсиком на руках, целуя мопсика в ухо. У мопса на морде написан многовековой брезгливый фатализм. Опять с неразъясненным глянцевым гомарём. Их Ленка Баш называет «тёдя» или «дятя». Опять с тёдей. Даже помню, как «егоё» зовут – Шурá. «Обдолбанный подпилок с раком задницы» (опять – Ленкино словотворчество). Ясно, что здесь – работа Анри. Чтоб жена была в компании безопасных педрил. Жириновский – явное упущение. Хотя – сомневаюсь. С Веркой-Сердючкой. Одна. С Ксюшкой-лошадкой. Куда ж без нее. Одна… Мне надоело. 34 фотографии. Не смотреть же все…

Фотки ничего нового, казалось, не добавляли. Красота, непроницаемость. Отформатированные улыбки. Если и есть хищность, то очень сильно запрятана. Еще глубже, если она опять же есть, запрятана та самая бесовская тоска, о которой распространялся когда-то Сеня. В общем – чистый глянцевый гламур.

На сайте писательницы я нашла скупо изложенную биографию. Собственно, биографии никакой не было. Года рождения, конечно, нет, но ясно, что тридцать с хвостом. Как мне. Закончила питерский университет, психфак. Работала в какой-то фирме. Потом – по нескольку месяцев в Гарварде, Гейдельберге, Оксфорде, Сорбонне. Много путешествовала. Владеет несколькими языками, включая японский (это понятно: японский проект с сушами и муракамами в самом разгаре). Замужем. В третий раз. О мужьях, разумеется, ни слова. Хорошо о них говорить как-то не к месту, а плохо – нельзя. Как о покойниках. В настоящее время – преуспевающая бизнесвумен и «культовый» (это из текста) писатель.

Еще я нашла организованный три года назад, на взлете писательской карьеры Зулич, форум с бравурно-пошловатым названием «Страсти по Илоне», где, по замыслу организаторов, судя по всему, должны были бушевать фан-дискуссии. Первые реплики были явно запущены для затравки: «Обалденная текстá! Илона, я твоя fanka! Это – Любовь! Форумчане, замутим Фан-клуб нашей Зу!» и т. п.

Пара-тройка охлаждающих входов: «Почитала-недочитала». «А по-моему – нудеж и …уйня». «Не въехал, в чем драйв». И проч.

Затем – гневные возражения «фанатов» с попытками завязать форум. Опять заглушки, типа «Лучше я в пятидесятый раз “Собачье сердце” перечитаю». «Зря 150 рублей потратила». «Тебе везуха, я – 180». И проч. Больше всего было отзывов, типа: «Так себе». «Ничего». «Читать можно, но зачем?». И фан-форум заглох сам собой. Всего – сорок три входа, последний – полгода назад.

Так что здесь – тишина. Совсем другое дело – интервью. Тут я натолкнулась на одно ключевое ощущение, которое стало решающим для меня в отношении к Зулич.

Первые интервью с писательницей («Эхо Москвы», «Караван» и т. д.) были довольно живыми и местами даже интересными. Потом они, эти интервью, мертвели. Последние были совершено формальными. Думаю, Илона их даже не перечитывала. Ни до, чтобы править, ни после публикации, чтобы насладиться славой. А вот в первых четырех-пяти Илона явно старалась. Вообще – несмотря на все ту же непроницаемость – здесь присутствовала какая-то живинка: остроумные реакции, ёмкие определения. Но это не главное. Важна была доминанта, а доминанта была такова: Илона уж точно обладала одной феноменальной способностью. Даже затрудняюсь ее определить. Словом, умела себя гениально преподнести, как говорят, позиционировать. «Самопродюссирование» и «автоменеджмент» Илоны Зулич были безукоризненны. В каждой фразе, причем ненавязчиво и даже вроде бы слишком скромно, звучало: «Я – лучше всех», «Я – пуп земли», «Я – это все». Это как-то само собой подразумевалось и не вызывало никаких сомнений. Не должно было вызывать. Само слово «я» в ответах на вопросы журналистов практически отсутствовало. Но в подтексте это «Я» вырисовывалось в виде огромной, прекрасной и таинственной подводной части айсберга. Это была гениально и явно по наитию выстроенная система намеков на неисчерпаемую глубину, на тайну собственной личности.

За этим всем я почувствовала вдруг такую любовь Илоны Зулич к себе и уверенность в собственной избранности, что мне стало даже неприятно. Я – центр мироздания. И никаких сомнений. Хладнокровие – как у чапековских саламандр. Зулич словно бы не удостаивала окружающих приведением доказательств, как Снежная Королева, что ли… Или Свидригайлов… Или все тот же Печорин… Бог ее знает. Но фишка заключалась в том, что это неисчерпаемое самолюбие Илоны было, как я чувствовала, не гранитно-бетонным и незыблемым, а именно вампирическим, самопожирающим. Да. Никому ничего доказывать Зулич не собиралась.

Там был забавный эпизод. Какой-то телепузик-журналист брал интервью для такого же телепузиковского luxury-журнала. Текст был таков:

– Скажите, Илона, а вы могли бы голой пройти по Тверской?

– Зачем?

– Ну, предположим, очень было бы нужно.

– Меня бы милиция забрала.

– Допустим, с милицией договорились. Полная Тверская народу. А вы – в чем мать родила.

– Конечно, прошла бы. Даже без «нужно». Если бы просто захотелось.

– А люди?

– Что – «люди»?

– Люди ведь смотрят… Тысячи людей.

– Пусть смотрят. Они мне заменяют фонарные столбы.

Здесь Илона выразилась совершенно честно. Я уверена. Насчет столбов. А что столбам доказывать?

Но себе-то она должна была доказывать свое самолюбие ежеминутно. Даже не доказывать, нет. Ему, самолюбию, требовалась пища. В виде поклонения, обожания. Или чего-то еще?.. Но все это рано или поздно становится скучным. Как будто человек очень-очень хочет, просто умирает от голода, но пища ему противна. Любая. И что дальше? Конец.

Помню, было около часа ночи. Не спалось. Я снова залезла в Интернет. Набрала «Илона Зулич». Кликнула по «картинкам». Высветился список: у каждой фотки – свое название. Не читая названия, пробежала по списку. Щелкнула по последней (фотография для «Cosmopolitan»). Я вздрогнула.

Илона одна. В чем-то вроде бедуинского бурнуса. Ослепительно-белого, как саван. Глубокое декольте. Красивая загорелая грудь. Илона – на фоне восточного сине-зелено-алого ковра. Обеими руками держит витой инкрустированный кинжал, направленный вниз.

И – чуть на себя.

Жемчужный маникюр. На лице – что-то вроде сатанинской улыбки.

В голове помимо воли пронеслось: «Этим все и кончится». Стало тошно. И даже сладковато во рту. В этой фотографии было что-то пошлое и вместе с тем страшное, роковое. Ни о чем не сказано так много пошлости, как о смерти. Я вспомнила могилы солдат на Крестовском погосте. Эти простые и честные могилы людей, которые хотели жить. А здесь: игра то ли в смерть, то ли… Я вырубила компьютер и легла. Куда меня занесло? Зачем все это? Разве так бывает? Кто я? И почему я? Какие карты? Какие дамы и короли? Бред какой-то. Спать. Сейчас засну и завтра проснусь в Крестах. Девчонкой-тарзанихой с вечными малиновыми ссадинами на коленках и в новых сандалиях.

Но я не спала до самого утра.

Вертелось что-то из детства. Сухая полынь. Яблоки падают. Скрипит колодец… Провалилась я только, когда за окном тускло-опалово затлело московское утро.

Глава 22. Лети, Дуся, лети…

Я получила новенький загранпаспорт с шенгенской мультивизой цвета июльской ряски. Билет до Рима. Вылет утренний, из Шереметьево-2. Позвонила маме. Я ей звонила каждый день.

– Все в порядке там, мамочка?

– Все хорошо, Дусенька. Храни тебя Господь.

В офисе сердитой осой жужжала кофеварка.

– Тебя повезет Сергей, – сказала Алла. – Там тебя тоже встретят. Выйдешь – ищи человека с табличкой «Дуся». Это будет твой постоянный шофер и переводчик. Зовут – Марко. По-русски говорит, как мы с тобой. Хочешь – сама води. Но не советую. Для начала можете прошвырнуться по Риму. Припасть к святым камням… Ну, там… Флоренция, Пиза… что поближе. Хочешь – шуруйте в Венецию или в Неаполь. Хотя не торопись. Успеешь. Не жадничай, не в совке… Запомни: Зулич прилетит в субботу. Так что с субботы обоснуйся в отеле. И живи себе. Задание тебе ясно. Дальше – как выйдет. И опять же запомни: постарайся, а не выйдет, не переживай. Лети, Дуся, лети…

Сергей вез меня в аэропорт по ранним утренним ноябрьским сумеркам, похожим на пыльное и запотевшее стекло. Доехать мы успели до начала пробок. Еле уложились. Когда сворачивали на Шереметьево, Ленинградка уже зловеще загустела по-совиному, с какой-то сонной угрозой глядящими стаями машин. Приехали мы за час до регистрации.

Сначала, еще в машине, я волновалась: все-таки летала я в жизни всего пару раз и давно. Всего один раз была за границей – в Турции.

Но странное дело: вся эта внезапно нахлынувшая совсем другая после моих Крестов, Курилок и Соснянсков жизнь с аэропортами, Римами, визами и прочим уже заранее показалась мне словно бы легкой и даже не совсем серьезной игрой. Причем я знала: правилами этой игры я владею не хуже других. Может быть, еще и не владею, но очень быстро научусь. Что-то было в этом пробуждении в «большой мир» от моего прибытия в Москву полуторадесятилетней давности. Дежавю. Тогда я почти сразу почувствовала: это мой город. Я знала: я поступлю в университет. И поступила, и покорила эту непокоренную Москву. И сейчас ощущение было то же: это мой мир. Да, он другой, он сложен. Но не сложнее того, который был внутри меня, не сложнее уже пережитого мною. И после того «крещения» Москвой, а потом любовью к Роберту, абортом, а затем – всей этой торгово-уголовно-провинциальной, неопрятной, нетрезвой и тяжелой мутью, после почти мистических чудес последних месяцев моей жизни – предстоящая жизнь предстала передо мной совершенно ясной доступной и интересной. Тогда я была еще девочкой, а сейчас я уже женщина. Мною овладел спокойный азарт еще не начавшей увядать зрелости. Я словно смотрела на происходящее с какой-то духовной высоты, но это была не моя личная, какая-то там «высокая духовность», нет. Опыт, а значит, уверенность и покой были мои, личные, кровные. Было еще и вот что новым: я научилась свое внешнее не связывать все время с внутренним. Даже не знаю, как лучше объяснить… Я спокойно носила свой «экспортный вариант» (улыбка и т. п.), и он никак не вредил внутреннему комфорту. Но было и что-то еще, куда более важное. Что было со мной и пятнадцать лет назад. И что в конечном счете и дало мне силы победить. Но тогда я этого не осознавала, а сейчас – кажется, осознаю.

Я сидела на чемодане под табло, на котором значилось «Рим» и номер рейса, но еще не выскочила стрелка в сторону регистрации, и думала. Я еще раз прокручивала в голове позапрошлую ночь, когда я кликнула последнюю фотографию Зулич, и мысли, и чувства, которые тогда явились мне вместе с этой фоткой.

Прокручивались в голове и фрагменты из ее романов, и мои ощущения, возникшие от этого чтения, и «теория бесочеловеков» подвыпившего Сени… Я все время непроизвольно сравнивала себя с этой Зулич.

Стройная, ослепительная красавица, фотомодель, умница, говорящая по-японски и еще на нескольких языках, сделавшая в 30 лет все возможные и невозможные карьеры, знаменитость, жена одного из воротил мирового бизнеса, который по самую (наверное, лысеющую) маковку влюблен в нее – это она.

Толстая незамужняя провинциалка, не сумевшая закончить университета, полюбившая наркомана, неудачница, торговка из городка Курилки – это я.

И что?

Я никогда никому не завидовала в жизни. И дело здесь было не в зависти. Какая там зависть! Я чувствовала колоссальное превосходство перед Илоной и даже жалость к ней. У меня было то, чего не было у Илоны и не могло быть. И это «что-то» напрочь перевешивало все, что было у нее. И это «что-то» было заложено в меня изначально, наверное, еще до рождения. И я знала, что это такое. Я знала, что между мной и всеми теми, кто лежал на крестовском погосте, есть связь, прочная и вечная, которую разорвать невозможно. И мои предки, и погибшие солдаты, и мальчишки, разбившиеся на мотоциклах, и мой несуразный, добрый, вечно пьяный отец и все другие мужики, погибшие от суррогата, и мудрые синеглазые старухи с надорванными венами – все они умерли, но они есть, они мои, родные, где-то рядом, я всех их люблю, и буду любить вечно.

А они там, на небе, любят, и вечно будут любить меня. Они мои ангелы-хранители. А когда умру я и меня похоронят в Крестах – я буду ангелом-хранителем тех, кто останется жить. А еще есть мама, Сеня, хотя я и не знаю, жив ли он, Ленка, Аладдин, Алла, Тимур и его сын, и они все тоже в этом родном, теплом круговороте. Я чувствовала: все эти разные-разные люди – мои. А я – их. И не только люди. И кошка Сява с глазами, как крыжовник после дождя, и пес, которого гладил мой пьяный отец, и Тютчев с Достоевским, и та крестовская тарзанка, которой уже нет, и ссадины на моих буро-зеленых от травы и глины детских коленках, и тот звук, который издают падающие яблоки, и запах мытых полов в избе у моей мамы и в тысячах, миллионах других изб, и многое-многое другое – это все и есть мое богатство, моя сила. Господи, до чего же я счастливая!.. Господи, спасибо тебе за все!..

И этого ничего нет у Илоны. Ни-че-го. Я знала что – ничего. Она одна в мире, как врубелевский Демон. Мне стало жалко Илону, как стало жалко Демона тогда, пятнадцать лет назад. Она не любит Анри, не любит свои романы, она никогда не слышала, как падает в траву белый налив. Какой же это все ужас! Какая пустота…

Стрелка выстрелила направо.

Направо так направо.

Регистрация, оформление багажа. Я встала в очередь. Передо мной мучительно потел похмельный пожилой мужик. Все утирался дрожащим в руке платочком. Наверное, какой-нибудь бывший аппаратчик районного масштаба, переквалифицировавшийся в современного менеджера или бизнюка: очень странное сочетание совершенно советской внешности и дорогих костюма с кейсом. Непотопляемый, наверное, дядька. И не убили его, и не посадили. Молодец. Таких в бизнесе зовут гоблинами. Его голова – одутловатое красное лицо, похожее на полусдутый надувной шар, седой, будто пыльный бобрик, непробиваемо-хитрые, даже с похмелюги, васильковые глазки, морщинистый, как у ящерицы, бордовый затылок – вся эта голова была, казалась, случайно, по ошибке вставлена в костюм. Сочетание несочетаемого. Оксюморон.

Вот и я тоже: гоблин-оксюморон. Леди из Курилок.

Когда гоблин, трясясь и потея, ставил свой чемодан на ленту, обильно пахнуло перегаром, очень дорогим одеколоном и тем неизбежным почему-то запахом пожилого русского мужика, который напоминает запах старой газеты.

Я положила билет и паспорт на стойку. Девушка оловянно посмотрела в билет:

– У вас бизнес-класс.

– Да?..

– А здесь эконом. Перейдите, пожалуйста, к соседней стойке.

Там очереди не было. Женщина моих лет, натруженно улыбаясь, оформила багаж. Театрально-размашисто окольцевала ручку чемодана:

– Счастливого пути!

– Спасибо.

Граница. Пограничница, как будто обиженно отклячив нижнюю губу, поглядела в паспорт, потом мне в лицо, опять в паспорт, опять в лицо:

– Посмотрите, пожалуйста, на меня.

Я посмотрела.

– Спасибо. Цель поездки?

– Что?..

– Цель поездки? Личная, бизнес, туризм, культура…

А какая у меня цель? Лично подружиться с культурной Зулич и тем самым завербовать бизнесмена Анри? Бред какой-то, бред, бред… Сталкером заделалась… А быть сталкером – это что, работа? Работа.

– Работа.

– Бизнес?

– Да, бизнес.

– Счастливого пути.

– Спасибо.

Времени оставалось много. Походила по дьюти-фри. Покупать ничего не хотелось. Да и не нужно мне ничего. В Москве все купила. Странно: не впадаю я как-то в этот шопинговый азарт. А если и впадаю – быстро надоедает. Как-то неправильно, не совсем по-бабьи меня, наверное, устроил Бог.

Столкнулась все с тем же гоблином. Гоблин, разумеется, закупался виски. Потоптался у дорогого, у «блэк-лейбла». Шмыгнул носом – и взял упаковку пластикового «рэд». Дешево и сердито. Молодец. Не развращается. Никакого «головокружения от успехов». «Крепкий орешек» в гоблинском переводе.

Перекусила в «Робинзоне». Покурила. Объявили посадку. Перед накопителем разувать не стали. Даже не ощупали. Утро, все сонные еще. В накопителе – опять Гоблин. Уже не трясется: поправился. Улыбчивый. Клеит какую-то тетеньку лет пятидесяти. Очень не симпатичную. До чего ж умен: реально смотрит на вещи. Четко видит синицу в руках. Синица клеилась с большим энтузиазмом. Всюду, как говорится, жизнь.

Длинная холодная кишка.

Вход в самолет, улыбающиеся стюардессы. Я села в кресло, накинула плед. Абсолютный покой. Знала, что засну. В полусне почувствовала, что самолет разгоняется и взлетает. Затылок жадно всосался в кресло, как вода в сухую землю. Смутно подумала: надо же, даже на взлете сплю. Медленно, как-то вкрадчиво-тягуче, закладывало уши. Автоматически сглатывала. Потом провалилась в сон окончательно. Во сне какая-то чушь: свадьба Гоблина и этой тетеньки, которую он клеил. Тетенька в фате. Оба держат в руках билеты на самолет. Я кричу: «Горько!» Мне смешно, я давлюсь от смеха.

Очнулась от того, что все встают. Надо же… Не поела, даже не выпила дармового бизнесклассовского вина. Ощущение, что летала всю жизнь.

Все, Рим.

Глава 23. Тосканские каникулы

Марко оказался веселым симпатичным парнем лет двадцати пяти. Невысокий худой брюнет, очень живой и любопытный. Добродушно-болтливый, но ненавязчивый. Легкий человек.

По-русски он говорил действительно блестяще. Акцент, разумеется, угадывался, и ошибки были, но в акценте и ошибках тоже просвечивалось что-то добродушное, легкое и симпатичное.

– Где вы так здорово научились говорить по-русски, Марко?

– О! Я совсем еще нездорово говорю по-русски. Я пять лет учился в Москве, потом работал как гид в Риме. Я люблю русский язык. Он имеет много специфики… я не знаю, как сказать… Понимаете, он какой-то… нерамочный… неюридический, так если можно говорить. Есть, конечно, законы: произношение, грамматика и так дальше… Но они все – как в вашей жизни. Как это… «Закон – что дышло»… Так?

– Так.

– «Как повернешь, так и вышло». В русском языке иностранцу как бы очень трудно, сложно, но в то же время свободно. Такая вот сложная свобода, если можно так говорить.

– Это вы, Марко, хорошо сказали: «Сложная свобода».

– Кто-то из русских философов сказал: «Цветущая сложность».

Марко, пыхтя, тащил мой чемодан к машине, и этот совсем небольшой чемоданчик казался очень большим, а Марко – очень маленьким, как муравьишка с большой щепкой.

До субботы у меня оставалось два дня, и мы с Марко решили, что я проведу их в Риме. Номер для меня был забронирован. Так и сделали.

Думаю, что говорить о своих впечатлениях о Риме – это и пошло, и глупо. О Риме сказано все. Причем – совсем неглупыми людьми. А еще раз экстатично закатывать глаза и произносить замыленные банальности в стиле советских искусствоведов или в стиле постсоветских туристических журналов – это не для меня. Могу сказать одно: у меня создалось полное впечатление, что здесь я уже не раз бывала и еще не раз побываю. Как будто вдруг встретилась с очень близким по духу человеком, и кажется, что знаешь его всю жизнь.

А еще Рим мне показался по сравнению с Москвой тихим, уютным провинциальным городом. Мудрый старец, вспоминающий свое бурное прошлое. Тихий, терапийный. Нечто среднее между курортом и домом для престарелых. А Москва – это такая женщина средних лет, которая развелась, вышла замуж за молоденького и приобрела второе дыхание. В сорок пять… Но это все конечно же глупости…

В пятницу вечером я сидела в номере и листала русско-итальянский разговорник. Звонок. «Т.Т.» все так же, с уютной расстановкой:

– Здравствуй, Дуся.

– Привет, Тимур. Как дела? Как Вадик?

– Нормально, спасибо. Извини, что не перезвонил перед твоим отъездом. Забегался. А наспех не хотелось. У тебя там римские каникулы?

– Ага. Все здóрово.

– Надеюсь. Ну, в двух словах, что скажешь о нашей героине?..

– Ты знаешь, Тимур, тяжелое впечатление.

– Еще бы. Я ведь ее неплохо знаю, Дуся.

– Вот как?..

– Очень давно у нас был… было то, что называют романом.

Мы помолчали. Каждый о своем. У меня вкрадчиво, как-то с ехидством заныла левая ключица. За пару секунд я успела немного запыхаться. Неужто это – ревность?

– Это было очень давно, Дуся. Десять лет назад.

Он сделал паузу. Он, наверное, услышал мою одышку.

– Честно говоря, вспомнить страшно… и противно.

– Почему, Тимур?

– Ты знаешь, что такое обесовление?

– Догадываюсь. У нас в деревне была одна такая. Катается по полу и… лает, как собака. Ее даже звали все – Лайка. Она потом повесилась.

– Вот и здесь то же самое… Только она не лаяла, а выла. Или молча рвала книги. Часа три повоет или полку книг изорвет, потом встанет и идет педикюр делать – как ни в чем не бывало.

Он вздохнул.

– Тимур…

– Что?

– По-моему, она ищет смерти, эта… твоя Илона.

– Все правильно. А что ей еще искать? Только она не моя. Скорее теперь твоя. Я думаю, что ты все сделаешь правильно, Дуся. Главное – делай все честно. Как считаешь нужным. Ты меня понимаешь?

– Да.

– Вот и отлично. Я буду тебе звонить.

– Звони почаще.

Он улыбнулся там, я знаю:

– И ты звони.

Мы не отключались еще несколько секунд.

– Ну, пока.

– Пока.

Еще пару дней мы с Марко поездили по Италии, преимущественно по Тоскане. Местная поздняя осень, она же – ранняя зима, была, как сейчас говорят, аномально теплой. Часто шел мелкий дождь. Иногда на небе проступала бледно-перламутровая клякса солнца, и тогда море внезапно белело, а глина становилась мокро-кровавой. Потом как-то особо лениво-вальяжно, по-итальянски, на солнце наплывала туча, и море становилось сначала зеленым, потом синим и, наконец, серо-черным, с грифельным отливом. И глина блекла, набухала коричневым и сизым.

В Италии я стала вглядываться в цвета и пытаться их назвать. Вот скала. Какого она цвета? Я прищуривалась и видела, что скала абсолютно каряя. Не коричневая, а абсолютно каряя. Рядом с ней вишневая лодка.

Дул то прохладный ветер с моря, то теплый с земли. Иногда они причудливо смешивались. Как-то слоисто. Голове голодно, рукам тепло, ногам холодно. И даже эти ветры казались разноцветными. Теплый – васильковым, холодный – малиновым.

На утро третьего дня, часов в десять, мы с Марко приехали в городок F. Я поселилась в маленьком отельчике, Марко – на соседней улице в апартаментах.

В двухэтажном отельчике, который так и назывался «Пикколо» («Маленький»), было всего шесть номеров. В одном из них, в номере 5, поселилась я. На втором этаже. На первом, в номере 1, жил какой-то вечно похмельный англичанин, скорее, наверное, шотландец или ирландец лет шестидесяти с ало-фиолетовым, как у удавленника, лицом и остатками рыжих, ставших табачно-желтыми взъерошенных волос над ушами. Он ничего никому не говорил, кроме хриплого (опять же, как у удавленника) «гудмонинга».

Больше из постояльцев в отеле никого не было.

Консьержка, очень пожилая вьетнамка, похожая на игрушечного динозавра, всегда улыбалась, как-то преимущественно сморщенным носом, и, наотмашь выдавая мне ключ, каждый раз торжественно говорила: «Пре-е-его». С помпезно-юбилейным подвывом. Так обычно объявляют на ринге чемпиона по боксу.

Убиралась у меня в комнате белоруска Олеся, некрасивая женщина лет сорока с огромными мужскими руками. Тихая, забитая. Один раз, на второй вечер, мы разговорились, и она полчаса жадно рассказывала о себе.

Она жила в Италии уже три года. Получала 500 евро в месяц и кормила на них мать, отца, психически ненормальную сестру (отсылала им деньги в Белоруссию) и своего двухлетнего ребенка, которого родила здесь, в F, от какого-то негра, напоившего ее в венецианском порту. Вот и вся Олесина судьба. 15 лет дояркой в Белоруссии. Год посудомойкой в Болгарии. Полтора – нянькой в Греции. Потом – месяц чуть ли не на улице в Хорватии. Парóм. Венеция. Залетный негр. Золотушная дочка-мулатка.

У меня был роскошный двухкомнатный номер. Одно из окон выходило на виллу, в которой должна была поселиться Илона Зулич. Отсюда все отлично просматривалось.

Илона должна была приехать через два дня. Вернее, на третий, к вечеру, как уточнила мне Алла по имейлу.

Эти два дня пролетели незаметно. Они даже не пролетели, а незаметно прокрались мимо. Почти беззвучно, слегка урча морем, по-кошачьи усыпляющее, как Сява. Эти два дня мне показались несколькими неделями. У меня успел сформироваться целый обряд жизни. Утром – душ, «капуччо» и тихая прогулка по берегу к дальнему ржавому пирсу цвета хны, километрах в пяти от отеля. Возвращение где-то к полудню в отель, раскаленная, пышущая сырным паром паста, послеобеденная дрема со странными прозрачными снами. Там то летали какие-то огромные слепые птицы, превращающиеся в деревья, то являлись какие-то, кажется, отдаленно знакомые люди с мягкими лбами. Птицы просто летали, люди просто ходили, но отчего-то я точно знала, что птицы – слепые, а лбы у людей – мягкие.

Я просыпалась и долго вспоминала, где я видела этих людей, вглядываясь в жемчужные полосы небесных просветов сквозь мореные деревянные жалюзи. А потом я никак не могла решить, что я вижу: небо на фоне жалюзи или жалюзи на фоне неба.

Снова кофе, но теперь – двойной эспрессо, опять – прогулка дотемна, до пронзительно-синих сумерек, в которых мне мерещились целые плывущие наискось в разных направлениях стаи искр, напоминающих океанический планктон. Вечером я возвращалась в отель по двум единственным кривым улочкам города. В этот час на улочках тусовались местные старики, дедушки в старомодных с иголочки костюмах, бабушки – в канапе и лайковых перчатках. Они о чем-то громко и быстро говорили. Из всего этого я понимала только «финансовый кризис». Ужин. Книга.

Сон, уже без слепых птиц и мягких лбов.

В конце второго дня я поняла, что бросила курить. Даже не вспоминала об этом. Просто забыла.

Я взяла с собой томик Тютчева и «Преступление и наказание». Тютчева я взяла сама, а «Преступление» мне в последний момент в чемодан подложила Алла. Она неожиданно зашла ко мне, когда я собирала чемодан, и воровато тиснула Федора Михайловича куда-то под уже уложенные джинсы.

– Зачем? – спросила я.

– Пригодится, – ответила Алла, хитро мерцая малахитовым шелком глаз в полутемной комнате.

Пришел день приезда Илоны Зулич.

Глава 24. Уже шесть. Тебе пора

Под вечер заморосил дождь. Я была в номере. Дождь сухо шуршал о стекло и подоконник. В изредка проступавшем сквозь серый крем облаков предзакатном солнце он напоминал вьющуюся перламутровую стружку.

Я стояла у окна и смотрела на дождь. К вилле напротив подъехала машина. Обычное синее «рено», но с затемненными окнами. Я быстро опустила жалюзи (я тебя вижу, ты меня – нет) и стала наблюдать. Сердце забилось. Казалось, что оно как-то влажно чавкает. Волнения не было, было что-то вроде азарта. И интереса.

Из машины долго никто не выходил. Минуты, наверное, три. Потом резко открылась правая передняя дверь, и из нее быстро вышла женщина. Это была Илона. Между нами было метров пятнадцать, не больше, и я хорошо ее видела. Она была та самая Илона с фотографий, только какая-то более сухощавая, менее красивая. Желчное желтоватое лицо с большими, действительно красивыми глазами. Нос показался мне длинноватым. Надо же, заметила… Черная водолазка (грудь небольшая, на фотках – больше), черные брюки в обсосочку (ноги длинные, хотя бедра узковаты).

Илона была очень раздражена. Она быстро зашагала к вилле с брезгливой ненавистью копаясь в сумочке.

Вслед за ней из машины выскочил мужчина лет пятидесяти, довольно симпатичный шатен с возбужденно-розовым пятачком наметившейся лысины. В сером длинном плаще. И с сероватым лицом. Это был странный контраст: розовая лысина и пепельный оттенок лица. Анри. Я узнала его по аллиным фоткам. Он догнал Илону, попытался обнять ее за локти. Та вырвалась. Они что-то кричали друг другу, но я через стекло ничего не слышала. Илона кинула сумочку на землю. Себе под ноги. Анри поднял. Она выхватила сумочку из его рук и опять бросила, теперь уже изо всех сил. Из сумочки посыпались вещи. Анри стал их собирать. Илона пинала вещи ногами. Несколько раз случайно попала ногой по руке Анри. Ей понравилось, и она, улыбаясь (в ее улыбке было что-то собачье от высоко поднимаемой верхней губы) стала специально пытаться попадать ногой по его руке. Эта игра продолжалась больше минуты. Затем Илона схватила что-то с земли (я поняла, что это был ключ) и побежала к двери виллы. У нее была странная манера бежать: она высоко и далеко задирала ноги, а потом словно бы возвращала ноги назад. Получалось, что она бежит большими прыжками, но почти на месте. По крайней мере – медленно. В этом всем было что-то мультипликационное. Мультик для взрослых. Анри бросил сумочку и рассыпанные вещи и догнал Илону у самой двери. Он обнял ее сзади и стал отнимать ключ. Илона долго вырывалась. Она тянулась к его рукам, чтобы укусить, а потом пыталась наотмашь, с размаха ударить Анри затылком по лицу. Было видно, что он знал этот ее прием и сильно наклонял голову в сторону и назад. И еще Илона старалась изо всех сил топтать его ноги. Она поднимала ступни до пояса и била ноги Анри каблуками. Этот прием Анри тоже знал и убирал ноги. Но пару раз Илона все-таки попала. Несколько минут они так вот остервенело танцевали. Все-таки он отнял у нее ключ и отпустил ее. Спектакль шел к развязке, и видно было, что развязка известна. Илона, стоя метрах в двух от Анри, несколько раз плюнула в него, метясь в лицо. Но попала в плащ. Ей не хватало слюны, и пока она набирала ее, гримасничая трясущимся лицом, Анри в это время утирал плащ рукавами и что-то говорил ей. Он даже не пытался уворачиваться и только зажмуривался и морщился на каждом плевке. Наконец она попала ему в лицо, в глаз. Он утерся, как плачущий ребенок, и она засмеялась. Она смеялась громко и долго. Я первый раз смутно расслышала ее смех через окно. Он был похож на хриплый кашель. Илона села на корточки, продолжая то ли кашлять, то ли смеяться. Смех стих, и она завыла. Теперь она уже не кашляла, а именно выла, и я слышала этот вой. Выла она монотонно и какими-то короткими завывами. Анри подошел к ней, тоже сел на корточки и стал успокаивать. Весь этот обряд успокоения длился минут десять. Илона уже не выла, а только мелко тряслась. В конце концов они встали и медленно пошли к двери. Анри обнимал Илону за плечи, и она не сопротивлялась. Дверь захлопнулась. Через пару минут из виллы вышел щуплый темнокожий мужчина в строгом сером костюме, похожий на индуса, собрал вещи в сумочку, пикнул сигнализацией автомобиля и скрылся.

Да, знойная девушка. Девушка – стервамп. И из нее мне нужно было сделать подружку. Товарочку…

Начались странные и какие-то нехорошие дни. Каждый день я видела Илону по нескольку раз, и каждый раз – никаких шансов хоть на какое-то сближение.

Уже на следующий день она обедала в ресторане. Через два столика от моего. Она была одна (Анри уехал утром; они нежно целовались на прощание), совершенно спокойная, при полном боевом окрасе и очень хороша собой. От той Илоны осталась только собачье поджимание верхней губы во время затяжек. Она много курила.

Потом я видела ее во время ужина. Мы сидели за соседними столиками. Илона заказала устриц и белое вино. Она говорила по-русски по мобильнику:

– Привет… Нет… Я сказала: нет… Это его проблемы… Я сказала: это его проблемы… Нет… Да… Пока.

Голос странный: в целом приятный и женственно-низкий, но одновременно с какими-то словно бы высокими поскрипываниями. Кажется, что в любой момент он готов сорваться в пронзительно-истерическую тональность.

Я набралась смелости и сказала:

– Извините, вы не передадите меню.

Илона то ли недовольно, то ли с недоумением посмотрела на меня.

Я оправдалась:

– Вы говорили по-русски… Извините…

Она молча передала мне меню со своего столика и тут же явно забыла о моем существовании.

Все. Продолжения не следует.

Мы пересекались в ресторане еще несколько раз. Я встречала ее у моря. Один раз, опять же – набравшись смелости – улыбнулась и поздоровалась: «Добрый день». Она едва заметно кивнула, не улыбаясь, и прошла мимо.

Еще один раз я увидела ее сквозь витрину маленького бутика. Илона выбирала сумочку. Она посмотрела сквозь меня. Улыбаться в ответ было бессмысленно. Здороваться через стекло – тем более.

Прошло три дня. Я была в отчаянии. Тимуру, конечно, звонить не решалась, позвонила Алле.

– Ал, что мне делать?!

– Классику читать.

– То есть?..

– Достоевский далеко?

Я взяла «Преступление и наказание» с тумбочки.

– Здесь.

– Так. Сейчас по-нашему шесть вечера, значит, по-вашему четыре. Ровно в шесть откроешь наугад и прочитаешь полстраницы. Ясно?

– А зачем?

– Я спрашиваю – ясно?

– Ну, ясно.

– Не «ну», а прочитаешь и пойдешь гулять.

– Опять ведьмовство?

– Опять. Делай, что тебе говорят. Ровно через два часа. Ни раньше ни позже. Все, целую.

Я легла и долго лежала, не двигаясь. Потом задремала. В прозрачной полудреме я увидела, как иду по берегу моря. Впереди меня, шагах в десяти, идет Илона. Идет странно медленно, не оглядываясь, почему-то прихрамывая на левую ногу. Мне как-то не по себе. Зачем я иду за ней? Она в куртке с откинутым капюшоном. Мы идем очень долго, проходим мимо ржавого пирса. Усиливается ветер, он треплет илонины волосы. Она накидывает на голову капюшон. Илона по-прежнему не оглядывается. Мне становится страшно. Но я иду. Отчетливо шуршит галька, на ней как-то угрожающе-вопросительно шипит морская пена. Ногам холодно, кажется, они промокли. Я смотрю себе на ноги. Оказывается, я иду босиком. Странно. Может, я потеряла кроссовки? Ведь я точно помню, что пошла гулять в кроссовках. Я оглядываюсь назад и вздрагиваю. Сзади, метрах в десяти от меня стоит Анри. Он, улыбаясь, держит пистолет и целится себе в висок. Я пытаюсь крикнуть «Не надо!» – но не могу. Раздается щелчок, Анри говорит:

– Спасибо, Дуся.

Он садится на корточки, аккуратно кладет пистолет на гальку, достает платок и трет себе висок.

– А где же кровь? – с удивлением спрашивает Анри. Он поднимает глаза на меня, смотрит куда-то мне за спину. Глаза его наполняются ужасом:

– Вон кровь, – говорит он.

Я оглядываюсь и вижу спину Илоны. Она начинает медленно поворачиваться в мою сторону. Я не хочу, чтобы она повернулась. Там будет что-то нехорошее, что-то ужасное. Мне страшно, но интересно. Я сама шепчу себе: «О, как убийственно мы любим…» Откуда эта цитата? Господи, забыла. Я поворачиваюсь к Анри и спрашиваю:

– Анри, ты не помнишь, откуда эта цитата?

Но Анри там уже нет. Я поворачиваюсь обратно и вскрикиваю от ужаса: из капюшона, вместо Илоны, на меня смотрит Храп. Он криво улыбается и говорит:

– Из Тютчева. Уже шесть. Тебе пора.

Я проснулась. Вся в поту, ноги замерзли. Да что ж это такое?.. Посмотрела на часы: без трех минут шесть. Я быстро умылась. Ровно в шесть открыла Достоевского. Наугад, как велела Алла.

Это была сцена с раздавленным лошадьми Мармеладовым. Я прочитала:

«Посреди улицы стояла коляска, щегольская и барская, запряженная парой горячих серых лошадей; седоков не было, и сам кучер, слезши с козел, стоял подле; лошадей держали под уздцы. Кругом теснилось множество народу, впереди всех полицейские. У одного из них был в руках зажженный фонарик, которым он освещал что-то на мостовой, у самых колес. Все говорили, кричали, ахали; кучер казался в недоумении и изредка повторял:

– Экой грех! Господи, грех-то какой!»

Я спустилась вниз. Выпила двойное эспрессо. Вышла на улицу.

Было тепло, и начало темнеть. Я не чувствовала ничего, кроме внутренней пустоты. Казалось, она, эта пустота, тихо зудела, как подстанция. Я долго шла по набережной, потом завернула в городок и шла, уже не думая, куда иду.

Совсем стемнело. Я уже вышла из города и брела по извилистому серпантину, ведущему в гору. Пару раз я уже гуляла здесь.

Яичная луна то заныривала в зеленоватые облака, то выныривала из них, освещая аспидные каракули олив. Редкие фонари в тусклых нимбах напоминали гигантские мутирующие одуванчики.

Заморосил дождь. Пора идти назад. Дождь усилился, и все вокруг громко зашуршало. У очередного изгиба серпантина под фонарем я остановилась, развернулась и стала вглядываться в часы. Кажется, начало десятого. Слева я неожиданно услышала что-то вроде нарастающего сиплого шипения. Потом что-то хрипло взвизгнуло, и я почувствовала сильный удар в левый бок, в бедро. Бедро резко мотнулось вправо, а голова осталась на месте. Боль я почувствовала даже больше не в бедре, а в шее. Я успела увидеть, как облетает дождем фонарь-одуванчик и упала плечом на что-то гладкое, мокрое и теплое.

Глава 25. Бес кусает за мизинец

Через мгновение я пришла в себя.

Я полулежала боком на капоте. Надо мной стояли двое: он и она.

– Сеньора! – крикнул он, освещая лицо фонариком.

– Это русская, – сказала она. – Я ее видела.

Это были Илона и Анри. Луна, ставшая белой и яркой, выплыла из-за тучи.

– О Господи, что же ты наделала! – сказал Анри. – Я же говорил тебе, не садись за руль. Почти целая бутылка…

– Что же делать?! – голос Илоны дрожал. От нее сильно пахло смесью духов и перегара.

– Вы русская? Как вы себя чувствуете? Давайте, я вам помогу, – он взял меня под локоть и тихо потянул на себя. Боль вспыхнула в бедре и в шее одновременно. Я застонала.

– О Господи! – прошептала Илона. Она обхватила свое лунно-фонарного цвета лицо ладонями, тонкие пальцы впились в щеки.

– Ничего страшного, – сказала я. – Сейчас пройдет. Если вам не трудно, довезите меня до отеля, пожалуйста.

– Конечно, конечно!.. Давайте, давайте… – он опять подхватил меня за локоть.

– Нет, я сама.

Было больно, но терпимо. Какой-то разряд то и дело гулял от бедра к шее и наоборот. Я встала, сильно хромая, побрела к задней двери машины. Анри поддерживал меня за локоть. Илона продолжала стоять, вдавливая пальцы в лицо.

– Ну, садись же, – сказал Анри Илоне.

Он сел за руль, и мы поехали молча.

– Какой кошмар! – через минуту тихо сказал Анри. – Мы ужасно виноваты. Мы все понимаем и готовы на все… Вам нужна медицинская помощь. Может быть, мы сами организуем… ну, вы понимаете. Конечно, никакая компенсация… Но мы готовы… На все готовы…

– Не волнуйтесь, никакая компенсация мне не нужна.

– О Господи! Сейчас мы заедем к нам. У нас есть врач. Он все сделает. А потом мы… Мы сделаем все, что вы скажете… Как вас зовут?

– Евдокия.

– Очень приятно. Это Илона. Я – Анри.

Через пять минут мы были у особняка. Привратник, похожий на индуса, тот самый, но не в костюме, а в индийском балахоне, открыл нам. Он же оказался врачом. Его звали Ганеш. Он неплохо говорил по-русски. Я действительно отделалась хоть и сильным, но ушибом. Ганеш обработал ушиб, наложил какую-то мазь, пахшую сандалом, на шею.

Через полчаса Анри, Илона и я сидели в гостиной в мавританском стиле и выпивали. Илона была уже очень пьяная. Она много курила и была на редкость разговорчива, весела, но в этом веселье сквозило что-то недоброе. Анри несколько раз пригубил коньяка. Я выпила мартини. Боль отступала, и мне было тепло и весело.

– И все-таки, – сказал Анри. – Чем бы мы смогли загладить свою вину? Поверьте, я искренне хочу сделать для вас что-нибудь хорошее. И у меня есть возможности.

– Мне ничего не надо, Анри. Правда.

– У вас есть муж?

Я подумала и зачем-то сказала:

– Да.

– Где он работает?

– В бизнесе.

– Вот и замечательно. Я даже не спрашиваю вас – в каком. Это неважно. Давайте договоримся так: вы дадите мне его телефон, я свяжусь с ним, и мы заключим какую-нибудь очень выгодную для нас обоих… для всех нас (он посмотрел на Илону, та улыбнулась; искренне, как мне показалось) сделку. А? Заметьте: раз вам ничего не нужно, раз вас это унижает, а вы гордая женщина, это видно, то я и не буду заниматься благотворительностью. Мы просто взаимовыгодно посотрудничаем. Идет?

– Идет.

Мы чокнулись и выпили.

Анри достал телефон:

– Я записываю.

«Господи, как все просто!» Я высветила «Мой Т.Т.» Продиктовала номер Анри. Тот записал. Я набрала номер. Шесть гудков. Потом:

– Здравствуй, Дуся.

– Здравствуй, Тимур. Как дела?

– Все хорошо. А у тебя?

– Отлично. Тебе позвонит… некто… Анри, – я посмотрела на Анри, тот закивал головой, улыбаясь. – Хорошо? Вам есть… что обсудить.

– Умница. Вылетай завтра. Марко тебя подвезет. Ну, до встречи?

– До встречи.

– Да, вот такая история… – сказал Анри, чтобы что-нибудь сказать.

– Вот пусть Илона ее и опишет, – сказала я.

Илона посмотрела на меня. В ее медленных от опьянения глазах что-то быстро ускорилось – и опять замедлилось, замутнилось и провалилось. еще глубже, и закрылось там.

– Вы ведь та самая Зулич?

– Да, та самая… – у нее получилось что-то типа «тсамая».

Я смотрела на Илону, и почему-то мне отчетливо вспомнился Роберт и Анна Кайль. Не мой вечно пьянствующий и вечно добрый отец. А эти…

– Вы известная писательница, – сказала я. – Я ваши романы читала…

– А хотите честно? – вдруг сказала Илона. В ее лице появилась злость.

– Конечно.

– В ж-ж-жопе я видела все это псательство. И все ваше чтательство… тоже там видела. Ясно? И вот его тоже – она нетвердо ткнула пальцем в Анри. – Я видела… тоже…

– Перестань, Илона… – произнес Анри, морщась. – Ну хоть не сейчас… Не при…

– Не при ней? – она ткнула тем же пальцем в меня. – А кто она ткая? Никто! Я – Илона Зулич! А она кто?… Дуська с мльного… этого… как его… звода… Подумйшь, сбили Дуську… Сидит теперь тут, рссуждает…

– Ну, Илона!.. Перестань!..

– Цыц, – Илона взяла бокал и метнула его в стену. Бокал весело взорвался, и на белой стене расползлась клякса, похожая на алого чертика с длинными ногами. Ноги текли за диван. Илона сидела и, нервно покачиваясь, смотрела в стол. Потом она зевнула.

– Мне пора, – сказала я.

– Извините ее, пожалуйста.

– Ничего. Выпила лишнего. Бывает.

– Да-да… Я обязательно перезвоню вашему мужу. Его зовут… Тимур, кажется…

– Да, Тимур. Тимур Тимурович. Всего доброго.

– Всего доброго. Я, впрочем, вас подвезу.

– Не надо. Спасибо. Спокойной ночи.

Я, прихрамывая на левую ногу, пошла к отелю.

Вот и все. Неужто все так просто? Не может быть. Здесь что-то не так. Я чувствовала: что-то здесь не так.

Я остановилась у входа в отель, посмотрела на особняк и, спрятавшись за мусорный контейнер, стала ждать. Через пару минут дверь открылась, и из нее вышла Илона. Она сильно качалась, держа в одной руке бутылку вина, а в другой сумочку. Вслед за ней вышел Анри:

– Илона!..

– Отзынь…

– Куда ты?

– Куда надо.

– Иди назад: тебе надо спать.

– Сам спи, кзёл.

– Ну, Илона…

– Я те скзала: счас прветрюсь и приду. Отстань. Я хочу пбыть одна. Поньл? Счас прду… Чсное слово…

Она несильно, имитируя нежность, оттолкнула Анри за дверь и, смеясь, закрыла ее. Из-за двери раздалось:

– Приходи быстрее.

– Хршо.

Она постояла с минуту, покачавшись, прошептала:

– Хрн я тебе прьду… – и пошла к морю. До моря было метров сто.

Я пошла за ней, держась на расстоянии. Впрочем, Илона мало что понимала.

У моря она села на камень, поставила бутылку слева, а сумочку справа. Я стояла метрах в трех от нее, за кабинкой для переодевания. Дождь кончился, тучи рассеялись, и белая полная луна светила вовсю. Полнолуние. Луна светила так сильно, что еле видно было алюминиевые тусклые булавки звезд. Море тихо шелестело всего в нескольких метрах от нас.

Илона долго сидела молча. Потом громко сказала почти трезвым голосом:

– Вот и все. Черт с вами со всеми. Будьте вы все прокляты.

Она действительно как будто вдруг резко отрезвела и говорила зло и сквозь зубы.

Она отхлебнула вина, плюнула, откашлялась, потом, шурша бумагой, порылась в сумке. Я пригляделась. Она сыпала что-то белое в ладонь. Насыпала полную горсть:

– Ннну… Усритесь все без меня…

Илона сыпанула белое в рот и стала запивать вином. Я кинулась к ней и, нагнув ее грудью к земле, молча стала давить ей костяшками пальцев на щеки между зубами. Внутри у Илоны все захрипело и заворковало. Потом там хлюпнуло, и изо рта рванул поток винной блевотины с белыми крапинками таблеток, отчетливо видными при свете луны. Три бурых транша фонтаном вырвалось из нее, а затем Илона, по-мужски деловито откашлявшись, вдруг пронзительно завизжала. Этот свиной отчаянный визг отдавался электричеством в моем позвоночнике и резкой болью в бедре. Илона задергалась, пытаясь освободиться. Она зарычала и вцепилась мне в запястье зубами. Тогда свободной рукой я инстинктивно очень сильно ударила ее кулаком в скулу, и она разжала зубы и снова завизжала. Сквозь визг я услышала шум. Сзади.

– Держите ее, она хочет отравиться! – закричала я, зная, что шум – это Анри.

Илона, предварительно зарычав, снова укусила меня. Теперь – за мизинец. Это было так больно, что я потеряла сознание.

Глава 26. Полет в полете

Я плохо помню эту ночь. Обычно говорят, как в тумане. Но ночь была светлая и лунная. Все тот же диван в особняке Анри. Ганеш подчеркнуто бережно бинтует мне палец. Опять пахнет погребальным сандалом. В это время мне что-то быстро говорит Анри. Я смотрю на его губы. Я что-то отвечаю, но не помню, что. Помню, что хочу увидеть его глаза, но он уже отвернулся и куда-то звонит. Что-то долго объясняет.

В соседней комнате хрипло визжит Илона. Истошно и равномерно. Через комнату проходят люди в белом. Врачи? Наверное.

Я у себя в номере. Полосатый розовый рассвет сквозь фиолетовые с зелеными кромками жалюзи. Я опять не могу понять – что на фоне чего. У моей кровати сидит Марко. Я одновременно и ясно понимаю, и, как сквозь невидимую вату, не понимаю, что он говорит.

Да, пора в аэропорт. Хорошо. Сейчас оденусь. Марко выходит. Я одеваюсь. Собираю чемодан. Спокойно, чувствуя мозгом каждое движение и в то же время не осознавая ничего. Паспорт, билет, деньги. Где-то в уголке мозга: Ленин, Партия, Комсомол. Вот они. В смысле: паспорт, билет, деньги. Плюс – мобильник.

Стук в дверь. Анри и Марко заходят вместе. У Марко лицо испуганное. У Анри – измученное и какое-то безнадежное, но он улыбается. Глаза у него влажные и красные. Он жмет мне руки, потом целует их. Левую, потом правую. Еще раз левую, потом правую. Еще раз. Еще. Я считаю. Что это мне напоминает? Да, так Аладдин в Курилках качал головой слева направо и наоборот. Это было когда-то давно, в другой жизни. Так всегда пишут уже двести лет в романах: это было в другой жизни. Еще добавляют в последние лет десять: не со мной.

Аладдин качал головой ровно пять раз. Анри тоже пять раз целует мне руки. Каждую по пять. Итого десять. Роман моей жизни окольцован. Может, я схожу с ума? Анри куда-то внезапно исчезает, остается один Марко.

Мы едем в аэропорт. Долго, может быть, два или три часа. А может – десять минут, я не знаю.

Вот мы прощаемся с Марко. Хороший мальчик. Я его больше никогда не увижу. Знаю, что не увижу. Жалко.

Регистрация, паспортный контроль. Ловлю себя на том, что очень долго смотрю в посадочный талон и не могу понять, зачем мне его дали. Сейчас пойму. Поняла. Гейт номер двенадцать. Объявлена посадка.

Немножко ноет бедро и шея. В мизинце – дерганый пульс. Не больно.

В самолете пахнет детскими леденцами. Надо отключить мобильник. Самолет рулит, потом тормозит, начинает разгоняться. Я засыпаю вместе с ощущением, что затылок приятно вдавливается в сиденье.

Во сне я лечу куда-то назад. Одна, над Крестовским полем. С восторгом кувыркаюсь в воздухе. Господи, как хорошо! Какой-то теплый, властно ускоряющийся поток несет меня все дальше и дальше назад. Вдруг – мысль: а почему назад? Пытаюсь взлететь вверх. У меня это легко получается, но все равно, и там, вверху, я лечу назад. А может, это как раз не назад, а вперед? Надо повернуться лицом туда, в это неясное «вперед». Я поворачиваюсь, и тут же чувствую, что опять лечу назад. Я запуталась. Мне страшно. Я резко дергаюсь вправо. Пожалуйста, поток разрешает мне сколько угодно лететь вправо, но все ускоряющееся движение назад не прекращается. Я пытаюсь камнем упасть вниз, на поле. Пусть я разобьюсь… К своему ужасу я действительно лечу со страшной скоростью вниз. Я зажмуриваюсь перед самой землей, но ничего не происходит. Я открываю глаза и вижу, что снова лечу над полем. Я знаю, что я как бы с другой стороны поля, то есть вроде бы под полем. Но здесь – то же небо и тот же полет назад. Господи, что же мне делать? Куда я лечу? Вдруг ко мне приходит яркая, до боли в сердце, отзывающейся в левой ключице, мысль: чтобы понять, куда я лечу, в это таинственное и страшное «назад», надо хорошенько всмотреться вперед, туда, откуда я лечу. Это же так просто! Я изо всех сил вглядываюсь в горизонт. Я даже делаю пальцами «китайские глаза», как в школе, чтобы лучше видеть, что написано на доске. Нужно поймать глазами нужное место, нужную точку. Поймала. Да, там что-то есть, в этой точке. Что-то очень важное. Вот оно. Я чувствую, что просто физически хватаюсь глазами за точку, как руками. И оно начинает увеличиваться. Чем быстрее я лечу назад, тем цепче я держусь глазами за точку, словно на километры растягивая свое невидимое тело. И тем быстрее оно растет.

Там – зима. Пронзительный солнечный день. Яркий, ослепительный, девственный наст.

Вот она, розовая березка, моя тарзанка и около нее кто-то стоит. Кто это? Конечно, Тимур. Я его никогда не видела, но сразу узнала. Невысокий. Джинсы, черная куртка, без шапки. Русые волосы, простое и как раз в этой своей простоте особенно красивое лицо. Серые глаза. Он весело улыбается и от его дыхания идет сладкий пар. Я отчетливо чувствую сладкий запах пара, снега и зимы. Он кивает мне головой и говорит: «Лети сюда, Дуся!» Я отвечаю: «Сейчас, Тимур!»

Я страшно напрягаюсь, чтобы пересилить поток. Я стискиваю кулаки и даже пытаюсь так же сжать пальцы ног. В это мгновение я ощущаю сильный толчок и просыпаюсь.

Самолет тряхнуло при посадке, и раздались аплодисменты.

Я была в полном и ясном сознании. Сон меня вылечил. Я включила мобильный и набрала номер Тимура.

Глава 27. Джимми, Джимми! Ача, ача!

Номер был занят. Через полминуты высветилось сообщение: «Жду». Я набрала телефон мамы:

– Мамочка, здравствуй, я уже тут. Я прилетела. Я скоро-скоро к тебе приеду, может быть, завтра, даже сегодня.

Очередь на паспортном контроле была долгой. К итальянцу, который стоял передо мной, подстроились еще пятеро. Только после этого до меня дошло, что я стою не в той очереди. Хотя там, для граждан РФ, тоже народа хватало. Может, я стала неместной?

Потом долго-долго не давали багаж. Мой чемодан пришел предпоследним. У Тимура занято. Снова эсэмэска: «Жду».

На выходе я увидела его сразу. Он был точно такой, как из сна. Только куртка была снята и висела на локте. Он кивнул мне и улыбнулся.

Сначала, не зная, что делать, я протянула ему руку. Он пожал ее, а потом мы поцеловались.

– Ну, куда, Дуся, едем? – спросил Тимур.

– Домой.

Мы помолчали.

– Поехали к твоей маме, – сказал он.

– В Кресты?

– В Кресты.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас. Часа через три мы там. Можем заехать через Курилки. И – обратно в Москву. Можем взять с собой и маму.

Я усмехнулась:

– А в Курилки зачем? Проститься с прошлым?

– Можно сказать и так… В общем, это по пути. Ты знаешь. Возьмешь что-нибудь из вещей, если тебе надо.

Почему-то я вспомнила о Сяве.

– А можно я возьму Сяву?

– Сява – это кто?

– Это кошка. Бездомная, вернее, подъездная.

– Бери.

– Слушай, а как же мы успеем до Крестов за три часа?

– У нас мигалка.

– А-а-а…

Чемодан кто-то взял из моих рук, я обернулась, это был Сергей:

– Привет, Евдокия!

– Привет, Сережа, спасибо.

Мы пошли к выходу. Стоял солнечный морозный день. Запах гари и бензина казался сладким. Я видела, как Тимур выдыхает этот сладкий пар, и мне стало весело и как-то надежно.

На стоянке нас ждали два черных джипа. В один сели мы с Тимуром, в другой – Сергей. Там, в другом джипе, сидели еще двое.

– Охрана?

– Вроде того. Я сяду за руль.

Мы с Тимуром поехали впереди. Охрана – за нами. Долго и бестолково толкались на выезде из аэропорта. Вышли на шоссе. Тимур и Сергей включили мигалки, и наши джипы рванули на сто сорок по левой.

– А это обязательно? – спросила я. – Эти мигалки?

Тимур помолчал. Его пауза.

– Обязательно, потому что мы везем тебя.

– Во как!

– Слушай, Дуся. Сейчас я буду говорить тебе самые разные вещи.

– Совсем разные?

– Совсем. И давай договоримся: все они – правда.

– Давай попробуем. Начинай говорить, Тимур.

– То, что происходило в Италии, называлось спецоперацией «Ида». Спецоперация проведена успешно. Ее участники представлены к правительственным наградам.

– И Илона тоже?

– Нет, Илона находится в психиатрической лечебнице. И это было одной из задач «Иды».

– Ее-то за что? За то, что она меня укусила?

– Нет, Илона была чем-то вроде двойного агента. Карликовая Мата Харри, которая заигралась. От жадности, наверное. Она просто сдавала Анри разным разведкам.

– А кому правительственная награда? Анри?

– Правительственная награда – тебе. А Анри, если бы не ты, через неделю был бы перекуплен британцами. Ну а потом, года через два, скорее всего, отравлен. А теперь он наш. Вместе со своей… сберкнижкой.

– А что такое «Ида»?

– «Ида» – это «Илона – Дуся – Анри».

– Ух ты! А ты, значит, Штирлиц?

– Нет, я скорее Плейшнер… который не ошибся с цветами на окне.

– О господи! А я, значит, Кэт?

– Ты – пастор Шлаг. И давай эту тему закроем. Для тебя все это закончилось.

– А если бы у меня ничего не получилось?

– Тогда вместо тебя явилась бы Алла.

– Алла? И что?

– И были бы лишние жертвы. Она, кстати, все это время была в F.

– Ух ты!

– А так благодаря тебе все обошлось мирно. За Илоной пришли наши люди в белых халатах… Их привел Ганеш.

– Тоже наш человек?

– Конечно. А Анри сейчас летит в Москву. И его там встретят как нужно.

– Мне показалось, – сказала я грустно, – что он хороший человек.

– Он неплохой человек. Но НЛП берет и плохих, и неплохих. Его тупо закодировали, так сказать, на любовь к Илоне. Ты сама видела эту… любовь. Его раскодируют и мирно завербуют. Все будет хорошо.

– А если бы она действительно отравилась?

Тимур опять помолчал.

– А за что, думаешь, дают правительственные награды?.. Такого поворота никто не ожидал… Просто ты спасла операцию.

– Нужны мне ваши награды! Повесьте их себе знаете куда!.. Агенты, сберкнижки… Политика какая-то… Я так ждала этой встречи, так ждала, а ты!..

Я заплакала. Тимур с минуту дал мне выплакаться. Потом сказал:

– Не плачь, Дуся. Ты сделала очень важное дело. Деньги здесь на двадцать пятом месте. Пошлости, конечно, хватает… А где ее нет? Даже на кладбище люди умудряются пошлить. Но… Представь себе, что благодаря вот этому твоему перевязанному мизинцу и ушибленному бедру не сядут на иглу полмиллиона Робертов… И здесь нет никакого пафоса, Дуся, поверь. Я понимаю, что похож на положительного генерала из советского фильма. Такой… герой-резонер…

– Анри – наркоторговец?

– Нет. У него у самого сын наркоман. Его просто разводили наши империалистические товарищи. Через эту кусачую красавицу. Кстати, она сама не знала, на что разводит Анри. Там были не только наркотики с террористами. Там был полный букет смертельной пошлятины. И теперь уже тема точно закрыта. Хорошо?

– Хорошо.

– Дальше. Мой дед в 1941 году получил тяжелое ранение под Псковом. Эшелон с ранеными разбомбили немцы. В живых осталось трое. Среди них мой дед. Местные крестьяне на телеге повезли их до ближайшей деревни. Это была деревня Кресты. Везли несколько часов, и двое по дороге умерли. А мой дед выжил. В Крестах его выходила твоя бабушка – Евдокия Ивановна. Он был практически безнадежен, но она сделала невозможное. Потом он воевал до 45-го. После войны стал разведчиком. Твоей бабушке он писал, один раз приезжал в Кресты. Предлагал ей работу в Москве, в Ленинграде. Предлагал взять твою маму, помогать ей с медицинским институтом. Но она отказалась. Она хотела жить рядом с могилой Петра Петровича.

– Я ничего об этом не знала.

– Я тоже не знал. Дед был разведчиком. Очень серьезным. Его жизнь частично рассекретили только через 20 лет после смерти, год назад. Мне дали его письма, его дневник. Так я нашел тебя. Прошлое, оно возвращается. Оно умеет ждать.

– Как героин, – зачем-то сказала я.

– Прошлое – это долг, который надо возвращать. Все это немного похоже на кино, правда?

– Да, похоже. На индийское. Ты Джимми. А я – «ача, ача».

Тимур улыбнулся:

– И теперь последнее. Совсем не связанное с предыдущим. Совсем. Можно?

– Можно.

– Будь моей женой.

Странно, но я даже не удивилась. Черная дорога стремительно вонзалась в ослепительно-белые снежные поля, изогнувшиеся дугой горизонта, и в сиренево-синее небо без единого облачка. Невидимое солнце было где-то над нами, наверное, в своем низком зимнем зените.

– Не говори сразу, Дуся. Подумай.

– Хорошо.

– Может, поспишь?

– Хорошо.

Я заснула и спала глубоко, ровно и без снов.

Когда я проснулась, желтое солнце светило слева, нависая над посиневшими снегами. Тимур улыбнулся мне:

– Подъезжаем к Курилкам.

Глава 28. Возвращение прошлого

Зимний день давно уже перевалил через полдень. Часа через полтора начнет темнеть. Синяки теней растянулись на золотистом снегу. Было нехолодно, градусов пять-шесть ниже нуля. Толстые сизые голуби ходили на своих алых культяпках вокруг курилкинских помоек. Казалось, что они плюшевые и ходят испуганным строевым шагом, как разжиревшие генералы, которых вдруг заставили маршировать перед главнокомандующим.

Немного защемило: вот оно, мое прошлое. Мелькали знакомые и полузнакомые лица. Как всегда – много пьяных. Мигалки были сняты, но многие то ли с ленивым, то ли с недобрым интересом оглядывались на нас. Мы проехали мой бывший магазин. «У Дуни» было снято. Вот и правильно: нет больше той Дуни. Три мучительно кривых тополя. Облезлая зеленая палатка.

У палатки я увидела грузчика Петю. Он был явно уже хорош: покачиваясь, ворожил на мобильнике. Как всегда, наверное, играл.

– Останови, пожалуйста, Тимур.

Я вышла из машины и подошла к нему.

– Привет, Петь.

Петя посмотрел на меня пьяно-испуганно, потом по роже его расплылась ироничная ухмылка:

– А-а-а! Едокиванна!.. Откуда это вы к нам? В нашу помоечку-то… Из ваших-то столиц?..

– Ладно, Петь. Заехала вот, буквально на час. Вещи заберу – и к маме в Кресты.

– Так-так-так… На часок, значит. Это вы на этих вот тачаночках? – он мотнул головой на джипы и пошатнулся.

– Да.

– А там кто? – он словно в испуге присел, отдавая честь и вытянув лицо. – Товарищ Гайдар?

– Ну что ты, Петь… Ты же никогда не был злым. Как твои дела, Петь?

– Станешь тут злым, мл… Бомжуем, Евдокиванна, бомжуем! Денег нет, работы нет. Гайдар вот ваш… Штанишки с нас всех снял…

– Петь, все не так, как ты думаешь. Я обязательно на днях с тобой свяжусь. Что-нибудь сообразим. Поможем.

– Вы – да, вы сообразите… Вы поможете. Трусики еще снимите и с жопы скальп… Значит, на часок, говорите… Так-так. А сейчас, значит, домой, за вещичками…

– Да, Петь. Не злись, пожалуйста. Может, денег тебе дать?

– Денег? Это можно. Только я не верну. Нечем.

Я вынула несколько тысячных.

– Не отдавай, не надо.

– У-у-ух, богатеете, Евдокиванна, богатеете. Это хорошо. Значит, на часок. Хлеб-соль, может, вам организовать.

Я вздохнула:

– Я обязательно позвоню, Петь, слышишь, обязательно.

– Угу…

– Пока, Петь.

– Всяческих благ, – и он опять издевательски присел, отдавая честь джипу и гримасничая.

– Кто это? – спросил Тимур, когда мы сели в машину.

– Мой бывший грузчик. Добрый был парень. Балбес, но добрый. А сейчас совсем озверел.

– Ну, давай его устроим куда-нибудь.

– Давай.

Я оглянулась назад. Петя куда-то звонил. Собутыльникам, наверное.

Мы подъехали к моему дому. Никого.

– Тебе помочь?

– Да нет, я поднимусь минут на десять. Возьму пару шмоток, если встречу Сяву, заберу с собой. Хорошо? Ты подождешь?

– Конечно.

Когда я прошла первый пролет, мне вдруг отчетливо захотелось курить. Какие-то неясные сухие слезы крались от ключиц, горлом, к скулам. Что это такое? Не ностальгия же? Сейчас я увижу Сяву на подоконнике. Сейчас, сейчас. Действительно, вот она.

– Сявочка, Сявочка, здравствуй.

Я погладила Сяву. Но та как-то недоверчиво сжалась, а потом отпрянула в сторону. Села в самом углу подоконника и стала смотреть мне в глаза.

– Что с тобой, Сявочка? Что случилось?

На меня смотрели все те же огромные крыжовники, но в них было что-то спокойно-безнадежное. Как будто животное с чем-то окончательно смирилось и не хочет возвращаться к надежде.

– Что с тобой, ты болеешь? Пойдем со мной, пойдем. Кс-кс…

Я стала подниматься к двери, но Сява осталась на месте. Я открыла дверь, зашла в квартиру. Было душно, пахло сухим деревом и кисловатой пылью. Я открыла форточку, и в комнату вошла солнечная полоса пара. Пар стал торопливо уходить из комнаты, от меня. Он не хотел оставаться со мной. Как Сява. Мне стало грустно. Захотелось поскорее собрать вещи и уйти. А что, собственно, мне брать? Нечего. В шкафу висела пара старых платьев, под ними стояли стоптанные кофейные лодочки. Какая-то нелепая, полосатая, как Билайн, блузка. Все старые фотографии я уже отвезла в Москву. Их и было штук десять, не больше. Вот и все. Нечего мне взять из моего прошлого. Прошлое захотело остаться без меня, а я – без него. Мы с ним развелись по обоюдному согласию. Я еще раз обошла и оглядела квартиру, села на диван. Не плакалось. Немного ломило горло, как от холода, но слезы не шли. Наверное, они тоже остались в прошлом, как кофейные лодочки и полосатая блузка. Минут десять я сидела на диване, глядя в пол. Как у Федора Михайловича: как бы в забывчивости. Пора. Я вышла из квартиры. Сявы на подоконнике уже не было. Я спустилась вниз, вышла из подъезда. Тимур стоял у машины спиной к подъезду и говорил по телефону. Вернее, слушал. Сергей с охраной сидели в своем джипе с открытыми дверями. Поодаль. Метрах в десяти. Я пошла вперед, к Тимуру. Было невероятно тихо. Я остановилась: надо мной, на качающейся ветке рябины с неопавшими пунцовыми ягодами, сидел снегирь. Тот самый, из детства. Его освещало предзакатное солнце, и его грудка казалась червлено-золотой. Он внимательно смотрел на меня. Мне стало не по себе. Несколько мгновений он почти в упор смотрел мне в глаза, потом вдруг словно бы кивнул головкой куда-то мне за спину, влево, и присвистнул сипловатой дудочкой. Я оглянулась. Наполовину загороженный ржавым помойным контейнером, метрах в четырех от меня там стоял на одном колене Храп. Дуло его пистолета, с матовым ободком, похожее на кокаиновый зрачок, смотрело мимо меня, туда, где был Тимур. За долю секунды я сообразила, что охрана не могла видеть Храпа: их джип стоял дальше. Лицо Храпа было на треть прикрыто кепкой. Видно было только, что он скалится фиксой и серыми деснами. Я закричала странным, не моим, высоким и сипловатым голосом, как у снегиря:

– Не надо, Храпушка! – и растопырив руки, метнулась наперерез дулу.

Я услышала короткий, но вместе с тем какой-то нудный хлопок – и что-то то ли жаркое, то ли, наоборот, холодно-мятное лопнуло у меня в груди. На мгновение стало очень больно, а затем я стала медленно-медленно падать. Так же медленно снегирь сорвался с ветки и долго-долго мчался куда-то к солнцу, растворяясь в нем. Мое зрение и слух стали на несколько секунд объемными. Не было ни верха, ни низа, ни права, ни лева. Я одновременно все видела и все слышала. Храп зачем-то снял кепку и смотрел на меня своими рысьими желтыми белками с двумя насечками бессмысленных зрачков. Он снова стал поднимать пистолет. Тимур повернулся к Храпу, не отводя телефона от уха. Его серые глаза стали синими. Раздался страшный скрежет со стороны охранного джипа. Я успела понять, что скрежет – это пальба. Пунцово-черное лицо Храпа стало падать в мою сторону. Он не отпустил пистолет, и тот вонзился в снег вместе с рукой по локоть. Локоть дернулся, и раздался еще один хлопок. Храп стрельнул в землю. Моя куртка была расстегнута. По белому свитеру растекалось большое червленое пятно, как у снегиря. Зачем-то я попыталась свистнуть, но у меня ничего не получилось. Потом все поплыло вверх. Я поняла, что это поднял мою голову Тимур. Я увидела, что он плачет. Его лицо превратилось в серое дождливое крестовское небо. Где-то далеко, за солнцем, просвистал две ноты снегирь. Я не поняла, какие именно. Первая была вопросом, самым главным в жизни, а вторая – ответом. Ответом на все вопросы. Все говорят, что в момент смерти перед человеком проходит вся его жизнь. Вот она и прошла передо мной. Не знаю, умираю ли я. И никто не знает. Да и не надо знать…

О разведчиках и не очень (Рассказы)

Разведшкола отца Евстафия

С Борисом Петровичем (фамилии не знаю) мы познакомились пару месяцев назад в аэропорту города Якутска. Я был там в командировке.

Рейс в Москву задерживался на два часа. В аэропорту я основательно закупился местной косметикой на основе пантов оленя. «Тапабан» называется. Для жены. Скраб, гель для душа, крем дневной, крем ночной, мыло, смесь для ванны, тоник, лосьон, молочко для тела.

Кстати, очень хорошая косметика. Совсем не хуже французской. А то и получше. Настоятельно рекомендую.

Съел я пирожок с капустой, запил квасом. Поикал. Сижу. Думаю про панты. Верчу в руках книжку, которую мне нужно непременно в ближайшее время прочитать и отрецензировать. А читать, если честно, лень. Чтиво, мягко говоря, специфическое.

И тут подсаживается рядом ко мне веселый старикан. Лет семидесяти пяти – восьмидесяти, не меньше. Слегка явно навеселе. Бодрый, подвижный. Невысокий, поджарый, глаза синие, с каверзинкой. Весь розовый, с аккуратными усиками цвета лунного инея. Улыбается:

– Вон вы сколько рогов накупили. Супруге?

– Ей.

– Анне?

– Да… – я опешил, – а?..

– Хорошее дело. Есть такая сибирская примета: не хочешь, чтоб жена тебе рога наставила, сам ей подари панты… Вы ведь не сибиряк?

– Нет.

– Сразу видно.

– А как вы определили? И насчет «Анны»…

– Профессия у меня такая… Вы – москвич. Я уверен. И – гуманитарий. Так?

– Точно! А что у вас за профессия, если не секрет?

– Теперь не секрет.

– ?..

– Я разведчик. В прошлом, конечно. Уже двадцать лет на пенсии. Полковник КГБ. Так что я все про вас знаю, – старикан заговорщически-ласково улыбнулся.

– Ух ты!

– А вы все-таки – гуманитарий.

– Типа того. Филолог. Преподаю. Рассказики пишу для газет-журналов.

– Ну, тогда дарю сюжет. Такого сюжета вы нигде не найдете. Хотите?

– Очень.

– Вас зовут Владимир?

– Да!.. А?..

– А меня – Борис Петрович. Очень приятно. Я, собственно, что к вам, Володя, подсел…

Старикан залез во внутренний карман своего пиджака, достал паспорт. Раскрыл.

– Ой! – сказал я.

Паспорт был мой.

– Он вон там, около пантовой лавки лежал. Ну, я и подобрал. Оглянулся – вижу, вы мирно пирожок жуете… Держите.

– Спасибо!

– Не за что… И извините за спектакль.

– Погодите… Погодите, Борис Петрович. Ну, «Владимир», «Анна», «москвич» – это понятно… Это есть в паспорте. А насчет «гуманитария»?.. Об этом в паспорте нету…

– Нету, Володя. В паспорте – нету. Но, во-первых, посмотрите на себя в зеркало. У вас не лицо, а, извините, избранные труды по истории раннего французского символизма. А во-вторых, эта книжечка у вас в руках, опять же извините, – чистый диагноз.

В руках я держал книжку под названием: «Когнитивная поликодовость межкультурной коммуникации. Вербальные и невербальные аспекты диалога культур».

– М-м-м-да, пожалуй… – согласился я, почему-то густо покраснев.

– Я вообще-то, Володя, живу в Москве. Хотя родом – сибиряк. А сюда, в Якутск, прилетел, потому что у меня тут правнук родился. Назвали в честь меня, Борисом, – шмыгнул носом Борис Петрович и гордо погладил лунный иней усов.

– Поздравляю, Борис Петрович!

– Спасибо. Два дня отмечали. Вот сейчас улетаю. Поэтому…

Борис Петрович залез в другой внутренний карман пиджака и извлек оттуда плоскую овальную фляжку:

– Предлагаю… Нет, настаиваю и еще раз настаиваю на «по бульке» за моего Борю. Тем более что фляжку надо до полета допить. А там еще булек на шесть…

Фляжка у него была очень интересная. Явно старинная. С причудливым вензелем: «О.Е.». Кроме отвинчивающейся крышки сверху фляги, справа сбоку и слева сбоку, как два ушка, были привинчены еще две крышки. Все три крышки явно служили стопками. И на всех них был точно такой же вензель: «О.Е.». Только маленький. Борис Петрович открутил две крышки – сверху и слева. Разлил. Граммов по двадцать.

– Интересная у вас фляжка, – сказал я.

– Очень. Сейчас расскажу. Держите. Prosit! За Борю!

– За Борю! Prosit!

Мы выпили.

– Очень оригинальный вкус, – вставил я.

– Это настойка. Сами, Володя, догадайтесь на чем.

– Ясно…

– Да, все на них же, на пантах. Там еще кое-что: травы-ягоды-грибы… Но это не важно. Очень полезная вещь. Иммунитет и так далее. Слушайте же, Володя. Сюжет…

Этой фляжке уже полвека, даже больше. Я ее заказал в шестьдесят первом году после полета Гагарина. Но Гагарин-то Гагариным, а в шестьдесят первом одному человеку, который умер на десять лет раньше, исполнилось бы 90 лет. И человек это был – священник. Русский, не побоюсь этого слова – поп. Хорошее это слово, крепкое – поп, и не вижу я, кстати, в нем ничего оскорбительного.

Поп, он же отец Евстафий, сельский батюшка из большого сибирского села Р., в моей жизни сыграл роль самую огромную и светлую. Так что этот «заветный вензель О да Е» не просто так.

Но сначала я должен два слова сказать о себе. Очень коротко. Я, Володя, круглый сирота. Подкидыш. Так что Петрович я так, навскидку… Липовый я Петрович. Я даже не знаю, в каком году родился. Где-то в начале тридцатых годов. В паспорте мне потом написали 33-й. Но – плюс-минус год. То есть, может быть, мне 84, может – 82… Но это не важно. Нашли меня примерно годовалым в поле в стогу летом то ли в 34-м, то ли в 35-м году. В Сибири, в какой-то деревне. Жил я в какой-то семье. Не знаю, не помню. Потом меня передали в другую деревню, в другую семью. Потом в третью. Сплошной туман. Места там глухие, до райцентра – сотня километров. В общем, известно, что в 37-м я наконец попал в село Р. И меня взял к себе тот самый отец Евстафий. Сочный был поп. Большой, сильный, гривастый. Лесков бы Николай Семеныч из него всеобязательно какой-нибудь сказ соорудил. К тому времени он был уже шестидесяти шести лет. Попадья его несколько лет назад умерла, четверо детей разлетелись кто куда. И жил он один.

Тогда были страшные гонения на церковь, но отец Евстафий каким-то чудом репрессий избежал, и церквушку его тоже каким-то чудом не закрыли. Хотя нрава отец Евстафий был крутого и в выражениях в адрес советской власти не стеснялся. Ленина именовал «картавым обмылком». Сталина – «тараканом в сапогах». И ничего, пронесло. А во время войны стало полегче: товарищ Сталин с попами помирился. И опять же чудо: меня хотели отдать, как и положено, в городской детдом, но отец Евстафий сумел оставить меня при себе. Не отдам, говорит, дите мякиной питаться. У него было какое-никакое хозяйство, ел я по тем временам сытно. Отца Евстафия в селе любили. Помогали с продуктами. В Р. работала школа, куда я и пошел перед самой войной.

Ну и вот. Учился я плохо. «Божественные книги», и не только «божественные», которых у отца Евстафия было дома много, я тайком читал. Много читал. Все подряд. И житие Александра Невского, и «Как закалялась сталь», и «Трех мушкетеров»… Еще тот винегрет. А вот в школе все время дрался, хулиганил. Уроки делать не любил. И получал двойки. Особенно много – за поведение. Отец Евстафий (я его тятей звал, а он меня – Борянка) наказывал меня за двойки своеобычно. А надо сказать, была у тяти одна слабость: под старость он стал налегать на кагор. Узнал он, что трое из четверых его сыновей погибли на фронте – и обмяк. Хотя внешне это вроде бы никак и не проявлялось. Службы он вел исправно. Но дома, как он говорил, «орошал чревие».

И вот: прихожу я из школы с двойкой, а тятя уже основательно «напричащался кагорчиком».

– Двойка?

– Двойка, тять.

– За поведение?

– За поведение, тять. Я Кулебякину по сопатке смазал.

– Резон?

– Он мне в карман чернил налил.

– Та-а-ак. Ну, не обессудь, Борянка.

Он брал Священное Писание открывал страницу, ногтем отмечал:

– От сих до сих. Книгу сию надобно вдоль и поперек уразуметь. Учи. Не выучишь – питание в пузо не дам, а зад сполна кушаком напитаю.

Я учу. А память у меня, надо сказать, была очень хорошая. Можно сказать, исключительная. Сейчас я уже памятью ослабел, даже телефоны стал записывать. Возраст… Через десять минут:

– Тять, я выучил!

– Эка ты ее, шала́вник, лихо умиропóпил. Ну, бубни, Борянка.

Я выдаю ему все как есть наизусть.

– Лих ты на зазубреж. Ладно. На́ тебе: от сих до сих.

Отец Евстафий дает мне чуть не страницу, ставит песочные часы:

– Ну, гони…

Я «гоню», тятя «усугубляет в кагорном направлении».

Часы высыпаются, я кричу:

– Тять, я выучил!

Проверка. Все чисто. Слово в слово. Ладно.

– От сих до сих. Выучить: где в какой строке какое слово.

– Как это, тять?

– А так. Вот гляди: к примеру, сказать, третья строчка сверху – шестое слово спереди. Или, скажем, так: седьмая строчка снизу – третье слово сзади. И так чтоб все, без изъятья. Усек, обормот?

– Усек, тять.

Что делать? Я учу. Тятя тем временем «вельми накагоривается».

– Я выучил!

– Ну. Четвертая строка сверху, второе слово сзади.

– «Небесного».

– Так. Восьмая сверху, третье спереди.

– «В».

– Не «в», солено твое ухо, а «в синагогах». Попался, памятка!

– Не, тять, не попался: «синагогах» будет уже четвертое, тять, а третье, тять, – «в». Предлог его звать. Предлог – тоже слово. Оно считается, тять.

– Ишь ты, ушаста Борянка, дырява портянка. Умиропопил попа. Ладно, иди картошку лопай. И сахариновая кофинетка там на салфете лежит. Баба Нюра принесла. Можешь освоить.

На следующий день я опять – в драку. Двойка. Отец Евстафий «в кагорном пылу» еще усложняет задание:

– От сих до сих – все слова сзаду наперед.

– Как это?

– А так. Вот тебе, навскидку, богомерзкое слово «бес», тьфу-тьфу-тьфу его совсем, врага!.. Как сей утлый «бес» будет наизнанку?

– «Себ»

– Так ему, хвостатому. Давай, переиначивай: от сих до сих.

Я учу, тятя окагоривается.

– Тять, выучил!

– Ну, Борянка-борзянка, держись. Вторая строка сверху, третье слово сзади – сзаду наперед…

– Йанис.

– Так. Синай. Верно. Четвертая снизу, второе спереди – вали наизнанку…

– Э-э-э…

– Что «э-э-э», прокололся?

– Не, тять. Щас. Э-э-э… Е-ы-н-й-ы-в-о-к-о-т-с-е-ж… Тять, а что такое «жестоковыйные»?..

– Кои шею свою во вражью упряжь не гнут… Вот же ж ты какая у меня, Борянка, растет жестоковыйная!..

На следующий день я опять несу двойку. Снова здорóво. Выучить задом наперед «все строчки от сих до сих». Выучить все буквы сверху вниз и наоборот. Выучить все слова по номерам на странице. И так далее.

Так со мной тятя развлекался лет пять. Пока я вдруг не стал истово учиться. Сразу после войны. А что: память свою так надрессировал – страницу задом наперед за пару минут заучивал. Да и вообще так бывает: вчера – шпана сыроштанная, завтра – отличник. Закончил я школу на все пятерки. Пошел в армию. В армии мне пришло письмо: отец Евстафий скончался в 51-м. В возрасте восьмидесяти лет. Похоронили тятю. Всем селом хоронили. Бабы, говорят, выли. И собаки тоже. Давайте-ка, Володя, помянем его. Огромной был души тятя мой. Не соразмерной ничему души. И нет, скажу я вам, Володя, чуднее и чуднее на свете человека, чем такой вот простой русский поп. Слава русскому попу! Вот что я вам скажу… Слава попу. И царствие небесное тяте моему, отцу Евстафию.

Мы, не чокаясь, выпили.

– Ну и вот, – продолжил Борис Петрович. – Отслужил я армию. Поступил в военное училище. Там меня заметили. Кому надо. Потом – разведшкола. И какое же было мое удивление, Володя, когда в этой самой разведшколе преподаватели, помимо, конечно, всего прочего, стали проделывать с нами, будущими разведчиками, то же самое, что и тятя мой со мной. Правда, не на Священном Писании, конечно, а на газетах и романах. И без кагора. А так – та же песня. Третья снизу. Строка наоборот…

Ну, потом я учился в Академии. Дальше – все как положено. Явки. Пароли. Резидентуры. Во многих странах работал. Но это я вам как-нибудь потом расскажу. Лет через тридцать… – улыбнулся он, огладив усы. – Давайте-ка допьем фляжку, а то скоро посадка. – Он разлил. Мы выпили. Борис Петрович подумал. Сказал:

– Да, ровно шесть булек… Странная штука жизнь. Я вот: сирота-подкидыш, поповский пасынок и – чекист-коммунист. А не был бы сиротой – не стал бы пасынком поповским, а тогда Писание бы «вдоль и поперек не уразумел». А не уразумел бы – не стал бы полковником разведки. Точно знаю: не стал бы. В общем: ИндопсоГ итуп ымидевопсиеН. УвтсечетО ужулС! ЬнимА.

– Что?..

– Неисповедимы, говорю, пути Господни. Служу Отечеству! Аминь. Пойдемте, Володя. Скоро посадка.

В самолете мы сидели в разных частях. Я в хвосте, Борис Петрович – в голове. Весь полет я проспал. После посадки в Домодедово я потерял Бориса Петровича из виду. Наверное, он быстро ушел вперед. Больше я его не видел. А со мной остался его сюжет и мой паспорт, который благодаря Борису Петровичу не стал подкидышем.

Агент 005

Все, что я расскажу сейчас, – истинная правда. Изменены только имена. Да и то не все. Имена нельзя было не изменить. Почему – скоро поймете.

Итак.

– Золотые были денечки, – вздохнул Юрий Павлович, рассматривая в лунном свете торшера старые слайды 70-х годов. На нем были массивные роговые очки, делавшие его глаза похожими на две большие голубые планеты. – Ты-то, конечно, Вольдемар, ничего не помнишь: маленький еще был.

– Почему, Юрий Павлович, – возразил я, – все я помню.

Юрий Павлович, которого все звали ЮПЭ, уже почти восьмидесятилетний лысый усатый старичок, толстенький и ростом не больше метра шестидесяти двух-трех, усмехнулся и хитро подмигнул мне:

– А если и помнишь, то ничего не знаешь.

– Чего это я не знаю, Юрий Павлович?

ЮПЭ отхлебнул коньяка, глубоко, как на приеме у врача, вдохнул, выдохнул и начал:

– Да, ничего… Совсем ничего. Но сейчас узнаешь. Сорок лет прошло. Да, ровно сорок… А через сорок лет можно и рассказать. Мне ведь, считай, по твоей милости орден Ленина дали. Вот так-то. Слушай, Вольдемар…

Но сначала я должен сообщить предысторию. ЮПЭ – полковник КГБ-ФСБ в отставке. В самом начале 70-х годов он был советским резидентом в стране Алжир. Я с моими родителями тоже был в Алжире. ЮПЭ – официально – работал в посольстве. А неофициально – «резидентствовал». Отец преподавал русский язык в алжирском университете. А мама сидела со мной: было мне в 70-м году пять лет.

Тут, простите уж, еще одна предыстория.

Детство у меня было нормально-коммунальное. Соседи – алкаши Петины. Тазы на стене в кухне. Пять штук в ряд. Наш второй слева. Алюминиевый, цвета рыбы. Велосипед «Орленок» в коридоре. Вадика Люлина, соседа-пятиклассника. «Велодрын» – предмет моей бессознательной зависти. Вадик меня дразнит Инфузорией Туфелькой. Я обижаюсь, потому что инфузория – это девчонка, к тому же еще – в девчачьей туфельке. А я – «настоящий мужик», как называет меня отец.

Мы: дедушка, бабушка, мама, папа и я – живем в одной, разгороженной на две, комнате. Сервант, диван, обеденный стол – все это я помню смутно. Самое ценное – пластинка про Хоттабыча, заезженная в семи местах. Я все время жду, когда Хоттабыч скажет Вольке ибн Алеше: «О несравненный Балда-а-а, ты прав, как всегда-а-а!» Это очень смешно. Я каждый раз задыхаюсь от смеха и шепотом повторяю, подражая Хоттабычу: «О несравненный Балда-а-а…»

Помню однажды вечером отец пришел домой. То ли очень веселый, то ли очень встревоженный. Мама, оторвавшись от терки и морковки (для меня):

– Ну что?..

– Камбоджа, – сказал отец.

– О Господи!.. А где это?

– Юго-Восточная Азия.

– О Господи!.. Там жарко?

– Плюс сорок пять.

– О Господи!.. Это точно? В смысле что – Камбожда?..

– Точно. Так что, – обратился отец ко мне, – полетим, Володька, с тобой в Камбоджу.

Очень хорошо. Я согласен лететь в Камбоджу. «Камбоджа» – это что-то круглое, разноцветное, веселое. И с яркими узорами, типа елочной игрушки. Или хохломской сахарницы, которая стоит у нас в серванте.

Через неделю, а может и через месяц (в детстве все это ой как неважно!) отец пришел вечером опять весело-озабоченный. Мама, оторвав глаза от вязания:

– Ну?

– Алжир, мать…

– О Боже мой!.. Где это?

– В Африке.

– Кошмар какой! Это же жарко.

– Не очень. Это Северная Африка. Там сейчас плюс шестнадцать. Ну, Володька, едем в Алжир?

– А Кабомжа?

– «Кабомжа» отменяется. Там политический переворот. Летим в Алжир.

Интересно: «переворот». Я представляю, то в серванте бабушка перевернула хохломскую сахарницу. И ничего не понимаю. Ну и ладно. Алжир мне тоже нравится. Он большой, толстый, добрый, как папа Вадика Люлина Федор Антонович. Вадик – дразнила, а Федор Антонович все время дает то «ириску-сосиску», то «козью наку». Он так и говорит:

– На-ка тебе, мужчина, ирисскую сосиску.

Или:

– На-ка тебе, мужчина, козью наку.

А сам такой толстый, алжирный, добрый и улыбается.

Кончилась зима. Начались запахи, запахи. Зимой на улице их очень мало, весной много. Растаял снег, похожий на мокрую шерсть и пахнущий ею. Пришла весна, и сразу запахло мокрыми собаками.

Да, звуки тоже были. Заорали мартовские коты: как будто вынимают старые ржавые гвозди из заборов.

Потом, где-то в середине апреля, стало тепло и пыльно, и от черной земли пошел дух старого засохшего шоколада. Уже все зазеленело, расцвело, и от черемухи повеяло бабушкиным лекарствами, а потом заворожила сирень – какой-то сладкой-сладкой загадочной резиной. А мы все не летели в Алжир.

Но в один совсем уже жаркий майский день, пестрящий березовыми сережками, отец открыл большой желтый чемодан и сказал:

– Ну, собираемся.

Я сразу принес пластинку с Хоттабычем. Остальное меня не интересовало.

Сборов я не помню, перелета тоже. Он был ночной. Помню только: глубокой ночью перед таможней меня разбудил отец, дал мне под мышку зеленый пластмассовый паровозик:

– Держи.

Паровозик почему-то был очень тяжелый. Я сказал, отчаянно зевая:

– Тележо.

– Ничего, – сказал отец, – ты ведь настоящий мужик. Держи, как будто тебе не «тележо», а легко.

Таможенник долго рылся в наших чемоданах, а я, мужественно зевая и кряхтя, стоял с паровозиком. После таможни отец взял у меня паровозик и сказал:

– Молодец.

Потом, через много лет, я узнал, что в паровозике были шоколадные конфеты. Провезти можно было килограмм. А в паровозике – еще килограмм. Дарить алжирцам и есть самим. Так я в пять лет впервые стал контрабандистом.

Водку провозили в грелках и в бутылках от детского питания. Деньги, обернутые в фольгу, потому что она не просвечивается, – например, в ремне. Шерсть в виде шерсти возить было нельзя. Поэтому перед выездом из того же Алжира из мохера вязали кипы свитеров, кофт, шалей. Летом в трех шерстяных кофтах – как бояре в трех шубах. Совок на выдумку хитер. Но это я все узнал потом.

Алжир встретил нас белой пеной цветущих нефлей, живым, словно мыслящим мутно-синим стеклом Средиземного моря, алыми, как венозная кровь, маками-асфоделями. Прямо около дорог, точно тисненые доисторические грибы, лежали теплые пыльные черепахи. В городе пахло хной и раскаленным картоном арахисов. Развалы мандаринов напоминали московский Новый год. В Новый год мне полагался один мандарин, а сейчас – объешься ими, оранжевыми, глянцевыми, алжирными. С минарета несся мерцающий горловой рев муллы. В тени на корточках повсюду сидели настоящие Хоттабычи в чалмах с лицами сухими и морщинистыми, как медная чеканка. Женщины – все в белом с покрытыми хайеками лицами. Одни только мокрые смородины глаз и ступни и кисти, все в хне, словно в йоде с кровью.

Всего этого было так много, что я чуть ли не каждый час засыпал от впечатлений. А может – от перемены климата.

Жизнь постепенно налаживалась. Нам дали квартиру, с каменными полами, с большой козьей шкурой в гостиной. По стенам и потолку юркали ящерицы цвета хаки.

У нас появились знакомые: французы, наши, немцы, болгары… Наш район был чем-то вроде резервации для иностранцев. Арабы, впрочем, здесь тоже жили. Отец преподавал, мама хозяйничала, я, слушая Хоттабыча, играл в паровозик на козьей шкуре. По воскресеньям мы все вместе ходили на базар. Часа по два в день я гулял во дворе. Арабчата из-за забора кидались в нас, иностранцев, камнями. Это была не злость, не ненависть, просто такой элемент этикета. Мне отбили плечо и коленку. Вволю накидавшись камнями, сопливые арабчата перелезали через забор и начинали дружиться с нами. Развлечения у нас были незатейливые. Соревновались: кто дальше плюнет, кто (пардон) выше написает на стенку, кто дольше проходит с вывернутыми нижними веками, кто сможет откусить у ящерицы хвост, чтобы не вырвало.

Насчет плевать и пи́сать мы, русские дети, всегда были непобедимы, а вот все остальное давалось нам с трудом. Один раз я попытался откусить ящерице хвост, но меня тут же вырвало.

Словом – развлекались мы как могли.

Вечерами мы ходили в гости или гости ходили к нам.

ЮПЭ появился у нас месяца через три после нашего приезда. Он был всегда веселый, маленький и толстый, настоящий алжир. Мне он очень нравился.

Возвращаюсь к его рассказу.

– Да, Вольдемар, замечательные были времена, – сказал Юрий Павлович, закуривая трубку. Он курил все ту же трубку, что и сорок лет назад. Тот же табак. Я его отлично помню: яблочный.

– Так вот, – продолжил ЮПЭ, – в Алжире тогда действовали преимущественно две разведки: французская и наша. Ну, алжирская не в счет. Американцев с британцами мы тогда вытеснили почти полностью. Наша сеть была очень серьезной. Все советские граждане так или иначе с нами сотрудничали. Кто официально, кто нет. Общая резидентура – настоящий спрут… Алжирских осведомителей хоть отбавляй. Французов завербовано немеряно. Одних наших кадровых разведчиков с сотню. А как же? Алжир – дружественная страна. Денег центр не жалеет. И тут поступает информация: живет в стране Алжире некий тихий и невзрачный француз, который является, несмотря на всю свою невзрачность и тихость, близким родственником французского президента. Представляешь?

– Да уж…

– Живет он преимущественно в Алжире, потому что здесь родился. Но с президентской семьей часто отдыхает то на Таити, то на Гваделупе. Мало того: настроения у него самые, так сказать, левые. К СССР относится он совсем даже сочувственно. Русскую литературу любит. Русский язык учит уже лет двадцать. Хотя ни фига пока толком не выучил. Фанат Пушкина, Толстого, Достоевского. Холост: личная жизнь не сложилась. Бездетен, хотя очень любит детей. Пожилой. Сентиментальный. Журналист. Стихи пишет и, соответственно, любит выпить. Особенно на халяву, как все французы. Словом – надо брать. А зовут этого клиента… знаешь как?

– Как?

– Антуан Тювьен.

Я аж поперхнулся коньяком от неожиданности.

– Как – «дядя Антон»?!

– Он самый. Твой алжирский сосед. В оперативной переписке он шел под кличкой «Чехов». В разведческом быту именовался «Каштанкой». Далее: тут же приходит очередная оперативная информация: живет он рядом с вами, на одной лестничной клетке, и они с твоим отцом уже близко познакомились, вечерами дома у Тювьена про тургеневских дворянских девушек и пушкинских кровавых мальчиков беседуют. Папан твой контактов с иностранцами не боится, молодец, нам таких и надо. Спрашивается, что делать?.. Меня, конечно, срочно переселяют в ваш дом, этажом ниже, тут же я – якобы случайно – знакомлюсь в лифте с папанькой твоим, невзначай зову вас к себе в гости, потом прихожу в гости к вам. Помню, когда я тебя в первый раз увидел, смешной ты был: белесенький, с ямочками на щеках, двух передних зубов нет, всегда обязательно в майке. Штаны с трусами тебя мало интересовали, а вот без майки – стыдился и рдел, как майская роза. Ну, понятное дело: все устраивается так, что я в очередной раз попадаю к «Чехову» вместе с твоим отцом. Случайно (как бы) мы знакомимся. То-се. Говорим сначала про русский балет, потом – про Чайковского, потом – от просто музыки переходим к «музыке революции» и – через Блока тихонечко – к политике. Водку пьем, которую вы в твоем детском питании привезли, закусываем из твоего зеленого паровозика…

– Вы и про паровозик знаете?

– А как же! Но вашу водку с конфетами – это мы только вначале. Потом пошла в ход водка казенная. На операцию «наш Чехов» Центром выделено было… дай бог памяти… где-то сорок тысяч динаров. Это под двадцать тысяч тогдашних советских рублей. Огромные деньги. Ох и поили мы «Каштанку», ох и кормили! А между делом мы с твоим папашей, как говорится, подпускаем лысого: дескать, не так уж у нас в СССР и все хорошо, есть, дескать, и недостатки. А он кричит: Соцьялисм – корошо! Лени́н – правильно́! Стали́н, Крюсчёв, Брежнёв – фсьо испорти́ль! Но соцьялисм – как принси́п – корошо. Я говорю: у вас есть такая французская шутка, что капитализм – это эксплуатация человека человеком, а социализм – наоборот. А он: Нет! Глюпий шютк! Капиталисм – не правильно́! Соцьялисм – корошо!

Я начинаю понимать: политикой его не пронять, он ей и так пронят. Не в этом его слабина. На литературе с музыкой тоже далеко не уедешь. Они только как разминка годятся, как ихний аперитив. А чтоб завербовать… Понимаешь, Вольдемар, можно завербовать через шантаж. Ну, например, через женщину или на взятке… Это дело обычное, рутинное. А можно – на чувстве, на настоящем. Взвинтить в человеке эмоции, выпустить его, так сказать, самого сокровенного джинна и тут – раз, и… Ну, о технике вербовки я тебе рассказывать не буду. Подпись, то-сё… Дело не в этом, дело в другом. Все время, понимаешь ты, получалось, что мы встречались втроем у самого́ «Чехова». Или где-нибудь в третьем месте, на шашлыках, на рыбалке. У вас еще тогда все было дома неустроенно, да и мама твоя французов не жаловала. Обожрут, говорит, набалаболят и уйдут, а ты убирай. Это – верно. Но все-таки однажды решили мы наконец-то собраться у вас. Собрались. Часов пять вечера было. Сидим, выпиваем, поговорили про Бердяева с Розановым. Набрались уже основательно, особенно Чехов, кагэбэшным коньячком. И тут ты выходишь из спальни после тихого часа. Волосики белые взъерошены, весь розовый, влажный, без двух зубов, улыбаешься ямочками в майке и, как полагается, без трусов. Словом топлесс наоборот, поплесс. Стоишь, невинно чешешь свою ангельскую пипетку. «Бонжур, месье», – говоришь. Ты тогда уже по-французски немного мог. Спасибо папке твоему. И тут наш «Чехов»… «О! – кричит. – Кель анж! (какой, мол, ангел) Пти мюжик! (маленький русский мужчинка)». А потом уже весь в коньячных слезах и по-французски: «Мог, – говорит, – быть и у меня такой! Но Мадлен, нехорошая такая женщина, говорит, буду делать карьеру, и сделала аборт! А ведь мог быть и у меня такой!» Начал он тебя мусолить да мурмысить. Часа три с колен не отпускал… Помнишь ты это все?

– Нет, не помню. Помню только смутно, что ему диван описа́л…

– Вот в этом-то и была вся соль вербовки. Сидим мы, сидим. Я ему подливаю комитетского коньяка, он все про свое, про детей. Я говорю: видишь, вот оно, будущее России. Мало того, что у него все причиндалы изподмаячные такие настоящие и трогательные, он еще и по-вашему, по-французски может. Вот оно, мол, будущее нашей франко-советской дружбы. Неспа? (не правда ли?) Он: да, да! Пойдемте скорее ко мне, продолжим банкет. Только – чур – вместе с «пти мюжик». Ну, мы и пошли. Сидим еще часов пять. Тебя уже давно сморило. Положили тебя на антуановский диван, а сами в соседней комнате «Чехова» и подвербовываем. Только не думай, твой папа был чист. Ему сказали: ублажить надо человека, распропагандировать ему наш ценности, вот он и… А какая у нас главная ценность? Да вот она: ты на диване с голой попой лежишь и сопишь. Стали расходиться, подходим к дивану, а там ты: тепленький, розовый, влажный, и лужа под тобой. Диван-то кожаный, ему ничего не будет. А «Чехов» совсем разрыдался. Я, говорит, люблю Россию и на все для нее готов. Умилился до крайности. Тут я и понял: надо брать. Отнесли мы тебя домой. Посадили, вернее, уложили Антуана в мой мерседес и поехали на, если так можно выразиться, явочно-вербовочную жилплощадь. Там его и окрутили.

– И что?

– Десять лет на нас исправно работал. Доволен был. Платили ему щедро. Твоему папке десять тысяч динаров, якобы премия от культурного центра. Мне – честно говоря, не ожидал – орден Ленина. А тебя однажды, через пару месяцев после завершения операции, привезли на одну нашу квартиру, там выстроили разведчиков, человек двадцать. Выставил генерал-майор Феликс Жижин тебя перед строем (ты, помню, все в носу ковырялся) и говорит: «Вот как надо, охломоны, работать. Ребенку всего-то пять лет, а он в отличие от вас, лоботрясов, знает: кому, когда, где и при каких условиях в интересах Родины нужно обоссать кровать. Учитесь». Помнишь ты такой эпизод?

– Нет, честно говоря, не помню.

– Вот и хорошо. Прозвали тебя тогда в шутку «агент 005».

Он затянулся, отхлебнул коньяка и добавил:

– Хорошие были времена, душевные. Не то что сейчас. Сейчас людей на настоящем чувстве не завербуешь. Да и настоящих чувств теперь нет. Кругом деньги, деньги, деньги. Тьфу! Мир чистогана.

Он допил коньяк, докурил трубку, и я засобирался домой.

Мы пробыли в Алжире еще три года. Родители заработали на двухкомнатный кооператив. Антуан Тювьен умер в год московской олимпиады. ЮПЭ скончался совсем недавно, героем России. Родители мои, слава богу, живы-здоровы.

Вот такие дела. Оказывается, был я и агентом советской разведки, и контрабандистом, и пожирателем ящериц.

Кем только каждый из нас ни был, если хорошенько повспоминать.

Несун Штирлиц

Если вы помните, в советской школе была такая штука – УПК, учебно-производственный комбинат. Сейчас УПК, говорят, тоже существует. Но все это как-то несерьезно. А раньше было очень серьезно.

Сначала были уроки труда, потом – УПК. После окончания УПК школьник получал рабочую профессию. Я, например, столяр. Мною собственноручно изготовлено семь кривых школьных указок, три фанерных кособоких чемоданчика и две табуретки, на которых лучше не сидеть.

Практику УПК мы проходили на заводе. Напрочь забыл, какой это был завод. Помню, что там были слесарные цеха и столярные.

Мне нравилось работать на заводе.

На работу – к восьми.

Колючие синие зимние сумерки. Несколько остановок на улыбчивом круглоглазом трамвае. Трамвай то и дело цокает, словно бьет копытцем. В трамвае тесно. Пахнет, так сказать, человечеством. Кто-то лук вчера ел. Кто-то – рыбу. Очень интересно определять, что вчера ели и пили люди. Я безошибочно отличаю, скажем, вчерашний чеснок от вчерашнего лука или портвейный перегар от пиво-водочного. Я же советский человек.

Все передают трехкопеечные монетки и – обратно – билетики. «Передайте, пожалуйста!» «Товарищи, кто передавал?» «Ваш билетик, женщина?»

А на билетиках – цифры. А комбинация из цифр может быть счастливой. Кроме того, очень важно, какой тебе передадут билет – с кусочком следующего или, наоборот, обрубленный. Если с кусочком – это «зэка», а если покоцанный – «чухня».

А вон у тетьки помада шире губ намазана. Дура, думает красиво.

А вон у дядьки очки посередине замотаны изолентой. И на беретке у него кака голубиная. Красивая, как зефир. Обчухали – обтекай.

А вон бабка усатая. На Гитлера в платочке похожа. Старуха-гитлерюха.

В пятнадцать лет все это жуть как интересно.

Особенно интересно, когда контролерша. Все контролерши обязательно сердитые. За это их надо проучить.

Сначала, когда она до тебя доберется и скажет «ваш билет», надо сделать вид, что ты ее не услышал. Тут она уже начинает сердиться и говорит, переходя на «ты» – «билет покажи!» Здесь надо как бы испугаться и начать в панике шарить по карманам. Это для того, чтобы она подумала, что билета у тебя нет и это ты так, просто тянешь время. «Ну что, нет билета?!» Ты молча шаришь по карманам. Можно хитро улыбнуться для подзадоривания. «Так, побыстрее!..» Шарим. «Так, нет билета? Ну-ка на выход!» Шарим. «Я кому сказала?! Выходим!» Ори-ори! Дура! А мы еще пошарим. «Так, выходи, быстро!» Трамвай несколько раз цокает подковкой, словно смеется. У пассажиров рядом, как правило, две реакции: или никакая, или улыбка. Контролерша уже хватает тебя за локоть. Ты вырываешься. Она опять хватает. Ты делаешь плаксивое лицо и хнычешь: «Тетенька, за что вы меня лапите?» – «Ах ты!..» Контролерша вся красная, злая. Аж трясется.

И тут ты вынимаешь билет из кармана и подносишь его ей под нос и широко-широко улыбаешься. Желательно – улыбкой полного придурка. Тетьку всю прямо перекашивает. А ты отворачиваешься, смотришь как ни в чем не бывало в окно и насвистываешь «Взвейтесь кострами».

А что она сделает? Может, прошипит: «Паразит!» А ты ей: «…ка». Может, крикнет: «Вот гаденыш!» А ты ей голосом учительницы русского языка, гордо, глядя вполоборота и с гневной сталью в голосе: «Как вам не стыдно, женщина! Потрудитесь подбирать выражения!» И все вокруг или укоризненно качают головой или смеются. Очень хорошо.

Мальчишки – народ вредный. И изобретательный.

После трамвая – уже по разреженным голубым сумеркам пять минут вдоль бетонного забора. На заборе красными буквами в человеческий рост: «Решения XXV съезда КПСС – в жизнь!» Под «XXV» синим мелом: «Галка – хабалка». Под «КПСС» тем же мелом довольно профессионально нарисована томно лежащая голая тетка с распущенными волосами и угрожающе огромными грудью и попой. И надпись: «Эта ночь со мной навеки».

Что-то такое смутное, ужасно-прекрасное горячей змейкой проносится в подростковой душе и тут же растворяется в морозном воздухе. И опять – нормальная, пацанско-шпанская мысль: «дура сисепопая».

Вон они, ворота завода. Еще минуту по заводской территории. Кругом какие-то гигантские канистры, конструкции из арматуры, похожие на скелеты доисторических животных. Здание из красного выщербленного кирпича. Вход.

Я иду через просыпающиеся цеха. Груды то металлической, то древесной стружки. Металл пахнет сладко, почти как мороженая вишня. А дерево – сухо и чуть пряно. Чем-то похоже на ваниль. Замечательный запах.

Захожу в мой цех.

Нашим, так сказать, наставником был некто Евгений Иванович Сидоров, мужчина лет шестидесяти. Мастер.

Евгения Ивановича все на заводе называли Штирлицем. Потому что он действительно был ужасно похож на артиста Вячеслава Тихонова. Даже голос похож. И манеры. Абсолютно аристократические черты лица, выразительный взгляд, полное самообладание. При этом Евгений Иванович был совершенно простым работягой и нормальным алкашом.

Выпивка ему никак не мешала. Дневная норма, как почти у всех рабочих, – «литрушечка». То есть литр водки в день. Врастяжку. С самого утра до вечерних «подподушечных» ста граммов.

Нас, подшефных, у «дяди Жени», Штирлица, было трое: Тюря (Федька Тюрин), Торгаш (Сашка Купцов) и я, иногда, если с хорошим расположением, «Люстра», иногда, если со злобой, – Кастратов, потому что, как известно, «председатель всех кастратов – это Вовка…»

В основном мы занимались тем, что убирали стружку. Реже – «тачали» кривые указки, кособокие чемоданчики и опасные табуретки.

У Штирлица было еще одно качество, которое прославило его на весь завод и на весь район.

Штирлиц каждый день что-нибудь с завода выносил. Тогда это называлось, если помните, «несун».

Проработал он на заводе сорок лет и все сорок лет каждый день обязательно что-нибудь выносил.

Сидим мы, помню, в курилке. Штирлиц курит.

– Дядь Жень, а вы правда каждый день с завода что-нибудь выносите? – спрашивает его Тюря.

– Кажинный день, – отвечает дядя Женя, задумчиво и мудро, затягиваясь, точно как полковник Исаев.

– Все сорок лет? – это я.

– Обвязательно. Чтоб день к псам пропал – ни боже мой. Грех.

– Это сорок на триста шестьдесят пять, – задумывается Торгаш. – Это сколько ж будет?

– В аккурат так. Вы арихметики – вы и считайте.

Я достаю тетрадку и ручку, считаю столбиком, объявляю:

– Четырнадцать тысяч шестьсот дней.

– Выходные скинь, – говорит Штирлиц.

– А сколько в году выходных? – спрашивает Торгаш.

– Считай восемь в месяц, – мудро затягивается Штирлиц. – Для округлости.

Я считаю:

– Девяносто шесть в год. Это будет… Три тысячи восемьсот сорок.

– Вот и скидай их.

– Так… Десять тысяч семьсот шестьдесят. Да еще отпуска́ скидай. По двадцать восемь ден в году.

– Выходит: девять тысяч шестьсот сорок.

– Так. А, к примеру назвать, лисокосные?

– Чего?

– Лисокосные-то годы. Их наплюси.

– А! Високосные… Так… Раз в четыре года. Плюс десять дней.

– Не густо. И один раз еще любитенил. Я на почве этого дела, – он приложил указательный палец к горлу, – в одна тысяча семьдесят первом годе сел по пьяни в поезд и уехал в этот… как его?.. где баб много…

– ?..

– Город невест-то…

– Иваново?

– Вот. Разбередился водярой и поехал ткачихам помогать. Скучно им там. Бабье царство. Они меня там как Боярского приняли. Пять дней с ткачихами отжарил – и назад. Наткал им там… Ну, врачиха мне наша заводская, Параскевья Пална, за десятку любитень выписала, сошло. Так что еще минус пять. Сколько на круг-то?

– Девять тысяч шестьсот сорок пять.

– Думал больше. Да еще праздники не считали. До десяти тысяч не дотянул. Ну, еще время есть, до пенсии.

– А что вы с завода обычно выносите? – спросил Тюря.

– Когда что. Болты, гайки, струмент, мало ли.

– Дядь Жень, – тихо говорит Торгаш.

– Чего тебе, сопля?

– Так ведь это так… нехорошо. Воровать-то.

– От ты какой партком месткомыч! «Нехорошо»… Кто ворует-то? Ворует вор. А я ношу. Лежит, к примеру назвать, болт. Он чейный?

– Государственный, – говорю я.

– О! А государство – это кто?

– Ну, все мы.

– О! А я – не мы? Мы. Значит, болт мой.

– А я? – спрашивает Торгаш.

– Что «я»?

– Ну, может, я тоже болт хочу.

– А кто тебе его не дает? Бери. Вон их сколько. Лежат, ржавятся. У меня, к примеру назвать, сердце накрозь кровянится глядеть, как болты ржавятся. Я их, можно назвать, спасаю. Мне медаль надо дать… «За спасение болтов». У меня они дома все в баночках, в маслице. Как сардинки. Лежат – улыбаются. Спасибо тебе, говорят, Евгений Иванович, за твою доброту. Я ж у них как твой Макаренко у беспризорников. Они, болтики мои, у меня, если надо, сто лет пролежат. А тут, у государства, три года – и не болт, а головешка. Зайдет ко мне сусед – Сергей Федорыч – и скажет: а дай-ка ты мне, Иваныч, болта́. Я ему: бери, сусед. Стакан налей – и бери. Зайдет другой сусед, Петр Геннадич: дай гайку. Я: бери. Обстакань меня – и твоя гайка. У Федорыча болт, у Геннадича – гайка, у меня – два стаканá́. Где тут воровство? Одна благодать. Коммунизьм. А какой главный девиз у коммунизьма? От каждого по болту, каждому по стакану́. Ко мне весь дом со стаканáми ходит, звенит. У меня цельный день колокольный звон, благовест от суседских стаканóв. У меня и сверло, и наждак, и отвертка, и клей, и пила. Рай…

– Это, дядь Жень, не коммунизм, а капитализм называется, – говорит Тюря.

– Ишь ты, Маркс какой! Иди подгузник просуши, Ленин. «Капитализьм». Капитализьм – это что? Это когда деньги. Деньга – всему зло. Он нее человек свинеет. А где тут у меня деньги? У меня их отроду не было. Мне они – в нуль не нужны. Я их глубоко презираю, эти фантики империализьма. Я зарплату Маньке, бабе моей, отдал – и забыл про нее, пережиток прошлого. Мне и закусь суседи приносят. У меня строго: ежели несешь мне стакан, накрой его бутенсбродом. И водка не заветрится, и есть, чем кишку замаслить. У меня в воскресенье, к примеру назвать, весь стол в подзакусных стаканáх. Стоят, как грибы. Смотреть любо-дорого. Я водочку, которую за воскресенье не осилил, в баклажку солью, бутенсброды сдвою – и в «Вечерку» заверну. Потом все это – в пóртфель. А утром – на завод. За день, к примеру назвать, я баклажку с закусью освою, а в пóртфель покладу какой там выйдет рашпиль или напильник. И вынесу. Все взаимно. Все симметрично. Порядок, как на плацу.

– Я понял! – сказал Торгаш. – Мы это на истории проходили. Это называется натуральный обмен. Так при феодализме бывает.

– Вот тебе еще лучше. Феодализьм. Чему вас там, молодежь голозадую, учат? Ты еще рабство приплети. Феодализьм – это что? Это когда крепостное право. Так? Одни – дворяны-барины, другие – ихные батраки. Одни богатые, все в шелку и по-французски, а другие – бедные в рванье и им, богатым, оброк плотють. Порют их еще богатые на конюшне. А кто у нас тут дворян-батрак? Кто богатый-бедный? Кто кого на конюшне по-французски порет? Все у нас равны и рады. Коммунизьм как есть. И я его один, как это?.. в отдельно взятом портфеле и построил. Все. Хватит умничать. Кыш мести стружку.

У Штирлица был действительно большой дерматиновый серый портфель, который всегда аккуратно стоял в углу в курилке. Через каждые час-полтора Евгений Иванович подходил к нему, отпивал из литровой стальной баклаги-манерки (которую, «к примеру назвать», он тоже когда-то откуда-то «вынес»), закусывал и курил. А за пару часов до ухода клал в портфель что-нибудь свое, «несунское», и шел домой.

Однажды мы решили подшутить над Штирлицем. Мальчишки – народ вредный. И изобретательный.

Мы подглядели (в курилке было узкое длинное окошко), что он на этот раз положил в портфель моток бечевки.

Ну, положил, допил баклажку, закусил, покурил. Ушел. А мы заранее нашли в одном из цехов бесхозную железную болванку, килограммов на двадцать, не меньше.

Мы втроем, пыхтя и отдуваясь, притащили болванку в курилку. Вынули из портфеля бечевку и положили болванку в портфель вместо нее.

Выбежали из курилки, прильнули к окошку и стали ждать.

И вот Штирлиц, уже хороший, в конце рабочего дня подошел к портфелю и хотел его поднять. Он тянет – портфель стоит. Мы тихо хихикаем.

Штирлиц подумал-подумал и опять стал поднимать портфель. Тот ни с места. Мы давимся от смеха. Штирлиц открыл портфель и долго-долго, покачиваясь, смотрел на болванку.

Мы, изнемогая, хрюкаем.

И тут Штирлиц решительно закрыл портфель, крякнув, поднял его за дно, прижал к груди – и понес. Как радистка Кэт двух младенцев.

А вслед ему из окошка смотрели шесть широко разинутых глаз. И три распахнутых рта.

И сейчас, вспоминая этот эпизод из моей далекой советской юности, я понимаю, что русский народ действительно непобедим.

Я не сказал, что русский народ «хороший». Я сказал – «непобедим».

И это вполне серьезно. Даже более чем.

За наше «ура»!

Недавно мне рассказали анекдот. Довольно известный. Я вам его сейчас пересказывать не буду. Чуть позже. Пусть будет интрига.

Дело в том, что когда мне его рассказали, я вдруг вспомнил (и, вспомнив, буквально вздрогнул), что слышал его больше четверти века назад. Но не как анекдот, а как реальную историю. Но все по порядку.

Во второй половине восьмидесятых я преподавал русский язык иностранцам. В качестве молодого преподавателя (в переводе на тюремно-лагерно-блатную феню – шныря) я должен был выполнять самую черную работу. Например, возить иностранных студентов в ГУМ, где им советская власть выдавала бесплатные зимние шапки, ботинки, шарфы и прочие вещи. Все как в армии. Вести дополнительные занятия с отстающими. Организовывать всякие нудные культурно-идеологические мероприятия. Рисовать приторно-сладкой гуашью идиотские стенгазеты «На марше». Водить, если надо, иностранцев в поликлинику. И много чего еще.

И вот однажды, в декабре месяце 1987 года, меня вызывает заведующая нашей кафедрой, Ванесса Игнатьевна Чумкина, и говорит:

– Вам, Володя, коллектив нашей кафедры поручает ответственнейшее задание.

«Да, думаю, типа собственноручно помыть в бане ангольских студентов».

– Я вижу на вашем лице скепсис, Володя… Это нехорошо. Это не по-комсомольски.

– Ванесса Игнатьевна, будет тут скепсис… Я уже дополнительных тридцать часов отзанимался с нигерийцами. Они мне уже, эти Оланреуоджу и Одхиамбо, ночью снятся. Индию в ГУМе кто отоварил? Опять я. Шестнадцать индусов! Всю субботу потратил. Этого… Чуквуемуку…

– Кого?

– Суданца Чуквуемуку, который со стригущим лишаем, к доктору четыре раза водил. С палестинцами выставку фотографий «Сионизм не пройдет!» делал. Чего все я да я? Мне диссертацию, между прочим, Ванесса Игнатьевна, писать надо. Кандидатский минимум сдавать. Научно расти. Почему вот Ленка минимум уже сдала, а я суданскими лишаями занимаюсь?

– Ленка – это Елена Фогельсон?

– Ну…

– Не ей же этого Чукаигека…

– Чуквуемуку…

– Не ей же… его к доктору водить. Она девушка. И между прочим, не ей организовывать выставку фотографий «Сионизм не пройдет!» И к тому же Лена курирует группу французских стажеров.

– Ну да! Ей – продвинутых французов. А мне – нулевых монголов. Байгалма, Сорондзон, Одголой… И все трое пастухи. Они, кроме баранов и лошадей, в жизни ничего не видели. А я им про совершенный-несовершенный вид глагола объясняй. Мне вчера Байгалма знаете что сказал? «Живой баран – несовершенный вид, жареный баран – совершенный вид»…

– Оставим эту дискуссию. Значит, Володя, так. Вам поручается ответственное задание: дежурство в общежитии.

– Это когда это?!

– На Новый год.

– Как это?!

– Так. Новогоднюю ночь вы проведете в общежитии с шести вечера до шести утра.

– Ну это уж совсем… «Понедельник начинается в субботу».

– Это не «совсем», а приказ из ректората. Вы будете в общежитии для иностранных граждан следить за поведением студентов. В стране полным ходом идет антиалкогольная кампания, так что… Вы у нас – самый молодой мужчина-преподаватель. Остальные уже свое отдежурили. В общежитии вы будете не один, а с комендантом. С Павлом Павловичем Пинковым.

– Знаю я Палыча. Так я и поверил, что Палыч всухую Новый год встретит.

– Это его личное дело. А ваше дело – выполнять общественное поручение. К тому же ваше дежурство будет оплачено из профсоюзного фонда.

– И сколько же мне заплатят?

– Какой низкий меркантилизм!..

Ванесса Игнатьевна с отвращением перелистала потрепанную амбарную папку цвета суданского лишая.

– Десять рублей сорок копеек. Вас устраивает?

– Во! – быстро посчитав, пробормотал я. – Как раз ровно две «Пшеничные». Только их еще поди купи…

– Что вы сказали? – встревожилась Чумкина.

– Да так, ничего: свожу дебет с кредитом.

– Смотрите, Володя… Поосторожней. А то вы там с Пинковым сведете… Очень вас прошу, будьте начеку.

Делать было нечего. Дурацкое поручение, конечно. Как могу я один заставить не пить две сотни иностранцев? Абсурд… 30 декабря вечером за сутки до Нового года мне позвонил Палыч:

– Вольдемар!

Голос у Палыча был веселый. Палыч был «в начале пути».

– Здорово, Палыч.

Павел Павлович Пинков, кстати, был уникальной личностью. Таких сейчас больше нет. Ему тогда, в 1987-м, было шестьдесят пять лет. До войны он отсидел три года в колонии для малолетних преступников. С голодухи спер поддон холодца из заводской столовой. Съел его и тут же заснул. На фронт его отправили в штрафбат. Оттуда живыми обычно не возвращаются. Но Палыч выжил, дошел до Праги. Потом, после войны, еще служил больше двадцати лет ефрейтором, затем работал на заводе, в начале восьмидесятых определился комендантом общежития. Пинков был человеком неутомимым, бесстрашным и веселым. Умер он совсем недавно в возрасте восьмидесяти восьми лет.

– Говорят, ты, Вольдемар, на Новый в Лепрухе на шухере?

«Лепрозорий», или «Лепруха», – это так у нас называлось общежитие для иностранных граждан. Иногда его еще называли «Черный Магадан» и «Мганга». Все это, конечно, как сейчас говорят, неполиткорректно, но – что было, то было. Из песни слова не выкинешь.

– Я.

– Закусь за тобой.

– А может?..

– Это «папа может», а закусь за тобой. Мне свояк спирта привез из Воркуты. Чистяк. Слеза Татьяны Дорониной. Пять литров. Я уже все развел. На зверобое настоял. Так что у нас десять литров гравицапы.

– Ой, Палыч… А если проверка?

– Это еще кто кого проверит… Ты к шести?

– К шести.

– Закусь за тобой.

В шесть я был в общежитии в комнате коменданта. Там сидели Палыч и нигерийский стажер Одхиамбо, один из тех, с которым я занимался в качестве общественной нагрузки. Они (я про Одхиамбо с Палычем) были очень похожи друг на друга: оба большие, носасто-губастые, бритые налысо, только Палыч – весь красный, а Одхиамбо – черный.

Когда я зашел, они занимались армрестлингом. Палыч уверенно дожимал нигерийца, громко напевая «Черного ворона». Несколько секунд Одхиамбо еще посопротивлялся, но рухнул.

– Спекся, грифель… – удовлетворенно констатировал Палыч. – Здорóво, Вольдемар. Закусь принес?

– Привет. Принес. Как дела, Одхиамбо?

– Здравствуйте, преподаватель. Деля как сязя беля. Палич – сильный. Как слен.

– Ты тоже неслабый, – сказал Палыч, – типа бегемота.

В дверь постучали:

– Мозна?

Это был Оланреуоджу. Второй мой нигерийский клиент. Оланреуоджу был похож на меня: невысокий, худой и в очках. По сравнению с Одхиамбо он казался менее черным.

Негры вообще, доложу я вам, бывают очень разного цвета и разной фактуры. По-моему, негры в этом смысле значительно разнообразнее, чем белые. Вот, например, Одхиамбо бы весь как мокрый каучуковый мячик, а Оланреуоджу, как пыльный чугунок. Негры бывают кофейные, шоколадные, баклажановые, синеватые, бордово-зеленоватые, пепельные… У меня, помню, была студентка из Ганы по имени Дубаку («Одиннадцатый ребенок»). Фантастически красивая девушка. В тени она была ореховая, а на солнце – абсолютно васильковая.

– Заходь, – сказал Палыч. – Ну, будем провожать старый год?

– Будем, – сказал Одхиамбо.

– Будем петь «Катушя», – улыбнулся Оланреоджу.

– Всенепременно, – согласился Палыч, – и «Катюшу» и «Таганку».

Через пару часов комната Палыча представляла собой что-то вроде гудящей малаховской малины. На все общежитие гремела «Таганка». В комнате толпилось человек двадцать: японцев, кубинцев, алжирцев, французов… Еще несколько десятков человек галдели в коридоре. На трех сдвинутых столах лежали горы закусок и батарея выпивки. Каждый приносил что-нибудь свое. Доставленные мною килька в томате и зельц, безнадежно засыпанные индийским карри, соседствовали с ананасом, принесенным лишайным Чуквуемуку, монгольской вяленой кониной, египетскими финиками, кубинским ромом, кипрским вином. И это все – в эпоху зловещего дефицита и сухого закона.

Пили все, но спирт на зверобое у иностранцев шел лучше всего. Несколько раз я пытался увещевать Палыча, но он меня не слушал.

Палыч вещал. Это был его творческий вечер. Постоянным слушателем Палыча был я. Остальные приходили, выпивали, закусывали, слушали, улыбались, что-нибудь говорили и уходили. Палыч был прекрасный рассказчик, но редкий иностранец поймет речь Палыча.

Дело шло к полуночи.

– …ну и вот, – рассказывал Пинков. – Перед сорок восьмым – это, выходит, ровно сороковник годов назад – стояла наша часть под Калининградом. Тридцать первое, вечер. Метель лютая, снежище. Мы сидим, знамо дело, в казарме, заливаем потихоньку за подворотничок. Все уже веселые. До полнóчи два часа. Вдруг – подъем, построение. Что за пердомонокль? Оказу́ется – полкан Хряпченко. Напился, как леопард, и в белке поехал с инспекцией. Делать нечего. Строимся на плацу. Пурга, ветер воет, как сто кобелей. Стоим чуть не по колено в снегу. Мы плац-то чистили три часа тому, а за три-то часа-то намело безбожно. Стоим. Появляется Хряпченко. Пьяный, еле на ногах стоит. Кричит:

– Здорóво, солдаты!

Мы не слышим ни пса. Вой стоит метельный. Видим только: полкан разоряется. Мы, по уставу, значит, во все пасти:

– Здра!.. Жла!.. Това!.. Полко!..

А Хряпченко:

– Какого черта… – Ну он, знамо дело, гуще изъяснялся… – Какого, говорит, черта у вас, г…ков, плац не чищен?! Вы что это, сволочи, а?! Всех под трибунал!

И опять по маме нас, по маме…

Мы-то это ничего не слышим. Ветрище адовский. Нам потом наш старлей Абдуллаев все рассказал. Ну и вот: видим, начальство орет чего-то. А что он может перед Новым годом-то орать? Ясен прыщ, поздравляет. Да здравствует наша социалистическая Родина. Враг не дремлет. Граница на замке. И прочая такая гиль. Мы со всей дури хайла́-то свои раззявили и с самого желудка, от самых кишок, чтоб фонари полопались:

– Ур-ра-а! Ур-ра-а! Ур-ра-а!

Хряпченко вообще озверел. Но тут его от чувств, видно, в край развезло, и он вообще из памяти вышел. Отключился. Брык в снег. Абдуллаев с лейтенантом Пиндосовым его быстро за́ руки за́ ноги – и в казарму. Ну и вот. Слава богу, через сутки Хряпченко в себя обратно взад вошел, проснулся и резонно спрашивает:

– Где я?

Абдуллаев с Пиндосовым ему:

– Вы тут-то и тут-то, товарищ полковник.

– А зачем я тут? – любопытствует Хряпченко.

– Приезжали поздравлять бойцов с Новым 1948 годом.

– Ну и что, поздравил? – осторожно интересуется Хряпченко.

– Так точно, товарищ полковник, поздравили. Очень красочно у вас это вышло.

– Ну и хорошо. Дайте-ка мне теперь стакан сами знаете чего, чтоб у меня мозги с черепом совпали.

Дали ему с устатку. И уехал Хряпченко. Вот такая наша, чисто русская история… Эй, бойцы, ну-ка наливайте, уже пять минут до полночи.

Все, кто был в комендантской, кроме мусульман, налили себе зверобоевки, и Палыч сказал:

– Ну, разноцветные вы мои, интернационал ты мой серобуромалиновый, с Новым годом! За мир во всем мире и чтоб завтра с утра у нас у всех лицо на голове поместилось. А теперь – по-нашему, по-армейски, три раза…

– Ура! Ура! Ура! – грянули «разноцветные».

В общем, все прошло благополучно. Проверка в виде какого-нибудь Хряпченко не нагрянула. Спирта хватило. Никто не подрался. Утром голова болела в меру. По крайней мере – моя.

А через четверть века вся эта вне всякого сомнения правдивая Пинковская история сжалась в тот самый короткий, но назидательный анекдот, который мне рассказали недавно:

«– Здравствуйте, товарищи солдаты!

– Здравия желаем, товарищ полковник!

– Почему у вас плац загажен?!

– Ура-а-а!»

И я почему-то подумал, что это наше «ура!» по любому поводу – не только наша беда, но в чем-то и наше спасение.

– Слава КПСС!

– Ура-а-а!

– Да здравствует перестройка!

– Ура-а-а!

– Даешь безалкогольные свадьбы и Новый год!

– Ура-а-а!

– Вперед за демократию!

– Ура-а-а!

– Развиваем рыночную экономику!

– Ура-а-а!

– Нам необходимы модернизация и инновации!

– Ура-а-а!

Сижу тут как-то, смотрю почту. Приходит очередная инструкция из министерства. Читаю: «Необходимо в самые сжатые и кратчайшие сроки, в рамках инновационных задач и в русле всеобщей модернизации предпринять все необходимые меры по усовершенствованию концептуальной системы гибкого и всестороннего развития комплекса полноценных мероприятий, направленных на дальнейшее планомерное усиление систематического контроля за посещаемостью студентов…»

Думаю: какой пьяный идиот это писал? Зачем это все? К чему? И – злость, безнадежность. Руки опускаются. Что же у нас за страна такая?..

И вдруг вспоминаю рассказ Палыча и трижды про себя с предельным подобострастием и максимальной экспрессией кричу: «Ура-а-а! Ура-а-а!!! Ура-а-а!» – и в корзину ее к чертовой матери, эту инструкцию.

И сразу легко-легко на душе.

Так что с Новым вас годом! И выпьем же за наше вечное непробиваемое российское «ура»!

Писатель Аркашка

У меня есть сосед – мальчик Аркашка. Ему восемь лет.

Аркашка – плотненький, крепкий, с серьезными карими глазами. Волóс у него – жесткая каштановая копна. Когда кто-нибудь из родителей пытается ее расчесать, Аркашка начинает глухо рычать, как собака. Скалит зубы. Переднего, правда, нет: выпал. Может и укусить.

Нет, Аркашка – он хороший. Типичный восьмилетний бандит. Не любит делать уроки, умываться, не зашнуровывает кроссовки, любит животных, сладкое, садистские стишки, подраться…Все нормально, все как у всех.

Но вот примерно год назад с Аркашкой кое-что произошло.

Началось все с того, что родители в начале каникул накупили Аркашке книг. Про хоббитов, про Гарри Поттера. Ну, весь этот стандартный набор жертвы глобализма. У нас ведь все так. Взрослым дядям и тетям сказали: «Ша! Всем читать Коэльо с Дашковой!» – «Есть!» – сказали дяди и тети. И читают. Мальчикам и девочкам сказали: «Ша! Всем читать про очкарика и английское школьное соцсоревнование!» – «Есть!» – ответили мальчики и девочки. И все поголовно читают Дж. К. Ролинг. Партия сказала «надо!», комсомол ответил «есть!» Привычка. Генетическая.

Ну, еще про очкарика этого меченого более-менее живенько написано. Не намного хуже «Незнайки». Я треть первой книги одолел. Дальше не смог, уснул.

А про этих, с кожаными пятками…Там, конечно, глубокие культурно-мифологические пласты, подтексты и архетипы… Я все понимаю и уважаю очень Толкина Дж. Р.Р. Но читать не могу. По убогости ума своего. Все эти Митрандиры – Горгоробы – Азанулбизары… Вся эта кельтская нечисть…Ее чтоб только запомнить-то, надо сразу 350 граммов принять. Без закуски. Нет, мне Винни-Пух с Коньком-Горбунком милей. Хотя – дело вкуса.

Но Аркашка сначала прочитал всю Дж. К., потом – всего Дж. Р.Р. Потом Аркашке купили фильмы по романам Дж. К. и Дж. Р.Р. Аркашка их посмотрел. И на некоторое время затих. Три дня даже давал себя расчесывать и не рычал. А потом зашел как-то на кухню к маме с папой и сказал:

– Буду писателем.

Подумал и добавил:

– Воистину так повелевают Высшие Силы.

Подумал и еще добавил:

– Ибо.

– Что ибо-то? – спросил папа.

– Просто ибо, – пожал плечами Аркашка. – Ну, я пошел.

И Аркашка пошел. И стал писателем.

Лежа на полу в какой-то немыслимой позе, кверху попой и книзу головой (так к мозгу кровь лучше приливает, я пробовал писать в Аркашкиной позе – класс!), шевеля, как змея, высунутым языком, похожим на кусок радуги (от сосания фломастеров), Аркашка выводил в своей красного цвета общей тетради:

«И злой валшебнек Курамор ванзил мечь в плодь нещаснова добрава валшебнека Гулюлюна и три раза хахача пиривирнул яго. Хахаха! Ты пагибнеш! кричал Курамор. Иба!..»

Особенно Аркашке почему-то нравилось слово «иба!» А еще – «ваистену!» и «дабудит так!» А еще он любил их комбинировать, например:

– Да будет так, ибо!

Или:

– Ибо, воистину!

Описания Аркашке не очень давались. Он их обычно, так сказать, максимально лаконизировал, например:

«Лес был страшный».

Или так (почти по-чеховски):

«Море было большое. В нем было много воды».

Но зато страшные вещи Аркашка смаковал. У него все время кто-нибудь кому-нибудь что-нибудь откусывал с криком «Да будет так!», кто-нибудь кому-нибудь что-нибудь во что-нибудь вонзал и обязательно то, что вонзал, три раза «пириварачивал» («Ибо!»).

Вечером Аркашка читал свои произведения ближним. Сначала ближние (мама с папой) Аркашку слушали, но потом терпение ближних иссякло.

– Господи, какой ужас! – говорила мама. – Аркаша! Да что же у тебя там за кошмары такие! Ты же ведь добрый мальчик!..

– И плоть его содрыгнулася от боли, – продолжал бубнить ровным, низким, зловещим голосом Аркашка, – и страшные черные птицы обклювали его со всех сторон…

– Не могу больше это «содрыгание» слушать! – воскликнул папа. – Опять кого-то там «обклювали»!.. Я сейчас сам кого-нибудь «обклюваю»!..

– А злой волшебник Хухур достал «иликрическую» пилу и стал, весело хохоча, отпиливать ему ногý и отпилил ее три раза! Воистину!.. – вдохновенно гундосил Аркашка.

– Боже мой! Нате вам! Ногý три раза отпилили, – стонала мама.

– А потом, – продолжал Аркашка, – он вонзил в его рукý лазерную палицу, обмазанную смертным ядом, и стал ее медленно «пириварачивать», чтобы тот больнее обстрадался…

– Все! Больше не могу эти «обстрадания» терпеть! – кричал папа и убегал в свой кабинет. А мама тоже убегала и запиралась в ванной.

Тогда Аркашка, который папу немного все-таки побаивался, а маму нет, читал под дверь ванной:

– И тогда Чудовище схватило жертву и, дружно хохоча, обожралó ее со всех сторон…

В ванной на полную мощность включались краны.

– Ибо я голоден, кричало Чудовище!.. – орал на манер Чудовища Аркашка под дверь, но перекричать краны не мог.

Аркашка со своей новаторской рукописью долго слонялся по квартире. Опять ложился на пол кверху попой, чтобы написать продолжение. Но ему не писалось. Настоящему писателю нужна аудитория. А мама с папой объявили Аркашке байкот.

Тогда Аркашка переключился на меня. Он набирал мой номер и говорил:

– Дяд Вов, слушайте: «Черные зловещие скалы торчали со всех сторон…»

– «Торчали» исправь, – автоматически говорил я, исправляя что-то свое. В своей рукописи.

– Хорошо. «Черные зловещие скалы…были со всех сторон. За скалáми…»

– За скáлами…

– «За скáлами жили страшные пивцы крови…»

– Что еще за «пивцы»…

– Которые пьют…

– Нет такого слова.

– Ладно… «Они обгрызали жертву со всех сторон три раза, а потом брали острый молоток…»

– Достаточно. Извини, Аркаш, я занят…

Скоро Аркашка потерял и меня тоже в качестве аудитории. Единственным слушателем Аркашки остался старый пес Чапа. Помесь таксы с болонкой. Что-то вроде карликового шакала.

Чапа тихо лежал на своем коврике и дремал. Аркашка ложился рядом с Чапой и громко читал Чапе в самое ухо:

– И он, хохоча, откусил ему глаз…

Чапа терпел пару дней, потом стал скулить.

– Злая колдунья острым нóжем разрезывала плоть жертвы…

– У-у-у! – выл Чапа, как фабричный гудок, и полз под кровать.

Аркашка ложился рядом с кроватью и кричал под кровать на воющего Чапу:

– Воистину прольется кровь, ибо да будет так!

В отчаянном вое Чапы была мольба. «Ведь я не собака Павлова!» – как бы говорил этот вой.

На третий день Чапа начал лаять и кусаться, чего за ним раньше никогда не наблюдалось. Он даже слегка «вонзил в плоть» Аркашки свои старые зубы. Небольно, но все-таки ляжку прихватил. Чапу не наказали, ибо он был воистину не виноват.

На следующий день папа сказал Аркашке:

– Аркадий! Завтра мы улетаем отдыхать. На море. В Судак. Вместе с дядей Вовой. Мы хотели бы взять и тебя. Но только с одним условием: ты не будешь нам читать свою… прозу. Договорились? Стоит тебе хотя бы раз заикнуться нам про эти… «ибо-откусывания – воистину-отпиливания»… и мы тебя отсылаем назад. Договорились? Даешь слово?

– Даю, – ответил, горько вздохнув, Аркашка. Ему очень хотелось на море. Но когда папа вышел из комнаты, Аркашка шепотом все-таки добавил:

– Ибо!

Свое слово Аркашка сдержал. Нас он оставил в покое. Зато окружающим досталось по полной.

В самолете Аркашка прибрал к рукам стюардесс. Через полчаса полета симпатичные стюардессы, косясь на Аркашку расширенными зрачками, шарахались от юного прозаика, как лошади от волка.

На море, на пляже, отойдя подальше от наших лежаков, Аркашка находил себе жертву, какую-нибудь одинокую скучающую бездетную даму постсредних лет.

– Здравствуйте, – очаровательно улыбался он даме.

– Здравствуй, малыш, – охотно сюсюкала дама. – Здравствуй, кисынька.

– Я – не кисынька, я – писатель, – сурово объявлял Аркашка. – Хотите, я почитаю вам мое литературное художественное произведение?

– Конечно! – соглашалась дама. – Почитай, лапочка. Надо же, такой малепуньчик, а уже писатель! Прямо Моцарт, а не ребенок!

Малепуньчик Моцарт читал:

– Его жилы, хохоча, хрустнули под ударом стальной дубины, и кровь толстым потоком затопила Долину Смерти…

– О-о-о! – стонала дама и, траурно колыхая бюстом, откидывалась на лежак.

Через две недели Аркашку знали все. Когда он появлялся со своей алой, как кровь, тетрадкой, пляж пустел. Даже какой-то неизвестно как затесавшийся сюда, в Судак, немец, едва говорящий по-русски, завидев Аркашку, махал руками и кричал:

– Найн! Найн! Ихь – это не надо! Аркашка – цурюк!

Так прошло две недели. На обратном пути стюардессы вновь хлебнули по полной.

И истошно выл Чапа, как вдова на похоронах, а потом лаял и кусался. Надо было что-то предпринять.

Мы с Аркашкиными мамой и папой держали совет на кухне. Держали почти всю ночь. Ничего не решили. А на следующий день у Аркашки был день рождения. И тут меня (как я думал тогда) осенило. Я быстренько пошел в книжный магазин и купил «Вредные советы». О, наивный!

Несколько дней Аркашкины родители ликовали. Аркашка перестал писать. Они обсыпали меня благодарственными звонками. Но потом…

Я вообще-то живу этажом ниже, непосредственно под Аркашкой. Сначала Аркашкины родители перестали мне звонить. Потом надо мной стало происходить что-то странное. То раздавались какие-то глухие удары и вопли. То что-то зловеще скрипело и шуршало.

Аркашкин папа, которого я случайно встретил на улице, сделал вид, что меня не заметил. Левая рука у него была забинтована.

А потом мои верхние соседи меня затопили. Это все Аркашкины дела. Я знаю.

Сейчас мы судимся.

А что сейчас читает Аркашка, не знаю. А если он вдруг почему-то (боже упаси!) будет поступать на факультет иностранных языков и регионоведения МГУ?..

Таджик, не гони голубей!

Недалеко от моего дома находится большой пруд. Пару лет назад его облагородили, обложили дорожку вокруг сакраментальной плиткой, соорудили резную с острыми пиками ограду («купаться строго воспрещено»), поставили скамеечки, урны, обсадили все деревцами и кустиками. Стало культурно.

По выходным на пруду – гулянки и посиделки. Полная демократия: собачники, рыбаки, гастарбайтеры, алкаши, пенсионеры, бомжи, подростки, интеллигенция. Встречаются интеллигентные бомжи, рыбаки-гастарбайтеры, алкаши-собачники, рыбаки-подростки. Все комбинации. Лица мелькают все более или менее знакомые. Но встречаются и свежие лица.

Мы с сыном по субботам где-то в полдень ходим на пруд кормить птиц. Это – ритуал. Птиц здесь много, самых разных: голуби, воробьи, утки, вороны, даже чайки. Весна. Все птицы кричат. Голуби крутятся юлой, мурлыкают, бурлят, как кофеварка. Воробьиная какофония – словно непрерываемый свисток милиционера. Воронье то и дело кашляет разбитыми клаксонами. Равномерно и гордо кряхтят утки. Истерическим фальшивым фальцетом вопят чайки, они то рычат, то что-то спрашивают, то мяукают.

И вот недавно случилось следующее.

Мы с сыном в субботу пришли, как всегда, на пруд. Взяли с собой скопившийся за неделю черствый хлеб. Сын кормит птичий интернационал.

На скамейке рядом сидит бабулька. Симпатичная. Очень сочный персонаж. Лет восемьдесят. В спортивном костюме, кроссовках и таксистской кепке образца 60-х. Рядом на скамейке – хозяйственная сумка. Я присаживаюсь:

– Не помешаю?

– Не помешаешь. Твой?

Это про сына.

– Мой.

– Похож. А я тут у дочки гощу. Хорошо здесь у вас. Фауна горланит. Флора цветет. Я-то в центре живу. На Ленинградском проспекте. Слава богу, хоть окна во двор. Всю жизнь на Ленинградском прожила. У театра «Ромэн», там, где «Яр». Машин – пропасть. Привыкла, конечно. Но на природе лучше. А то все говорят: «центр», «престижно»… Менталитет глицеринят.

– Как-как?..

– Извилины, говорю, прямят.

– В смысле?

– Во всех смыслах. Скучная вещь капитализм. Вот у меня дочка – менеджер по гостиницам и ресторанам. Двадцать часов в сутки крутится, как вот эти сизари. Придет домой – вся зеленая. А главное – глаза пустые. Зачем такая жизнь? Я ее спрашиваю: ты хоть работу свою любишь? А она помолчит и: а куда деваться? В общем, денег много, счастья нет. Зять тоже крутится. Тоже то ли менеджер, то ли еще кто-то. Они и не видятся почти. Внучка – с нянькой. Мы тоже, помню, много работали. На износ. Но пустых глаз не было. Не помню я пустых глаз. Горе лютое было, счастье светлое было, а пустоты в глазах – не помню. Может, так мне кажется… Ворчу тут, старушатина… Ты вот свою работу любишь?

– Люблю, – сказал я не совсем уверенно.

– А кем работаешь? Уж точно не менеджером…

Я скорбно вздохнул:

– Словесник я.

– Писатель, что ли? – с сочувствием спросила бабулька.

– Не без этого.

– Романы, значит, пишешь? – с иронией.

– Нет, романы не тяну. Я – что поменьше…

– Рассказы? – с надеждой.

– Случается.

– Рассказы, значит… – задумчиво.

Старушка залезла в сумку, достала старую потрепанную тетрадочку. Вздохнула. Протянула мне.

– Дарю.

– Так прямо сразу?

– А что? Физиономия у тебя неглупая. И не злая. А главное – глаза не пустые. Сын вон твой птичек кормит. Тоже очами не опустошен. Можешь использовать. Дарю.

– Спасибо. А что это?

– Дома поглядишь. Это я написала. Шесть с лишним десятков лет назад. Вчера перечитала: забавно… Поулыбалась. Потом всплакнула. Забавно… Не пригодится – можешь выбросить. Только мне почему-то кажется – не выбросишь…

В это время к тому месту, где мой сын кормил птиц, подошел гастарбайтер с метлой и начал мести. Часть птиц взлетела, как будто хлопнула парусина от резкого порыва ветра. Старушка:

– Эй, таджик, не гони голубей-то!

– Я кыргыз, не таджик.

– Все равно не гони, киргиз. Видишь: дите малое, ангелок лопоухий, можно сказать, птах небесных окормляет, а ты тут со своим суетным помелом… Помети ты пока где-нибудь в другом месте, будь другом.

Гастарбайтер пожал плечами, усмехнулся, отошел в сторону и стал мести метрах в десяти от нас. Птицы вернулись.

– Ну, будь здоров, словесник, – старушка быстро встала, взяла сумку и бодро зашагала прочь.

– И вам того же. Спасибо за тетрадь…

– Не за что…

Мы вернулись домой, я открыл тетрадь.

Там очень аккуратным, наивным детским почерком было написано следующее (воспроизвожу текст со всеми особенностями орфографии и пунктуации):

Дневник пионерки Бабаевой Маруси.

17. VII.52 г. Я живу в Артеке второй день. Писать безумно некогда.

18. VII.52 г. Опять писать безумно некогда. Ужас! Нахлопнули воспоминания, Москва, Курский вокзал, поезд, эвакобаза. Нас там обсмотрели и распределили по лагерям. Мы с Тоней попали в третий. Потом мы учили песню «Везут, везут ребят…» Мне она безумно понравилась. Там поется, как ребят везут в Артек и как там все друг с другом дружатся. Еще там поется о любимом Молотове, который подарил советским ребятам дворцы Сууксу. Спасибо любимому Молотову за наше счастливое детство! Потом мы поехали в лагерь и видели тополь, который зародил Кутузов. У меня прямо дыхание сперлось от волнения! Потом мы плыли на катере. Чу! Вот показалась Медведь-гора. У меня опять все сперлось как это красиво. Вот и наш лагерь… Мы вымылися, получили форму, и началась наша счастливая жизнь. Мы познакомились с таджикским мальчиком Таймуразом. Воспоминания окончены. Скоро мы пойдем обедать. Мне писать надоело.

19. VII.52 г. Опять обсмотр. Безумно надоело! Сегодня после плотного полдника выбирали членов совета дружины. Выбрали очень хороших ребят. Но самое интересное было потом. Чу! К нам приехал известный поэт Лев Ошанин! Он рассказал нам о том, что из двадцати миллионов советских пионеров только несколько тысяч попадают в Артек. А это символизует, что мы самые счастливые. Потом он рассказал нам о Волго-Донском канале им. В.И. Ленина. Он читал стихотворение о девушке Марусе. В нем говорится, что простая советская девушка может творить чудеса. У меня все сперлось от гордости! Я ведь тоже Маруся! Вот вырасту и покажу всем такие чудеса, что все окажутся под впечатлением. После сбора мы пошли на плотный ужин. Воспоминания окончены.

20. VII.52 г. Сегодня был безумно торжественный день, открытие 4-й смены. Мы надели парадную форму в составе белой юбочки, белой кофточки, белой панамочки и красного галстука. На торжественной линейке раздалась команда: «Равняйсь, смирно!» Чу! Над мачтой взвился алый флаг! Этот флаг символизует, что началось веселое пионерское лето. Потом мы пошли на аттракционы: «веселый футболист», «бой петухов», «приклей нос» и др. За каждый выигранный аттракцион давали номерок, по которому можно было в «магазине» получить фрукт, сладкое или блокнот. Я выиграла аттракцион «перелей воду» и получила фрукт груша. Таджикский мальчик Таймураз выиграл «приклей нос» и получил стакан ситро. Потом был плотный торжественный завтрак. На столе лежали торта с названием «Артек». Я безумно объелась. Потом было много мероприятий. Вот и конец дня. Мне писать надоело.

21. VII.52 г. Сегодня мы ходили в Генуэзкую крепость. Раньше хитрые народы генуэзы хотели завоевать Крым. И поэтому строили крепости. Но им крымцы оказали храбрый отпор. Потом мы ходили в грот, который не создавала природа. Грот был водружен по прихоти помещика. Немало рабочих положили свои жизни за этот грот! Но это было до Советского Союза. Из грота открывается прекрасный вид на море. Воспоминания окончены.

22. VII.52 г. Сегодня утром мне приснился сон про Москву. Нахлопнули воспоминания. Потом мы ходили по нашему парку. Я познакомилась с различными деревьями: тополь пирамидальный, кедр, глициния, магнолия, бирючина, «бесстыдница», каменный дуб, карандашное дерево («ссыквоя»), лавро-вишня, лавр благородный, ель голубая и др. Особенно мне понравилась карандашная ссыквоя. Вечером у нас был костер на тему «Комсомол – вожатый пионеров». Искра Валентиновна сделала доклад о комсомоле. Было безумно интересно. Вот и все. Пожалуй, хватит писать.

23. VII.52 г. Сегодня мы разучили песню «На крейсере Молотов». Потом записались в кружки ДТС. Я записалась в кружок «Умелые руки». Чу! Наконец-то я научусь выпиливать лобздиком! Еще я хочу научиться плавать, водружать авиамодели и гребсти в лодке. Вечером мы смотрели кино «Молодая гвардия» (серия первая).

24. VII.52 г. Сегодня мы ходили на «Мертвую долину». Искра Валентиновна рассказала нам безумную историю. Оказывается, раньше весь Крым был как эта «Мертвая долина». Но товарищ Сталин приказал сделать цветущий сад. И тут воздузились цитрусовые деревья, разнообразные цветы, птицы и другие элементы фауны и флоры. Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство! Мне писать надоело.

25. VII.52 г. Сегодня ничего особенного не было. Только к нам в лагерь вдруг прилетело много-много чаек. Они кричали о чем-то важном. А о чем не понять.

26. VII.52 г. Сегодня была подготовка к походу.

27. VII.52 г. Сегодня опять была подготовка к походу.

28. VII.52 г. Сегодня после плотного обеда я выпиливала лобздиком лисичку, голубка, козла и кролика. Голубь и лисичка получились хорошо. А кролик почему-то получился похож на козла. Ничего, я еще научусь выпиливать, так что все окажутся под впечатлением! А потом к нам приехал композитор Локтев, и мы пели песню «Великое имя».

29. VII.52 г. Сегодня рано утром мы пошли в поход на «Красный камень». Мы шли долго, минут двадцать. Потом был привал. Потом мы еще шли минут двадцать. Чу! Вот и «Красный камень». Это безумно красивая скала. Мы расположились на живописной поляне. Потом мы с Тоней (как корреспонденты) стали выпускать «Боевой листок». Наши повара подкачали, обед опоздал. Зато когда плотный обед был готов, мы на него набросились с сильным чувством. Потом мы стали с Тоней выпускать походную газету «Артековцы». Все-таки это идиотская должность корреспондент. Нам помогал таджикский мальчик Таймураз. Потом мы пошли обратно в лагерь. Все были очень довольны. Воспоминания окончены.

30. VII.52 г. Сегодня ничего интересного не было.

4. VIII.52 г. Уже несколько дней не пишу дневник. Писать безумно некогда. Ужас! Мы ходили в поход на горное озеро, в кружке я водрузила рубанком указку. На озере я прилично научилась гребсти в лодке, мы проходили строем под барабанный бой город Гурзуф, играли в игру «По следам и приметам» и делали много других безумных дел.

6. VIII.52 г. Сегодня у нас был звеньевой сбор, посвященный Н.В. Гоголю. Сначала Саша Бубликян рассказал нам биографию Н.В. Гоголя. Потом мы по очереди стали рассказывать произведения Н.В. Гоголя. Я рассказала «Сорочинскую ярмарку». Сбор проходил под шелковицей. Шелковица уже созрела, и мы начала ее плотно есть. Но, чу! шелковица красится. Мы все перепачкались, включая форму. Звеньевая на нас наорала, пожаловалась Искре Валентиновне и сулила пожаловаться даже директору Артека. У нас все сперлось от страха. Но Искра Валентиновна просто сделала нам замечание и приказала стирать форму. Фу! Звеньевой сбор был осквернен неприятностью. Воспоминания окончены.

7. VIII.52 г. Сегодня закончилась лагерная спартакиада. Мне писать надоело.

8. VIII.52 г. Сегодня мы с Тоней мастерили кормушки и кормили птиц в нашем парке. Нам помогал таджикский мальчик Таймураз. Птицы очень хорошие, они – элементы фауны.

13. VIII.52 г. Мне писать надоело.

16. VIII.52 г. Сегодня был общеартековский прощальный костер. Сначала ничего особенного не было. Был парад артековцев. Потом выступил директор «Артека». И вот директор сказал: «Слово предоставляется великому турецкому поэту, борцу за мир Назыму Хикмету». Что тут началось! Все стали так оглоушно хлопать, что у меня за ушами затрещало. Потом водрузилась тишина, и Назым Хикмет рассказал нам о пионерах Турции, о том, что мы должны быть достойны дорогого товарища Сталина. А потом он сказал, что он безумно счастлив произносить вместе с нами имя великого вождя. И тут он начал говорить: «Ста-лин! Ста-лин!» И все подхватили: «Ста-лин! Ста-лин!» У меня вообще все сперлось от безумия. Назым Хикмет мне безумно понравился. А потом началась художественная самодеятельность. Пели песню «Великое имя», «Ты лети, ветерок». Номеров было очень много, и все были безумные. Особенно мне понравилась песня про ишака. Один глупый ишак попросил аллаха сделать из него человека. Аллах согласился сделать из ишака Чан-кай-ши. Тогда ишак сказал: «Хоть я и глупый ишак, но я понимаю, какой этот Чан-кай-ши. Лучше я останусь ишаком». Я очень смеялась. Потом хор моряков клеймил поджигателей войны. Потом был ферверг. Мы все оказались под впечатлением. А потом мы плотно поужинали. Воспоминания окончены.

17. VIII.52 г. Сегодня к нам опять пришел Назым Хикмет. Он всем расписался на память. И я даже с ним разговаривала. Еще бы увидеть Пола Робсона, и я бы была вполне счастлива.

19. VIII.52 г. Мне писать надоело.

20. VIII.52 г. Сегодня мы прощались с Артеком. Сначала была линейка, а потом был торжественный плотный ужин. Прощай, Артек! Мы никогда не забудем тебя. Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!

24. VIII.52 г. Три дня мы собирались домой. Сегодня мы вымылися и одели свои обычные платья. Потом мы взяли чемоданы и сели в автобусы. Ехали мы очень долго и все время пели песни. Потом мы сели в поезд и поехали.

25. VIII.52 г. Сегодня мы ехали в поезде и пели песни. За окнами водружались бескрайние поля Советской Родины.

26. VIII.52 г. Сегодня мы ехали в поезде и считали километры до Москвы. Чу! До Москвы 200 км. Хочу в Москву! На меня нахлопнули воспоминания… До Москвы 100 км! Мы поем песни о Москве «Я по свету немало хаживал…», «Нас улица шумом встречала…» и др. До Москвы 10 км! Вот и Москва!.. Высотные дома! Мы все кричим «Ура!!!» Показался высотный дом на Ленинских горах!!! Мы всем вагоном оглоушно поем песню «Ленинские горы»!!! Мы въезжаем на Курский вокзал!!! Ура!!! Я вижу маму и папу!!! Здравствуй, Москва!!!!!»

Потом в дневнике пионерки Бабаевой Маруси шли адреса:

«Бодуэн Вита: г. Киев, ул. Воровского, д. 34, кв. 4.

Абрамян Миля: г. Вильнюс, ул. Дзержинского, д. 6, кв. 9.

Шергина Света: Коми АССР, г. Печора, средняя школа № 2».

И еще с десяток адресов.

В следующую субботу мы с сыном опять были на пруду. Сын кормил птиц. Я сел на ту же скамейку. Тот же киргиз мел плитку. Он подошел к птицам, с минуту понаблюдал, как мой сын кормит птиц. Усмехнулся, покачал головой, вздохнул, отошел в сторону и продолжил мести. А я сидел и думал: хорошо, спешить некуда, впереди выходные, хорошо…

Над киргизом, совсем низко, что-то отчаянно-вопросительно крича, пролетела чайка.

Птица резко взмыла вверх и исчезла за уже почти зеленым, в солнечной позолоте клейких листочков, тополем.

Нирвана по-русски

У индуистов и буддистов есть такое понятие – «ваджра». Ваджра в индуизме – это «огненная палица» грозного бога Индры. Он ею, так сказать, мочит злых демонов. А в буддизме – в одном из его направлений, в так называемой тантрической ваджраяне, – это что-то вроде молнии или вспышки.

То есть суть ваджры примерно такова: ты сидишь и спокойненько медитируешь в свое удовольствие, и в один прекрасный миг тебя обязательно посетит вспышка-ваджра, то есть просветление и, соответственно, нирвана.

Кстати, именно ваджраяна стала очень популярна на Западе и у нас.

Это и понятно: делать ничего особенно не нужно, не надо изучать всякие сложные книжки, вести монастырскую жизнь, сиди себе и жди… Можешь повторять утробно-желудочным голосом: ом-м!.. ом-м!.. ом-м!.. Можешь загадочно молчать. А тут вдруг – бзыть! – и ты в нирване.

Практически на халяву.

Все в настоящей тантрической ваджраяне, конечно, в миллионы раз сложней. Но белые люди хотят, чтобы было «ноу проблем» и «бзыть».

Нирвана – дело, конечно, хорошее. Но это все слишком высокая и сложная материя. Однако то, что существует некая «бытовая» нирвана-ваджра я не сомневаюсь.

Я вот о чем. Живешь ты, бывает, живешь, и все скучно и плохо. Погода – дрянь, люди в метро упорно не пользуются дезодорантом, соседи жарят вонючую нототению, поясницу ломит, во дворе второй час надрывается сигнализация, жирный кот Черчилль хочет большой и чистой любви и методично метит ботинки и подушки. В общем – жизнь не заладилась.

И вдруг – ваджра! Какой-нибудь странный телефонный звонок, реплика какого-нибудь пьяного дяди в лифте… И ты просветлел.

И снова все хорошо: и солнечный перламутр проглядывает сквозь нежную кисею облаков, и пассажиры в метро пахнут шампунем и шанелью, и аппетитная жареная рыба навевает мысли о морском курорте, и прошла поясница, и уснула сигнализация, и Черчилль урчит, как голубь, и смотрит на тебя глазами Сони Мармеладовой.

Со мной такое случалось не раз. Например, помню, однажды, когда мне было совсем тоскливо, вдруг раздался телефонный звонок и в трубке детский голос, давящийся от смеха, протараторил:

– Але, вас приветствует фирма «Заря»! Вам не нужен двухместный польский унитаз с атомным подогревом?! – хохот, причем сразу нескольких ребятишек, – и гудки.

Гудки – и ваджра. В голове – действительно что-то вроде вспышки. Звуки, краски и запахи сразу становятся ярче. Прилив сил. Как будто внутри натягивается какая-то веселая струна.

Или: совсем недавно.

Осень, вечер, дождь, тревожная тоска. Я еду на такси в аэропорт. Времени – в обрез. Выбираемся из очередного затора. Водитель жмет на газ. И нас, конечно, тут же останавливает гаишник. Полненький такой, низенький, веселый. Вылитый Карлсон в фуражке.

– Лейтенант Клубничкин, – наотмашь отдает честь Карлсон. – Ну что, любезный, превышаем?..

– Мы… – начинает оправдываться водитель.

– Превышаем, превышаем. Ну что ж, сегодня, дорогой, не твой день… – и широкая добрая улыбка.

– Ты уж, командир, так не говори, – отвечает таксист. – Сглазишь. Клиент все-таки в аэропорт едет… Не надо так говорить: «не твой день»…

– Ну что ж, уважаемый, плати штраф, – еще шире улыбается лейтенант Клубничкин, – и день будет твой…

Он задушевно кивает головой, лукаво подмигивает и с неотразимой нежностью добавляет:

– Яхонтовый ты мой…

И – ваджра! Почти, так сказать, нирвана. Мы весело и вовремя приезжаем в аэропорт. Полет и командировка складываются более чем удачно. Жизнь налаживается.

Я уверен: такое ваджро-нирванное просветление в нашей стране возможно только в общении с людьми. А люди у нас поразительные. Население России, как известно, сто сорок три миллиона человек. И каждый – чудо света. И того: сто сорок три миллиона чудес света. Одно другого чудеснее.

Вот, к примеру, история, произошедшая с моим знакомым – Васей Чухно. Он мне ее подробно рассказывал пару недель назад. Пересказываю по свежим следам, своими словами, стараясь не упустить ни одной детали.

Прошлой зимой Вася развелся. Бывает. Все оставил жене, скитался по съемным квартирам. Страдал, пил. Бросал пить, страдал. Тут же все, как водится, посыпалось. Неприятности по работе. Проблемы со здоровьем. Словом, почти конец света.

В апреле месяце Васин друг Эдик с семьей уехал в длительную командировку и дал Васе ключи от своей квартиры-однушки. Сказал: заплатишь потом, когда сможешь, и сколько сможешь, а не сможешь – фиг с ним.

Друг все-таки. Такое еще случается у нас на Родине. И довольно часто.

И вот Вася взял свой старый кочевой чемоданчик на колесиках и поехал осваивать новое жилье. Где-то в Бутово.

Идет он по Бутову, по апрельскому месиву и ищет Эдикову однушку. Вокруг никого. Наконец – навстречу идет мужик. Весьма странного вида.

– Извините, – говорит Вася, – вы не знаете, где здесь дом 13 дробь 3?

Мужик с интересом посмотрел на его большой черный двухколесный чемодан.

– Чирик дай, скажу.

Голос у мужика был густой, как парная говядина. Сам – маленький, не больше метра шестидесяти. Лицо – сложная система ассиметричных буераков с двумя хитрыми васильковыми дырками. На нем был бывший пиджак неопределенного цвета, на пару размеров больше нужного, черные лоснящиеся физкультурные штаны с пепельными лампасами и алые шиповки типа двух красных увядших перцев.

«Знойный типаж», – подумал Василий, порылся в кармане и достал желтую монету:

– На.

– Мерси, – сказал мужик, ловко подбросил монетку, поймал ее и отправил в нагрудный карман, – пошли покажу.

– Меня зовут Контсантэн, – сказал мужик.

– А меня – Базилевс.

«Константэн», нисколько не смутившись, протянул Василию руку, и тот не без опаски пожал ее. Он думал, что она будет мокрая, холодная и липкая, но она оказалась сухой и теплой.

– Далеко идти-то? – спросил Василий.

– Ты Хомяка знаешь?

– Нет.

– Из второго подъезда.

– Нет.

– В больницу попал Хомяк.

– Я не знаю Хомяка.

– Ты в семидесятой школе учился?

– Нет, я вообще неместный.

Эта новость совершенно никак не подействовала на Константэна. Он с треском высморкался, сказал шепотом «вуаля» и продолжил:

– Напился Хомяк позавчера и пошел к метро за добавкой. Добавил он у метро и забыл, где дом. Забыл он, где дом, и пошел он в метро искать свой дом. Пришел он в метро – а там – бонжур тебе – эскалатор. Стал Хомяк на эскалатор и поехал вниз. Едет-едет, а там у какой-то мадам дубленка в эскалаторе застряла. Дубленка застряла – а эта старая мандель де тревиль бутон нажала…

– Какой «бутон»?

– «Бутон» – это по-франсе́ кнопка.

– А «мандель де тревиль» – это кто?

– Это старая макака, которая в нашем метро в стакане сидит и эскалатор включает и выключает. Михайловна. Из двадцатого дома. Ты ее знаешь?

– Нет, не знаю. Я неместный.

– Покатился Хомяк вниз, – эпически продолжил Константэн. – А поздно уже было, народу-то было мало. Народу было мало, он с ветерком почти без препятствий донизу почти и докатился. Ну и переломал себе все. Ногу и руку. И башкой ударился. Вот так-то.

– Да, печальная история.

– Се ля ви. Жалко Хомяка. Хомяк хороший. Собак бездомных кормит. На гитаре умеет. У него жена – Зинаида. Ты ее знаешь?

– Нет. Я и Хомяка не знаю…

– А Зинаида тоже отличная мадам. Шестой размер у Зинаиды. Мечта Рубенса. Ты Рубенса знаешь?

– Знаю… Не лично, конечно…

– Смотришь – и сразу покой на душе. Хороший человек Зинаида. Талантливая женщина. Тебе какой подъезд?

– Мне двести двадцать первая квартира.

– Это четвертый. Там Гоблин живет. Ты его…

– Нет, не знаю я Гоблина.

– Ты поменялся, что ли?

– Нет. Развелся я. Вот, снимаю…

– А! Хорошее дело, завидую. Я бы со своей росомахой тоже развелся. Но нельзя.

– Почему?

– Пропаду. Ну, будь. Я в третьем, в сто шестьдесят второй. Спасибо за чирик. Верну. Оревуар, Базя. Иди, Базя, навстречу своему счастью.

– Пока, – ответил Василий и с удивлением ощутил, что ему совсем не противно жить. Первый раз за три месяца.

В подъезде было темно, пахло квашеной капустой и кошками. Василий медленно поднялся по лестнице. Чемодан семь раз повторил «Базя», «Базя», «Базя». Василий почему-то улыбнулся, нащупал кнопку лифта, похожую на обгрызенную бутылочную пробку. «Бутон», – подумал Василий.

Не успел он нажать на «бутон», как двери лифта сердито кашлянули и кряхтя и охая открылись. Из лифта вышла девушка-блондинка. Симпатичная. «Как Светличная в “Бриллиантовой руке”», – успел подумать Василий:

– Извините, вы не подскажете, на каком этаже двести двадцать первая?

– Седьмой, – ответила девушка.

– Спасибо, – сказал Василий и вдруг почувствовал, что счастлив.

– Там направо.

– Спасибо.

– Счастливого пути, – неожиданно сказала Светличная, загадочно улыбнулась и растворилась во тьме квашеных кошек.

И Васю посетила русская нирвана.

Девушку, как выяснилось на следующий день, звали Василиса. Она была из двести двадцатой.

Они расписались две недели назад. На свадьбе были Константэн со своей росомахой, очень, кстати, миловидной женщиной, Гоблин (летчик в отставке по фамилии Оглоблин) и Хомяк с забинтованной рукой, Зинаида с рубенсовской шестерочкой и Макака Михайловна из «стакана».

И я там был. И пил, и текло, и не попало. Зато со всеми наконец познакомился. Кроме Рубенса. И услышал вот эту историю. Вот такая вот тантрическая ваджра… Вуаля!

Товарищ Айвенго

В 1985 году на XII Всемирном фестивале молодежи и студентов, проходившем в Москве, я работал переводчиком. С испанским языком.

Я тогда сдал летнюю сессию после второго курса филфака. Сессия получилась веселая, как, впрочем, наверное, все студенческие сессии.

Особенно мне запомнился экзамен по истории зарубежной литературы, «зарубежке».

На филфаке, как известно, надо очень-очень много читать. Но даже если читать двадцать четыре часа в сутки, все равно даже десятой доли положенного не прочитаешь. Поэтому мы поступали вполне логично: распределяли между собой литературу, а потом собирались и рассказывали друг другу общее содержание текстов. Тогда ведь никаких википедий не было. Все было по-честному.

Был у нас в группе такой персонаж: Гирей Асланов, черкес. Сын то ли секретаря тамошней компартии, то ли генпрокуратуры. Потомок знаменитого хана Улагая, прославившегося своим смелым десантом против красных в Гражданскую. Хороший был парень Гирей. Добрый, отзывчивый, чачей нас снабжал. Носил Гирей везде с собой черкесский нож («адыгэсэ») и на лекциях и семинарах, сидя на заднем ряду, часами тренировался в скоростном стучании ножом по парте между пальцами. Получалось очень быстро. Ни у кого так быстро не получалось.

Читать Гирей не очень любил. Зато в общежитии он тренировался в метании ножика в мишень. Мишенью служила карта мира, пришпиленная к шкафу. Меткость у Асланова была изумительная.

Бывало скажешь ему:

– Гирей, слабо́ Англию замочить?

– Гиде он?

– Кто?

– Англий, кто…

– В Европе, где же еще ей быть… На острове.

– Э-э-э… Европ-шмавроп… Остров-шмостров… Ты очинь умный, да?.. Пальцем покажи.

– Вот она.

– Суталица есть?

– У Англии?

– Нет, у Гваделупа… Умный, да?..

– Ну, Лондон.

– Э-э-э… Лондон-шмалондон. Пальцем покажи.

– Вот он.

– Ладошка убери, умный…

И следовало филигранное попадание черкесским адыгэсэ.

– Нету больше Англий, – резюмировал Гирей.

И вот мы собрались перед экзаменом по зарубежке. И стали рассказывать друг другу содержание программных книг.

Мне достался Стендаль с Флобером. Я честно рассказал все, что знал про мадам Бовари и про красное с черным. Надька Лиходремова изложила все про французскую поэзию, особенно напирая на противоестественный роман Верлена с Рембо. Гирей укоризненно покачал головой.

Федька Скороползиков осветил творчество Оскара Уайльда, не упустив ознакомить нас с его нетрадиционной сексуальной ориентацией.

Гирей, энергично стуча ножом между пальцами, проворчал:

– Э-э-э… Зачем в зарубежный литератур все писател педрил, а?

Сонька Зельц просветила группу на предмет скандинавской литературы: Ибсен, Стриндберг, Гамсун. «Дикая утка», «Утонувший колокол» и все такое.

Настала очередь Асланова. За ним числился Байрон и Вальтер Скотт.

– Байрон был харамой, – уверенно сказал Гирей.

– И это все? – фыркнула Надька Лиходремова.

– А щто тебе еще нада, а, женщина? Умный, да?..

– Ну, хоть что-нибудь… Произведения, факты биографии… – уточнила Сонька Зельц.

Гирей помолчал, задумчиво водя лезвием ножа по кадыку, и сказал:

– Он бил нэ педрил.

– Так… – обобщил я. – Значит, про Байрона мы узнали главное: он был хромой непедрил. Изумительно. Теперь давай, Гирей, про Вальтера Скотта…

– Фамилий – нехороший, но писател – хороший, – четко сформулировал Гирей и, сделав очень умное лицо, добавил: – Он написал про доблестный рыцарь Аюэньга.

– Так-так-так, – подхватил Федька Скороползиков. – Давай про Айвенго. Содержание, персонажи…

– Э-э-э… Содержаний, пэрсонаж… Умный, да? Я тебе главный скажу.

– Ну?! – воскликнули мы хором.

Гирей выдержал паузу. Положил нож в ножны (сзади на поясе) и назидательно произнес:

– Доблестный рыцарь Аюэньга – это вам не хюрень собачий.

На этом анализ романа хорошего писателя с нехорошей фамилией Вальтера Скотта «Айвенго» был закончен.

На экзамене достался Ибсен. Я получил «хорошо». Надька, Федька и Сонька получили «отлично».

Гирей вытащил «Творчество Байрона».

– Он был харамой, – сумрачно произнес Гирей.

– Так. Еще что? – забарабанил пальцами по гиреевской зачетке экзаменатор.

– Он бил… – потупился Гирей. – Он бил…

– Хромой. Это я уже слышал. Дальше, – кивнул раздраженный профессор.

– Он бил… нормальный, – Гирей собрал пальцы рук в эмоциональные щепотки и гневно покачал ими перед честными голубыми глазами экзаменатора.

– В смысле?..

– Ни как Римбо́, – поморщился Асланов.

– При чем тут, позвольте поинтересоваться, Артюр Рембо?!

– Никак Вирилéн, – с чувством продолжал Гирей.

– Поль Верлен?.. Почему Верлен?!

– Ни Осáкар Уаэ́льд… – голосом, полным презрения, произнес Гирей и разомкнул щепотки.

– Я вас не понимаю…

– Э-э-э. Такой умный парафессор, а не понимает, – почти обиделся Гирей. – Он был нармальный! Ни какой-то там Уаэ́льд-Римбó-Вирилéн. Он бил – как доблестный рыцарь Аюэньга!

Асланов получил два. И был отчислен. Потому что завалил в эту сессию все экзамены и зачеты.

Где-то через месяц после экзамена начался фестиваль.

Я встретил свою испаноговорящую делегацию в Шереметьево. Делегация состояла из трех латиноамериканцев: полненького, кучерявого метиса – никарагуанца Энрике, худого индейского перуанца Умберто и аппетитной кубинки мулатки Хуаниты. Все трое были пламенными революционерами.

Вечером, после мероприятий, мы собирались в гостинице «Интурист» в номере Энрике и громко пели песни: про команданта Че Гевара, про «Гуахира Гуантанамейра» и особенно громко про «Бесаме мучо».

В перерывах между песнями шли задумчивые разговоры за жизнь. Каждый вечер – примерно одного содержания. В один из последних вечеров состоялся такой разговор:

– Команданте Че – мой идеал, – сказал Энрике после исполненной нами песни про Че.

– И мой тоже, – подхватил его Умберто. – Че был настоящим бойцом с империализмом. Он был смелым и преданным делу революционером. Несгибаемым борцом за счастье человечества.

– А мои идеалы – команданте Че и команданте Фидель, – объявила, порозовев, как помидор «бычье сердце», Хуанита. – Фидель достойно продолжил дело своего друга Че. Он принял эстафету революционной борьбы, пронес факел свободы. Революция бессмертна! Ах, если бы я была женой товарища Фиделя! Я бы была его верной спутницей и разделяла все тяготы его борьбы. – Она стала темно-пунцовой. – А у тебя есть идеал, камарада Владимир?

– В общем – да… – помялся я.

– И кто же твой идеал? Наверное, Ленин? – уверенно спросил Энрике. – Или – Маркс? Или компаньеро Горбачев? Компаньеро Горбачев встал на путь перестройки, конструктивного обновления социализма. Твой идеал – Горбачев?

– Скорее – бабушка… – смутился я.

– Хи-хи-хи! Какой смешной идеал! – захихикала Хуанита. – Наверное, твоя бабушка была коммунисткой?

– Нет, моя бабушка была просто бабушка.

– Да, бабушка тоже, конечно, неплохо, – снисходительно улыбнулся Умберто. – У меня тоже есть бабушка. Она хорошая и целый день пьет кофе. Бабушки – очень хорошие люди. Но все-таки надо иметь и другие, более возвышенные идеалы, камарада Владимир. Ведь тебя назвали, наверняка, в честь великого Ленина?

– Нет, скорее – в честь дедушки.

– И твой дедушка, конечно, был коммунистом…

– Нет. Он был просто дедушка.

– И что же, у тебя в роду совсем-совсем не было коммунистов? – ужаснулась Хуанита.

– Совсем-совсем.

Неловкое молчание.

– Ничего… – дружески похлопал меня по плечу Умберто. – Ты когда-нибудь сам станешь коммунистом, кампаньеро. Все будет хорошо. Я уверен в этом. Давайте споем веселую песню, товарищи.

Мы спели зажигательную песню про «Гуахиру Гуантанамейру». Энрике – маслянистым баритончиком, Умберто – сухим глуховатым тенором, Хуанита – неким подобием прокуренного сопрано, я – ослиным фальцетом.

– Хорошая песня, – задумчиво сказала разалевшаяся Хуанита. – Жалко, что не революционная.

– В ней нет никакой буржуазной пропаганды, – возразил ей Энрике. – Это песня про простую девушку и хорошего веселого человека из народа, который хочет выплеснуть стихи из своего доброго сердца и подарить их людям. Он, конечно, не коммунист. Но он сочувствует идее коммунизма. Он – потенциальный коммунист, как все простые рабочие, крестьяне и рыбаки.

– Просто он, как компаньеро Владимир, пока еще не приобрел большого и светлого идеала, – поддержал его Умберто.

– Идеалы можно искать в прогрессивной литературе, – предложил Энрике.

– Например, в творчестве Хосе Марти или Пабло Неруды, – подхватила его Хуанита. – У тебя есть любимый герой из прогрессивной литературы, компаньеро Владимир?

Я задумался. Сказать, что «Обломов» – не поймут. «Винни Пух» – поймут еще меньше. С творчеством Фета ребята явно не знакомы. Ну, Уайльд мне нравится, но уж совсем… «педрил». И тут я вдруг неожиданно для самого себя произнес:

– Доблестный рыцарь Айвенго.

– Он – коммунист? – живо заинтересовалась Хуанита.

– Нет. Он жил тысячу лет назад и боролся за независимость Англии.

– Англия – империалистическая страна, – заволновался Энрике. – Там живут банкиры и фабриканты.

– Там есть еще и угнетенный пролетариат. К тому же тогда еще не было никакого империализма, – успокоил его Умберто. – Тогда была феодальная формация. Феодалы эксплуатировали бедняков, и зрели условия для формирования буржуазного строя. А кто он был такой, этот Айвенго?

Так… «Айвенго» я благодаря Гирею Асланову не читал… Знаю о нем только из малосодержательного доклада Гирея. А как перевести «хрен собачий» на испанский язык?.. Коньо де перро? Не поймут. Да и неприлично… Вот ведь, а?.. Они нашего Фета не знают, а я на их язык «хрен собачий» перевести не могу. Вот тебе и «дружба народов». Сказать, что он рыцарь-феодал – меня вообще в контрреволюционеров запишут. И тогда я торжественно произнес:

– Доблестный камарада Айвенго был пламенным борцом за свободу своей угнетенной родины. В его груди билось сердце подлинного революционера. Его борьба отвечала чаяниям всего прогрессивного человечества Средних веков.

– Ну, тогда все правильно, – облегченно вздохнул Энрике.

– Мы разделяем твой идеал, – похлопал меня по плечу Умберто.

– А у него была подруга по борьбе? – ударилась в краску Хуанита.

– Да, у него была верная спутница, разделившая все невзгоды его революционной борьбы, – ответил я. Хотя ни про какую спутницу не знал.

– Ах, как это прекрасно! – стала вишневой Хуанита. Когда хорошенькие мулатки краснеют, они становятся, как перезревшая краснодарская вишня. – Давайте немедленно споем песню про настоящую любовь, товарищи.

И мы немедленно и очень громко спели «Бесаме мучо».

Когда мы расставались в аэропорте Шереметьево, Хуанита плакала.

– Компаньеро Владимир, ты должен стать коммунистом, несгибаемым и доблестным, как команданте Айвенго, и найти себе верную спутницу в твоей справедливой борьбе. Любовь окрылит тебя. Счастья тебе, компаньеро.

– Привет бабушке, – улыбнулся Энрике, быстро смахнув скупую мужскую слезу.

Умберто дружески похлопал меня по плечу и тихо произнес:

– Коммунизм победит.

– Спасибо, – сказал я дрожащим голосом. – Но пасаран.

Из нашей дальнейшей переписки с латиноамериканскими товарищами я узнал, что Энрике через два года женился на Хуаните и оба они эмигрировали в Англию. Умберто занялся туристическим бизнесом в Перу.

Я коммунистом так и не стал. Но нашел верную спутницу, которая стойко помогает мне в моей бескомпромиссной профессорской борьбе за выживание в условиях реформирования современного российского образования.

Она разделяет все мои финансовые невзгоды.

Вечерами перед сном мы вслух читаем книги. Недавно прочитали-таки «Айвенго».

Ничего. Скучновато, но читать можно.

Говорят, Гирей Асланов ушел в 90-х в боевики и до сих пор упорно воюет за что-то свое то ли в Пакистане, то ли в Ираке. Думаю, за счастье и справедливость. Как он их понимает. Сражается против англо-американского империализма.

Он пламенный, несгибаемый и бескомпромиссный. Доблестный рыцарь. Камарада, команданте и компаньеро. Как Че с Айвенгой.

Ну и скажите мне: изменилось ли что-нибудь в этом мире за последние тысячу лет? И может ли человеческий разум во всем этом разобраться?

Образно говоря

Одно лето, когда сгорела моя дача, я снимал дом в деревне Пуньки́, километрах в двухстах от Москвы. Полдома. А во второй половине дома жили хозяева – Петр Фомич и Зинаида Васильевна Пугаевы.

Деревня Пуньки – тихая, полузаброшенная, в пяти километрах от шоссе, в сорока от железнодорожной станции. Тут, как водится, жили одни старики. Из «дачников-фигачников», как здесь говорят, в тот год был только я. А кому еще охота пять часов трястись на поезде, потом полтора – на попутке (если еще она будет) и затем полтора часа плестись по комариной вырубке вдоль зудящей высоковольтной линии?

Деревня, конечно, очень живописная. Березняк – молоко в изумруде. Синее круглое озеро, прямо как из сказки-мультика. В нем – толстые караси, серебряные и холодные, как будто заиндевевшие. С непроницаемыми лицами бойцов без правил. Пахнущие чем-то древним, холодным и сладким.

Кругом поля, перелески, леса. Теплая пыль проселков. Жирное разнотравье. И голубое небо с алебастровыми айсбергами облаков.

Сами Пуньки – три десятка бревенчатых изб, срубленных еще в сороковых годах прошлого века. Многие заброшены и наполовину сгнили. Избы либо некрашеные, либо зеленые, либо голубые, иссиня-серые. Наличники – белые. Облупленные, в шелухе, похожей на яичную.

Пугаевы уже пожилые. Петру Фомичу, по кличке Попугай, «вóсимисит». Зинаиде Васильевне, «Попугаихе», или «Зинике», – «сéмисит с гачкóм». То есть «с гаком».

Петр Фомич – розовый, малорослый, плотный старичок в седом ежике, с пронзительно-синими хитрыми глазами и с носом картошкой. Здесь говорят – «кортоплей».

Зинаида Васильевна – высокая, прямая, с тонкими и правильными чертами лица, сероглазая, спокойная, рассудительная, хозяйственная. Никогда не торопится и все успевает.

Петр Фомич – очень общительный, разговорчивый и страстный философ, особенно насчет глобальной политики.

Два месяца я прожил в Пуньках и два месяца ежедневно мы с Петром Фомичом философствовали («хвилософствовали»). Вернее – «хвилософствовал» Петр Фомич, а я был поводом и фоном. Особенно подзадоривал Петра Фомича тот факт, что я преподаю в университете и много ездил по миру, «облапил глобус», как он выражается.

Петр Фомич называл меня по-разному: Училка, Очкан, Лягушка-путешественница, Бегунок, Одиссеюшка и еще много как. Совершенно беззлобно. Просто от любви к яркому, образному слову.

Рассуждал он масштабно и парадоксально. Мир рассматривал как некую коммуналку, между обитателями которой – чисто человеческие отношения. Он говорил: «Китаец» вместо «Китай», «Негр» вместо «Африка», «Мериканец» вместо «Америка». Получалось примерно так:

– Тут какая хвилософия? Мериканец, он что?.. Он Японцу, образно говоря, по заднице атомкой съездил, Японец и стих. Хотел Русскому смазать, а Русский – на́ дулю тебе: я сам сусам. У нас тоже атомка имеется, вот она, гляди… Курчатов, наш мужик лобастый, бороду-то почесал, бяк-бяк – и готово. Утрись, Мериканец. Плачь, Полосатка. Тот и утерся. А тут еще Ляксеич наш вокруг шарика обмахнул. «Поехали!» – говорит. А что? И поехали. А до того-то еще две русские суки почин учредили. Все это при Хруще было, а Хрущ, конечно, гаденыш еще тот…

– А чего так? (это я)

– Скот порезал. Мясные гонки с Мериканцем затеял. «Догнать и перегнать». Перегнал, холера… У нас в Пуньках, образно говоря, до Хруща на тридесять домов тридесять и пять коров было. Вот так, Очкан!..

– Тридцать шесть, – назидательно вставила Зинаида Васильевна, протирая тарелки.

– Здравствуй, мать! Где ж шестая? У всех по одной и на Слободке по две.

– И тебе, балаболка, не хворать. А у Комковых-то?.. Зорька-рыжуха?.. Комолая, с бельмом?.. Забыл?

– А ну тебя! Пять-шесть… Крохоборка-милиметровщица, – улыбнулся Петр Фомич.

– А ты трепло беззаветное, – ухмыльнулась Зинаида Васильевна. – Попугай, как есть. Рта не закрывает. Один сквозняк словесный. В кишки-то не надуло еще за восимисит лет?

– Иди, умница, кортоплю ставь вариться! – шутливо нахмурился Петр Фомич. – И моркшки со сметанкой натри.

«Моркошка» – значит морковь.

– У-у-у! Нача-альство! Страшно. Прямо трясуся вся!

Зинаида Васильевна встала и не торопясь вышла из комнаты.

– Полвека маюсь с язвой, – счастливо подмигнул мне Петр Фомич, мотнув головой в сторону двери. – Полвека и, образно говоря, три года.

– Так сколько коров осталось в Пуньках? – вернулся я к «хвилософии».

– Семь. Остальных скопытили. Пустили под тесак. Чтоб Мериканца перегнать. Зато в космос прокатились. Гагарин с Терешковой. Космос заместо буренок. Вот как. Гляди в люминатор, а жрать не проси. Вот. А потом Мериканец опять русского сделал. В смысле Луны. Я, Бегунок, так мыслю, что Русскому Мериканца никогда не удюжить. Мериканец Русского как пить победит.

– Это почему?

– Русский – через край добрый обормот. Мериканец, он как беседует? Он для начала тебе в нюх кулаком – раз!.. А потом под дых еще раз – тяп! А потом по виселке по причинной коленцем – дзынь!.. Чтоб ты забыл, как «мама» говорить. Чтоб ты наполовину помер. А уже затем вежливо тебе предлагает дружиться. Условия оглашает. Вроде того я тебе, образно говоря, полено, а ты мне – избу. А если ты опять, милдружочек, не согласен на такие выгодные для тебя, закадычного братана, условия, он тебя, как йогу, в рулон скатает, уши к заднице прикнопит и все твое добро и возьмет. А еще и документ по всей форме составит, что именно так оно и будет до самого конца честно и справедливо и обратного пути нету. Согласно контракта. Таким вот образом. Нет. Если Мериканец пришел – расплетай лапти.

– Густо вы хвилософствуете, Петр Фомич.

– Это я – образно говоря. А на деле… Вон он Японца – атомкой, Вьетнамца – химикалиями… А Русский дурень, глядишь, победит да сам все и отдаст. Да еще и пожалеет прохвоста. Вон как с Немцем эти… Мишка Меченый с Борькой-пьянью, не к ночи будь помянуты, обошлись. Сами, мол, уйдем, а ты все мое возьми, воссоединись и стенку сломай. А война – дело давнишнее. Тьфу!.. Нет, Мериканец – он и свое не даст, и чужое не упустит. Потому и богат. А Русский без штанов родился, без штанов в космос слетал и без штанов помрет… Хотя Китаец – этот… одуванчик еще страшней.

– Чем же он страшней?

– Ты у Китайца-то в гостях небось бывал?

– В Китае? Ну, был.

– И как?

– Хорошая страна.

– Хоро-о-ошая! Как м…ня заросшая. А сколько их, курослепов-то этих?

– Много.

– То-то. Эх ты, Училка… Мно-о-ого. Два мильярда! А то и три: кто их там считал, землероек-то этих. Они ж там – как опята на Воздвиженье. Что ни пенек, то мешок. Китаец – сила. Он типа удава. Ждет. Приглядывается. Смекает. Котелком своим желтым кумекает. Ага! Русский посреди степи широкой без порток водку булькает. В перерыве между войнами. Потому что скучно. Француз, как всегда, юбки обнюхивает. Таджик Москву метет. Араб своему нефтянскому богу молится. Негр ждет под баобабом, когда ему банан сам в зубы рухнет…

– Бананы на баобабах не растут…

– Знаем без сопливых. А он все равно ждет. Мериканец долларии свои болотные печатает и считает. Считает и печатает. Сам с собой наперегонки. Англичанец собой до одури гордится и овсо жрет, что твой мерин в стойле. Индус гадюке на дуде дудит и пуп свой разглядывает в смысле хвилософии. Итальянец с Грузином песни наперебой галдят. Еврей плачет, что он умней всех и никто его за это не любит… Все суетятся, мельтешат, как мошка после дождика. А Китаец ждет. Этот своего не упустит. Дай срок.

– Китайцы, Петр Фомич, работают вовсю, – возразил я.

– Правильно, работают. А краем глаза в нас целят. Хотя, конечно… Они – вроде нас…

– Как же это?..

– А так. У нас нефти много, леса и прочего алюминия. Мы их и не бережем. А у Китайца народу полны карманы. Он с ним – как мы с плиродой. Да и Немец еще своего не упустил. Нет, не упустил. Оправился Немец после Второй Отечественной. Зализал Фриц синяки. Хитрый Митрий: помер, а глядит… Опять втихаря империю немецкой своей нации варганит.

– Какую еще империю?

– А такую, немазаную-сухую… Единая твоя Европия – это что? Агния Барто? Нет. Кто в этой ихней Европии главный? Швейцар с Албаном? Хорватец какой-нибудь? Нету! Немец главный!

– А Франция? А Испания? А Италия?

– Эти, Одиссеюшка ты мой, выдохлись. Не тот напор. Бывал ты у них?

– Бывал, Петр Фомич.

– Ну и как?

– Прекрасно живут. Лучше нас в сто раз.

– Кишкоплуты. Видал я их. Показывали этих нам, образно говоря, в телевизере. Париж этот с Римом. И что? Все жрут, пьют и улыбаются. Улыбаются, жрут и пьют.

– Так чего же в этом плохого? Счастливая жизнь. Люди живут в свое удовольствие.

– А! – махнул рукой Петр Фомич. – Ушли мозги в желудок. Не бойцы они, нет. Да еще через одного гомосэк с лесбияном, прости, Господи. Нет, этих – в утиль. А вот Немец – он, да, работает. И поджидает, когда под него все ляжут. И Грек, и Лях, и Болгар, и Португал. Не мытьем, так катаньем. Раньше Немец норовил все танком, а теперь-то – банком. Вот оно что, Очки ты мои Крылатые. Поумнела немчура. Хотя… Невезучий он, Немец. Даже жаль его, твердозадого. Сколько раз уже империю свою городил. Три аль четыре? И всякий раз – швах и пыль. На Русского зачем-то попер. Ну не дурак? Русского ведь одолеть на этой земле никак не можно. Почему что Русский завсегда всех повергнет. Такая у него участь.

– Петр Фомич, какая-то тут у вас, простите уж меня, неувязочка.

– Какая такая, Колобок ты мой четырехглазый, неувязочка?

– Вы же только сейчас говорили, что Америка нас…

– Это я – образно говоря. Мериканец с Китайцем Русского, конечно, на пару одолеют. Тем паче если им Немец со своей империей подсобит. Там и Француз-лесбиян из-под очередной юбки подтявкнет. И Турок ущипнет. И Поляк подшипит. И Англичан со своего сырого Лондона пальчиком погрозит. Да и наш родной Хохол сгоряча, может, галушкой бросит… Это, конечно, все так. Никаких сумнений. И вроде бы – все! Кресты. Махнули на глобусе на Русского рукой. Амба, не жилец. Ан нет! Русский полежит-полежит, покряхтит-покряхтит, проп…дится, в луже умоется, икнет – и на печь. Отмогаться. А через полвека лет глядишь – он с печи слез и опять в силе. Здоровый, как боров. Морда красная, но добрая. А сам малость во хмелю, но, однако, с рогатиной. А за ним еще, образно говоря, Удмурт да Якут, Казах да Белорус. И у каждого по дрыну. И у всех морды красные, но добрые. И вроде добрые морды-то эти все мордовские и бурятские, а есть в них во всех какая-то дурца с отчаянкой. И все слегка во хмелю, так что без дрына на ногах не стоят. И чего от них ждать – ни одна Обама и ни один Тетчер не знают. Боязно? Боязно. Всем боязно, и Русскому с Калмыком, и Мериканцу опять же забота, и Немцу с Англичаном дума. Не знают они все, что с этим Татарским Русским делать. Не впихивается он в ихний мудрый чертеж. Он им всем – как оса в трусах. Неясный зверь неприятной породы. Раскорячился, понимаешь, на сколько там мильонов километров, прибрал байкальскую воду с сибирским кислородом, воронежский чернозем с заполярным газом – и сидит. Под мухой. Бьют его Наполеон с Гитлером, бьют, а ему все как с ящерицы хвост. Чудно́! Как говорится, во саду ли в огороде бегала собачка, хвост подняла, нафуняла – вот тебе задачка. Однако пойдем, Ломоносыч-Кривоглазыч ты мой, на двор. Курну я перед кортоплей с моркошкой. В избе-то дымить – чертяку кормить.

Стоял, помнится, прекрасный июньский вечер.

Остров алого заката тонул за синим морем леса. По небу вились розовые стеариновые изводы облаков. Поле отчаянно стрекотало. Вкусно пахло предросной травой. Закукукала кукушка. Я было начал считать в смысле остатка жизни. Но на шестьдесят восьмом «куку» махнул рукой. Сто четырнадцать лет – многовато.

Петр Фомич курил, как курят все старики в Пуньках. А может быть, как все мужики от Калиниграда до Камчатки. Правая нога – на левой, правый локоть – на колене. Кисть левой руки свисает с ноги позади локтя. Папироса в правой руке между расслабленными указательным и средним пальцами, лежащими у самого лица. Плохо объяснил, знаю. Но лучше не получается.

Русский роденовский Мыслитель. А может – Мефистофель Антокольского. Образно говоря.

– Готова кортопля-то! – крикнула Зинаида Васильевна. – Идите нешто, криводумы.

– Идем! – отозвался Петр Фомич. – Завтра жарко будет. И карась будет хорошо клевать. Ну, пошли заправляться, Москва.

Заправлялись под обсуждение пенсионной реформы.

На следующее утро мы ловили карасей. Я поймал одного, Петр Фомич – двенадцать. Обсуждали проблему Курил, Японца, монголо-татарское иго, Кубинца, карибский кризис, Петра I.

Вечером ели жареных карасей все с теми же картоплей и моркошкой. Обсуждали российский флот, Ивана Грозного и Чечена.

Потом были грибы с Путиным и Армяном. «Макарошки» с Чукчей и Брежневым. «Гречаня» под Медведева.

Много чего еще было. Но странное дело: в глубине души, какую бы ересь ни городил старик, я почему-то всегда соглашался с Петром Фомичом. А еще больше – и еще в бóльшей глубине души – с Зинаидой Васильевной.

В общем – с ними обоими.

Соглашался, образно говоря, конечно.

Мы их сделаем!

Заявляю официально и с полной ответственностью: мы их сделаем! Всех! Всяких там американцев, китайцев и прочих шведов. Причем сделаем скоро: лет через… Сейчас прикину. Значит, так. В этом году Кристиночке Птичкиной исполняется двенадцать. Через пять лет она закончит школу. Еще через пять – институт. Думаю экономфак МГУ или Финансовую академию. С красным, конечно, дипломом. Еще через пять – станет руководителем какого-нибудь этого… как его… холдинга или трейдинга… Не знаю, как это называется. Потому что я высокодуховный гуманитарный словоблуд и в экономике и финансах – как ежик в информатике. В информатике, кстати, тоже – вроде скунса в парфюмерии. Чего не скажешь о Кристиночке Птичкиной. Но об этом ниже.

Ну и вот. Получается, что мы всех их сделаем через пятнадцать лет. Когда Птичкина станет олигархом. Плюс-минус год-два. Не ходи к Задорнову. Зуб даю. Любой из оставшихся трех незапломбированных. Хотя, впрочем, через пятнадцать лет из зубов мне давать уже будет нечего.

Теперь объясняю. По порядку.

С Кристиночкой Птичкиной я познакомился в Египте, в Шарм-Эш-Шейхе, год назад.

Зашел как-то в сувенирную лавку. В лавке, разумеется, папирусы. Чему ж там еще быть?

Должен сказать, что у меня весь дом в папирусах и вся дача – тоже в папирусах. Даже в дачном сортире – папирус на двери: «Книга мертвых». Почему-то очень способствует перистальтике. Как посмотришь на папирус с «Книгой мертвых» – сразу приятная такая тревога и – обильная такая, ликующая перистальтика. Чудеса. Вот что значит древняя культура. Ничего не попишешь. Но «Книга мертвых» у меня особая. Об этом опять же ниже.

А у друзей у моих, почти у всех, тоже все домаá и все дачи в папирусах. Потому что мы все время дарим друг другу папирусы. Это такая новая российская традиция. Приедешь в двадцать восьмой раз из какой-нибудь Хургады – и ка-а-к подаришь всем сотрудникам, родным и близким по папирусу! А сотрудники, родные и близкие тоже слетают по сорок третьему разу в какой-нибудь Шарм-Эш-Шейх – и нá тебе, фашист, папирус! Можно и не покупать новые папирусы, а передаривать дареные. Есть такая новая русская пословица: «Дареное не дарят, если это не папирус». Главное запомнить, чтó кому уже дарил. У меня есть список: «Сережа Кабздеев – Тутанхамон. Дашка Кривоглазенко – Нефертити. Абрам Семеныч Шанкр – священная обезьяна Тот». И так далее. Всего тридцать четыре персоналии.

Ну и вот. Захожу я в лавку, чтобы купить десяток папирусов подешевле. Для подарков. В лавке – человек семь наших туристов. Тоже набирают папирусы. Ходят, отсортировывают папирусы, как пенсионеры – уцененную картошку. Набрал я десяток.

– Сколько? – спрашиваю у продавца, похожего на не просто ожившую, но и основательно отожравшуюся мумию. Знаете, такая «мумия+». – Хау мач? Только говори, спекулянтское твое семя, в наших долларах, а то я в ваших египетских шекелях, в смысле, пардон, фунтах, сильно путаюсь. Как в старых неспаренных, линялых носках.

– Сорок! – ответила, не моргнув глазом, мумия. И смотрит на меня, как Маргарита Михайловна на Хоботова.

Я думаю себе: по четыре доллара за папирус – это копейки. Можно, конечно, поторговаться, но лень. Полчаса терять из-за каких-нибудь пяти-шести ковбойских гривен – много чести… И мумии и ковбоям. Я все-таки великодержавный россиянин, а не подпердыш золотого миллиарда. Прошу, конечно, прощения.

– Ладно, – говорю. – Подавись, стяжатель.

«Подавись» – это на глобалистской фене «о’кей». Достаю кошелек. И вот тут-то ко мне и подошла девочка Кристиночка. Щеки – персики, нос – облез, глаза – голубые, морда – симпатичная, но хулиганская. Такой приблатненный ангелочек, прости, Господи.

– Дяденька! – сказала одиннадцатилетняя девочка Кристиночка. – Вашим десяти папирусам красная цена – двадцать долларов. Зачем вы этого хмыря спонсируете? Тоже мне, благотворительность. Их воспитывать надо, а вы тут развели демократию. Давайте мне двадцать пять долларов и идите курите на свежий воздух. Через пять минут я к вам выйду. С папирусами.

– А почему двадцать пять? – спросил я. Так, от общего обалдения. – И вообще, девочка, как тебя зовут?

– Кристина меня зовут. А вы – дядя Вова. Очень приятно! – и она отвесила куртуазный книксен. – Я слышала, как на пляже ваша жена кричала: «Вова! Ты что, охренел?! До обеда еще два часа, а ты уже шесть кружек пива высосал!» А двадцать пять, потому что пять – мне. За посредничество. А вы что думали? Сейчас бесплатно только в заполярной тундре писают. Пока. Можем, конечно, поторговаться. Но меньше четырех я не согласна. Это уже демпинг.

Я автоматически вручил Кристиночке тридцать долларов и пошел курить на свежий воздух.

Через пять минут ко мне вышла Кристиночка. С папирусами и сдачей. Лицо у Кристиночки было красное, мокрое и злое.

– Вот жмот, а?! Торгуется, как хомяк! Все равно ведь я победю. Только настроение портит. Вот вам ваши папирусы. И пятерка сдачи. Как договаривались. Все по-честному. Вы знаете, дядя Вова, если будете чего покупать, обращайтесь только ко мне. Мы в одном отеле живем. Только вы – в сто тридцатом номере, а я – в двести шестом. У меня папу зовут Сашей, а маму – Дашей. Спросите Кристину. Они в курсе. А если будут подходить конкуренты…

– Что за конкуренты?..

– Федька Мурзилкин из пятидесятого, Анька Обхрапян из четыреста шестнадцатого и Сережка Подгребайло из… забыла, блин! Но этот вообще вдвое берет. А Анька с Федькой – так же, как я. Федька, правда, любит демпиногвать… Но мы с Анькой его за это бьем. А Анька честно работает. Но – чур! – вы ко мне обращайтесь! У меня с каждых трех покупок скидка 20 %. Я буду вашей крышей. Ладно, дядя Вова?

– Ладно, – сказал я.

– Ну, пока.

– Пока.

И моя крыша, раскачивая белым бантом, вприпрыжку направилась в сторону отеля.

За оставшуюся неделю я еще трижды «обращался» к Кристиночке. Купил пару статуэток, ароматические масла и плавки. Потому что те у меня лопнули. От пива. А Кристиночка несколько раз приходила ко мне в номер и рассказывала нам с женой множество интересных вещей, о которых я раньше даже не подозревал. Да и вы тоже, я уверен, не подозреваете.

– Откуда ж ты такая предприимчивая? – спросил я как-то Кристиночку.

– В школе научилась, – отвечала она. – У нас там все поставлено на бабки.

– То есть?..

Ну, то есть все друг другу все делают за деньги. Контрольные, экзамены, лабораторки…

– Ну?!

– А что? Хорошее дело. Я в месяц тысячи две имею. В сезон, ну, то есть когда экзамены, – до пяти. Один раз даже шесть триста слупила.

– Ты шутишь, Кристиночка!..

– А чего мне шутить… Это пусть Петросян шутит. За деньги. Объясняю. Основных коммерческих предметов – четыре: алгебра, русский, биология и английский. На других, конечно, тоже можно заработать. Но на этих все конкретнее. По алгебре бывает: алгебраический диктант, самостоятельная, контрольная и экзамен. Так? Четыре позиции. Дальше. Можно кому-нибудь дать списать свой вариант. А можно – чужой. Чужой дороже. Это понятно. Всего – восемь позиций. Так?

– Так. Только я не понял, что за позиции…

– Вы, дядя Вова, у нас бы ходили в последних бомжовых тормозах… Извините, конечно…

– Да ладно уж…

– Как бы вам объяснить, чтоб вы поняли… Сейчас я вам все напишу. У вас бумаги нету?

Я обыскал весь номер, но бумаги не нашел. Нашел только папирус. «Книгу мертвых». Кристиночка по-деловому взяла папирус:

– Я вам на папирусе напишу. Не бэ: четыре бакса – не бабки. Дарю.

И Кристиночка быстренько набросала на папирусе табличку. Вот такую:

Египетский бог Анубис с папируса с интересом смотрел на «500 р.»

– Но это, – добавила Кристиночка, – расценки за тот год. В сентябре надо, конечно, цены поднять. Процентов на двадцать. Двоечники, конечно, будут сопротивляться. Драки там, «темные» будут устраивать. Это понятно. Они типа пенсионеров. Им льготы нужны. Права человека, блин… Но мы их сделаем. Старшеклассников-отличников попросим помочь. Нас ведь тоже надо понять: инфляция, рост цен на жвачку с чипсами… Вот. Потом есть еще русский язык. Тут вариантов нет, а есть семь чистых позиций. Сейчас напишу…

И она написала:

– С биологией, дядя Вова, еще проще:

– Ну и английский:

Бог Осирис с папируса «Книга мертвых» с подозрением косился на «150 р.» за «чужой вариант».

– Тебе, дядя Вова, пива из бара принести?

– А сколько это будет?..

– Да ладно, я так. Бонус. Как постоянному клиенту.

– Ну, принеси.

Кристиночка принесла мне пива.

– Вот и прикиньте, дядя Вова. Если я, скажем, хорошо знаю английский, алгебру и русский, то я за экзамены луплю 1200. А если успеваю еще кому-нибудь сделать, то 2400. Можно, конечно, и троим. Но это сложно. Хотя – надо, как говорил ваш картавый сифилитик, учиться, учиться и учиться… Все от тебя самой зависит. Все надо делать самой. Одна голова хорошо, а две – мутант. У нас те, кто знает четыре предмета, называются миллионерами. Те, кто три, – богатыми. Кто два, – средними. Кто один – банкротами. Кто ни одного – бомжами. А те, кто не дает списывать, – козлами. Но козел у нас только один – Леха Перцев. Миллионеров у нас трое. Включая, конечно, меня. Богатых – пятеро. Средних – шестеро. Остальные – бомжи и банкроты. У них у всех родители очень крутые, поэтому они им денег много дают. Якобы на пожрать. А денежки-то все к нам идут. Я сейчас коплю. На собаку. Хочу лабрадора, как у Путина. Мама сказала: «Хочешь собаку – копи». Вот я коплю. Четырнадцать тысяч уже есть. Через год точно накоплю. Надо постараться. Со следующего года еще французский начнется. Я уже зубрю. И немецкий выучу. С трех языков можно по четыре штуки в месяц слизывать. Буду еще физику бомжам из параллельного класса делать. Заказы уже есть. Борьба за клиентов, конечно, серьезная. Конкуренция. Но ничего не поделаешь: жизнь.

– Это, наверное, у вас такая школа… особая, – с надеждой сказал я.

– Ну да! Как бы не так. У нас еще по-божески. В соседней вон школе за экзамен по английскому миллионеры у бомжей по штуке берут. Тамошним миллионерам везуха! Я там пару бомжей знаю. Обещали обращаться за помощью. Вообще у меня практика хорошая. Обо мне в соседних четырех школах знают. У меня репутация. Это… как его… авторитет. Кое-кто звонит по рекомендациям. А у вас случайно никаких бомжей знакомых нету?

Нету. И никто мне по рекомендации не звонит. Сижу, пью пиво на берегу Красного моря. В полном неведении о новостях с Родины, где у меня в дачном сортире висит Кристиночкина «Книга мертвых». Которая благодаря Кристиночке стала «Книгой живых».

Одно только утешает: мы их всех сделаем! Лет через пятнадцать. Золотую коронку даю. Кристиночка Птичкина, не подведи!..

Сноски

1

Извините меня.

2

Я немного расстроен.

3

Грузинская песня.

Content

Владимир Елистратов
Леди Ру

Леди Ру

Глава 1. Все кончено

Глава 2. Явление Аладдина

Глава 3. Крокодилы и правила русской орфографии

Глава 4. Месть назначена на шесть

Глава 5. О главном

Глава 6. Чтоб не травмировать Бога

Глава 7. Целлюлит-97

Глава 8. Карма, блин…

Глава 9. Прыжок Тарзанихи

Глава 10. Приключения Электроника

Глава 11. От упыря до Тютчева

Глава 12. Они сидели на полу

Глава 13. Дело было в Палестиновке

Глава 14. Его звали Роберт

Глава 15. Ад любви, или Пошел ты в Ацтлан

Глава 16. Второй первый снег

Глава 17. Редко судьба стреляет метко

Глава 18. Экспонаты кунсткамеры

Глава 19. Сталкер – XXI

Глава 20. Кафка и какафка

Глава 21. Бесы +

Глава 22. Лети, Дуся, лети…

Глава 23. Тосканские каникулы

Глава 24. Уже шесть. Тебе пора

Глава 25. Бес кусает за мизинец

Глава 26. Полет в полете

Глава 27. Джимми, Джимми! Ача, ача!

Глава 28. Возвращение прошлого

О разведчиках и не очень (Рассказы)

Разведшкола отца Евстафия

Агент 005

Несун Штирлиц

За наше «ура»!

Писатель Аркашка

Таджик, не гони голубей!

Нирвана по-русски

Товарищ Айвенго

Образно говоря

Мы их сделаем!

Сноски