Герлинде Пауэр-Штудер, Дж. Дэвид Веллеман

Конрад Морген: Совесть нацистского судьи

Переводчик Юрий Чижов

Научный редактор Дмитрий Гурин

Редактор Наталья Нарциссова

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Казакова

Ассистент редакции М. Короченская

Корректоры Н. Вилько, И. Панкова

Компьютерная верстка А. Фоминов

Арт-директор Ю. Буга

First published in English under the title Konrad Morgen; The Conscience of a Nazi Judge by H. Pauer-Studer and J. Velleman, edition: 1 Copyright

This edition has been translated and published under licence from Springer Nature Limited. Springer Nature Limited takes no responsibility and shall not be made liable for the accuracy of the translation.

© Palgrave Macmillan, a division of Macmillan Publishers Limited, 2015

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

* * *

Торстену, а также Лии и Эвану

Пролог

Штерн (голос за кадром):

— Ревизоры из СС все ходят, перетряхивают книги… Гёт это знает…

Натура. Краков — день

Грузовики на погрузочной платформе личного склада Гёта. Польские рабочие под надзором Худжара выгружают «лишние» мешки с мукой и рисом — припасы для 10 000 несуществующих заключенных.

Штерн (голос за кадром):

— Можно подумать, у него хватило бы ума это предвидеть.

В этой сцене из фильма «Список Шиндлера» рабочие разгружают грузовики с провизией, предназначенной для 10 000 узников концлагеря Плашов — несуществующих заключенных, придуманных комендантом Амоном Гётом, чтобы излишки запрошенной провизии он мог продать на черном рынке. Рассказчик говорит, что Гёта проверяют ревизоры СС.

Люди, представленные здесь как ревизоры, и в самом деле были эсэсовскими следователями, а прислал их эсэсовский судья Конрад Морген (1909–1982). Он расследовал коррупцию и другие преступления во многих лагерях, среди которых были Бухенвальд, Дахау, Освенцим. Со временем Морген начал преследовать не только Гёта, но и главных исполнителей гитлеровского «окончательного решения еврейского вопроса».

Это малоизвестная история о том, как эсэсовский судья столкнулся лицом к лицу с нацистской смертоносной машиной и по мере своих ограниченных возможностей пытался противостоять ей.

Морген был судьей эсэсовского суда — системы, которая рассматривала дела против членов СС так же, как военные суды рассматривали дела в отношении военнослужащих. В 1941 г. и первой половине 1942 г. он расследовал дела о финансовой коррупции членов СС в оккупированной Польше. В 1943 г. рейхсфюрер СС Гиммлер поручил судье расследовать дела о коррупции в концентрационных лагерях.

Морген не ограничил свои расследования коррупцией. Превысив полномочия, он выдвинул обвинения в убийстве против коменданта Бухенвальда и шефа гестапо Освенцима. Он даже требовал выдать ордер на арест Адольфа Эйхмана. В конечном счете обвинения были предъявлены пяти комендантам концлагерей, и по крайней мере один из них был за свои преступления казнен[1].

После войны Моргена взял под стражу Корпус контрразведки — американский Counter Intelligence Corps (CIC), — где его интенсивно допрашивали. Он давал показания на многих судах над военными преступникам — сначала на суде против главных военных преступников в Нюрнберге, затем на малых процессах сразу после войны и, наконец, после того, как он уже стал известным юристом во Франкфурте, во время поздней волны процессов, поднявшейся в 1960-е гг. В последний раз он давал показания в 1980-м, за два года до своей кончины.

Морген объяснял, что, хотя он мог предъявить шефу освенцимского гестапо обвинение в 2000 убийствах, он никого не мог обвинить в истреблении миллионов в газовых камерах Освенцима-Биркенау, поскольку виновным был Гитлер, воля которого стала в буквальном смысле слова законом в государстве. По утверждению Моргена, судебное преследование за обычные убийства было его средством противодействия программе истребления, учитывая, что возможности остановить ее он не имел.

Самого себя Морген называл Gerechtigkeitsfanatiker — фанатиком справедливости. Такое самоопределение в известном смысле верно, но не так уж благоприятно, как ему казалось. Морген и в самом деле фанатично относился к справедливости, как он ее представлял, но его концепция справедливости шла вразрез с бесчеловечностью, окружавшей его. При этом фанатизм его был слишком силен, чтобы допускать самокритичные размышления. В одних случаях он вел Моргена по правильному пути, а в других приводил к серьезным заблуждениям. Это делает Моргена фигурой двусмысленной, а его случай достоин изучения в силу своей моральной сложности. Наша цель — понять как позитивные, так и негативные аспекты Gerechtigkeitsfanatismus Моргена, исследуя его чувства и мысли, его соображения по поводу событий, в которых он участвовал.

Кроме того, деятельность Моргена представляет особый исторический интерес. Как опытный юрист и судья он смотрел на холокост через призму морали, сколь бы дефектной она ни была. Он отличался настойчивостью и был, можно сказать, выдающимся следователем, никогда не отступавшим перед лицом чудовищных преступлений. Протоколы расследований Моргена сохранились как в его отчетах начальству, так и в его послевоенных показаниях. Наконец, самому Моргену не предъявили обвинений в военных преступлениях, и поэтому он был свидетелем, гораздо менее склонным к самооправданию, чем преступники, о которых он свидетельствовал.

Морген показался нам весьма надежным хроникером своей деятельности военного времени. Его послевоенные свидетельства, если не считать нескольких серьезных исключений, которые мы рассмотрим[2], подтверждаются документами, включая не только его собственные бумаги, но и, например, личные досье тех, с кем он имел дело во время войны. Самое невероятное из заявлений Моргена — что он добивался ареста Адольфа Эйхмана — было подтверждено самим Эйхманом на процессе в Иерусалиме. Морген мог быть малочувствителен к тому, что его окружало, или замечать далеко не все, но он явно не стремился адаптировать свои высказывания под то, что послевоенная аудитория знала или хотела услышать. Честность тому причиной или наивность, но он был на удивление искренним свидетелем.

Мы задумали эту книгу как нравоучительную биографию, анализ того, как нравственность одного человека пытается противостоять безнравственности окружающего мира. Наше повествование охватывает только карьеру Моргена в качестве настоящего или бывшего члена СС, а не описывает весь его жизненный путь, и это позволяет избежать спекуляций. Мы не воссоздавали сцены и события с литературными целями, хотя, когда Морген описывает их, мы даем ему слово, чтобы читатель мог услышать его голос. Наконец, несмотря на болезненность темы, мы пытаемся сохранять бесстрастный тон. Как нам кажется, для того чтобы осудить холокост, читатели не нуждаются в наших высокопарных заявлениях.

Стремление добавить оттенков к портрету эсэсовского офицера порождает вопрос: не пытаемся ли мы разделить морально неприемлемую точку зрения? Не доходим ли мы в этой попытке до игры на поле дьявола? По нашему мнению, нельзя априори считать всех представителей системы зла злодеями, а вопрос, насколько они были таковыми, — недопустимым по моральным основаниям. Все эти люди — реальные личности, характеры которых можно исследовать, и мы думаем, что изучать их с моральной точки зрения допустимо.

Еще одно замечание по поводу нашей методологии. Из-за того что мы называем эту работу нравоучительной биографией, может показаться, что мы приглашаем сравнить ее с такой знаменитой и полемической книгой, как «Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме»{1} Ханны Арендт. Некоторое сходство действительно есть, но отличий гораздо больше, и не только потому, что нам не хватает остроты ума и отточенности стиля Арендт.

Нравственные вопросы, которые поднимаем мы, не менее значительны, чем вопросы, поднятые Арендт, но касаются личности другого рода. История Моргена затрагивает множество морально-нравственных проблем, однако, в отличие от Эйхмана, он не был воплощением зла; это, как мы уже сказали, скорее воплощение двойственности и неоднозначности.

Кроме того, если Арендт обращается к фигуре Эйхмана, чтобы проиллюстрировать провокационный тезис банальности зла, мы на иллюстрирование столь объемного тезиса не претендовали. По нашему мнению, детальное рассмотрение такого случая может объяснить, как проявляет себя нравственная позиция личности и как это перестает работать в экстремальных условиях. Мы хотим объяснить действия и намерения Моргена, поскольку они относятся к вопросам морали, но свою задачу — исследование нюансов его дела — выполним не лучшим образом, если поставим своей целью поддержку смелого тезиса. Наблюдение за тем, как ослабевает нравственная позиция человека, вовлеченного в такие катастрофические события, как холокост, требует внимания к частностям и избегания грандиозных обобщений.

Рассказав о карьере Моргена, мы предложим вашему вниманию итоговые размышления о его личности и о значении его случая с точки зрения права и философии морали. Но выводы, которые, как мы надеемся, сделает для себя читатель, этим не ограничатся. А исчерпывающая теоретическая дискуссия могла бы стать содержанием другой книги.

Благодарности

Мы благодарим Рафаэля Гросса и Вернера Конитцера из Института Фрица Бауэра во Франкфурте-на-Майне за то, что они обратили наше внимание на дело Конрада Моргена. Эссе Рафаэля Гросса о Конраде Моргене побудило нас к первым размышлениям об этом деле; Вернер Конитцер давал советы на многих стадиях проекта и делился комментариями по поводу черновика рукописи. Другие историки, которые предложили свои рекомендации, — это Норберт Фрай, Иэн Кершоу, Барбара Швиндт, Сибилла Штайнбахер и Ребекка Витман.

За комментарии к рукописи мы благодарим Дона Херцога, Дэвида Оуэнса, Ниши Шаа, Шарон Стрит, Дэвида Дизенхауса, Веронику Хофер, Кристофера Тиля, Ренату Зойтль-Вольфсгрубер, Мартина Куша, Вернера Конитцера, Кристофа Ханиша, Сару Бусс, Брайана Слэттери и Ханса Петера Гравера.

Особо хотелось бы поблагодарить Кристофера Тиля. Его глубокие познания в области судопроизводства СС принесли нам немалую пользу, кроме того, мы прибегли к его помощи при поиске архивных источников в Федеральном архиве Берлин-Лихтерфельде, Федеральном архиве в Людвигсбурге и Государственном архиве в Людвигсбурге.

Спасибо Дэвиду Дизенхаусу за организацию обсуждения рукописи книги в октябре 2013 г. с его читательской группой Юридической школы Нью-Йоркского университета, а также всем участникам за ценные советы. Мы также представили материал о Конраде Моргене на конференции «Власть, законность и легитимность» в Венском университете в мае 2011 г., где получили немало полезных комментариев.

Благодарим также тех, кто великодушно помогал нам в архивах. Это Кирстен Картер из библиотеки Ф. Д. Рузвельта в Гайд-парке, Лаура Джой из библиотеки Хартли, Университет Саутгемптона; Тереза Грей, Жан и Александер Херд из библиотеки Университета Вандербильта; Андреас Грюнвальд из Федерального архива Берлин-Лихтерфельде; Петра Мёртль и д-р Клаус Ланкхайт из Института современной истории в Мюнхене; д-р Клефиш из архива федеральной земли Северный Рейн — Вестфалия; д-р Иоганн Зилиен из Гессенского Главного государственного архива, Висбаден; Ребекка Кольер из Национального архива США в Колледж-парке; и наконец, последний в списке, но не последний по значимости — Вернер Ренц из Института Фрица Бауэра, где хранится наследие Моргена.

Мы благодарим Изабель Льюис за создание карты Германского рейха и польских территорий. Спасибо Майклу Гартлеру за помощь в редактировании, Стивену Роджерсу за помощь в исследованиях и Александеру Зайферту за помощь с архивными материалами.

Эта книга является частью исследовательского проекта Европейского исследовательского совета «Искажения нормативности». Мы благодарим Европейский исследовательский совет и Нью-Йоркский университет за финансирование в поддержку проекта.

Хронология

1930–1933 гг.

Морген изучает право.

1 марта 1933 г.

Морген вступает в СС.

1 апреля 1933 г.

Морген вступает в нацистскую партию.

Август 1934 г.

Морген отказывается голосовать на выборах Гитлера на пост рейхспрезидента. Морген сдает первый государственный экзамен по праву (erste juristische Staatsprüfung).

1934–1938 гг.

Морген проходит практику для сдачи второго государственного экзамена.

1936 г.

Морген получает степень доктора права и публикует свою диссертацию о предупреждении войны и военной пропаганде.

1938 г.

Морген сдает второй государственный экзамен по праву (zweite juristische Staatsprüfung).

1939 г.

Морген поступает в окружной суд Штеттина.

Апрель 1939 г.

Моргена увольняют с должности судьи по приказу рейхсминистра юстиции; он начинает работать в «Германском трудовом фронте».

1 сентября 1939 г.

Германия нападает на Польшу, Моргена призывают в войска СС (резервную часть).

Весна и осень 1940 г.

Моргена демобилизовывают и принимают на службу в судебную систему СС.

Январь 1941 г.

Морген получает назначение в эсэсовский суд в Кракове.

22 июня 1941 г.

Германия нападает на Советский Союз.

Сентябрь 1941 г.

Морген заканчивает отчет по делу Фегеляйна.

27 марта 1942 г.

Морген просит о переводе из генерал-губернаторства.

Март 1942 г.

Первый еврейский эшелон в Белжец.

Май 1942 г.

Моргена снимают с должности и разжалуют в рядовые.

Июль 1942 г.

Морген проходит основной курс боевой подготовки.

Декабрь 1942 г.

Моргена зачисляют в дивизию «Викинг», воюющую на территории Советского Союза.

Май 1943 г.

Моргена вызывают с фронта в судебное управление СС в Мюнхене. Моргена переводят в управление Государственной криминальной полиции в Берлине.

Июнь-июль 1943 г.

Морген начинает работать в Касселе, расследуя преступления в Бухенвальде.

18–19 августа 1943 г.

Последний эшелон с евреями в Треблинку.

24 августа 1943 г.

Морген арестовывает Карла Отто Коха, бывшего коменданта Бухенвальда.

Сентябрь (?) 1943 г.

Морген расследует дело о еврейской свадьбе в Люблине.

14 октября 1943 г.

Восстание заключенных в Собиборе.

3 ноября 1943 г.

«Праздник урожая» в Люблине.

Ноябрь 1943 г.

Морген посещает Освенцим.

Январь (?) 1944 г.

Морген посещает Глобочника в Триесте.

11 апреля 1944 г.

Морген представляет следственный отчет о Бухенвальде.

Лето 1944 г.

Морген представляет доказательства по делу Эйхмана в эсэсовский суд в Берлине.

17 августа 1944 г.

Морген предъявляет обвинение по делу о преступлениях в Бухенвальде.

Сентябрь 1944 г.

Первый бухенвальдский суд.

Октябрь 1944 г.

Суд по делу Максимилиана Грабнера.

Ноябрь 1944 г.

Моргена переводят в эсэсовский суд в Кракове.

Декабрь 1944 г.

Второй бухенвальдский суд.

Январь 1945 г.

Немцы оставляют Краков.

Сентябрь 1945 г.

Американцы берут Моргена под арест в Манхайме.

Главные персонажи

Хорст Бендер (24 февраля 1905–8 ноября 1987): оберфюрер (старший полковник) СС; главный юрист личного персонала рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера; после войны работал юрисконсультом; находился под следствием по обвинению в военных преступлениях, обвинения были сняты.

Вернер Бест (10 июля 1903–23 июня 1989): обергруппенфюрер (генерал-лейтенант) СС и юрист; гражданский администратор оккупированной Франции и Дании. В 1948 г. был приговорен датским судом к смертной казни, приговор был заменен на тюремное заключение.

Филипп Боулер (11 сентября 1899–19 мая 1945): обергруппенфюрер (генерал-лейтенант) СС; шеф канцелярии фюрера; отвечал за программу «T-4»{2}; был взят под арест американцами, совершил самоубийство.

Карл Брандт (8 января 1904–2 июня 1948): группенфюрер (генерал-майор) СС в «общих СС» и бригаденфюрер (бригадный генерал) в войсках СС; возглавлял администрацию программы «T-4»; позднее — рейхскомиссар здравоохранения и медицинской службы и рейхскомиссар по санитарии и гигиене; был осужден в рамках «процесса над врачами» в Нюрнберге и казнен в 1948 г.

Франц Брайтхаупт (8 декабря 1880–29 апреля 1945): обергруппенфюрер (генерал-лейтенант) СС; стал вторым шефом Главного судебного управления СС, сменив Пауля Шарфе; убит адъютантом.

Эрвин Динг-Шулер (19 сентября 1912–11 августа 1945): штурмбанфюрер (майор) СС; военный врач в Бухенвальде; в 1945 г. был арестован американскими войсками, совершил самоубийство.

Оскар Дирлевангер (26 сентября 1895–7 июня 1945): оберштурмфюрер (первый лейтенант) СС; командир специальной команды СС «Дирлевангер»; умер в 1945 г. в тюрьме во Франции.

Альберт Фассбендер (30 июня 1897–1964): усыновленный ребенок владельцев немецкой шоколадной фирмы Фассбендера; штурмбанфюрер (майор) СС; командир кавалерийской бригады СС.

Герман Фегеляйн (30 октября 1906–28 апреля 1945): группенфюрер (генерал-майор) СС; командир кавалерийского полка дивизии «Мертвая голова», расквартированного в Варшаве, позднее — 1-го кавалерийского полка СС; был женат на сестре Евы Браун Грете; казнен за дезертирство по приговору наспех собранного суда в бункере Гитлера.

Герман Флорштедт (18 февраля 1895–15 апреля 1945): штандартенфюрер (полковник) СС; служил в Заксенхаузене и Бухенвальде; был третьим комендантом Майданека; по сообщениям, был казнен по приговору суда СС за преступления, совершенные в Майданеке.

Одило Глобочник (21 апреля 1904–31 мая 1945): высший руководитель СС и полиции округа Люблин в генерал-губернаторстве; курировал строительство и деятельность лагерей уничтожения в операции «Рейнхард»; с осени 1943 г. высший руководитель СС и полиции оперативной зоны Адриатического побережья; совершил самоубийство в британской тюрьме.

Максимилиан Грабнер (2 октября 1905–28 января 1948): шеф гестапо в Освенциме; осужден на Освенцимском процессе в Польше и казнен в 1948 г.

Эрнст-Роберт Гравиц (8 июня 1899–24 апреля 1945): главный врач СС; убит взрывом гранаты, возможно в результате самоубийства, во время наступления советских войск.

Эберхард Хиндерфельд оберштурмфюрер (первый лейтенант) СС; служащий отдела по вопросам дисциплины Главного судебного управления СС.

Вальдемар Ховен (10 февраля 1903–2 июня 1948): гауптшарфюрер (капитан) СС; врач в Бухенвальде; осужден на «врачебном процессе» в Нюрнберге и казнен в 1948 г.

Рудольф Хёсс (25 ноября 1901–16 апреля 1947): оберштурмбанфюрер (подполковник) СС; комендант Освенцима с 4 мая 1940 г. по ноябрь 1943 г.; был возвращен в Освенцим в мае 1944 г. для наблюдения за уничтожением венгерских евреев; свидетель на Международном военном трибунале в Нюрнберге; позднее осужден в Польше и казнен в 1947 г.

Эрнст Кальтенбруннер (4 октября 1903–16 октября 1946): обергруппенфюрер (генерал-лейтенант) СС; начальник Главного управления имперской безопасности (РСХА); предстал перед Международным военным трибуналом в Нюрнберге и был казнен в 1946 г.

Ильза Кох (22 сентября 1906–1 сентября 1967): жена Карла Отто Коха; была осуждена в Дахау и приговорена к тюремному заключению в 1947 г.; после того как срок наказания был сокращен, в 1950 г. снова предстала перед судом и была приговорена к пожизненному заключению; совершила самоубийство в тюрьме в 1967 г.

Карл Отто Кох (2 августа 1897–5 апреля 1945): штандартенфюрер (полковник) СС; комендант Заксенхаузена (1936), Бухенвальда (1937–1941) и Майданека (1941–1943); казнен эсэсовцами 5 апреля 1945 г.

Ойген Когон (2 февраля 1903–24 декабря 1987): христианский противник нацистской партии; был заключен на шесть лет в Бухенвальд; автор книги «Теория и практика ада».

Вальтер Кремер (1892–1941): коммунист, заключенный Бухенвальда.

Ярослава Мировская: польская шпионка в СС, двойной агент польского Сопротивления.

Курт Миттельштедт: оберштурмбанфюрер (подполковник) СС; эсэсовский судья; с мая 1941 г. — глава следственного отдела специального суда (Gericht zur besonderen Verwendung), созданного Гиммлером по предложению Моргена.

Иоахим Мруговский (15 августа 1905–2 июня 1948): эсэсовский врач, шеф Института гигиены войск СС, главный гигиенист Рейха.

Эрих Мюсфельдт (18 февраля 1913–28 января 1948): унтер-офицер СС в лагерях уничтожения Освенцим и Майданек; кремировал жертв бойни «Праздник урожая»; осужден в Варшаве и казнен в 1948 г.

Генрих Мюллер (28 апреля 1900 — май 1945): группенфюрер (генерал-майор) СС; шеф гестапо, подразделения Главного управления имперской безопасности; после войны пойман не был.

Артур Небе (13 ноября 1894–21 марта 1945): группенфюрер (генерал-майор) СС; с 1939 г. — шеф Криминальной полиции (Крипо) Главного управления имперской безопасности; в 1941 г. командовал айнзатцгруппой «B»{3}; казнен в связи с причастностью к попытке покушения на Гитлера 20 июля 1944 г.

Вернер Паульман: штурмбанфюрер (майор) СС; председатель суда СС и полиции в Касселе.

Карл Пайкс (1899–1941): коммунист, заключенный Бухенвальда.

Герман Пистер (21 февраля 1885–28 сентября 1948): оберфюрер (старший полковник) СС; в 1942 г. сменил Карла Отто Коха в должности коменданта Бухенвальда; был осужден американцами в Дахау и приговорен к смерти, но умер в тюрьме от сердечного приступа.

Норберт Поль (1910–1968): эсэсовский судья; начальник Моргена в суде СС и полиции в Кракове (1941–1942).

Освальд Поль (30 июня 1892–8 июня 1951): обергруппенфюрер (генерал-лейтенант) СС; шеф Главного административно-хозяйственного управления СС (SS Wirtschafts-Verwaltungshauptamt, WVHA), отвечал за концентрационные лагеря; приговорен к смерти американским военным трибуналом в 1947 г., казнен в 1951 г.

Гюнтер Райнеке (18 апреля 1908–24 апреля 1972): оберфюрер (старший полковник) СС, эсэсовский судья и начальник отдела правовых вопросов в Главном судебном управлении СС.

Фердинанд Рёмхильд: заключенный, медицинский служащий в Бухенвальде.

Эрнст Рём (28 ноября 1887–2 июля 1934): один из основателей штурмовых отрядов (SA), военизированных формирований нацистской партии, позднее их командир; казнен по приказу Гитлера в 1934 г. во время «ночи длинных ножей».

Георг фон Зауберцвайг: начальник склада снабжения войск в Варшаве.

Пауль Шарфе (6 сентября 1876–29 июля 1942): обергруппенфюрер (генерал-лейтенант) СС; первый шеф Главного судебного управления СС, смененный позднее Францем Брайтхауптом.

Курт Шмидт-Клевенов (19 августа 1906–30 января 1980): оберштурмбанфюрер (подполковник) СС; с 1940 г. юрисконсульт Освальда Поля; с 1942 г. начальник отдела права WVHA); давал показания на процессе по делу Главного административно-хозяйственного управления СС («США против Освальда Поля»).

Мартин Зоммер (8 февраля 1915–7 июня 1988): гауптшарфюрер (первый сержант) СС; охранник в Дахау и Бухенвальде; предстал перед судом СС вместе с Карлом Отто Кохом, был снят с должности и отправлен на Восточный фронт; арестован советскими войсками в 1950 г., отпущен в Германию во время обмена пленными в 1955 г.; в 1957 г. в Западной Германии состоялся суд над ним; приговорен к пожизненному заключению; умер в тюрьме в 1988 г.

Якоб Шпоренберг (16 сентября 1902–6 декабря 1952): группенфюрер (генерал-майор) СС; генерал-лейтенант полиции в Минске и Люблине; был осужден в Польше и казнен в 1952 г.

Отто Георг Тирак (19 апреля 1889–22 ноября 1946): нацистский юрист и политик; рейхсминистр юстиции с 1942 г.; совершил самоубийство в тюрьме после войны.

Вальтер Тёбенс (19 мая 1909–16 ноября 1954): предприниматель, собственник находившегося в Варшавском гетто предприятия Többenswerke, которое было переведено в Понятову (Польша) после подавления восстания в Варшавском гетто весной 1943 г.

Мартин Тондок: оберфюрер (старший полковник) СС; эсэсовский судья Главного судебного управления СС.

Мария Вахтер: невеста Конрада Моргена, вышла за него замуж, когда его освободили из заключения после ареста американским Корпусом контрразведки.

Йозиас, наследный принц фон Вальдек-Пирмонтский (13 мая 1896–30 ноября 1967): обергруппенфюрер (генерал-лейтенант) СС; предполагаемый наследник престола княжества Вальдек-Пирмонт; высший начальник СС и полиции Веймара, отвечавший за Бухенвальд; был судим американцами на Бухенвальдском процессе в Дахау и приговорен к пожизненному заключению; спустя три года освобожден по болезни.

Герхард Вибек (1910–?): эсэсовский судья и помощник Конрада Моргена в 1943–1945 гг.

Кристиан Вирт (24 ноября 1885–26 мая 1944): немецкий полицейский и штурмбанфюрер (майор) СС; до 1941 г. инспектор объектов программы «T-4»; затем комендант Хелмно и комендант Белжеца; в 1942 г. Одило Глобочник назначил его инспектором центров уничтожения акции «Рейнхард»; переведен вместе с Одило Глобочником на Адриатическое побережье в 1943 г.; в мае 1944 г. убит под Триестом югославскими партизанами.

1. Введение

Расшифровка Освенцимского процесса

Двадцать пятый день судебного разбирательства, 9 марта 1964 г.

Допрос свидетеля Конрада Моргена

Начало моим расследованиям в концентрационном лагере Освенцим положила посылка, отправленная военной почтой. Совсем небольшая, прямоугольная — обычная коробка, которая, вероятно, привлекла внимание почтовой службы своим весом, а таможенники конфисковали ее из-за содержимого. В ней лежали три куска золота. Оборот золота подлежал контролю, по этой причине оно и было конфисковано. Отправителем оказался фельдшер концентрационного лагеря Освенцим, а предназначалась посылка его жене. Дело подпадало под юрисдикцию суда СС, и потому конфискованная посылка была направлена мне вместе с краткой запиской — кажется, «Для дальнейших действий».

Что касается золота, то это были сплавленные зубные коронки и пломбы. Был очень большой слиток, размером, пожалуй, в два кулака; второй — заметно меньше, третий — совсем маленький. Но вместе они весили несколько килограммов. Прежде чем приступить к дальнейшим разбирательствам, я задумался над этим обстоятельством. Во-первых, изумляло безрассудство тогда еще неизвестного преступника. Все это казалось откровенной глупостью. Но, размышляя дальше, я понял, что считать так значило недооценивать преступника. Ведь вероятность того, что эту частную посылку обнаружат среди сотен тысяч других почтовых отправлений и вскроют, была очень невысока. Однако тогда мне показалось, что преступником двигали варварство и беспринципная наглость, — и это подтвердилось во время моих дальнейших расследований в концентрационном лагере Освенцим. Так там работало все. Однако от дальнейших размышлений у меня по спине прошел холодок, поскольку килограмм золота — это 1000 граммов.

Я знал, что стоматологические отделения концлагерей были обязаны собирать золото, остававшееся после сожжения трупов, и отправлять его в Рейхсбанк. Но золотая пломба или коронка — это всего несколько граммов. Таким образом, тысяча граммов или несколько тысяч граммов — это смерть нескольких тысяч людей. В те времена всеобщей бедности золотые пломбы были далеко не у всех. И в зависимости от того, как подсчитывать, — у каждого ли двадцатого, или у каждого пятидесятого, или у каждого сотого имелось во рту золото, — это число надо было умножить, и тогда получалось, что за конфискованной посылкой стояли 20 000, или 50 000, или 100 000 трупов. [Пауза.] Ошеломляющие цифры. Но еще труднее было осознать, что преступник смог сокрыть такое количество золота, зная, что это останется незамеченным. А раз на его поступок никто не обратил внимания, значит, так же мало внимания привлекло то, что 50 000 или 100 000 человек были уничтожены и обращены в пепел.

О смерти по естественным причинам тут речи идти не могло: эти люди, вероятнее всего, были убиты.

Придя к такому выводу, я впервые подумал, что этот малоизвестный Освенцим, который я с трудом нашел на карте, вероятно, одна из самых крупных фабрик по уничтожению людей, какие когда-либо видел мир. [Пауза.] Дело о конфискованной посылке с золотом я мог бы решить очень легко. Улики были убедительны. Я мог бы арестовать и осудить преступника, и вопрос был бы закрыт. Но после всех моих размышлений, которые я вам кратко изложил, я, конечно, должен был увидеть все это сам. И я немедленно отправился в Освенцим, чтобы провести расследование на месте.

Наступило утро, когда я стоял на станции в Освенциме. Казалось, там, где происходит чудовищное, невыразимое, невообразимое, должны быть какие-то признаки этого, какая-то особенная атмосфера. Находясь там, я рассчитывал что-то такое заметить. Но Освенцим был маленьким городком с очень большой транзитной и сортировочной станцией вроде Бебры. Постоянно проходили поезда: эшелоны с войсками на восток, эшелоны с ранеными в обратном направлении, товарные составы — с углем, рудой, а также пассажирские. Из них выходили люди — как молодые и веселые, так и мрачные, наработавшиеся старики, как будто здесь было самое заурядное место в мире. Видел я и поезда с заключенными в полосатой форме. Но они покидали Освенцим.

Так вот, не заметить концентрационный лагерь вы не смогли бы, но снаружи он выглядел как обычные лагеря для военнопленных или другие концлагеря: высокая ограда, колючая проволока, сторожевые вышки, часовые, которые ходят туда-сюда. Ворота, рабочая суета заключенных, но ничего примечательного. Я отрапортовал о своем прибытии коменданту, штандартенфюреру Хёссу — приземистому немногословному человеку с каменным лицом. Я уже уведомил его о своем визите телеграммой и дал знать, что должен кое-что проверить. Он сказал что-то вроде того, что им поручено чрезвычайно трудное задание, с которым не у всякого хватит духу справиться, а затем спросил, с чего я хочу начать. Я ответил, что прежде всего намерен объехать лагерь. Перед началом расследования в концлагерях я всегда осматривал их, особенно основные объекты. Хёсс заглянул в расписание дежурств, позвонил по телефону, и пришел гауптштурмфюрер. Хёсс приказал этому человеку провезти меня по всему лагерю и показать все, что я захочу увидеть. Я стартовал с начала конца, то есть с железнодорожной платформы в Биркенау.

Она выглядела как любая другая платформа товарной станции. Там не было установлено ничего специального, не было принято никаких особых мер предосторожности. Я спросил своего проводника, как это обычно происходит. Он объяснил, что, как правило, об очередном эшелоне, чаще всего с евреями, сообщают незадолго до его прибытия. Тогда вызывают охрану, и она оцепляет колею и платформу. Затем вагоны открывают, прибывшие должны выйти и выгрузить свои вещи. Мужчины и женщины выстраиваются в две разные линии, затем выясняют, есть ли среди прибывших раввины. Их и других «нерядовых» людей тут же отделяют от остальных и доставляют в лагерь, в предназначенный специально для них барак. Позднее я лично убедился, что так все и происходило. Этих людей содержали в хороших условиях, им не надо было работать, ожидалось, что они разошлют из Освенцима по всему свету как можно больше писем и открыток, чтобы тем самым развеять всякие подозрения в том, что здесь творится что-то ужасное.

Потом отбирались специалисты, нужные лагерю, — Освенцим был связан с крупными промышленными концернами, — которых подыскивали заранее. А после этого работоспособные отделялись от неработоспособных. Первые шли пешком в лагерь, где становились заключенными, там их переодевали и распределяли по баракам. Оставшиеся должны были занять места в грузовиках и немедленно, без установления личностей, отправиться в газовые камеры Биркенау. Мой проводник как о чем-то смешном рассказал, что, когда нет времени или врача либо прибывших оказывается слишком много, для ускорения процесса им вежливо говорят, что лагерь находится в нескольких километрах и, если кому-то нездоровится или трудно идти, они могут воспользоваться возможностью доехать, которую предоставляет лагерь. После этого начинается массовый штурм грузовиков. Соответственно, те, кто не поехал, могут пешком пойти в лагерь, тогда как другие непреднамеренно выбирают смерть. [Пауза.]

От платформы мы отправились по дороге смертников в лагерь Биркенау, который находился в нескольких километрах. Внешне там не было ничего особенного: чуть покосившиеся от ветра высокие ограждения из проволочной сетки, часовые. Внутри располагался барак «Канада», где имущество жертв осматривали, сортировали и находили ему применение. От последнего эшелона там еще оставалась груда распахнутых чемоданов, белья, портфелей, а также оборудования для стоматологических кабинетов, сапожных мастерских, аптек. Несомненно, так называемые эвакуированные думали, что их повезут на восток, где они начнут новую жизнь, и поэтому брали с собой все необходимое. [Пауза.]

А дальше находились крематории. Это были одноэтажные здания с двускатными крышами, которые могли бы быть и заводскими складами или небольшими цехами. Даже дымовые трубы, широкие и массивные, не должны были броситься постороннему человеку в глаза, потому что они были очень низкими и лишь немного возвышались над крышей. Там, куда подъезжали грузовики, была наклонная площадка размером со школьный двор, засыпанная золой [неразборчиво]. Они заезжали таким образом, что наблюдатель, который видел колонну грузовиков, мог бы заметить, что они исчезали в яме, но не мог видеть, куда деваются привезенные — снова те же изощренные, но, в сущности, примитивные меры предосторожности, которые применялись во всей лагерной системе. [Пауза.] Во дворе была группа еврейских заключенных, носивших желтую звезду, с их капо[3], который держал длинную палку, и они тут же окружили нас. Они бегали по кругу, готовые выполнить любую его команду и ловя каждый его взгляд. В голове у меня мелькнуло: они ведут себя как свора пастушьих собак. Я сказал об этом проводнику. Тот рассмеялся и ответил, что так и надо. Вновь прибывшие должны успокаиваться, увидев своих единоверцев. Этой группе было приказано не бить прибывших. Им нужно было избегать всего, что может вызвать панику. Скорее, они должны были внушать некоторый страх и уважение, но в целом просто находиться здесь и сопровождать прибывших.

Позади двора были большие ворота, ведущие в так называемую раздевалку, похожую на раздевалку в гимнастическом зале. Там были простые деревянные скамейки, крючки для одежды, и каждое место было пронумеровано и снабжено жетоном с номером. Жертвам говорили, что они должны позаботиться о своей одежде и не терять жетоны, чтобы не возбуждать в них ни малейших подозрений буквально до последней секунды и завести обреченных в ловушку так, чтобы они ни о чем не догадались.

На стене была нарисована стрелка в направлении коридора, а под ней написано — кратко и убедительно: «В душевые», и эта надпись повторялась на шести или семи языках. Им также говорили: вы разденетесь, вас отведут в душ и продезинфицируют. И в этом коридоре были помещения без всякого оборудования, с холодным, голым цементным полом. Что было неожиданным, так это бросавшаяся в глаза решетчатая труба, стоявшая в центре и доходившая до потолка. Я не мог понять ее предназначение, пока мне не сказали, что вещество — «Циклон Б» в виде кристаллов — всыпают в эту трубу газовой камеры через отверстие в потолке. До того момента заключенные ничего не понимали, а затем, конечно, было уже слишком поздно. Напротив газовых камер были подъемники для тел, и они вели на второй этаж или, если взглянуть с другой стороны здания, на первый. [Пауза.] Собственно крематорий был огромным залом с ровным полом, где на одной стороне располагался длинный ряд кремационных печей — здесь царила деловая, рутинная обстановка. Все блестело, как зеркало, все было вылизано, и несколько заключенных в рабочей одежде заученными движениями драили свое оборудование. Было совсем тихо и пусто.

После того как я осмотрел эти сооружения и ни один эсэсовец так и не появился, меня, естественно, заинтересовало, можно ли теперь увидеть представителей СС и познакомиться с теми, кто управлял всем аппаратом и приводил его в действие. Тогда мне дали возможность заглянуть в так называемое караульное помещение лагеря Биркенау, и там я впервые испытал настоящее потрясение. Как вам известно, помещение для охраны во всех армиях мира отличается спартанской простотой. Там можно увидеть обеденный стол, несколько инструкций на стене, несколько лежанок для отдыхающей смены, письменный стол и телефон. Но здесь все было по-другому. Это была комната с низким потолком, несколько ярких диванов там были сдвинуты вместе. На них разлеглись несколько сонных эсэсовцев, в основном младшие командиры, глядевшие перед собой остекленевшими глазами. Мне показалось, что предыдущей ночью они, должно быть, слишком много выпили.

Вместо письменного стола стояла огромная гостиничная плита, на которой четыре или пять юных девушек пекли картофельные оладьи. Это явно были еврейки — очень красивые восточной красотой, пышногрудые, с блестящими глазами. Они были одеты не в форму заключенных, а в нормальную, весьма кокетливую гражданскую одежду. Они подносили оладьи своим возлегавшим пашам, озабоченно спрашивая, достаточно ли в оладьях сахара, и кормили их. [Пауза.] Никто не обратил на меня и моего спутника внимания, хотя тот был офицером. Никто не отдал честь, никто даже не пошевелился. И я не мог поверить своим ушам: эти девушки-заключенные и эсэсовцы обращались друг к другу на «ты». Мне оставалось лишь молча взглянуть на своего проводника. Он только пожал плечами и сказал: «У людей тяжелая ночь позади. Они обработали несколько эшелонов». Кажется, он именно так выразился. Это означало, что минувшей ночью, во время которой я ехал в Освенцим, несколько тысяч человек, несколько поездов с людьми были удушены здесь газом и обращены в пепел. И от этих тысяч людей не осталось и пылинки на печном оборудовании. [Пауза.]

Увидев все, что можно, в Биркенау, я совершил обход лагеря. Одно за другим мне продемонстрировали помещения или бараки для заключенных, культурные учреждения лагеря, которые тоже имелись [пауза], лазарет. Потом, естественно, меня провели в так называемый «бункер» и при этом совершенно открыто и с величайшей готовностью показали так называемую «черную стенку», где происходили расстрелы. [Пауза.]

Осмотрев лагерь — дело уже шло к вечеру, — я наконец приступил к работе: приказал всей эсэсовской команде крематория встать каждому у своего шкафчика и произвел обыск. Как я и предполагал, обнаруживалось одно и то же: золотые кольца, монеты, цепочки, жемчуг, почти все валюты мира. У одного немного «сувениров», как он их назвал, у другого небольшое состояние. Но чего я никак не ожидал, так это увидеть бычьи гениталии, которые выпали из одного или двух шкафчиков. Я был изумлен и не мог понять, зачем они здесь, пока хозяин одного из шкафчиков не объяснил, краснея — хотите верьте, хотите нет, — что приобрел их для восстановления мужской силы. [Пауза.] Итак, я произвел обыск, «прижал к стенке» и кратко допросил всю команду крематория, и на этом день закончился. Я отправился к себе на квартиру. [Пауза.]

Понятно, что той ночью я не смог уснуть. Я уже видел кое-что в концентрационных лагерях, но ничего подобного этому. И думал о том, что тут можно сделать.

Говорящий — Георг Конрад Морген, бывший эсэсовский судья и следователь по уголовным делам, дающий показания 9 марта 1964 г., в 25-й день Освенцимского процесса во Франкфурте-на-Майне, на котором 22 подсудимых обвинялись в преступлениях, совершенных в объединенных лагерях Освенцим и Биркенау. Многие из старших офицеров Освенцима, включая бывшего коменданта Рудольфа Хёсса, были осуждены и казнены в Польше вскоре после войны — процесс над ними иногда называют Первым Освенцимским. На Втором Освенцимском процессе подсудимыми были преступники нижних чинов. К окончанию процесса пятеро из них были освобождены, шесть человек приговорены к пожизненному лишению свободы, а остальные — к коротким тюремным срокам от трех с половиной до 14 лет.

Во Франкфурте Морген был «звездным» свидетелем — в Освенциме-Биркенау он увидел все, что было возможно. Говорил он медленно и тягуче, временами прочищая горло и делая драматические паузы. Судья позволил ему давать показания безостановочно более часа, несмотря на то что порой его рассказ был мало связан с темой вины или невиновности подсудимых. Поскольку Морген не являлся ни преступником, ни жертвой Освенцима, его считали незаинтересованным свидетелем, могущим рассказать о роли лагеря в реализации «окончательного решения».

Под этим подразумевалось устранение воображаемой проблемы — «еврейского вопроса», или Judenfrage[4], в котором «окончательное решение» должно было поставить точку. Сам Judenfrage возник после эпохи Просвещения и Французской революции, когда евреи получили гражданские права, то есть были «эмансипированы». Вопрос звучал так: насколько предоставленный им статус сограждан христиан согласуется с их религиозной «избранностью» и с будущим их воссоединением в возрожденном Израильском царстве? Сформулированный таким образом, этот вопрос задавался самими евреями, которые порой спрашивали себя, хотят ли они ассимилироваться с французами, немцами или австрийцами. Но этот вопрос также привлек внимание антисемитов всех мастей, и в их интерпретации он превратился в вопрос «что делать» с евреями или как сдержать то, что воспринималось как их вторжение. По трагической иронии слова «решение еврейского вопроса» (eine Lösung der Judenfrage), появившиеся в качестве подзаголовка к сионистскому манифесту Теодора Герцля «Der Judenstaat», впоследствии перекочевали в корреспонденцию и докладные записки руководителей нацистского государства[5].

Поначалу нацистская власть решала «еврейский вопрос», исключая евреев из общественной и экономической жизни: бойкотируя и конфискуя их предприятия, постепенно изгоняя их из профессий и значительно ограничивая личные контакты между ними и неевреями. Затем нацисты приступили к «расовой» реорганизации государственного аппарата. Закон «О восстановлении профессиональной гражданской службы», изгнавший евреев с государственной службы, был принят 7 апреля 1933 г., через два с небольшим месяца после прихода Гитлера к власти[6]. Кульминацией этого процесса стало появление «нюрнбергских законов» 1935 г., которые лишили германских евреев гражданства Рейха.

«Нюрнбергские законы» юридически закрепили расовое деление на арийцев и неарийцев. Известные теоретики права, симпатизировавшие нацистскому режиму, подчеркивали конституционный статус «нюрнбергских законов», благодаря чему те стали правовой основой национал-социалистической Германии[7]. Государство, таким образом, воплощало в жизнь расовую идеологию, которая пронизывала его на всех уровнях, вплоть до полиции. Эти инструменты государственного насилия были движимы идеологическими постулатами, которые в 1936 г. Вернер Бест изложил в эссе, посвященном «закону о гестапо»[8]:

[Политическая полиция есть] учреждение, которое внимательно наблюдает за политическим санитарным состоянием тела германского народа, учреждение, которое своевременно распознает каждый симптом болезни и зародыши деструктивности — развились ли они из-за внутренней коррозии, или были занесены извне — и уничтожает их любыми подходящими средствами. Таковы идея и характер политической полиции в современном расовом фюрерском государстве.

Каким образом должны были выполняться эти идеологические задачи, выяснилось после аннексии Австрии, произошедшей в марте 1938 г., когда нацисты под руководством Адольфа Эйхмана начали проводить в жизнь программу по принуждению венских евреев к эмиграции. В ноябре того же года по всей стране прокатились погромы, получившие название «Хрустальная ночь», после чего поток эмигрантов резко возрос. В мае 1939 г. Эйхман заявил, что он «законным» путем вынудил эмигрировать из Австрии 100 000 евреев[9].

Новое звучание «еврейский вопрос» приобрел с вторжением нацистов в Польшу, произошедшим в сентябре 1939 г. С началом войны возможности для вынужденной эмиграции сократились, а потом исчезли вовсе, и в то же время с присоединением бывших польских территорий миллионы евреев вошли в состав населения Рейха. За частями вермахта следовали полицейские силы и оперативные группы СС (SS Einsatzgruppen), официальной задачей которых считалось поддержание общественного порядка. Они казнили местных чиновников, интеллигенцию, уголовников, предполагаемых партизан и других граждан, представлявших потенциальную угрозу безопасности. Евреи подвергались казням под предлогом их принадлежности ко всем этим подозрительным группам, как преступники и носители нездоровой или подрывной идеологии. Эти действия быстро переросли в стихийные массовые расстрелы евреев и поляков в первые недели войны[10].

Тем не менее в то время официально конечной целью нацистской политики в отношении евреев оставалось их изгнание[11]. Евреев собирали в гетто для «контроля и последующей депортации»[12]. Этнических немцев, живших за пределами расширившегося Рейха, репатриировали и расселяли на землях, конфискованных у поляков и евреев, причем последних предполагалось изгнать в «еврейскую резервацию» на присоединенной польской территории[13]. Восточный вал (Ostwall) отделил бы эту территорию от Германии, и передвижение демаркационной линии дальше на восток, как полагал Гитлер, возможно было лишь «спустя десятилетия»[14]. Однако очень скоро стало ясно, что столь массовое перемещение населения — задача проблематичная, и вопрос, что делать с евреями, встал с новой силой.

Попытки преодолеть возникающие помехи приводили к конфликтам между нацистским руководством и местными чиновниками, и в результате высылка застопорилась[15]. Споры шли также о том, должны ли вывозимые евреи использоваться на работах в военной промышленности, или же они должны быть просто высланы[16], и должны ли гетто быть местами без каких-либо условий для выживания или же изолированными территориями на полном самообеспечении[17].

Наконец, еще одну трансформацию «еврейский вопрос» перенес после германского вторжения в Западную Европу в мае 1940 г. С этим вторжением под власть Германии попали еще сотни тысяч евреев, и, кроме того, у нее появилась перспектива доступа к морю и к заморским колониям Западной Европы[18]. Поэтому представление о месте назначения для евреев изменилось.

В мае 1940 г. Гиммлер написал аналитическую записку, в которой выразил «надежду на полную ликвидацию самого понятия "евреи" посредством интенсивного переселения всех евреев в колонию в Африке или где-нибудь еще»[19]. Одновременно население на востоке следовало проверить с целью «извлечения из него как можно более ценного с расовой точки зрения, чтобы доставить его в Германию для ассимиляции»[20]. Эти планы пока не заходили дальше перемещения людей. «Сколь бы грубым и трагическим ни был каждый индивидуальный случай, — писал Гиммлер, — такой метод все же мягче и лучше, чем большевистский метод физического истребления, вызывающий отторжение [как] не германский и невозможный»[21]. Позже, осенью, Рейнхард Гейдрих, начальник Главного управления имперской безопасности (Reichssicherheitshauptamt), все еще писал, что «урегулирование еврейского вопроса» может произойти посредством «эвакуации морем»[22]. Но перспектива победы над Британией оставалась туманной, и по мере того, как надежда на владычество над морями таяла, идея вывоза евреев за границу на кораблях представлялась все менее реалистичной. Однако даже тогда концепция высылки евреев куда-либо все еще существовала[23]. В феврале 1941 г. Гейдрих писал о «полном решении еврейского вопроса» путем «отправки в страну, которая будет выбрана позже»[24]. Идею переселения как способа решения «еврейского вопроса» руководители нацистского государства разделяли по крайней мере до июня 1941 г.[25]

Подход начал меняться с началом «войны на уничтожение» против Советского Союза, когда под власть нацистов попало еще больше евреев и одновременно с этим границы, за которые их следовало изгнать, сместились еще дальше на восток[26]. Как и в Польше, в Советском Союзе после вторжения происходила ликвидация потенциально опасных элементов, и евреев расстреливали под предлогом того, что они были большевиками (комиссарами) и Weltanschauungsträger — носителями враждебного Рейху мировоззрения[27].

Когда наступление оказалось не столь стремительным, как планировалось, казнить начали и еврейских женщин и детей, которые изначально уничтожению не подвергались[28]. Так, в августе 1941 г. произошло первое массовое убийство, совершенное ради того, чтобы сделать захваченные территории полностью «юденрайн» (judenrein){4}. Однако к концу лета стало понятно, что для масштабных казней есть одно препятствие: члены фронтовых расстрельных команд, которым приходилось убивать своих жертв поодиночке, получали в результате этой страшной работы психологические травмы[29]. Требовались более «гуманные» методы уничтожения нежелательного населения, возможно, более гуманные для жертв, но имевшие своей подлинной целью избавление германских военных от тяжкой необходимости стрелять в каждую жертву. Идея такого метода уже носилась в воздухе. В июле Рольф Хайнц Хёпнер написал Эйхману по поводу возможности переселения евреев региона Варта следующее:

Есть опасения, что этой зимой всех евреев уже нельзя будет прокормить. Следовало бы всерьез подумать, не будет ли более гуманным решением ликвидация евреев, по крайней мере непригодных для работы, с помощью быстродействующего средства. В любом случае это было бы лучше, чем позволить им голодать[30].

Такое «быстродействующее средство» уже имелось — своего рода готовый молоток, для которого евреи оказались поставленным под удар гвоздем. Газовые камеры, которые предстояло использовать для уничтожения евреев в лагерях смерти, впервые были применены зимой 1939/40 г. с целью «эвтаназии» огромного количества умственно и физически больных взрослых людей[31] — по программе, задуманной Гитлером, вероятно, еще в 1935 г.[32] Шесть возглавляемых местными врачами центров для убийств по медицинским показаниям принимали машины с пациентами-инвалидами со всего Рейха.

Первые удушения газом евреев — просто потому, что они были евреями, — провели на территории Германии в 1940 г. в ходе реализации относительно небольшой части этой программы «эвтаназии»[33]. В то время как нееврейские пациенты отбирались для «эвтаназии» после беглого медицинского осмотра, пациентов-евреев отправляли в центры убийств по медицинским показаниям в особых эшелонах без какого бы то ни было медицинского предлога. Эти евреи вместе с приблизительно 70 000 больных и инвалидов[34] были умерщвлены в газовых камерах, замаскированных под душевые. Летом 1941 г. Гитлер распорядился остановить программу «эвтаназии», но при этом изменился только состав жертв. Врачи, ранее привлеченные к «эвтаназии», теперь периодически посещали концентрационные лагеря, где отбирали заключенных для доставки в центры убийств по медицинским показаниям, чтобы сократить количество потенциальных нарушителей режима и заключенных, не способных к труду[35]. И в этом случае евреи подлежали селекции[36], но только как одна из групп в составе многих других, отбиравшихся для этого «особого лечения».

Историки продолжают спорить о том, когда именно было принято решение применить эту технологию для того, чтобы раз и навсегда закрыть «еврейский вопрос». Так или иначе, летом или осенью 1941 г. методы, разработанные для масштабной «эвтаназии», и политика массового уничтожения, которая проводилась на территории Советского Союза, были объединены, и в результате возникло то, что теперь известно как «окончательное решение».

Консультанты из «T-4» — так называлась программа «эвтаназии» — прибыли в Люблин для создания центров уничтожения[37], которым предстояло реализовать государственную программу, позднее получившую название «Операция Рейнхард» (в честь организатора «окончательного решения еврейского вопроса» Рейнхарда Гейдриха, убитого диверсантами)[38]. Почти весь персонал центров уничтожения был набран из числа сотрудников программы «T-4»[39]. Вместе с ними на вооружение были взяты их методы и процедуры[40]: газовые камеры, замаскированные под душевые, шкафчики, в которых жертвы оставляли свои ценности на «хранение», и т. п.

Освенцим был построен в 1940 г. как концентрационный, то есть тюремный, лагерь — лагерей смерти тогда еще не существовало. Тюремные лагеря, называемые концентрационными (аббревиатура KZ), в целом еще не были задействованы в реализации «окончательного решения»: в них не было газовых камер, а крематории были рассчитаны на гораздо меньшее количество трупов. Сегодня эта разница понятна не всем как раз потому, что Освенцим обзавелся центром уничтожения после сооружения Освенцима-Биркенау, где газовые камеры заработали в начале 1942 г.[41] Когда Морген посетил Освенцим в ноябре 1943 г., эти газовые камеры еще действовали, но центры уничтожения «Операции Рейнхард» были закрыты.

Морген сказал, что, столкнувшись с фабрикой массовых убийств в Освенциме-Биркенау, он начал «думать, что можно с этим сделать». Его должность позволяла ему сделать хоть что-то — в конечном итоге малоэффективное, но тем не менее требующее смелости. И его выбор не был так очевиден, как может показаться после знакомства с его же показаниями на процессе во Франкфурте. В конце концов, он был прежде всего эсэсовцем и пришел к этому выбору, руководствуясь вовсе не теми предпосылками, которые представлялись бы естественными людям, слушавшим его в суде в 1964 г. Понять, как и почему был сделан этот выбор, можно только в свете его примечательной карьеры эсэсовского судьи.

2. Эсэсовец

В сентябре 1945 г. Морген сдался Корпусу контрразведки в Манхайме[42]. Американцам он заявил, что был свидетелем военных преступлений; те заподозрили Моргена в том, что он сам мог быть военным преступником.

Морген принес с собой ряд документов, касавшихся его службы, включая отчеты о расследованиях и обвинительные заключения против членов СС[43]. В течение трех лет, проведенных Моргеном под стражей, его активно допрашивали; кроме того, был обнаружен еще ряд документов, проливавших свет на его деятельность во время войны.

Корпус контрразведки начал допрашивать Моргена 30 августа 1946 г. Допрос начинается с рассказа Моргена о его образовании и вступлении в СС[44]:

Я родился 8 июня 1909 г. во Франкфурте-на-Майне. Мой отец — машинист локомотива. Я ходил в школу во Франкфурте. Перед университетом я полгода проработал в банке стажером. Затем учился во Франкфурте, Риме, Берлине, Гааге и Киле. До этого, еще в школе, я побывал во Франции в качестве учащегося по обмену. Как видите, я, начиная со школьных лет, уже интересовался международными отношениями. Во время учебы в университете я также был членом Панъевропейского союза. Я был членом Немецкой народной партии. В мае 1933 г., по совету родителей, я вступил в [нацистскую] партию, хотя не был ее функционером. В том же году я стал членом СС. В то время я был студентом, учился последнее полугодие, и нас принимали в СС без особых вопросов.

В: В каком качестве? Вы состояли в какой-то организации?

О: Это был так называемый Государственный совет по оздоровлению молодежи. Тогда говорили, что книги развивают слишком односторонне, что нужно уравновесить это чем-то физическим. […] Там были тренировки. Затем они сказали: тебе нужна пара сапог. Ты должен показать чувство принадлежности. И тебе нужна коричневая рубашка. Так это все и происходило. И прежде чем ты это осознавал, ты уже был с ними. В тот период у меня не возникало ни сомнений, ни колебаний, потому что Гитлер подчеркивал, что все, чего он хочет, это использовать свою власть и направить свою политику на дело мира. Он снова и снова говорил: «Я сам сражался на фронте [на Первой мировой]. Я знаю ужасы войны. Все, что нужно людям, все, что нужно миру, — это мир». […] Все это было так убедительно, и никто не мог представить, что этот человек поведет нас к новой катастрофе.

Морген обратил внимание следствия на то, что он написал книгу на тему «Военная пропаганда и предотвращение войны». Книга анализировала пропаганду как причину войн и заканчивалась наивной похвалой национал-социализму, посвятившему себя сохранению мира[45].

Короче говоря, Морген пытался убедить следствие в том, что он присоединился к нацистскому движению, не зная, куда оно ведет, поверив, подобно множеству других немцев, в мирные намерения Гитлера. Его мотивы присоединения к партии, как сказал он, были сугубо меркантильными[46]:

Я вступил в партию 1 мая 1933 г. по настоятельной просьбе матери. Она говорила: «Ты ничего не добьешься, если хочешь пойти на гражданскую службу. Мы стольким пожертвовали ради твоей учебы». Я уже упоминал, что отец был машинистом. Чтобы оплатить мое обучение, родителям часто приходилось отказывать себе во всем. Вот я и подумал: «Хорошо, это всего лишь формальность». И вступил.

На фотографии Моргена на партийном билете (см. фронтиспис) мы видим серьезного 27-летнего молодого человека с высоким лбом и зачесанными назад волосами, с уже намечающимся вторым подбородком. Он чуть настороженно смотрит в объектив сквозь стекла круглых очков.

Фактически Морген вступил в партию 1 апреля, а не 1 мая; он также вступил 1 марта в СС[47]. В любом случае он пришел туда вместе с потоком новых членов. Между январем и маем 1933 г. состав СС увеличился вдвое, с 50 000 до более чем 100 000 человек[48], а в партии появилось 1,6 млн новых членов[49]. Тот факт, что Морген вступил в СС прежде, чем в партию, согласуется с его заявлением о том, что он попал туда через студенческую организацию и скорее стремился принадлежать к элитному братству, чем интересовался политикой и идеологией. Это заявление в дальнейшем было подтверждено также письменными показаниями под присягой, которые на послевоенном суде по денацификации дал один из однокашников Моргена по университету, сообщивший, что эта организация была включена в СС позднее по инициативе ее лидера[50].

«Отряды охраны» (CC — Schutzstaffel), основанные в 1925 г., изначально были личной гвардией Гитлера и высших функционеров нацистской партии. Гиммлер, возглавивший СС в 1929 г., планировал сформировать из них элиту, сплоченное братство, преданное идеалам национал-социализма[51]. Мистик и романтик, он культивировал миф об СС как рыцарском ордене с традициями тевтонцев[52], миссией которого было возвышение арийской расы. Подобно древним рыцарям, эсэсовцы были связаны кодексом чести и обязательством беспрекословного повиновения. Эту морализаторскую идеологию Гиммлер насаждал годами, несмотря на постоянно возраставшее количество преступлений, совершаемых членами СС.

Весной 1933 г. CC, по словам историка Ганса Бухгейма, стали «чуть более престижной версией» полувоенных «штурмовых отрядов» (СА) — более престижной в том смысле, что эсэсовцы воздерживались от безудержного бандитизма этой плебейской организации, разделив с ней лишь внешние признаки: военную униформу и муштру[53]. Люди подавали заявления на вступление в СС, если хотели вступить также в одну из национал-социалистических организаций, не отдавая слишком много времени политической деятельности{5}.

Самостоятельность СС получили в результате путча Рёма в июне 1934 г. СА стали угрожать власти Гитлера, и тот послал эсэсовцев ликвидировать их руководителя Эрнста Рёма и более 100 его подручных. После этого СС стали силой, с которой в нацистском государстве приходилось считаться. Осенью 1934 г. Гитлер создал вооруженные полки СС, ставшие военным подразделением нацистской партии. С началом войны в 1939 г. эти полки составили ядро Ваффен-СС, на службу в которые были призваны почти все члены организации, включая Моргена. Те, кто вступил в политический клуб с военизированными внешними атрибутами, оказались таким образом в военной организации.

Со времен послевоенного периода изображение членов СС в исторической литературе изменилось[54]. На Нюрнбергском процессе СС целиком были признаны преступной организацией. Но историки усомнились в изображении СС как банды нелюдей из отбросов германского общества — такое представление сложилось благодаря книге бывшего заключенного Бухенвальда Ойгена Когона «Теория и практика ада»[55]. Описание, данное Когоном, правдиво характеризует многих эсэсовских охранников, известных ему по Бухенвальду, но не может относиться к членам административных и политических подразделений СС, например Главного управления имперской безопасности (RSHA), служащие которого, вовлеченные в совершение геноцида, были «кабинетными убийцами», нередко с учеными степенями[56]. СС были разноплановой организацией, и Морген сумеет попасть в ее наиболее рафинированные подразделения.

Убийства членов СА и политических соперников во время рёмовской чистки стали потрясением для многих немцев, поскольку показали, на какую жестокость способен нацистский режим ради обеспечения единоличной власти фюрера. Этот инцидент примечателен также в юридическом аспекте. Министр юстиции Франц Гюртнер был вынужден смириться с этими убийствами на основании имевшего обратную силу закона «О мерах чрезвычайной защиты государства» от 3 июля 1934 г. «Коронованный юрист» Третьего рейха Карл Шмитт опубликовал статью под заголовком «Фюрер защищает право», в которой он не только оправдывал убийства, но и объявлял их законными. Он доказывал, что Гитлер, действуя как «верховный судья» (oberster Gerichtsherr), «защищал право от наихудшего варианта неправильного применения», самостоятельно творя новое право «в момент опасности»[57].

Следующим шагом на пути к укреплению власти Гитлера было объединение постов рейхсканцлера и рейхспрезидента в лице фюрера[58]. И снова режим постарался создать видимость законности происходящего. Закон о высшей государственной должности рейха был принят 1 августа 1934 г.,[59] а 19 августа состоялся референдум по этому вопросу.

Морген отказался голосовать. «Я […] не считал, что это будет правильно, если вся власть в государстве сосредоточится в одних руках», — сказал он[60]. Его исключили бы из партии, если бы не заступничество СС: «Они сказали: "Этот человек — наш"»[61]. Возможно, помогло также то, что его отец сделал крупный взнос в партийную благотворительную организацию «Национал-социалистическая народная благотворительность» (Nationalsozialistische Volkswohlfahrt, NSV)[62].

Что бы ни думал Морген, отказываясь голосовать в 1934 г., к 1936 г. он, похоже, смирился с единоличным правлением. В своей книге о военной пропаганде он написал: «Первое достижение новой Германии состоит в упразднении либерально-демократической системы и замене ее принципом фюрерства»[63]. Может, его отказ от участия в референдуме не был настолько принципиальным, как он говорил позднее; а может, заключительные пассажи его книги должны были успокоить партию. Если последнее, то цели своей они не достигли, книга его выдала: «Меня упрекнули в том, что евреи не были названы […] подлинными зачинщиками войн»[64].

О деятельности Моргена в СС или в нацистской партии между 1933 и 1938 гг. свидетельств нет. Он не занимал в обеих организациях никаких должностей и, по его словам, почти не участвовал в их жизни. Если бы имелись свидетельства обратного, это утверждение было бы оспорено на первом публичном процессе по денацификации в 1948 г., где он заявил, что в 1933 г. у него не было времени на политику, поскольку он сосредоточился тогда на учебе[65]. У нас нет также свидетельств современников о его реакции на убийство Рёма или на милитаризацию СС — события, произошедшие в том же году[66]. Как мы увидим, он вообще обращал мало внимания на события общественной и политической жизни — иногда к лучшему, но чаще к худшему. Справедливость, фанатиком которой он себя считал, не подразумевала социальной или политической составляющей.

С 1934 по 1938 г. Морген проходил юридическую подготовку, будучи младшим юристом (Referendar) в нескольких судах Франкфурта-на-Майне. В октябре 1937 г. его направили для дальнейшего обучения в лагерь Ютербог в Нойбранденбурге, который слыл «символом юридического образования в Третьем рейхе»[67]. Основанный в июле 1933 г. прусским министром юстиции Гансом Керллом, он создавался для воспитания грядущих поколений прусских адвокатов, судей и государственных прокуроров в духе национал-социализма[68]. Начиная с 1936 г. все младшие юристы Германии должны были проходить в Ютербоге шестинедельный образовательный курс. Во время пребывания там Моргена упор в обучении делался на право, геополитику, экономику и расовую доктрину, а также на занятия спортом. Целью было привить обучающимся чувство общности и национал-социалистическую групповую мораль.

Атмосфера в Ютербоге была репрессивной. Главным инструментом контроля над учащимися стал «лагерный сертификат» — письменная характеристика, необходимая для допуска в систему судебных органов. Отношения между стажерами отравлялись взаимным недоверием и подозрительностью, порой они доносили друг на друга.

Морген в Ютербоге чувствовал себя неважно. Прежде всего, он провалил спортивный экзамен. Но еще хуже было то, что он продемонстрировал недостаток заинтересованности и дружелюбия.

На пятой и шестой неделе, — докладывал его куратор, — Морген стал ленивым и сонным. В поведении и отношении к другим был несдержан; во время дискуссии вел себя вызывающе. Можно было подумать, что он просто ленится произнести хоть слово. Из-за его поведения — и из-за того, что он под неубедительными предлогами пытался уклоняться от неприятных групповых заданий, — товарищи оценили его невысоко[69].

Нежелание Моргена участвовать в жизни коллектива пересилило осторожность, которую проявляли все его товарищи, избегавшие разговоров на острые темы, чтобы не повредить будущей карьере[70]. Его упорство можно расценить как сопротивление идеологическому прессингу.

Морген опротестовал полученную характеристику. В письме рейхсминистру юстиции он отстаивал свои спортивные достижения: «Я провалил только забег на 3000 метров», — и объяснял молчание во время дискуссии недомоганием. А по поводу недостаточной общительности Морген написал[71]:

Общество не щадит людей чувствительных! Деликатные натуры, те, кого легко обидеть, становятся объектом всеобщих насмешек и придирок. С такими товарищи никогда не церемонятся. И Ютербог не является исключением. Мой куратор выразился бы точнее, если бы сказал о некотором нерасположении с моей стороны.

В 1938 г. Морген завершил юридическую подготовку и сдал экзамен на должность судьи. Однако еще до того, как вступить в должность, ему пришлось защищать свою честь члена СС от того, что он воспринял как оскорбление[72].

В доме друга Морген познакомился с Карлом Юлиусом Шпеком, который называл себя налоговым консультантом и экономистом, хотя не сдал экзамены ни по экономике, ни по праву. Что более важно, Шпек не был членом СС и утратил членство в нацистской партии из-за неуплаты взносов. То ли почувствовав себя униженным, то ли от презрения к СС, Шпек оскорбился в связи с невинным замечанием по поводу его профессии и выразил иронические соболезнования в связи со «слишком маленькой суммой в голове» Моргена, что примерно соответствует «игре с неполной колодой»{6}.

Шпек избежал дуэли лишь потому, что ухитрился оказаться не дома оба раза, когда секунданты Моргена приходили к нему. Уладить дело в эсэсовском суде чести оказалось сложно, поскольку Шпек не принадлежал к почетному сообществу, то есть к организации, уполномоченной представлять его в силу наличия у нее кодекса чести. Морген наконец соблаговолил удовлетвориться письменным извинением при условии, что СС сочтет Шпека в достаточной степени порядочным человеком, чтобы приносить таковое, — «порядочным человеком в национал-социалистическом смысле».

Этот эпизод, сам по себе незначительный, демонстрирует согласие Моргена с кодексом личной чести, принятым в СС. Если не политическую идеологию, то ценности этой организации он усвоил вполне.

Первую должность Морген получил в окружном суде Штеттина, но вскоре был уволен из государственной судебной системы[73]. Он вновь не поладил с партией, на этот раз из-за процесса по делу учителя, который обвинялся в нарушении установленных законом пределов физического наказания. Морген предположил, что за обвинением стоит гитлерюгенд — учитель не был членом партии, — а изучение материалов дела показало, что старший судья скрыл доказательства в пользу подсудимого. Последовало несколько очных ставок, вследствие чего против Моргена было возбуждено дисциплинарное производство и его уволили. После этого он стал юрисконсультом Немецкого трудового фронта, где представлял рабочих в спорах по вопросам зарплат и пособий.

В сентябре 1939 г. Германия вторглась в Польшу, была объявлена война. Моргена призвали в войска СС, но в боевых действиях он не участвовал. Первым местом его службы стала запасная часть «Восток»[74]. Из померанского Штольпа он, предвидя тяжкие испытания, отправил родителям взволнованное послание[75]:

Сколько волнений пришлось перенести тебе, мамочка, пока я рос! С какой любовью ты заботилась обо мне! Как усердно ухаживала за моей одеждой, какие жертвы приносила, чтобы исполнять мои желания, большие и маленькие. А Вы, дорогой отец, каким бережливым Вам приходилось быть! Как Вы старались обеспечить нас! Теперь, в военное время, когда ощущается нехватка всего, лучше понимаешь, что значило кормить семью во время последней войны и не давать нам голодать. Мой нынешний начальник, бывший адвокат, рассказал мне, какой тяжелой была его военная молодость и как голодал он. Он так и не оправился от этого, остался слабым и болезненным, и его отправили с военной службы домой через несколько дней — а в наше время это кое о чем говорит. Вы, дорогой отец, уберегли нас от всех этих невзгод. Я стал человеком, которого будет не так-то легко сломить, что бы ни случилось. За это я теперь приношу Вам свою благодарность!

Морген повторяет то, что слышал от солдат, размещенных в Польше: «Снова и снова слышишь, что каждый день в Польше наших людей отстреливают и режут, истребляют исподтишка. Население там настолько хитрое, исполненное ненависти и тупое, что об умиротворении, похоже, не может быть и речи». Здесь Морген принимает за чистую монету немецкую военную пропаганду касательно Польши. Нет оснований думать, что он уже слышал о массовых казнях, которые совершались за линией фронта. Сам Морген был некомбатантом в померанском Штольпе, который находился теперь в Германии.

После вторжения во Францию в мае 1940 г. Моргена демобилизовали, и он вернулся в Берлин:

Я сказал человеку в отделе по вопросам личного состава, что хотел бы продолжить служить по профессии, поскольку, если ты сдал экзамены, а затем оставил профессию более чем на год, вернуться к работе очень трудно. Он сказал: «Хорошо, Главное судебное управление СС нуждается в судьях. Так что вы будете там работать».

У Моргена были все основания полагать, что после инцидента в Штеттине карьера в гражданской судебной системе для него закрыта. Он прошел подготовку для службы в судебной системе СС и был направлен в эсэсовский суд в Кракове[76].

3. Эсэсовский суд

Судебная система СС и полиции (SS-und Polizeigerichtsbarkeit) не входила в государственную судебную систему и была особой структурой, учрежденной внутри СС для преследования за уголовные преступления, совершенные служащими войск СС, оперативных групп и полиции безопасности. Она была основана в октябре 1939 г.[77] на том основании, что гражданские и военные суды якобы не могли понять образ мыслей и взгляды эсэсовцев. Подлинным же ее назначением было выведение из-под юрисдикции военных судов членов войск СС и оперативных групп, совершавших военные преступления в Польше[78].

Несколько эсэсовских судов было создано в главных городах Третьего рейха и на аннексированных территориях. Эти суды располагались при штаб-квартирах высших начальников СС и полиции. Высшим органом этой судебной системы стало Главное судебное управление СС (Hauptamt SS-Gericht) в Мюнхене, но верховной судебной инстанцией был сам Гитлер.

Отдельного уголовного кодекса для СС не существовало[79]. Внешне их судебная система походила на военную и опиралась на гражданский и военный уголовные кодексы. Однако фактически она находилась под влиянием ценностей, принятых в СС. Эсэсовцу предписывалось, исполняя свой долг, ориентироваться на «нравственное чувство», то есть следовать приказам, руководствуясь внутренним, а не внешним одобрением[80]. А когда это внешнее одобрение требовалось, эсэсовские судьи должны были выносить решения, отвечавшие моральным идеалам организации, которые судебная система СС закрепляла в руководящих указаниях, регулярно публиковавшихся в официальных сообщениях (Mitteilungen) Главного управления.

Понятие «высший закон», подразумевавшее «правоту и справедливость», было удобно для истолкования положений военного права в духе эсэсовской идеологии. Соответствующим образом переосмысливались и уголовные преступления[81].

Одним из каналов проникновения идеологии СС в уголовное право для членов организации стал параграф 92 военного уголовного кодекса, в котором рассматривались воинские преступления, связанные с неповиновением[82]. Судебная система СС трактовала понятие неповиновения так широко, что почти любое нарушение приказов Гиммлера могло быть квалифицировано именно таким образом, а Гиммлер требовал от эсэсовцев придерживаться более строгих идеологических стандартов, чем предписывалось обычным гражданам. Так, первый из «нюрнбергских законов» запрещал гражданам «немецкой или родственной крови» иметь половые сношения с евреями[83], а членам СС запрещались сексуальные связи с представителями любых других рас, включая, например, неевреев-поляков. Такое ограничение содержалось в гиммлеровском Приказе о национальном самоуважении (Befehl über völkische Selbstachtung), нарушение которого рассматривалось как неповиновение[84] согласно параграфу 92. И если наказанием за сексуальную связь с евреем было тюремное заключение, то нарушитель параграфа 92 мог быть приговорен к смерти.

Начальник Главного судебного управления СС в Мюнхене Франц Брайтхаупт — сам не юрист — заявил, что «судьи СС не "юристы", а командиры, знающие право»[85]. Судебной системе организации следовало находиться в руках «молодых, свежих лидеров СС», а не «перестарков и дряхлых юристов»[86]. Как замечает историк Джеймс Вайнгартнер, эсэсовский судья «должен был вести себя принципиально иначе, чем в традиционном суде. Ведомый не буквой закона, он был в идеале политическим борцом и воспитателем, для которого принцип важнее нормы права»[87].

На самом деле, однако, большинство эсэсовских судей имели юридическое образование и до войны работали адвокатами или прокурорами[88]. Следовательно, они постоянно сталкивались с противоречивыми требованиями. С одной стороны, им вменялось в обязанность стоять на защите идеалов СС, что предоставляло им широкую свободу действий. С другой стороны, они все еще должны были придерживаться действующих законов. Блюсти закон и в то же время следовать идеалам СС было нелегко.

Это видно на примере регулирования все тех же сексуальных отношений. По словам Моргена, члены СС сопротивлялись гиммлеровскому Приказу о национальном самоуважении, а судьи не находили удовольствия в принуждении к его исполнению. Вот что он говорил[89]:

Половые сношения с представителями других рас были запрещены для всех членов СС внутренним приказом рейхсфюрера [Гиммлера], и его следовало исполнять согласно параграфу 92, который гласил, что неповиновение будет наказано. […] У нас в генерал-губернаторстве таких судебных дел было много. Войска сильно сопротивлялись, и мы не находили удовольствия [в преследовании за неисполнение этого приказа]. Мне это казалось безумием. Я считал, что расовые преступления заключаются в чем-то другом.

Иными словами, Моргену претило регулировать сексуальные отношения с представителями других рас, руководствуясь параграфом 92.

В течение долгого времени Морген ухитрялся гармонично сочетать две свои роли — судьи и офицера СС. Однако, когда он открыл для себя «окончательное решение», это стало для него серьезным испытанием. И как мы увидим, он сумел примирить в себе офицера и судью, только выйдя за рамки своих прежних представлений о коррупции и задачах судьи.

4. Преступники и шпионы

В конце декабря 1940 г. Главное судебное управление СС направило Моргена в свой суд в Краков, где находилась германская администрация генерал-губернаторства, власть которого распространялась на польские земли, не вошедшие в состав Рейха. С самого начала предполагалось, что генерал-губернаторство станет поставщиком рабской рабочей силы. Позднее его планировали заселить немцами, а поляков отправили бы дальше на восток или обратили бы в крепостных. Администрация, возглавляемая Гансом Франком, заняла Вавельский замок, бывшую резиденцию польских королей[90].

К тому времени, когда Морген прибыл в Краков, немецкие оккупанты изгнали оттуда две трети от 60 000 горожан-евреев, а остальных собрали в гетто, где те жили по восемь человек в комнате. Ягеллонский университет закрыли, Национальный музей превратили в казино и ресторан для нацистов. На горожан постоянно устраивали облавы; одних увозили в концентрационные лагеря, другие становились жертвами массовых расстрелов. В подвале Главного управления полиции безопасности на улице Поморской действовали пыточные камеры[91].

Морген приехал в январе 1941 г. «Я пробыл там совсем недолго, — рассказывал он, — когда меня охватило удивление тем, что я там увидел». Однако удивили его не ужасы оккупации[92]:

Представьте: я изучал право, а также немного ознакомился с традициями германской государственной службы во время трех-четырех лет моей юридической практики. От увиденного там волосы вставали дыбом. Это было похоже на рой саранчи, которая опустилась на страну, чтобы сожрать ее. […] В каждом учреждении встречались совершенно некомпетентные чиновники, которых нельзя было использовать в Рейхе. Все те, кто там осел, не желали воевать на фронте и увидели там возможность набить себе карманы. С одной стороны, я наблюдал вопиющее обнищание населения, с другой — пьянство, расточительность и коррупцию.

Коррупционные преступления — растраты, двойная бухгалтерия, торговля на черном рынке — вот на чем будет фокусироваться Морген до тех пор, пока не сможет больше не замечать гораздо более серьезные преступления режима. В его глазах коррупция в СС была пятном на облике почетного братства. Почти навязчивая сосредоточенность на коррупции приведет его в концентрационные лагеря Бухенвальд, Дахау и Освенцим, где он наконец заглянет в бездну.

Первым высокопоставленным подозреваемым Моргена стал Георг фон Зауберцвайг, сын генерала, прославившегося в Первую мировую войну[93]. В 1941 г. он был начальником службы снабжения войск в Варшаве. Морген арестовал его за хищение провизии и продажу ее на черном рынке, и фон Зауберцвайг был отдан под суд, осужден и расстрелян. Прошение о помиловании прошло все инстанции вплоть до Гитлера как верховного судьи, и тот прошение отклонил. Его отказ сохранился в личном деле члена СС Зауберцвайга вместе с ордером на арест, подписанным Моргеном, судебным приговором, в котором Морген значится обвинителем, и отчетом о приведении приговора в исполнение[94]. Сообщников Зауберцвайга приговорили к нескольким годам тюрьмы, но Гиммлер отменил эту меру наказания как слишком мягкую, и некоторые из них также были расстреляны[95].

Обратите внимание на суровость этих приговоров. Зауберцвайг совершил не убийство или государственную измену, он был повинен не более чем в воровстве и мошенничестве. За подобные преступления казнили нечасто, но в целом смертные приговоры в судах СС не были редкостью. Морген мог быть беспощаден. В канун Рождества 1941 г. он подписал пять смертных приговоров в течение десяти дней[96]. Но он же мог быть и поразительно снисходителен, что объясняется господствовавшей в то время теорией отправления правосудия, которую мы вскоре рассмотрим.

В марте 1941 г., когда Зауберцвайга арестовали, он велел жене: «Позвони Фегеляйну»[97]. Герман Фегеляйн и стал следующим подозреваемым Моргена[98]. Он занимался конным спортом, а его отец имел в Мюнхене частную школу верховой езды[99]. В 1936 г. Фегеляйн возглавлял Главную школу верховой езды СС (Hauptreitschule), продолжая принимать участие в соревнованиях по конному спорту. Осенью 1939 г. Гиммлер поручил ему сформировать на базе Hauptreitschule кавалерийский полк СС и возглавить его.

На фотографии того периода Фегеляйн позирует перед камерой, эффектно глядя в сторону. Полные, даже пухлые губы, безвольный подбородок, зачесанные назад светлые волосы… Он был любимчиком Гиммлера, а позже стал тем, кто передавал от него информацию Гитлеру, и благодаря этому вошел в ближний круг. Находясь в столь выгодном положении, Фегеляйн начал ухаживать за сестрой Евы Браун Гретой, а потом женился на ней. Альберт Шпеер считал его одним из наиболее омерзительных персонажей в гитлеровском окружении, а Ганс Баур, личный пилот Гитлера, добавлял к его фамилии еще одно «л» и называл Флегеляйном — «маленьким нахалом»[100].

Фегеляйн находился в знаменитом бункере в последние дни Гитлера. Биограф Гитлера Иэн Кершоу описывает такую сцену[101]:

Не каждый хотел участвовать в массовом самоубийстве. Герман Фегеляйн, хвастливый, распутный, циничный приспособленец, который пробрался на высокий пост в СС благодаря благосклонности Гиммлера, а затем вошел в окружение Гитлера, женившись на сестре Евы Браун, сбежал из бункера. Его отсутствие заметили 27 апреля. Вечером того же дня он был обнаружен в своей квартире в Шарлоттенбурге — одетый в штатское, как утверждают, с подругой, сильно пьяный и с приличной суммой денег в уже упакованном для отъезда багаже.

Фегеляйн был доставлен обратно в бункер, отдан под импровизированный военно-полевой суд и расстрелян.

Еще до того, как в 1941 г. пути Моргена и Фегеляйна пересеклись, Фегеляйн побывал под следствием в связи с коррупцией. В марте 1940 г. его обвинили в том, что он хранил в своей мюнхенской Hauptreitschule грузовики с привезенными из Польши трофеями[102]. При обыске там обнаружились грузы непонятного происхождения. Фегеляйн написал Гиммлеру письмо, в котором опровергал обвинения. По его словам, и грузовые автомобили, и находившиеся в них товары имели легальное происхождение, а его обличители действовали со злым умыслом. Гиммлер написал Рейнхарду Гейдриху, шефу Главного управления имперской безопасности, поддержав версию событий, представленную Фегеляйном, и следствие быстро завершили.

Как мы уже знаем, Морген добрался до Фегеляйна в ходе расследования по делу Зауберцвайга. Последний был членом городского совета Варшавы и, находясь на этом посту, изъял в пользу государства фирму по торговле мехом, принадлежавшую евреям Натану и Апфельбауму, — «ариизировал» ее, как тогда выражались, — назначив уполномоченным по ее ликвидации кавалериста по имени Альберт Фассбендер[103]. Тот прибыл в Варшаву вместе с конным полком Фегеляйна. Фегеляйн и Фассбендер с помощью любовниц, служивших у Апфельбаума, разграбили фирму, а затем продали ее[104]. Любовница Фассбендера по имени Ярослава Мировская сыграла в этом деле особую роль, поскольку прежде ее любовником был сам Апфельбаум, бежавший от немцев и оставивший ее во главе фирмы.

Заподозрив, что имущество фирмы было растрачено — в том числе на подарки влиятельным членам СС, — Морген допросил Фассбендера и устроил обыск у него на квартире[105]. Согласно послевоенным показаниям Моргена по этому делу, он провел обыск «под собственную ответственность» (auf eigene Kappe), или, другими словами, по собственной инициативе[106]. Когда Морген туда приехал, Фассбендер находился с разведывательной группой на Восточном фронте, а Фегеляйн был в составе конной бригады в Пруссии. Морген застал дома только Мировскую. Она тут же позвонила в варшавский гарнизон, откуда Фассбендеру и Фегеляйну отправили радиограммы. Фассбендер помчался домой на мотоцикле, а Фегеляйн на курьерском самолете прилетел в штаб-квартиру СС, чтобы поговорить с Гиммлером.

Гиммлер снова заступился за Фегеляйна. Отвечая на доводы обвинения, он написал, что знал о подозрительных планах относительно фирмы и одобрил их. Согласно этим планам, фирма с ее международными связями должна была стать базой для германских агентов[107]. Гиммлер сказал, что благодаря Фегеляйну, Фассбендеру и Мировской ценности фирмы были сохранены, подразумевая, вероятно, конвертацию в активы разведки.

Гиммлер встречался с Мировской. Она просто обезоружила его своим открытым лицом и очаровательной улыбкой. Морген говорил, что с ней обращались как с «первой леди» СС[108]. В докладной, оправдывающей Фегеляйна, Гиммлер принялся восхвалять Мировскую[109]:

Эта дама имеет немецкие корни, и, познакомившись с ней лично, я согласился с тем, что она может быть признана фольксдойче. Как доложил мне штандартенфюрер СС Майзингер, бывший начальник полиции безопасности, она сослужила нам невероятно ценную и верную службу.

Отныне, распорядился Гиммлер, прежде чем арестовывать или предавать суду любого офицера СС, следует консультироваться с ним лично[110].

«Первая леди» СС оказалась не настолько очаровательной, как можно было подумать, — об этом свидетельствует то, как она избавилась от мужа. Они с Фассбендером хотели убрать его с дороги, чтобы заключить брак. Пока его не было дома, туда явился Зауберцвайг и спрятал в духовке пистолет. Когда муж вернулся домой, прибыли гестаповцы. Они нашли пистолет и арестовали хозяина квартиры. Для поляка хранение оружия было преступлением, за которое гестапо могло самостоятельно приговорить к смерти. Когда ее мужа осудили, Мировская пришла к нему в камеру с доверенностью на имущество, чтобы он ее подписал. Через час его застрелили[111].

В сентябре Морген кратко изложил содержание дела Фегеляйна для Мартина Тондока, который взялся за него, и написал служебную записку, зафиксировавшую их разговор[112]. Морген разоблачал мошенничество Мировской, которая была чистокровной полькой (rein polnisch), а не дочерью русского отца и матери-немки, как она сама заявляла[113]. Она утверждала, что сотрудничала со службой безопасности, но в службе безопасности это отрицали[114]. Предполагаемой целью завладения фирмой Апфельбаума было использование ее международных связей для внедрения в британскую разведку, «но эта идея настолько великолепна, что я не могу представить, будто польский режим не воспользовался уже такой возможностью»[115]. Поэтому Морген подозревал, что Мировская была шпионкой польского подполья. Он подкреплял свои подозрения несколькими страницами косвенных доказательств и делал заключение: «Женщина настолько же красивая и очаровательная, насколько умная и бессовестная, знающая языки, имеющая международные знакомства, задающая тон в обществе и в моде, — она была бы превосходным орудием шпионажа»[116].

Спустя девять дней Тондок послал Гиммлеру докладную под грифами «срочно», «секретно» и «рейхсфюреру лично»[117]. Он писал, что выдающая себе за полурусскую Мировская лгала о своем прошлом и, похоже, имела «неблагонадежные знакомства». Подозрения Моргена подтверждались: «Годом позже все польское подполье было арестовано, а фрау Мировская, "первая леди" СС, оказалась его главным агентом»[118]. Мировская внушила Гиммлеру идею использовать фирму «Натан и Апфельбаум» для сбора секретной информации, а сама работала двойным агентом.

В конечном итоге Гиммлер ее отпустил. «От рейхсфюрера пришло сообщение. Оно было следующим: да, Мировская — шпионка». Но когда возник вопрос, где ее должны судить, «он сказал "нет-нет — этого не будет" и вырвал ее из пасти гестапо»[119].

Дело Мировской показательно для понимания Моргена и его роли в СС. Документы этого дела включают письмо, написанное в сентябре 1941 г. его начальником в Кракове, Норбертом Полем, в Главное судебное управление СС в Мюнхене. В этом письме Поль протестует против «нескончаемого противодействия высших чинов СС» расследованию Моргена[120]. Важная деталь: Поль ссылается на то, что Мировская была представлена Гиммлеру. Он жалуется, что Фегеляйн угрожал Моргену[121], и упоминает другие случаи, когда Фегеляйн «снова и снова тормозил расследование его дела благодаря личному ходатайству рейхсфюрера»[122]. Через полтора года преемник Поля в должности главы краковского суда СС продолжит жаловаться начальнику Главного судебного управления на то, что Фегеляйну и другим его однополчанам дозволяется безнаказанно делать то, за что рядовым эсэсовцам «сломали бы шеи»[123]. Судьи СС явно ожидали, что их избавят от вмешательств извне, но эти ожидания не оправдались.

Благодаря этому делу Морген также познакомился с тем типом преступника, которого он, вероятно, не ожидал встретить в среде СС. Мы уже упоминали, что Альберт Шпеер описал Фегеляйна как одного из наиболее омерзительных типов в гитлеровском окружении, и сообщали, что Ганс Баур называл его «маленьким нахалом». Похожий портрет сообщника Фегеляйна, Фассбендера, появляется в докладе Ойгена Когона о концентрационных лагерях «Теория и практика ада». Когон шесть лет был заключенным Бухенвальда, работал писарем у лагерного врача, а затем, помогая американским освободителям, сыграл важную роль в сборе свидетельств выживших узников. В главе о психологии эсэсовцев Когон описывает несколько конкретных случаев, включая и этот[124]:

Майор СС Альберт Фассбендер: происхождение неизвестно, приемный ребенок собственников известной немецкой шоколадной фирмы «Фассбендер». Бездельник, пьяница, прожигатель жизни. Женат на графине Штольберг. Познакомился с командиром так называемого кавалерийского штандарта СС, генерал-майором Фегеляйном, которого он финансировал, стал батальонным командиром в Первом конном полку СС и — вместе с Фегеляйном — одним из самых опасных эсэсовских преступников в Варшаве. В числе прочего он «ариизировал» всемирно известную меховую фирму при пособничестве Славы Мировской, секретарши бежавшего собственника. Фассбендер снизил стоимость этой фирмы с примерно 40 млн до 50 000 марок. Когда его любовница забеременела, он с помощью Фегеляйна добился того, что гестапо арестовало ее мужа, польского офицера. А через несколько дней, снова вместе с этой польской чертовкой, которая в последний момент получила генеральную доверенность на состояние мужа, Фассбендер застрелил его в камере.

Когон не мог узнать эту историю ни из какого другого источника, кроме как от Моргена, с которым был знаком по Бухенвальду. Таким образом, это описание отражает восприятие Фассбендера Моргеном.

В конечном счете дело Мировской показательно своим масштабом и известностью. Морген не довольствовался преследованием какого-нибудь Курта или Хайнца за пьянство или самовольную отлучку. Он обратился к крупному заговору, в который были вовлечены фавориты самого Гиммлера. И к тому же его целью было преследование коррупции, а в отличие от пьянства или нарушения воинского долга это преступление, для совершения которого куда больше возможностей во властных сферах. Еще в конце 1944 г. Морген писал своей невесте, что это его судьба — проводить расследования по обвинениям «верхушки»[125]. Расследуя дела высших чинов, он проявил мужество, но в случае с Фегеляйном, вхожим в ближний круг фюрера, Морген, возможно, продемонстрировал и политическую наивность.

5. Личность преступника

Опыт, приобретенный Моргеном при расследовании дел Фегеляйна, Фассбендера и Зауберцвайга, сделал его специалистом по коррупции — категории преступлений, само название которой говорит о моральном разложении подозреваемых{7},[126]. Эти преступники, каждый в отдельности, являли собой пример коррупции во всех смыслах слова. Специализируясь на коррупции как преступлении, обнажающем порочный характер, Морген поначалу легко сочетал роли судьи и хранителя моральных добродетелей СС. Этому способствовала национал-социалистическая правовая теория.

Сразу после прихода нацистов к власти в 1933 г. ведущие теоретики устроили дискуссию по поводу того, какого рода уголовное право больше подойдет требованиям национал-социализма. Главной движущей силой реформы уголовного права стала комиссия, созданная в 1933 г. по приказу Гитлера. Возглавил ее рейхсминистр юстиции Франц Гюртнер[127]. Комиссия издала двухтомный отчет[128], был составлен проект нового уголовного кодекса, но в декабре 1939 г. Гитлер отказался его подписать, поскольку все меньше и меньше желал в условиях войны подчиняться нормам права[129]. Однако труд, изданный комиссией, а также ученые работы ее членов продолжали влиять на юридическую практику в Третьем рейхе.

Нацистские юристы отвергли либеральный принцип «нет преступления и наказания без указания на то в законе» (nullum crimen, nulla poena sine lege). В германском уголовном кодексе его представлял параграф 2, который устанавливал: «Действие может быть наказано, только если наказание законным образом установлено до того, как действие было совершено»[130]. Это положение, предназначенное для защиты граждан от произвола судей, нацистские юристы осудили как «Великую хартию вольностей для преступников»[131], поскольку оно позволяло правонарушителям избегать наказания, используя лазейки в неудачно составленных законах[132]. Поскольку либеральный принцип требовал, чтобы факты дела подпадали под нормативно закрепленные признаки правонарушений, юрист-теоретик Карл Шёфер заявил, что это превращает судью в простую «квалифицирующую машину» и должно быть заменено принципом «Нет преступления без наказания» (nullum crimen sine poena)[133].

В 1935 г. параграф 2 уголовного кодекса был изменен следующим образом[134]:

Тот, кто совершил действие [Tat], которое является наказуемым по закону или заслуживает наказания согласно основополагающим понятиям уголовного права и здравому национальному сознанию, будет наказан. Если к действию не применим ни один уголовный закон, оно наказывается согласно тому закону, основные положения которого более всего соответствуют данному случаю.

Последнее предложение этого параграфа разрешало выносить судебное решение по аналогии, то есть наказывать за действия, которые не запрещались законом напрямую, но были «похожи» на запрещенные. И хотя это положение позволяло использовать аналогию, «основанную на законе», то есть применять конкретные законы к аналогичным делам, некоторые нацистские юристы утверждали, что оно должно быть расширено и включать также «аналогию права». Аналогия права предполагала «во всех случаях, которые не регулируются конкретными нормами, применение общих начал и идеи правопорядка»{8}[135].

Таким образом, аналогия права имела далеко идущие последствия, поскольку «идея правопорядка в целом» в глазах нацистских юристов должна была служить защите «национального сообщества»[136]. Верность этому сообществу рассматривалась как этическая и юридическая обязанность[137], так что борьба с преступлением превратилась в борьбу с предательством народа, а расплата за такое предательство стала одной из целей наказания. Преступники изображались как Volksschädlinge[138] — вредители, и судьям были предоставлены широкие полномочия, чтобы наказывать их за действия, не предусмотренные законодателями.

Обратите внимание: новая версия параграфа 2 также связала применение аналогии со «здравым национальным сознанием». Как заявил теоретик юриспруденции Георг Дам, «правовой акт […] содержит лишь общие руководящие принципы, согласно которым судья проявляет национальное сознание»[139].

Это национальное сознание возникло в результате слияния закона и морали[140]. Вот как объяснил эту связь Роланд Фрейслер — статс-секретарь имперского министерства юстиции Германии, позднее председатель Народной судебной палаты[141]:

Не может быть разрыва между правовым императивом и этическим императивом. Это так, потому что императивы закона являются императивами порядочности [Anständigkeit]; однако то, что является порядочным, определяется совестью нации и отдельным представителем нации.

Георг Дам и Фрейслер не считали мораль только лишь руководством к толкованию закона; напротив, они низвели законы до «руководящих принципов». Поскольку, как говорил Фрейслер, моральные императивы порождаются национальной совестью, нравственное сознание нации формулировало сам закон. И самое авторитетное выражение этого сознания, конечно, можно было найти в воле фюрера, «истинного представителя» нации[142].

На практике толкование этой нормы оставалось на усмотрение судьи, что давало ему значительную свободу действий. До тех пор пока судья претендовал на проведение в жизнь нравственных установок народа и здравого национального сознания, он был относительно независим в определении правомерности применения того или иного закона. Более того, объективные признаки состава преступления уже не были единственной основой для вынесения судебного решения{9}[143]. Воля (волеизъявление) и личность преступника теперь также учитывались[144]. Комиссия, созданная Гитлером и возглавленная Гюртнером, одобрила систему уголовной ответственности за намерение.

При таком подходе наказание достигало обеих целей, перечисленных в новой версии параграфа 2. Во-первых, оно защищало Volk — нацию, предотвращая преступление и останавливая преступника еще на стадии планирования и подготовки[145]. По словам Фрейслера — главного сторонника уголовного преследования за намерение, государство должно было реагировать на преступление «как можно раньше и со всей доступной силой!»[146]. Поэтому, например, нацистские теоретики права отвергали дифференциацию наказания за покушение на преступление и за совершенное деяние, утверждая, что и то и другое имело в своей основе преступное намерение, осуществлению которого нужно было помешать[147]. Во-вторых, фокусировка внимания на намерениях преступника служила выражению нравственной реакции народа на проявление зла. Таким образом, злую волю, преступное намерение можно было рассматривать как составную часть преступления, а не только как отягчающее обстоятельство при назначении наказания, как в либеральном уголовном праве[148]:

Так же как, согласно этике Канта и Фихте, путь к благу лежит через волю к добру, так и в основе преступления лежит злая воля. […] Эта связь между преступлением и безнравственностью может казаться неочевидной лишь тогда, когда излишне либеральная теория проводит четкую границу между законом и моралью, а также между волей и внешним поведением.

Обсуждение темы воли и намерений преступника привело к обсуждению его личности. Согласно теоретику права Эдмунду Мецгеру, воля и личность человека связаны, потому что «конкретные преступления обусловлены типичными волевыми решениями, которые позволяют нам охарактеризовать конкретные типы преступников»[149]. Поэтому Мецгер разработал понятие «жизнеповеденческой вины» (Lebensführungs-Schuld), неотделимой от личности преступника и повсюду проявляющейся в его жизни: «Вина — это виновность в содеянном, но также и жизне-поведенческая вина, и поэтому наказание направлено не только на конкретное преступление, но и на личность преступника»[150].

Эти новации в юридической теории были включены в практику судебной системы СС. Иллюстрацией их влияния служит пространное письмо руководителя Моргена в краковском суде, Норберта Поля, направленное в Главное судебное управление СС. Автор письма протестует против отмены приговоров, вынесенных судьями первой инстанции[151]. Поль возражает против того, что при отмене приговора Главное управление положилось на мнение экспертов, которые просто изучили факты, описанные в материалах дела. Поль утверждает, что приговор иногда кажется слишком мягким для судебного эксперта, изучающего материалы, но судья имел все основания для его вынесения, поскольку обвиняемый демонстрировал положительный характер и устойчивое поведение. Иногда мягкий приговор объяснялся тем, что подсудимый, будучи человеком необразованным, не понимал сути содеянного. Хотя в либеральных правовых системах подобные обстоятельства тоже признаются смягчающими, Поль заходит настолько далеко, что ставит их выше буквы закона. Он говорит, что «личность обвиняемого, а не юридический статус, прежде всего, диктует определение справедливости»[152].

Собственную судебную практику Поль описал следующим образом[153]:

Обсуждая приговор, я начинаю с вопроса: какое наказание должен получить виновный в преступлении, факт совершения которого установлен в судебном заседании? Только когда в этом вопросе достигнута ясность, я обращаюсь к законам, которые затем подкрепляют принятое решение.

Здесь Поль переворачивает либеральный принцип с ног на голову, подчиняя закон приговору, а не наоборот:

…если судья опирается на факты дела, изложенные в протоколах, четко подводит их под нормы законодательства, а в результате человек, нарушивший закон, может получить только самое суровое наказание, […] этот способ является не чем иным, как возвратом к ограниченному законом либеральному судопроизводству[154].

Поль даже повторяет замечание Карла Шефера: либеральное вынесение судебных решений превращает судью в «классифицирующую машину». Право и закон, пишет он, «остаются бескровными [blutleer] и низводят судью до роли механического инструмента, если в дополнение к ним не учитываются также личность обвиняемого и его связь с обществом как источники правового знания»[155].

Морген завершил свое юридическое образование и сдал первый Staatsexamen (государственный экзамен) в 1934 г., в 1936 г. он защитил диссертацию, а в 1938 г. сдал второй Staatsexamen, получив квалификацию судьи. Именно в этот период комиссия, созданная Гитлером и возглавляемая Гюртнером, одобрила систему уголовного преследования за намерение и в 1935 г. пересмотрела параграф 2 Уголовного кодекса. Таким образом, становление Моргена как юриста совпало с преобразованиями в теории права в Третьем рейхе и происходило под их влиянием.

Позднее Морген сформулировал новую концепцию права в статье «Преступник-коррупционер», опубликованной в декабре 1943 г.[156] Понятие «преступник-коррупционер» относилось к типологии, согласно которой преступников можно было классифицировать в соответствии с их личностями. Она включала также и такие типы, как «закоренелый преступник» [Gewohnheitsverbrecher], «половой преступник», «жулик и мошенник», «предатель» и т. д.

Преступника-коррупционера, пишет Морген, отличают:

…прерывистая карьера, отмеченная нелояльностью к своему окружению, жажда признания, социальная дисфункция. […] Его внутреннее устройство — это высокомерие, стремление к более высокому положению, бессовестность, холодность, расчетливость; он не желает следовать человеческим или моральным идеалам. Ему не хватает глубины, внутреннего конфликта и достаточной уравновешенности[157].

Здесь Морген изображает преступника-коррупционера принципиально враждебным национальному сообществу: нелояльность к своей среде, нарушение социальных связей и изолированность. Морген также сравнивает карательные меры с санитарными — такими, как евгеника или медицина[158]:

Ни один строй в мире никогда не вел борьбу с коррупцией во всех ее проявлениях настолько полно и радикально, как национал-социалистическая власть. Это, во-первых, биолого-евгенические профилактические меры, затем текущие политические меры — воспитание, отбор, контроль — и, наконец, драконовские по своей суровости наказания. В этой борьбе принимают участие как врач, так и педагог, как редактор, так и профессиональные и деловые структуры, не говоря уже о партии и официальных лицах…

Преступная коррупция, таким образом, есть одна из многих форм коррупции, ослабляющих национальное сообщество, а уголовное законодательство подобно санитарным мерам, поскольку обходится с коррупционером так же, как если бы он был паразитом или вредным насекомым. Поль, напротив, утверждал, что преступник, суть которого не тлетворна, заслуживает более мягкого обращения, чем тот, кто по своей натуре враждебен народу.

Новый подход к вынесению судебных решений явно заметен в докладной записке Моргена, составленной в феврале 1942 г., когда он находился в Кракове. Эта докладная была написана в связи с делом Пауля Клеезаттеля, которого обвиняли в насилии по отношению к жителям оккупированной Галиции. Морген рекомендовал назначить ему мягкое наказание по причинам, которые были изложены Норбертом Полем[159]:

В ходе операции в Галиции гауптман охранной полиции Пауль Клеезаттель неоднократно совершал нападения на поляков, евреев и украинцев обоего пола. Он бил их кулаками, а также хлыстом и приказывал делать то же подчиненным. Причина для таких нападений была, как правило, незначительной, а иногда они происходили из-за чрезмерного употребления гауптманом алкоголя.

Тем не менее я считаю нецелесообразным передавать обвинение на подпись герихтсгерру{10}. Во-первых, позвольте мне заметить, что для управления на восточных территориях нужна сильная и жесткая рука. Поэтому в данном случае действующее уголовное законодательство неприменимо.

Неповиновение и неуважение караются в основном телесными наказаниями, которые военнослужащие приводят в исполнение непосредственно на месте. Прокуратура, полиция и служба безопасности не могут держать под контролем местное население, состоящее из представителей низших рас, без применения силы, в том числе как средства получения признаний. Как бы прискорбно это ни звучало, именно к такому подходу коренные народы привыкли за века, и без него германское господство в настоящее время может оказаться под угрозой.

Такова фактическая ситуация.

Кроме того, среди наших людей широко распространены умонастроения, согласно которым восточный регион как область будущей немецкой иммиграции должен быть освобожден для немцев путем искоренения [Ausrottung] и уничтожения [Vernichtung] местного населения, и это население приходится терпеть как неизбежное на данный момент зло, с которым следует соответственно обращаться.

С учетом ситуации и этих умонастроений нарушения закона и эксцессы при применении физической силы вполне понятны. Преобладает мнение, что лучше избить кого-то слишком сильно, чем слишком слабо. Борьба с этим при помощи уголовных наказаний не имеет смысла, и нельзя рассчитывать на то, что она будет понята военными.

Поэтому при рассмотрении подобных дел суд СС и полиции применяет закон против подобных проступков и правонарушений только тогда, когда обвиняемый демонстрирует серьезные изъяны характера, что делает его непереносимым для немецкого Volksgemeinschaft. Например, если насилие доходит до садистских пыток, или в нем присутствуют сексуальные мотивы, или — здесь закон должен применяться беспощадно — если жертва принадлежит к германской нации или расе либо имеет гражданство союзного государства.

Суд СС и полиции здесь для того, чтобы поддерживать чистоту наших рядов, а не для того, чтобы защищать права [Rechtsgüter] вражеского народа. Выполнение этого принципа иногда представляет сложность для местного суда в делах первого рода; например, совсем недавно в Дебице эсэсовцы буквально затоптали еврея насмерть без всякой на то причины. После этого инцидента обвиняемых перевели в Берлин, соответственно, они выбыли из-под юрисдикции местного суда, и Главное [судебное] управление [СС] информировало нас о том, что мы должны прекратить рассмотрение этого дела.

Ввиду этой ситуации, я думаю, неразумно делать исключение для дела бывшего гауптмана Пауля Клеезаттеля. Хотя Клеезаттель, возможно, и допустил серьезную ошибку, не следует забывать, что в то время, когда он совершал правонарушения (в сентябре 1941 года), положение в Галиции было крайне сложным. Как известно, после того как попытка создания украинского национального государства не удалась, население проявило даже больше упрямства, чем поляки. Перестрелки, акты саботажа и сопротивление стали повсеместным явлением. В такой ситуации войска чувствуют опасность, что способствует эксцессам, таким, как в данном случае. С государственной точки зрения мне представляется неоднозначным вопрос, могут ли в такой переходный период меры террора, даже если в данном случае они явно были произвольными, оказаться в конечном итоге политически оправданными. Как бы то ни было, возбуждение по ним уголовного дела мне кажется неразумным. Слишком велика опасность того, что наши войска будут этим дезориентированы.

Судя по curriculum vitae обвиняемого […], речь, в конечном счете, идет об офицере, который хорошо проявил себя в ходе [Первой] мировой войны и до настоящего времени отличался безупречным поведением. Учитывая нынешнюю военную обстановку и ситуацию на Востоке, я считаю, что достаточным наказанием для гауптмана Клеезаттеля будет увольнение из полиции.

Прошу согласия на то, чтобы отложить разбирательство до конца войны, и рекомендую дать этому ветерану возможность проявить себя на фронте.

Судебная система СС применяет закон, пишет Морген, «только тогда, когда обвиняемый демонстрирует серьезные изъяны характера, что делает его непереносимым для немецкого Volksgemeinschaft» — как раз на этом основывается уголовное преследование за намерения. В соответствии с этим стандартом, пишет Морген, Клеезаттель имеет право на снисхождение, поскольку до сих пор его поведение — Lebensführung, по выражению Мецгера, — было безупречным. В его проступке, утверждает Морген, не присутствовало садистских или сексуальных мотивов, но прослеживалась вполне закономерная реакция на обстоятельства: царившее в Галиции беззаконие, необходимость поддерживать немецкое господство, различия между немцами и представителями других рас и национальностей, «умонастроения» в войсках, согласно которым местное население должно было быть уничтожено, чтобы освободить место для немецких иммигрантов. Поскольку эти мотивы не указывают на изъяны характера, говорит Морген, действия Клеезаттеля следует рассматривать не как преступление, но скорее как ошибку, за которую он должен быть уволен из полиции.

Многие послевоенные теоретики полагали, будто опыт Третьего рейха научил нас тому, что надо устанавливать более тесную связь между правом и моралью. В частности, такую точку зрения можно найти в правовой концепции Рональда Дворкина. Согласно Дворкину, вынесение судебного решения зависит не только от норм закона, но также от общих принципов, выведенных из моральных соображений и основанных на этих соображениях[160]. Когда законы не позволяют четко решить дело, судья должен вынести свой вердикт в свете принципов, которые предоставляют наилучшее моральное обоснование для соответствующих прецедентов, законов и правил. Дворкин считал, что этот метод вынесения судебного решения должен привести судью к игнорированию существующего свода законов, поскольку никакие нормы морали не могут его оправдать. Поэтому судья должен руководствоваться только моралью.

Но, как мы видели, в своей судебной практике Морген едва ли отделял право от морали. Напротив, его практика демонстрирует, как нацистская юриспруденция стерла различия между правом и моралью. В конце концов, именно нацистскому статс-секретарю юстиции принадлежат слова: «Не может быть разрыва между правовым императивом и этическим императивом»[161]. Конечно, послевоенные теоретики, которые доказывают, что право основывается на морали, предполагают, что действующее представление о морали будет правильным. Например, в теории Дворкина присутствует неявное предположение, что судьи знают, что такое истинная мораль. Однако в правовой системе Третьего рейха считалось, что истинная мораль происходит из «здравого национального сознания», и как раз эту «национальную» мораль соединили с правом.

6. Расовый вопрос

Когда Морген в своей докладной говорит об эсэсовских офицерах в Дембице, которые «недавно буквально затоптали еврея насмерть без всякой на то причины», он тем самым поднимает расовый вопрос. Морген утверждает, что эти офицеры подлежат преследованию, но только «чтобы поддерживать чистоту наших рядов, а не для того, чтобы защищать права вражеского народа». Иными словами, убийц еврея следует наказать, но не за то, что они отняли чужую жизнь, а за осквернение рядов СС.

Такие рассуждения будут появляться и в дальнейших докладах Моргена начальству, но уже не в столь резких выражениях, как здесь. Борьба с преступностью ради защиты эсэсовских добродетелей — то, чем Морген занимается постоянно, но пренебрежение правами «вражеского народа» ему несвойственно. Прежде чем расстаться с этой докладной, мы должны внимательно изучить ее с точки зрения расового вопроса.

Во-первых, почему Морген говорит о распространенных в войсках «умонастроениях», согласно которым местное население должно быть искоренено? Он должен был знать, что в то время евреев уже уничтожали в огромных количествах. Когда в январе 1941 г. Морген прибыл в Краков, в генерал-губернаторстве уже происходили массовые расстрелы. Фегеляйн тем летом, находясь в поле зрения Моргена, принимал участие в «зачистке» Припятских болот в Советском Союзе, где его кавалерийский полк уничтожил 14 000 евреев[162]. По свидетельству Вальтера Функа, который сидел в тюрьме Шпандау вместе с Альбертом Шпеером, тот сказал о Фегеляйне: «Где проходит Фегеляйн, там не остается ни деревень, ни людей, ни вообще жизни»[163]. В феврале 1942 г., которым датирована докладная Моргена, газовые камеры в Белжеце уже были готовы, а эшелоны с евреями из Галиции начали прибывать в марте[164]. Существовали и планы, разработанные учеными-демографами, по депопуляции этого региона ради освобождения пространства для модернизированной германской экономики[165].

И все же, если бы Морген знал о планах истребления местных жителей для того, чтобы дать дорогу немецким переселенцам, он мог бы просто сказать, что действия Клеезаттеля были понятны с учетом операции, к участию в которой тот был привлечен. Если Морген полагал, что упоминать такую операцию не следовало, он мог бы лишь вскользь коснуться «исторической миссии» на востоке или избежать этой темы вовсе. Но ссылаться на «умонастроения» в войсках означало сказать слишком много для соблюдения секретности и слишком мало для выражения приверженности. Вероятно, тогда Морген считал этот вопрос связанным с делом, но не потому, что он сам так думал, а тем более поддерживал проведение войсками систематических этнических чисток; он полагал, что это имеет отношение к делу лишь потому, что объясняет мотивы, которыми руководствовались военные.

Особое внимание Моргена к отсутствию сексуальных или садистских мотивов в этом деле — вопрос другой, поскольку он соответствует нацистской расовой идеологии. Позднее в том же году юридический советник Гиммлера Хорст Бендер написал для Главного судебного управления СС служебную записку, в которой прописал инструкции Гиммлера относительно «расстрелов евреев без приказа или согласования» (Judenerschiessungen ohne Befehl und Befugnis). Бендер разделил такие случаи на две категории[166]:

1. В случаях исключительно политических мотивов наказания не последует, если только это не требуется для поддержания порядка. В последнем случае в зависимости от обстоятельств дела может быть вынесен приговор на основе § 92 или § 149 Военно-уголовного кодекса либо назначено дисциплинарное взыскание[167].

2. В случаях корыстных, или садистских, или сексуальных мотивов следуют судебные действия — где это необходимо, вплоть до обвинения в убийстве или непреднамеренном причинении смерти.

Нацистское расовое мышление уже очевидно из предпосылки Бендера, согласно которой Judenerschiessung — расстрелы евреев — это особая категория убийств. А поскольку в соответствии со служебной запиской наказание назначается только за убийства, совершаемые из корыстных, садистских или сексуальных побуждений, уничтожение людей по расовым признакам относится к разряду «политических». Упоминание Моргеном сексуальных и садистских мотивов перекликается с этой идеологией, хотя он не использует эвфемизм «политические» для расово мотивированных убийств евреев.

Как и всем немцам, Моргену доводилось слышать публичные угрозы евреям со стороны Гитлера и других нацистских лидеров. В зловещей речи, произнесенной перед депутатами рейхстага в январе 1939 г., Гитлер заявил: «…если международные еврейские финансисты в Европе и за ее пределами сумеют еще раз втянуть народы в мировую войну, то результатом войны будет не большевизация мира и, следовательно, триумф еврейства, а истребление [Vernichtung] еврейской расы в Европе». В последующие годы Гитлер повторил свое «пророчество» по крайней мере четыре раза[168]. В феврале 1942 г. он произнес перед собравшимися в берлинском Дворце спорта следующее[169]:

1 сентября 1939 г. на встрече в рейхстаге я сказал две вещи. Во-первых, после того как нас втянули в эту войну, нас не победят ни сила оружия, ни фактор времени; во-вторых, если евреи развязали мировую войну, чтобы добиться истребления [Ausrottung] арийских народов Европы, это произойдет не с арийцами, но скорее с евреями, которые будут уничтожены.

Отметив, что эти слова вызвали продолжительные аплодисменты присутствующих, историк Джеффри Херф говорит: «Реакция аудитории во Дворце спорта показывает, что нацисты верно поняли сказанное им Гитлером на знакомом им языке: нацистский режим в тот момент убивал евреев». Даже если по этим аплодисментам можно судить о хорошем понимании аудиторией языка Гитлера, поскольку фюрер прибегал к нему уже за несколько лет до начала уничтожения евреев, существуют, как мы увидим, достаточные свидетельства того, что сам Морген не был готов к обнаружению в 1943 г. факта массовых убийств в Освенциме-Биркенау.

Тем не менее остается фактом, что к 1942 г. Морген должен был знать о зверствах на Восточном фронте. Мы не можем утверждать, что он закрывал на них глаза, поскольку он выступил с обвинениями против самого опасного преступника, до которого смог дотянуться, — Германа Фегеляйна. Но он преследовал Фегеляйна лишь за коррупцию, а не за то, что тот не оставлял после себя «ни деревень, ни людей, ни вообще жизни». Позже мы еще рассмотрим реакцию Моргена на кульминационный момент «окончательного решения еврейского вопроса». А сейчас нас интересует, свидетельствует ли его очевидное безразличие на более ранних стадиях расправы над евреями об испытываемой им расовой неприязни.

Неоднозначность его отношения к расовому вопросу проявляется в том, как он разбирал дело другого обвиняемого в преступлениях против гражданского населения, Оскара Дирлевангера. Дирлевангер возглавлял подразделение, отправленное охранять команды дорожных рабочих в окрестностях Люблина. В ноябре 1941 г. Морген выслал Норберту Полю телеграмму, в которой сообщал, что Дирлевангер и его люди установили в этом регионе «деспотическую власть» (Willkürherrschaft): они совершали ночные рейды, в ходе которых устраивали облавы на евреев и грабили их[170]. В телеграмме «захваты, вымогательство и грабеж евреев под покровом ночи» порицаются — и едва ли выбранные слова выражают презрение к правам жертв.

После войны Морген сообщил Корпусу контрразведки, что Дирлевангер арестовал евреев за совершение ими кошерного забоя скота, освободил тех, кто мог дать крупный выкуп, а остальных расстрелял[171]. Он проводил «эксперименты» над еврейскими мужчинами и женщинами, убивая их с помощью инъекций, смешивая затем их плоть с конской и изготавливая на основе этой смеси мыло. Как сказал Морген следователям, у него даже был образец такого мыла.

Морген сообщил также, что, когда он попытался арестовать Дирлевангера, ему сказали, что тот находится под покровительством начальника Главного управления СС Готлоба Бергера. Соответствующую часть просто вывели из генерал-губернаторства и дело по приказу Гиммлера прекратили[172]. Морген был возмущен таким решением.

К своим показаниям он добавил впечатляющую историю[173]:

Поразительно, но при том, что [Дирлевангер] расправлялся с евреями, у него самого была еврейка-служанка. 16-летняя девочка, свежая, как маргаритка, которая спала рядом с его спальней и проводила с ним весь день. […] Ко мне пришел эсэсовский офицер, который сказал, что он посетил Дирлевангера и был представлен юной девушке. Они вместе выпили шнапса или ликера, и он вынужден был в шутку выпить из рюмки этой девушки. Поначалу он счел это неподобающим, поскольку был едва знаком с дамой, но потом все-таки выпил — а после этого узнал, что девушка была еврейкой. Его расовая гордость была страшно задета, и он сказал: «Как можно было ставить меня в такое положение?» Он счел это оскорблением.

По словам Моргена, это свидетельствовало об «эксцентричности Дирлевангера». Сам Морген не назвал розыгрыш Дирлевангера оскорблением, он сказал, что так его воспринял офицер. И «расовую гордость» имел офицер, а не Морген. Однако эксцентричным он счел не то, что офицер оскорбился предложением выпить из рюмки еврейки, а то, что Дирлевангер устраивал подобные розыгрыши. Суть розыгрыша не комментировалась. Точно так же Морген счел эксцентричным не то, что Дирлевангер «расправлялся с евреями», а то, что он при этом сожительствовал с еврейской девушкой.

Таким образом, Морген понимал антисемитское возмущение офицера, но не разделял его. Когда следователь сослался на одно из его предыдущих замечаний: «Вы говорили о так называемых расово низших народах», — Морген возразил: «Я не говорил о расово низших, я говорил только о евреях и поляках»[174]. В этом отношении Морген отличается от ученых-правоведов своего времени, труды которых были пронизаны расовой идеологией. Эти юристы, почти все — университетские профессора, основывали свою расовую юриспруденцию на определении расы, которое сформулировал Ханс Фридрих Карл Гюнтер, ведущий расовый антрополог Германии: «…группа человеческих существ, которая отличается от любой другой […] человеческой группы специфическим соединением физических и умственных признаков и которая производит потомство только собственного вида»[175].

Понятие расы, сформулированное подобным образом, фигурировало, например, в сочинениях Эрнста Рудольфа Губера, видного конституционного эксперта Третьего рейха. Доказывая, что конституция нацистского государства должна быть völkisch — национальной, он утверждал[176], что «политическая нация [Volk] формируется единством вида [Art]. Раса — это естественное основание для Volk. Раса есть общность по происхождению, отмеченная специфическими телесными и умственными характеристиками». Схожая концепция расы соединялась с вульгарным антисемитизмом у ученого-юриста Эрнста Форстхофа[177]:

Volk есть сообщество, которое покоится на онтологической однородности [eine seinsmäßige, artmäßige Gleichartigkeit…]. Осознание однородности [Artgleichheit] и национального [völkisch] чувства единства проявляет себя в способности осознавать видовое многообразие [Artverschiedenheit] и различать друзей и врагов. В самом деле, осознавать видовые различия важно там, где чья-либо принадлежность к другой нации неочевидна, как, например, у еврея, стремящегося создать иллюзию однородности и членства в Volk путем активного участия в культурной и экономической жизни […]. Возрождение немецкой политической нации положило конец этому обману и разрушило последнюю надежду еврея на то, чтобы жить в Германии иначе, нежели осознавая, что он еврей.

Неизбежным следствием такого расового мышления стало то, что Вильгельм Штукарт и Ганс Глобке озвучили в комментариях к «нюрнбергским законам» в сентябре 1935 г.: «В отличие от доктрин равенства всех людей и принципиально неограниченной свободы личности по отношению к государству, национал-социализм вводит жесткое, но неизбежное признание естественного неравенства людей и существующих между ними различий [Verschiedenartigkeit]»[178].

Через год после принятия «нюрнбергских законов» Морген опубликовал книгу «Военная пропаганда и предотвращение войны»[179], научное исследование того, как пропаганда способствует разжиганию и ведению войн. «Когда военная пропаганда разжигает ненависть, страх, гнев, алчность, зависть, жажду славы и тому подобное, — пишет автор, — она поднимает разрушительные силы войны против мира»[180]. Морген говорит, как студент, изучающий международное право, а не как сторонник национал-социализма. Он неискренне уверяет читателей в мирных намерениях Гитлера[181]. И что особенно интересно, он выдает почти гротескную политическую несуразицу: «Германия хочет мира, честного мира на благо всех народов»[182]. Но в то время, когда нацистские теоретики-юристы отстаивают «нюрнбергские расовые законы», Морген сетует на существование рас как на причину розни. «После [Первой мировой] войны, — пишет он, — Германия распахнула свое сердце миру», ожидая сочувствия, но вместо этого встретила злорадство триумфаторов. Он приходит к горькому выводу:

Похоже, у мира есть закон, цель которого — строго поддерживать естественное разделение народов по расе, языку и культуре; это не допускает сближения или ассимиляции, и это бьет по народу, который исповедует примирительный подход к другим, который благожелательно улыбается тем, кто остается внутри своих границ и держится на приличном расстоянии от соседей[183].

Таким образом, разделение народов по расовому признаку — это, на взгляд Моргена, часть проблемы, а не путь решения.

Изучение последующих дел Моргена показывает, что, в отличие от ведущих нацистских юристов, он никогда не допускал уничижительных замечаний о евреях. Фактически он осуждал плохое обращение с ними и даже преследовал обвиняемых в убийстве еврея на том основании, что они посягнули на его право на жизнь. Очевидно, его безразличное отношение к расправам над евреями не было связано с расовой ненавистью.

7. Из Кракова в Бухенвальд

Март 1942 г. ознаменовался для Моргена кризисом. Получив предложение возглавить новый суд в Лемберге (Львове), он направляет в отдел кадров Главного судебного управления СС в Мюнхене просьбу избавить его от этого назначения. Вместо этого он просит перевести его из генерал-губернаторства в другое место, желательно в Норвегию или на Балканы[184]. В подкрепление этой просьбы Морген перечисляет свои достижения в этом регионе: количество обвинений, которые он предъявил, количество подсудимых по этим делам, а также поездки, которые ему пришлось совершить в связи с делом Зауберцвайга, которое он называет «очагом коррупции» (Korruptionsherd) по аналогии с «очагом эпидемии» (Krankheitsherd). Под конец он выдвигает дополнительный аргумент:

Уровень коррупции в генерал-губернаторстве так высок, а количество тяжких преступлений и опасных правонарушений так велико, что я совершенно убежден: любой судья здесь со временем выбьется из сил и, следовательно, подвергнется риску того, что его естественное чувство справедливости притупится. Поэтому вы поймете, оберштурмбанфюрер, мое желание безотлагательно вернуться, чтобы находиться в другой, более здоровой, чем в генерал-губернаторстве, атмосфере.

Морген без устали «мел» генерал-губернаторство «метлой закона», но ничего не добился. Фегеляйн, Фассбендер, Дирлевангер — вся крупная добыча ушла от преследования благодаря высоким покровителям. Юридическая квалификация Моргена ничего не давала при столкновении с коррупцией в рядах СС, и в качестве эсэсовского судьи он оказался несостоятелен: Морген больше не мог считать себя судьей, борющимся за справедливость и охранявшим честь СС такой, как он ее понимал. Поэтому он искал выхода, который виделся ему в более здоровой атмосфере Норвегии.

Желанию Моргена перевестись в другое место пошли навстречу, но не так, как он это себе представлял. Его перевод оказался меньшим из двух зол, а большим из них были три года в концентрационном лагере[185]:

Это было в Троицын день 1942 г. На выходные я поехал в Дрезден […]. В первый же вечер меня срочно отозвали назад в Краков. Я приехал, и там уже было письмо от начальника Главного судебного управления СС: «Рейхсфюрер [Гиммлер] приказал, чтобы вы немедленно сложили полномочия, и воздержались от любой служебной деятельности, и тотчас же прибыли в Главное судебное управление СС в Мюнхене». Произошло следующее. […] Я оправдал человека, обвиненного в расовом преступлении, хотя он сам в нем признался. Я просто пренебрег установившимся порядком. Но я не только считал свое решение справедливым, но и думал, что за этим ничего не последует, потому что оправдательные приговоры почти никогда не пересматривались. Но поскольку за каждым моим шагом следило множество людей, они выудили этот приговор. Обергруппенфюрер Копе, которого, вероятно, подогрел [Освальд] Поль, не нашел более срочных дел, чем сесть в самолет, прилететь в Главное управление СС, показать этот приговор и сказать: «Вот и проявилось его подлинное отношение: он саботирует приказы!» В Мюнхене я узнал от судьи, который сменял меня [в Кракове], штурмбанфюрера Закса, весьма уважаемого человека, что уже был готов секретный приказ рейхсфюрера: отправить меня на два-три года в концентрационный лагерь. Но в Главном судебном управлении СС были весьма уважаемые люди, и они сказали: «Так дело не пойдет. Как же быть с независимостью судей? В общем, только не в случае с Моргеном. Ведь это посягательство на основы. Решение может быть оспорено, но судья не может быть за него наказан».

Когда сообщение об этом инциденте дошло до Гиммлера, он сказал: «Хорошо, этот человек выбывает из судебной системы и направляется на фронт». Моргена разжаловали и отправили в учебный лагерь в Штральзунде, а после завершения подготовки зачислили в состав танковой дивизии «Викинг», воевавшей на Восточном фронте[186].

«Расовое преступление», в совершении которого обвинялся оправданный Моргеном человек, заключалось в интимной связи с полькой. По словам Моргена, обычно такой проступок учитывался как отягчающее обстоятельство при совершении какого-нибудь другого преступления[187]. Поскольку в данном случае другого преступления не было, рассмотрение этого нарушения едва ли привлекло бы внимание. Но имелись люди, которых Морген раздражал — предположительно, своими расследованиями против влиятельных фигур. Они нашли это дело, чтобы убрать его с дороги, и он избежал концлагеря только благодаря вмешательству Главного судебного управления СС.

О службе Моргена в дивизии «Викинг» известно мало. Ранее дивизия совершала военные преступления, воюя на Восточном фронте[188], но к моменту службы Моргена ее уже теснили советские войска, перешедшие в наступление после капитуляции немцев под Сталинградом. В основном Морген вспоминал тяжелые потери, понесенные дивизией, и жестокость советских солдат — эти воспоминания позднее вошли в его правовую аргументацию[189].

В мае 1943 г. Моргена неожиданно вызвали с фронта в Мюнхен. Гиммлер приказал перевести его в Reichskriminalamt — управление Государственной криминальной полиции в Берлине, — чтобы расследовать дела о коррупции, достигшей к тому моменту невероятного размаха. Гиммлеру надо было действовать. Об этой кампании он упомянул, в частности, выступая в Позене перед эсэсовскими офицерами 4 октября 1943 г. Говоря о жертвах газовых камер, Гиммлер заявил[190]:

Мы отобрали у них ценности. Я отдал строгий приказ, за выполнение которого отвечает обергруппенфюрер [Освальд] Поль, чтобы все эти ценности полностью передавались рейху. Себе мы не взяли ничего. Отдельные лица, которые попались на их присвоении, будут наказаны в соответствии с приказом, о котором я уже сказал и в котором есть предостережение: кто возьмет хотя бы одну марку, тот покойник. Некоторые эсэсовцы — их не так уж много — на этом попались, и они будут казнены без пощады. Наше моральное право, наш долг перед нацией — истребить народ, который хотел уничтожить нас. Но мы не имеем права наживаться сами, присваивая меха, часы, деньги, сигареты и что-либо еще.

Подразумеваемое противопоставление двух последних сентенций, конечно, возмутительно, поскольку оно ставит в один ряд обязательство не грабить и право убивать в отношении евреев. По факту никаких обязательств перед евреями не предполагалось. То, что имел в виду Гиммлер, было обязательством перед рейхом, и заключалось оно в передаче ценностей, отобранных у евреев.

Невыполнение этого обязательства путем незаконного присвоения конфискованной собственности было преступлением, в совершении которого Морген обвинял Фассбендера и Фегеляйна, решивших ликвидировать «ариизированную» фирму Натана и Апфельбаума. После этого он написал свою статью о преступнике-коррупционере. Именно поэтому Морген был привлечен к антикоррупционной кампании. Второй шанс для своей судейской карьеры он получил благодаря той специализации, которую выбрал изначально, — на коррупционных преступлениях.

Морген все еще был эсэсовским судьей, но теперь он также стал офицером полиции. В новом качестве первым из его заданий, полученным в конце июня или в начале июля 1943 г., оказалось следствие по делу главного офицера снабжения (Hauptlieferant) в концентрационном лагере Бухенвальд, человека по фамилии Борншайн[191]. Тот подозревался в хищении продуктов питания из лагеря и их продаже на черном рынке. Криминальная полиция просила прислать следователя — специалиста по коррупции, и туда направили Моргена[192].

Подозрения против Борншайна оказались безосновательными[193]. Но теперь, оказавшись в Бухенвальде, Морген решил оглядеться. В концлагере он был впервые. Вот что рассказал Морген об этом лагере своим американским следователям в 1946 г.[194]:

Мое первое впечатление было на удивление благоприятным. Заключенные жили в приличных условиях, хорошо питались. Время от времени я пробовал их еду. Условия работы также были хорошими. И в целом для облегчения участи заключенных делалось так много, что меня это поразило. У меня тогда возникло ощущение, что концентрационные лагеря шагнули далеко вперед по сравнению с другими учреждениями в системе юстиции. Люди находились на природе, почти на воле. Они работали охотно и пользовались достаточной свободой. Более того, комендант, штандартенфюрер Пистер произвел на меня превосходное впечатление.

Построенный в 1937 г. Бухенвальд стоял на лесистом холме в восьми-девяти километрах от города Веймар. Изначально он был предназначен для содержания политических диссидентов, «обычных преступников» и «тунеядцев», то есть людей, осужденных за нежелание трудиться. Интернированные проходили через двухэтажный контрольно-пропускной пункт с металлическими воротами, на которых красовалась надпись «Каждому свое» (Jedem das Seine), что в данном случае следовало понимать как «Каждому по заслугам»[195].

Бухенвальд стал первым лагерем, освобожденным западными союзниками в апреле 1945 г.[196] Все мы видели на фотографиях, сделанных Маргарет Бурк-Уайт, истощенных узников и груды человеческих тел[197]. Освободители заставили жителей Веймара посетить лагерь. Немой фильм показывает их идущими туда беззаботно, как на воскресную загородную прогулку, а затем мы видим бледные лица этих людей, которые своими глазами увидели смерть и следы истязаний[198].

Герман Пистер, комендант, которого Морген встретил во время своего первого приезда, был приговорен к смертной казни на суде, проведенном американцами в Дахау в 1947 г. Моргена вызывали на этот суд в качестве свидетеля защиты, и он повторил свое благоприятное описание Бухенвальда при Пистере[199]. Сам Пистер говорил, что условия, обнаруженные союзниками, сложились из-за переполненности лагеря и дефицита в Германии в конце войны[200]. В другом месте Морген утверждал то же самое в отношении всех концентрационных лагерей[201].

Описание Моргеном Бухенвальда в 1943 г. очевидно не соответствует действительности. Приведем самый яркий пример: во всех своих свидетельствах о Бухенвальде Морген никогда не упоминает «малый лагерь», сектор, построенный в начале того года[202]. Бараки «малого лагеря» представляли собой конюшни без окон, в которых заключенные спали на голых нарах в четыре этажа, как это показано на одной из знаменитых фотографий Бурк-Уайт[203]. Один заключенный, прибывший в «малый лагерь» в январе 1944 г., позднее сообщал о сильной перенаселенности и плохих санитарных условиях[204].

В марте 1944 г. обследование всех 20 000 заключенных Бухенвальда показало, что 80 % из них недоедают[205]. В то же самое время Морген уютно устроился в лагере[206]:

Да, я все время находился в Бухенвальде. Я заставил их дать мне комнату с телеграфом. Все это было очень комфортабельно. Концентрационный лагерь получал разнообразные новостные радиосводки. Кроме того, там была своего рода курьерская служба. Так что я сидел, как паук у своей паутины. Ходил туда и сюда. Смотрел, чем занимаются люди. Или они приходили ко мне.

Выживший узник лагеря сообщил американцам, что он каждый день делал Моргену массаж[207].

Морген заявил, что он тщательно изучил в лагере все[208]:

Перед началом расследования я изучил концентрационный лагерь во всех деталях, проверяя особенно внимательно то, что казалось мне важным. Я посещал эти места неоднократно и без предварительного уведомления. В самом Бухенвальде я проработал восемь месяцев […].

И добавил: «Почти невозможно, чтобы меня так долго вводили в заблуждение».

Хотя Морген нарисовал искаженную картину лагерной жизни, он не был невосприимчив к ужасам. В отчете, составленном для американцев в январе 1946 г., он написал[209]:

Порочность системы концлагерей […] кроется в раковой опухоли самой системы, справиться с которой не могут никакие реформы. Эта система может быть гуманной, только если в ней находятся идеальные люди. И это именно то, чего в концентрационных лагерях не было. Часть заключенных — в среднем около 40 % — были настоящими преступниками. В силу своего эгоизма, жестокости и неуправляемости они невероятно развращали окружение своим вероломством и преступным поведением. Поскольку самоуправление давало им власть над остальными заключенными, они безоглядно злоупотребляли ею и тем самым вынуждали «политических» принимать ответные меры для самозащиты. В результате ситуация складывалась так, что в концлагере буквально можно было купить чью-то жизнь за сигарету.

Хотя власть коменданта де-юре ограничивалась, де-факто он мог делать все что хотел. Начнем с организации повседневной жизни. Он мог заставить заключенных часами стоять на перекличке после работы. Даже в сильный мороз — без рукавиц. Он мог издеваться над ними как угодно. Как известно из армейской жизни, есть множество законных способов беспощадно мучить людей.

В нормальных условиях люди будут протестовать против такого деспотического режима. Но что мог сделать заключенный? Выйти из лагеря он не имел права. Пожаловаться на своих мучителей он мог только им же — тем людям, расположение которых стремился заполучить, чтобы не лишиться всякой надежды вернуть свободу. А освободившись, он не смел открыть рот, чтобы не подвергнуться риску немедленно вновь попасть в заключение. Так узники сами делали все, чтобы превратить свою жизнь в ад. Эсэсовцы в лагере это понимали. Коменданты держали заключенных взаперти, истязали их, доктора обращались с ними жестоко и умерщвляли их, охранники издевались над ними и убивали при «попытках к бегству», капо без отдыха обрабатывали их дубинками и, чтобы укрепить свою власть, часто доводили других заключенных до самоубийства. […]

В этой системе все зависело от начальства. При жестоком коменданте лагерь превращался в ад. Если комендант был гуманным и держал в узде свой персонал, лагерь был сносным. Поэтому отчеты, поступающие из концентрационных лагерей, так сильно различаются. Персонал лагерей по большей части был плох. Плох изначально, поскольку никто не назначал туда способных и безупречных людей — об этом речи не шло из-за нехватки руководящего состава. Туда направляли только шлак, который нельзя было использовать больше нигде. За редкими исключениями. Гиммлер хорошо понимал, насколько губительна и разлагающа лагерная среда. Он выпустил приказ, согласно которому ни один член СС не должен был служить в концентрационном лагере больше двух лет. Этот приказ никогда не выполнялся, по крайней мере, последовательно.

Бесправные заключенные, плохой человеческий материал, всемогущая охрана, нехватка эффективного контроля — таковы были главные причины тяжелых условий в концентрационных лагерях.

Здесь Морген проницательно анализирует разлагающее действие машины концлагеря, что явно противоречит другим его радужным описаниям. И американские следователи не единственные, кому он описывал лагеря как ад, если коменданты жестоки. Как мы увидим, то же самое он заявлял судебной системе СС в годы войны.

Пытаясь понять, почему так различаются описания лагерей, сделанные Моргеном, мы должны иметь в виду три факта. Во-первых, Морген отделяет время своего пребывания в Бухенвальде как от предыдущего, так и от последующего периодов, когда Пистер еще не прибыл в Бухенвальд и когда Германия находилась в состоянии разрухи[210]. Есть некоторые основания верить, что в то время, когда Морген находился в Бухенвальде, условия там были чуть лучше, чем до и после этого, хотя они и не были даже вполовину так хороши, как он опишет их позднее. Морген работал в Бухенвальде с лета 1943 г. до весны 1944 г. Пистер стал комендантом Бухенвальда в январе 1942 г. По свидетельству Ойгена Когона, узника, который долго пробыл там в заключении, условия в лагере заметно улучшились после 1941 г., то есть уже при коменданте Пистере[211].

Во-вторых, Морген был склонен защищать СС, хотя и не обязательно отдельных членов этой организации. Примером тому его показания на суде над Освальдом Полем, который, возглавляя Главное административно-хозяйственное управление СС (Wirtschaftsverwaltungshauptamt), отвечал за лагеря. Там Морген перечисляет причины смерти заключенных, в которых не может быть обвинена лагерная администрация[212]. Среди них казни тех, кого доставляли в лагерь только с этой целью — «поскольку эти казни применялись не к заключенным концлагеря, вы не можете обвинять в этих преступлениях концлагерь или его администрацию»; уничтожение евреев — «комплексы для уничтожения не имели отношения к концентрационным лагерям»; смертность по естественным причинам среди заключенных — «в обычной жизни люди тоже так или иначе умирают»; эпидемии — «администрация концентрационных лагерей делала все, что было в их силах, для предотвращения вспышек эпидемий»; драки среди заключенных — «в этих смертях следует винить узников лагеря»; и даже присутствие среди заключенных представителей интеллигенции — «они, конечно, умирают быстрее других». Этот перечень едва ли не смешон в качестве попытки выгородить эсэсовцев, но Моргена вызывали в суд как свидетеля защиты, и он объяснял, что всего лишь пытается возложить вину на того, на кого следует, а именно и прежде всего — на людей, создавших систему концентрационных лагерей. «Возвращаясь к истинным причинам, — говорит он, — мы видим, что дело было в создании концентрационных лагерей как таковых. […] Я должен повторить еще раз и еще, что виновны власти, которые проводили эту безумную политику»[213]. Разумеется, такая формулировка косвенно реабилитирует СС.

Наконец, третье и последнее: Морген был чувствителен к конкретным проявлениям жестокости, но нечувствителен к страданиям вообще. Его нравственное чувство воспламеняло то зло, которое преднамеренно причиняли невинным жертвам жестокие люди. Он считал систему концлагерей порочной, потому что она давала злым людям свободу творить злые дела. Его возмущало то, что эти люди превращали жизнь заключенных в ад, но его не слишком заботило то, что сами условия уже были адскими, поскольку эта ситуация создавалась не конкретными злодеями. В 1945 г., когда вокруг рушился Третий рейх, а беженцы спасались от приближавшихся со всех сторон фронтов, Морген вновь посвятил себя войне с преступностью в рядах СС, будто не замечая бедствий войны реальной. Это равнодушие к страданиям, но не к преступлениям может объяснить несоответствие между его неприязнью к представителям человеческого «шлака», которые мучили заключенных, и удовлетворенностью условиями, в которых заключенные жили.

8. Карл Отто Кох

Бухенвальд, июль 1943 г.[214] Бухенвальдское расследование Моргена сосредоточилось на бывшем коменданте Карле Отто Кохе, при котором условия, согласно Пистеру, были «совсем другими». К моменту визита Моргена Кох уже был комендантом лагеря Майданек в Люблине — с этой должности он был впоследствии снят, — и большинство старших офицеров его команды также получили новые назначения[215].

Несколькими годами ранее, когда Кох еще был в Бухенвальде, он попал под подозрение в совершении финансовых преступлений. Председатель суда СС и полиции в Касселе, наследный принц Вальдек-Пирмонтский[216], посадил Коха на время следствия в тюрьму, но Гиммлер распорядился выпустить его и издал распоряжение, позднее получившее название «lex Waldeck», — приказ, запрещающий брать под арест любого коменданта без разрешения самого Гиммлера[217]. В конечном счете следствие приостановилось за недостаточностью улик (Кох принуждал свидетелей к даче ложных показаний)[218].

Морген решил возобновить расследование дела Коха «по собственной инициативе» [auf eigene Faust], как «фанатик справедливости»[219]. Он провел обыски в домах тех, кто входил в прежнюю бухенвальдскую команду Коха, — эти люди теперь занимали другие должности, но все еще имели дома в Веймаре. Там обнаружились огромное количество золота и обстановка, не соответствующая их легальным доходам, поэтому Морген допросил их и проверил банковские счета. Выяснилось, что счета эти внезапно увеличились после «еврейской акции» 1938 г. (Такое отвлекающее словосочетание Морген использовал для обозначения печально известного погрома «Хрустальная ночь».)

Собранные доказательства Морген привез в Берлин советнику Гиммлера по юридическим вопросам Хорсту Бендеру. Бендер сказал, что Морген появился вовремя, поскольку Гиммлер только что подписал приказ о приостановке дела, возбужденного против Коха принцем Вальдеком[220].

Однако расследование дела Коха и его бухенвальдского персонала привело Моргена в следующее место службы подозреваемого — в Люблин, где всплыли сведения о еще более крупных должностных преступлениях. Таким образом Морген получил картину масштабной коррупции во множестве концлагерей и на этом основании запросил санкции на расследование правонарушений во всей системе. Ознакомившись с доказательствами Моргена, которые представил Бендер, Гиммлер уже не мог отменить новое расследование и в то же время настаивать на необходимости блюсти чистоту рядов СС. Морген рассказывал[221]:

Я должен был расследовать эти преступления во всей их полноте, чтобы обилие материала заставило Гиммлера убедиться: […] это заложено в систему, чтобы такие преступления совершались и оставались незамеченными. Я всегда преодолевал сопротивление в высших инстанциях СС, когда говорил им: «Вы же хотите, чтобы СС были незапятнанны» и т. п. Конечно, они сдавались и говорили: «Да». Я считал такую линию поведения наиболее эффективной, поскольку хотел помогать людям, а не просто делать красивые жесты.

Поэтому Гиммлер предоставил Моргену свободу действий и приказал соответствующим службам содействовать ему. Отныне Морген мог беспрепятственно попасть в любой концентрационный лагерь для расследования коррупции. Ему также дали небольшую команду, которую он отправил в Люблин для сбора улик.

Теперь Морген попытался вернуть Коха в Бухенвальд. Когда тот не приехал назначенным поездом, Морген подумал: «Парень решил удрать [Der Kerl ist getürmt]». Однако машину Коха заметили несущейся на огромной скорости из Берлина в Бухенвальд — Кох ехал к своему дому. Морген бросился туда в сопровождении главного судьи СС Вернера Паульмана[222]:

Мы отправились к нему на виллу. Уже наступила полночь. Стояла непроглядная тьма. Ни звука. Ничего. Его машину видно не было. Я позвонил. Все было тихо. Никаких движений. Я ударил в дверь каблуком. Ничего! Внезапно мы услышали звук шагов. Напряжение усиливалось. Включился свет. Это был довольно драматичный момент. Паульман сказал: «Приготовьте свой пистолет, дело идет к перестрелке». А затем появился хозяин. В домашнем халате, совершенно невозмутимый. «Что вы хотите?» Паульман сказал: «Мы должны задать вам вопросы. Лучше оденьтесь». «Хорошо, — сказал он, — я только что приехал и хотел освежиться». Он приехал туда и сначала хотел узнать у жены, что случилось в Бухенвальде. […] А затем я допрашивал его всю ночь. Хитрейшая лиса из всех, которых я когда-либо видел, — и при этом холодный как лед. Без каких-либо человеческих чувств. Могло сложиться впечатление, что это не человек, а просто мозг. Он отвечал очень, очень осторожно и находил объяснения для всего. Я ему не верил. Затем я его арестовал.

Арест был произведен 24 августа 1943 г. Фрау Кох арестовали позднее в тот же день[223].

Расследование по делу Коха и его сообщников продолжалось до 1944 г. Узники Бухенвальда быстро узнали о деятельности Моргена, и им было известно, что эсэсовская охрана опасалась результатов расследования[224]:

Множество свидетелей из числа эсэсовцев и заключенных дали показания. Председателя суда СС д-ра Моргена очень боялись и ненавидели все эсэсовские офицеры Бухенвальда. Они с облегчением вздохнули, когда Морген вернулся в Берлин, поскольку боялись, что следствие сумеет собрать компрометирующие материалы и на них тоже.

В апреле 1944 г. Морген подвел итоги своего расследования в 87-страничном докладе, который был с ним, когда он пришел сдаваться американцам из Корпуса контрразведки в 1945 г. В его распоряжении было также обвинительное заключение в отношении коменданта Коха. Тот обвинялся в растрате, воинском неповиновении и убийстве заключенных. Двое подчиненных Коха были обвинены вместе с ним, тоже в убийстве. Фрау Кох обвинялась в сбыте похищенных вещей.

Эти обвинения выходили далеко за пределы порученного Моргену расследования коррупционных преступлений, а доклад Моргена о расследовании выходит далеко за пределы обвинения, переходя в психологический анализ преступников и описание жизни в лагере. Все это было написано во время войны для представления в судебную систему СС и заслуживает подробного изучения.

Кратко описав предыдущую карьеру Коха, Морген переходит к проверке его финансовых отчетов. Выявились расхождения в 94 000 рейхсмарок, кроме того, обнаружилось незаконное присвоение товаров и услуг на сумму 105 000 рейхсмарок, что на сегодняшний день составляет более 6 млн долларов. Затем следует перечисление способов, которыми Кох собирал эти богатства.

Первым в списке идет ненадлежащее обращение с ценностями, привезенными в лагерь интернированными евреями[225]:

После убийства секретаря посольства фон [sic] Рата почти все евреи в Германии были схвачены и доставлены в концентрационные лагеря. Аресты стали для них неожиданностью. Схваченных евреев привозили в основном без багажа и продуктов, но в то же время с ценностями, которые они имели при себе или успели собрать в спешке. Нарушения начинались уже с момента их поступления. […] Согласно строгим правилам лагерного распорядка, все вещи заключенного подлежат изъятию. Ценности должны были сдаваться в присутствии свидетелей и складываться в контейнеры. Заключенный должен был утвердить список вещей, которые он сдал. Это правило не выполнялось.

Ценные вещи просто сваливали в кучу, никаких описей не делали. Более того, когда позднее евреев — ветеранов войны и евреев — мужей женщин-ариек освобождали, их заставляли подписывать документ, согласно которому они не имели претензий к лагерю, поскольку ничего ценного у них не отобрали. Морген хладнокровно замечает: «С учетом тогдашней [то есть 1938 г.] политической ситуации невозможно представить, чтобы освобожденные евреи против этого возражали»[226].

Конечно, Морген не мог протестовать против «политической ситуации» в докладе, подготовленном для судебной системы СС. Тем не менее и в послевоенных высказываниях он не комментировал политическую ситуацию с евреями в Третьем рейхе: ни изгнание, ни лишение их гражданских прав, ни притеснения. Когда Морген говорил о справедливости, он имел в виду уголовную юстицию, а не политическую или социальную справедливость. Поэтому ему нечего было сказать о «еврейской акции», после которой в концентрационные лагеря был направлен поток новых заключенных.

Интернированные евреи, говорит Морген, смогли сохранить некоторые из своих ценностей, но они быстро были разворованы другими узниками. Ходил слух, что эсэсовцы выискивали и убивали богатых евреев из-за имевшихся у них денег, то есть деньги привлекали хищников всех мастей[227]:

Поэтому многие евреи просто выбрасывали свои деньги и ценные вещи. […] Говорят, что некоторые из этих евреев настолько теряли интерес к своим деньгам, что подтирались купюрами в 50 и 100 марок. Это подтверждалось свидетелями. Поэтому нашлись умельцы, которые с помощью палок или досок с гвоздем на конце извлекали купюры из выгребных ям, отмывали их, сушили и разглаживали утюгом.

Разумеется, Морген понимал, что описание состояния лагерных уборных не входило в его обязанности и показания свидетелей в данном случае не требовались. Единственный пункт обвинения здесь — нарушение правил лагерного распорядка.

Далее в докладе Моргена перечисляются формы эксплуатации и вымогательств в отношении всех заключенных, а не только евреев. Они включают спекуляцию товарами, продававшимися в лагере; требование «взносов» за предоставление более комфортабельных условий; отмену телесного наказания в обмен на «штраф»; взимание взяток за досрочное освобождение; присвоение золотых пломб и зубов покойников вместо отправления золота в Берлин. Все вместе это складывается в «систему бессовестной эксплуатации заключенных»[228].

Кроме того, лагерь имел различные хозяйственные предприятия, которые приносили администрации прибыль. Существовала и сложная схема закупок, руководил которыми один из самых влиятельных заключенных, профессиональный вор Майнерс. Он заведовал кухней Führerheim'а — офицерской столовой. Морген описывает это заведение очень подробно, несмотря на отсутствие доказательств тайной преступной деятельности в нем[229]:

Офицерская столовая представляла собой роскошный ресторан, в котором подавались обильные блюда, а между приемами пищи — бульон с яйцом и жареные куры ежедневно. Из напитков — натуральный кофе, хорошие вина, а в баре имелись лучшие импортные ликеры, и это можно было купить по умеренным ценам. […] К тому моменту, когда штандартенфюрер СС Пистер вступил в должность, офицерские жены не имели собственной кухонной утвари. Причина заключалась в том, что эти роскошные блюда — а их порции были крупнее, чем порции до войны (суп, жаркое, овощи, салат, десерт), — были доступны по цене в 60–75 центов. […] Особенностью столовой было то, что пользоваться привилегиями там могли только офицеры действительной службы. Резервистам в штатском было доступно лишь то, что готовили для войск. В столовой каждый день можно было увидеть, как действующий офицер расправляется со шницелем невероятных размеров, а сидящий рядом резервист ложкой ест тушенку.

Заметьте, что теперь внимание Моргена сместилось с коррупции как преступления на коррупцию морального характера — в его представлении та и другая были тесно связаны.

Связь между криминальной и моральной коррупцией наиболее заметна в отчете Моргена о жене Коха Ильзе, которую он обвинял в присвоении похищенного имущества. Начинает Морген с рассказа о том, как плохо Ильза обращалась с матерью[230]; затем он переходит к ее амурным похождениям. Двое подчиненных Коха, Герман Флорштедт и Вальдемар Ховен, были влюблены в нее и рассказали ей об отношениях ее мужа с танцовщицей из Веймара[231]. После этого Ильза обвинила его в преступлениях, в которых он действительно был повинен, и пригрозила, что выдаст его рейхсфюреру Гиммлеру. Когда ее поклонники Флорштедт и Ховен испугались, что их роль в этом деле раскроется, а доверие к ним Коха будет подорвано, они ухитрились отправить Ильзе анонимное письмо о делах ее мужа и сумели сыграть роль миротворцев. Кохи помирились, и тогда Ховен предложил Ильзе испытать верность Флорштедта, предложив ему бежать вместе с ней, — он знал, что это предложение Флорштедт отклонит. Устранив таким образом соперника, Ховен смог пробраться в постель Ильзы — и она получила двойной выигрыш, как пишет Морген: положение и богатство полковничьей жены плюс «самого обходительного и опытного мужчину в мире» в качестве любовника. Морген рассказал американцам, что, обыскав дом и служебные помещения Ховена, он нашел от 20 до 30 «сексуальных препаратов», повышавших потенцию. Морген сухо замечает: «У него было огромное количество женщин [Frauenverkehr]»[232].

Эта мелодрама занимает три страницы доклада Моргена о расследовании. Она не имеет прямого отношения к преступлениям, в которых судья обвинил Ильзу Кох, но свидетельствует о ее характере, который в представлении Моргена связан с ее преступлениями.

9. От коррупции к убийствам

Далее доклад Моргена судебному управлению СС переходит от коррупционных преступлений к убийствам. Его рассказ о «машине убийств» под руководством Коха начинается с обзора юридической ситуации[233]. Такие концентрационные лагеря, как Бухенвальд, были тюремными лагерями, а не центрами уничтожения: убийства не были их целью. Власть над жизнью или смертью заключенного концлагеря находилась в руках рейхсфюрера Гиммлера. Власть над «представителями восточных народов» — то есть над поляками и евреями — была передана Главному управлению имперской безопасности, шефом которого тогда был Эрнст Кальтенбруннер. Коменданту концентрационного лагеря разрешалось убить заключенного только в том случае, если приказ о его казни отдали Гиммлер или Кальтенбруннер, причем выполнение приказа следовало задокументировать и представить соответствующий отчет.

Тела всех умерших не по естественным причинам должен был вскрывать лагерный врач. Затем местный суд СС решал, есть ли повод для расследования: тело нельзя было кремировать, пока суд не давал на это разрешение. О каждой смерти в лагере, произошла ли она по естественной или по другой причине, следовало немедленно докладывать в службу безопасности и в штаб рейхсфюрера. «Поэтому, — сообщает Морген американскому Корпусу контрразведки, — жизни заключенных в концентрационном лагере были вполне защищены особым механизмом контроля»[234].

Морген объясняет, что некоторые убийства были «юридически незначительными», то есть разрешенными. Сюда относились случаи, когда врач назначал эвтаназию неизлечимо больным, а также когда он пытался предотвратить эпидемию путем безболезненного убийства больных или заподозренных в том, что они больны. Вскоре мы узнаем об отношении Моргена к этим методам. Как бы то ни было, Морген понимал, что они не могли объяснить многие смертельные случаи в Бухенвальде.

Он раскрыл убийства в Бухенвальде путем кропотливой детективной работы[235]. Расследуя коррупционные преступления, Морген узнал, что заключенные, которые свидетельствовали о них, умерли. Он просмотрел записи относительно этих узников и выяснил, что незадолго до смерти они находились в лазарете или в лагерной тюрьме. После нескольких недель тщательного исследования этих записей обнаружились несоответствия: в лазарете записи о смерти заключенных по естественным причинам появлялись до того, как в тюрьме регистрировали их освобождение. «Я сказал себе, что заключенный не может находиться в лагерной тюрьме и в то же время быть пациентом лазарета».

Кох разработал систему устранения свидетелей его преступлений[236]:

Заключенных отводили в тайное место и убивали там, чаще всего в камере лагерной тюрьмы, a рапорты о больных и свидетельства о смерти вносили в картотеку. Они были сделаны так умно, что у любого непредубежденного читателя этих документов могло сложиться впечатление, что конкретный заключенный по-настоящему лечился и умер от тяжелой болезни, которая была там указана.

Конечно, узников убивали и другими способами[237]. Их умерщвляли в лазарете при помощи инъекций фенола[238]. Их могли «застрелить при попытке к бегству» — обычно это означало, что, угрожая оружием, заключенных вынуждали бежать, а затем стреляли им в спину[239]. Все эти смертельные случаи сопровождались фиктивными медицинскими свидетельствами.

Это расследование испытывало пределы полномочий, полученных Моргеном от Гиммлера и ограничивавшихся коррупционными преступлениями. Но испытывать пределы было свойственно Моргену, о чем он часто и с гордостью говорил после войны. Ранее уже цитировались его высказывания о расследованиях «по собственной инициативе»[240]. Он также утверждал, что был вынужден делать то, что не дозволялось даже службе безопасности, а именно — тайно просматривать почту Коха. Когда его спросили, как ему это удалось, он ответил: «Я просто сделал. Я пошел к главному инспектору почтовых отправлений и отдал ему приказ»[241]. Столь же категорично он отдавал приказы об арестах свидетелей[242]:

Я отправлял телеграмму главным судьям: «Такой-то должен быть немедленно арестован и доставлен в Бухенвальд», и он попадал в сферу моих полномочий. […] У меня уже была такая репутация, что они выполняли мои требования без проверок. Они говорили друг другу: если Морген это делает, это, должно быть, что-то крупное.

Несмотря на свой властный тон, Морген понимал, что остается подчиненным Гиммлера. Поэтому он привез доказательства коррупции Коха в Берлин — ему нужно было получить разрешение на то, чтобы распространить свою деятельность на всю систему концентрационных лагерей. Теперь, расследуя убийства, он проверял пределы и этого разрешения.

В докладе Моргена Главному судебному управлению СС подробно рассказывается о личной причастности Коха к этим убийствам, но вначале он отвлекается на «общую атмосферу во времена Коха». Морген объясняет: «Обвинение считает, что причиной масштабности незаконных убийств заключенных было не имеющее оправдания, непростительное самоуправство штандартенфюрера СС Коха»[243]. Сам Кох, когда наконец сознался, дал примерно такое же объяснение[244]:

Я не могу найти объяснения своему поведению. Возможно, меня испортило мое начальство. Все, что я предлагал и делал, считалось хорошим. Я получал только похвалы и почести. Никто не проверял меня придирчиво. Это ударило мне в голову. Мной овладела мания величия.

Морген приводит несколько примеров самоуправства, доходящего до смешного. Однажды Кох запретил подчиненному отмечать в офицерской столовой свадьбу дочери всего за два часа до начала церемонии. Другому офицеру он в шутку присылал оскорбительные письма. По выходным дням в той же столовой он бил офицеров чайными ложками. Позже кто-то подарил ему для этой цели деревянные томагавки.

Что касается Ильзы, то Морген говорит, что она носила откровенные наряды, пытаясь привлечь внимание изголодавшихся по женщинам заключенных, и, если заключенный смотрел в ее сторону, она записывала его номер и заставляла мужа приговорить узника к 25 ударам плетью в качестве «аванса». Она была настолько высокомерна, что не отвечала на приветствия других офицерских жен.

Внезапно Морген переходит к серьезным вопросам[245]:

То настроение, с которым Кох руководил, — надменного превосходства, потакания своим желаниям и жестокого произвола, — самым трагическим образом проявилось в обращении с заключенными. Им строго запрещалось передвигаться по лагерю иначе, как бегом. Они часами стояли на перекличках, нередко весь день и всю ночь, в самую суровую погоду. Не имело значения, что многие падали замертво от усталости или массово попадали в лазарет. Удары, пинки, натравливания собак были повседневностью. Иногда в жестокий мороз заключенные должны были снимать рукавицы, из-за чего происходили бесчисленные обморожения. […]

Одним из самых страшных мест в концентрационном лагере была каменоломня. Когда заключенные выходили, уже становилось ясно, «кого сегодня не будет». Эти назначенные лагерной администрацией заключенные переносили камни бегом. Капо непрерывно подгоняли их палками. С узников постоянно падали шапки, потому что их били по головам. Свидетели видели заключенных, которых избивали до полусмерти, а затем бросали к раскаленной докрасна печи, и их раны разбухали и чудовищно воспалялись. Члены СС также наблюдали за тем, как с помощью трубы в желудки заключенных вливали полные ведра воды, а затем топтали несчастных. Измученные заключенные бежали к периметру безопасности, и тогда в них стреляли. Подобные расстрелы всегда происходили между 59-м и 61-м постами, которые заключенные предпочитали, потому что это место хорошо простреливалось и они могли надеяться на быструю смерть.

Фрау Кох выражала надежду, что имя ее мужа приобретет за границей настолько дурную славу, что дома никто не посмеет преследовать его, чтобы не внушить тем самым доверие к вражеской пропаганде.

Морген никогда не ставил эти издевательства в основу каких-либо обвинений против Коха — его целью были более серьезные преступления, — но он демонстрировал неподдельное сострадание к жертвам, из которых все были заключенными, а многие — евреями. В совокупности с его предыдущим рассказом о том, как жестоко обращались с евреями при поступлении в Бухенвальд, это показывает внимательное отношение к правам представителей других «рас», далекое от отношения, выраженного в докладной, которая рекомендовала проявить снисхождение к Паулю Клеезаттелю и в которой речь шла лишь о том, «чтобы поддерживать чистоту наших рядов», а не «защищать права вражеского народа»[246]. Причем это сострадание выражалось не в послевоенных показаниях, а в докладе о расследовании, написанном для суда СС.

Кох признался Моргену, что некоторых заключенных он отбирал в качестве жертв сразу по их прибытии в лагерь. Просматривая досье, он оценивал, заслуживают ли они жизни. Слово, которое использует здесь Морген, — вероятно, Кох сам использовал его в своем признании, — это «lebenswert», слово, сделавшее зловещую «карьеру» в Третьем рейхе и имевшее антоним «lebensunwert» — им обозначали душевно больных и инвалидов, которых убивали по программе «эвтаназии», учрежденной Гитлером в 1939 г. В карте таких пациентов делали отметку «lebensunwertes Leben», что можно перевести как «существо, недостойное жизни» или как «жизнь, недостойная жизни» — и, конечно, Кох оценивал своих заключенных именно в таком ключе.

Некоторые жертвы он выбирал всего лишь по прихоти[247]:

Однажды он приказал убить заключенного просто потому, что тот имел несчастье попасться Коху на глаза в трех разных лагерях. После того как Коху доложили об этом убийстве, он с удовлетворением сказал: «Больше эта птица не будет везде за мной летать».

Однако в основном Кох обращал внимание на убийц и рецидивистов. Кого-то сразу присылали для одиночного заключения, других изолировали позже. Кох писал фамилию или номер на клочке бумаги и передавал его своему подчиненному Мартину Зоммеру, который помещал заключенного в камеру. Через несколько дней его убивали. Затем лагерный врач подписывал фиктивную историю болезни, госпитализации и смерти, так что все выглядело законно. Некоторые жертвы даже подвергались вскрытию, так что установить реальную причину смерти было невозможно.

Хотя в докладе Моргена описываются все убийства Коха, его обвинительное заключение ограничивается тремя случаями. Давая показания на суде по военным преступлениям в 1947 г., он объяснял: «Я ограничился доказательствами только таких преступлений Коха и Ховена, которых было достаточно для смертного приговора, а он без колебаний мог быть вынесен каждому»[248]. Среди убийств, в которых Морген обвинял Коха, были расстрелы заключенных Пайкса и Кремера. Кремер был популярной в Германии фигурой, социалистом, депутатом рейхстага[249]. Вероятно, в Бухенвальд он попал как политический заключенный. Его определили санитаром в лагерный госпиталь, где он стал незаменимым врачом-самоучкой и администратором. Однажды ему довелось лечить принца Вальдек-Пирмонтского, посетившего Бухенвальд в качестве высшего руководителя СС и полиции в регионе[250].

Вальдек приказал освободить Кремера и его сотрудника Пайкса[251]. Однако прежде, чем его приказ мог быть выполнен, пришло сообщение, что Кремер и Пайкс были «застрелены при попытке к бегству». Было очевидно, что это объяснение лживо: Кремер был хромым и не мог бы бежать, даже если бы захотел, поэтому Вальдек инициировал расследование.

Морген за время пребывания в Бухенвальде выяснил, что Кох послал Кремера и Пайкса работать в команде за пределами лагеря, распорядившись застрелить их[252]. Это задание было поручено гауптшарфюреру Бланку, который был известен среди заключенных своими расстрелами при «побегах»[253]. Морген так и не выяснил мотивы Коха, но его доклад предполагает, что Кремер и Пайкс стали свидетелями незаконного присвоения Кохом средств, «внесенных» богатыми заключенными в госпиталь для нужд узников[254]. Один из выживших в лагере сообщал другое. Согласно его воспоминаниям, дело было не в присвоении Кохом денег, а в том, что Кремер знал о заболевании Коха — о сифилисе, который тот подхватил во время поездки в Норвегию[255].

Перечень жертв Коха, составленный Моргеном, включает и группу евреев. Тут важен контекст[256]:

[…] после покушения на жизнь фюрера в Мюнхене [в ноябре 1939 г.] Кох, действуя по собственной инициативе, расстрелял 18–20 известных евреев в качестве ответной меры. С офицерами-соучастниками и младшими офицерами была договоренность о том, что эти убийства будут представлены местным властям, прежде всего полиции, как произошедшие при попытке массового побега. […] Но впоследствии некоторые из офицеров одумались и отказались давать такие показания. С учетом такого развития событий другим, младшим, офицерам пришлось заявить, что некоторых беглецов расстреляли они, в результате чего количество учтенных расстрелянных оказалось больше количества трупов. По этой причине группенфюрер СС [Теодор] Эйке [командир соединений СС «Мертвая голова»] сказал штандартенфюреру Коху, что каждый имеет право разделять народный гнев, но не проявлять его.

Морген упоминает убийство этих евреев при описании «общей атмосферы во времена Коха», а не в формальном обвинении. В данном контексте он обращает внимание на то, что у Коха не было санкции на убийство заключенных по собственной инициативе точно так же, как не было ее и на убийство евреев.

Морген обвинял одного из преданных суду за убийство еврея[257]:

Еврей Гольдштейн нанес себе несколько ударов ножом, пытаясь совершить самоубийство, и лежал в безнадежном состоянии. После того как он несколько раз выкрикнул просьбу сделать ему инъекцию, чтобы избавить от страданий, его на каталке отвезли в умывальную еврейского барака. Гауптшарфюрер СС Зоммер подбежал, набросился на раненого человека и задушил его собственными руками. […] Зоммер отрицает это, но он несомненно виновен, согласно § 216 германского уголовного кодекса [Reichsstrafgesetzbuch], в убийстве по просьбе.

Иными словами, Зоммер был виновен в помощи при совершении самоубийства, что, согласно германскому праву, было незаконно. Морген уточняет соответствующий параграф уголовного кодекса[258]:

Не имеет значения, какую ценность для общества представляет человек в подавленном состоянии. Кто прямо и убедительно просит, чтобы его убили, не имея смелости сделать это самостоятельно, тот, как правило, не может считаться ценным и полезным членом общества. Право [Rechtsgut], защищенное § 216, — это уважение неприкосновенности жизни другого человека. Закон никому не позволяет убивать другого человека без санкции государства, несмотря на основания, которые могут быть приведены.

Здесь Морген явно отвергает принцип нацистской идеологии, согласно которому жизнь отдельного человека может оцениваться в соответствии с его ценностью для Volksgemeinschaft. Морген говорит, что, согласно этой доктрине, жизнь Гольдштейна могла быть обесценена на том основании, что он пытался покончить с собой. Но, конечно, жизнь Гольдштейна могла быть обесценена в первую очередь потому, что он был евреем. Таким образом, явно отказываясь оценивать человеческую жизнь с точки зрения общественной значимости, Морген также неявно отказывается оценивать ее с точки зрения расовой принадлежности.

10. Соучастники

Из воспоминаний выживших узников становится ясно, что подчиненный Коха Мартин Зоммер был не только убийцей, но и садистом[259]. Он забивал заключенных до смерти, душил их и умерщвлял с помощью инъекций, а также практиковал пытки, например «подвешивание на дереве», когда руки жертвы связывали за спиной, а затем поднимали вверх, пока ее ступни не отрывались от земли. В таком положении жертву могли оставить на несколько часов и даже дней, часто с вывихами плечевых суставов[260]. Недаром Зоммер получил кличку «бухенвальдский палач»[261]. Морген цитирует заключенного, который сказал: «Если по ту сторону есть ад, он не может быть хуже, чем камеры Зоммера»[262].

Зоммер утверждал, что комендант Кох ссылался на особые полномочия, предоставленные рейхсфюрером Гиммлером для тайных казней отдельных заключенных. В докладе о расследовании для суда СС Морген пишет: «Он [Зоммер] заявляет, что верил в это и добросовестно выполнял приказы [Коха], как полагается солдату, не спрашивая об их законности»[263]. Морген сомневается в честности такого заявления из-за секретности, в обстановке которой Зоммер убивал своих жертв — часто ночью, с помощью инъекции яда, заворачивая потом тела в одеяла[264]. Однако, отмечает Морген, многие врачи, принимавшие участие в казнях, тоже заявляли, что были уверены в законности этих действий, и «твердолобый неумный Зоммер едва ли мог придерживаться других стандартов»[265].

Морген видит и другое смягчающее обстоятельство:

В пользу Зоммера говорит следующее: нельзя недооценивать тот факт, что годы работы в камерных помещениях с практикующимися там варварскими наказаниями и выбиванием признаний (согласно показаниям Зоммера, порой он наносил более 2000 ударов в день) превратили его в чудовище [Unmensch]. По мнению следователя [то есть Моргена], несмотря на некоторые сомнения относительно личности Зоммера, можно допустить, что, находясь вне системы концентрационных лагерей и обладая свободой воли, он не продолжит действовать подобным образом.

Что касается Вальдемара Ховена, это был более тяжелый случай. По словам заключенного, работавшего в лагерном лазарете санитаром, Ховен убивал от 90 до 100 заключенных в неделю, делая им смертельные инъекции[266]. Он был подсудимым в Нюрнберге на «врачебном процессе» США против Карла Брандта, его признали виновным в военных преступлениях и преступлениях против человечности и приговорили к смерти через повешение. Но первое обвинение в убийстве было выдвинуто против Ховена Конрадом Моргеном еще во время войны[267].

Ховен был колоритной фигурой[268]. В начале 1920-х гг. он уехал в Америку и добрался аж до Голливуда, где работал актером массовки, получая до 500 долларов в неделю. В начале 1930-х гг. Ховен перебрался в Париж, где (Морген счел нужным упомянуть об этом в своем докладе) у него была связь с женщиной, подарившей ему золотой портсигар стоимостью 25 000 марок. Затем он вернулся домой во Фрайбург, где у его родителей был частный санаторий. Когда умер его брат, директор по врачебной части, Ховен начал изучать медицину в университете Фрайбурга, куда (Морген счел нужным упомянуть и об этом) ему пришлось дважды сдавать вступительные экзамены.

Ховен не был хорошим врачом. Согласно докладу Моргена, «мнение старших врачей о его профессиональных знаниях и способностях крайне неблагоприятно»[269]. Поэтому Ховену приходилось просить об одолжениях начальство, главным образом коменданта Коха. «Это не представляло для него сложностей с учетом его учтивых манер, гибкости и беспринципности». Он смог добиться улучшения медицинского обслуживания в Бухенвальде всего лишь тем, что предоставил свободу действий наиболее способным врачам и медсестрам из заключенных. Бóльшую часть его докторской диссертации на самом деле также написали узники[270]. Морген отмечает, что такое положение дел давало Ховену достаточно свободного времени для участия в «темных делах» лагеря.

Корпусу контрразведки Морген описал свое первое впечатление от Ховена[271]:

Он произвел на меня благоприятное впечатление, показался очень дружелюбным, приглашал заходить еще. И я воспользовался его предложением, чтобы разобраться с некоторыми физическими недомоганиями: я тогда испытывал сильную усталость и напряжение. Он был очаровательно дружелюбен и выразил готовность помочь, даже большую, чем я мог рассчитывать. Он все привел в движение, достал мне глюкозу — что в то время было очень трудно — и так далее. Сперва это меня озадачило, и я спросил себя: «Хочет ли он что-то от меня?» Но все, что я смог бы сказать в первое время, это что он желает быть в хороших отношениях со мной или, может быть, он просто был очень хорошим, готовым прийти на помощь врачом и человеком. […] [Я спросил,] может ли он показать мне свой госпиталь и операционную? Он сделал это тут же, и, должен сказать, все было в полном порядке. Попутно он отвел меня на кухню и предложил легкий завтрак — стакан молока, белый хлеб и масло. Учитывая положение в Германии во время войны, это было необычно. На душе у меня стало очень тревожно: этот парень пытается меня купить. Я несколько отдалился от него и начал присматриваться к нему более внимательно. Он соответственно удвоил свои усилия, а однажды вечером зашел ко мне и внезапно, без причины, сказал мне, что убивает людей инъекциями фенола. […]

Сначала я уставился на него и не мог произнести ни слова. Я не поверил своим ушам. Но я не проявил никаких эмоций, и он рассказал мне, как он это делал. Люди ничего не подозревали, не чувствовали боли.

Конечно, я спросил себя: «Зачем он мне это рассказал?» — именно мне? Ни один преступник не бывает глуп настолько, чтобы выдать себя судье. Поэтому сначала я ничего не ответил и попытался понять, какими могут быть его мотивы. Начнем с того, что он мог разыгрывать меня, предполагая, что я устрою крупный скандал, а он затем признается, что это была выдумка. А может быть, ему приказали сказать мне это, и сам он к этому отношения не имел. Я терялся в догадках. Поскольку у меня уже были кое-какие подозрения, я склонялся к тому, чтобы допустить, что за всем этим стояла опасная затея, правда, я еще не мог понять, какая именно. Я уже говорил, что концентрационный лагерь был опасным местом для судей.

Через несколько дней Бухенвальд посетил принц Вальдек, и Морген оповестил его о том, что, возможно, заключенных здесь убивают при помощи инъекций. Когда они стали расспрашивать Ховена, тот заявил, что ничего об этом не знает. «Я смотрел на Ховена широко раскрытыми глазами. Этот парень даже не покраснел, хотя сам рассказал мне это всего пару дней назад»[272].

Среди жертв Ховена, согласно обвинительному заключению Моргена, был русский белоэмигрант, генерал Кушнир-Кушнарев, случай которого иллюстрирует внутреннюю политику в лагере[273]. Как белоэмигрант Кушнир-Кушнарев был ярым противником большевиков — Морген описывает его как «ненавистника коммунистов» — и поэтому работал шпионом Коха в группировке заключенных-коммунистов, так называемых политических.

Ховен изолировал Кушнир-Кушнарева в лазарете, затем убил и отправил тело в крематорий в мешке. Будучи допрошен Моргеном, он заявил, что ему приказали убить Кушнир-Кушнарева за то, что тот слишком много знал о массовом расстреле «русских комиссаров» в лагере. (Скоро мы перейдем к этому инциденту.) В подтверждение сказанного Ховеном один свидетель заявил, что слышал, как Кох сказал по поводу Кушнир-Кушнарева: «Эта птица должна исчезнуть».

Морген в это не поверил. Он утверждал, что Кушнир-Кушнарев был слишком ценным шпионом для Коха; можно было рассчитывать на то, что он не разгласит тайну расстрелов, поскольку был антикоммунистом и должен был радоваться тому, что советских комиссаров расстреляли. Даже если бы Кох захотел, чтобы Кушнир-Кушнарева убили, он мог устроить это, не помещая его в карантин с последующим выносом тела в мешке. Поэтому Морген пришел к заключению, что Ховен действовал самостоятельно и совсем по другим причинам.

Согласно Моргену, Кушнир-Кушнарев стал «бельмом на глазу» Ховена[274], который поддерживал политических. Правой рукой Ховена был один из их лидеров, бывший социалист Кремер, и некомпетентность Ховена как врача сделала его крайне зависимым от помощи таких заключенных, как Кремер. Во многом благодаря им в лагере удавалось предотвращать эпидемии[275]. Будучи зависимым от политических, Ховен делал для них все, что мог. Когда после войны Ховена судили, он пытался оправдать свои убийства — которые он признал — тем, что эти жертвы были «предателями» и из-за них могло погибнуть еще больше людей[276]. Политические руководили в лагере подпольным Сопротивлением, которое представляло интересы всех заключенных. Следовательно, как враг политических, Кушнир-Кушнарев в глазах Ховена мог считаться предателем. Ховен подозревал, что измена Кушнир-Кушнарева дошла до соучастия в убийстве Кремера и Пайкса. Поэтому Кушнир-Кушнарев мешал Ховену, и в конечном счете от него осталось только имя в обвинительном заключении по делу Ховена.

Самый сложный эпизод в докладе Моргена о Ховене представляет убийство заключенных Фройдемана и Мая[277]. Этот эпизод достоин рассмотрения, поскольку он показывает отношение Моргена к одной из наиболее зловещих практик администрации концлагеря — к использованию заключенных при проведении медицинских экспериментов.

Фройдеман и Май входили в команду, работавшую за пределами лагеря, в Кведлинбурге, под началом гауптшарфюрера Бланка. Рядом находилась птицеферма. С фермы стали пропадать куры, и хозяин обратился в криминальную полицию. В ходе расследования был обнаружен мотоцикл Фройдемана, припаркованный возле дома одной особы женского пола (Frauenperson). Та признала, что Фройдеман часто проводил с ней ночи, принося в подарок домашнюю птицу. Однако, прежде чем расследование в отношении Фройдемана завершилось, команда была отозвана в Бухенвальд.

Бланк испугался, что следствие по делу Фройдемана приведет к нему. В дальнейшем выяснилось, что в Кведлинбурге он позволял своим фаворитам-заключенным общаться с гражданскими, воровать кур, зерно и бензин, а также участвовать в его кутежах и оргиях. Иными словами, Бланку стоило опасаться показаний Фройдемана и Мая. Поэтому он заручился поддержкой Ховена в их ликвидации. Ховен поместил Фройдемана и Мая в 46-й блок — изолятор для тифозных больных и место медицинских экспериментов[278].

С этого места в докладе Морген переключается на методику медицинских экспериментов[279]:

После определенного периода наблюдения заключенные получают прививку исследуемой вакцины. Затем их заражают настоящим патогеном тифа и наблюдают за эффективностью этой прививки. Бактериальные культуры — штаммы — имеют разную эффективность, называемую вирулентностью, в разное время. Чтобы определить вирулентность, каждый раз вместе с только что описанным экспериментом проводится «эксперимент контрольной группы». Группа заключенных не получает прививку и заражается патогеном вместе с другими заключенными. Заболев, тифозные больные получают самое полное лечение. Им дают все те медикаменты, которые предполагается использовать в армейских госпиталях, особенно кардиальные лекарства. Они получают сестринский уход, специальную диету, поскольку изучение эффективности новой вакцины проводится для лечения таким же образом в госпиталях армии и СС. Поскольку институт изучения тифа и вирусов в Бухенвальде, возглавляемый штурмбанфюрером СС доктором Дингом, создает новые вакцины или значительно содействует их разработке, понятен профессиональный интерес к сохранению как можно более низкого уровня смертности в экспериментальной группе, поскольку от этого зависит установление практической ценности сыворотки.

В своем свидетельстве для «врачебного процесса» Морген пространно рассуждает о сострадании, которое проявлял доктор Динг к испытуемым[280]:

Д-р Динг — несмотря на свою убежденность в важности и необходимости этих экспериментов и свойственные ему цинизм и сарказм — снова и снова выражал глубокое человеческое сочувствие жертвам, которые были при этом неизбежны.

Даже сейчас я вижу д-ра Динга, сидящего передо мной, говорящего с искренней скорбью о высокой смертности, особенно среди контрольных испытуемых в его экспериментальной группе.

На следствии в Корпусе контрразведки Морген оправдывает такие эксперименты как обычную процедуру в медицинских исследованиях[281]:

В этом нет ничего необычного. Наука делала это веками. [Следователь спрашивает: «С живыми подопытными?»] Да, конечно. Как еще можно испытать новое лекарство или вакцину, если не на живых людях? Конечно, сначала их проверяют на разных животных, но под конец их надо проверить также и на людях. […] Нельзя исходить из предрассудка, что эти эксперименты придумывались и проводились, чтобы пытать, а в конечном счете убивать людей. Напротив, люди, ставившие их, были специалистами, которые пытались изучать эпидемии во благо людей. На самом деле это были эксперименты в интересах человечества и, по большому счету, также в интересах самих заключенных.

Хотя Морген считал такие эксперименты ценными, он все же был обеспокоен тем, что их проведение в Бухенвальде омрачалось борьбой заключенных, влиявшей на отбор испытуемых:

Есть сильное подозрение, что из-за вражды между так называемыми зелеными и красными, то есть между уголовными и политическими, обе партии путем интриг часто добивались того, чтобы ненавистных противников вносили в список лиц, отобранных для тифозных экспериментов, чтобы уничтожать их под таким прикрытием[282].

Морген принял меры к тому, чтобы с помощью службы криминальной полиции испытуемых отбирали только из числа серьезных преступников, находившихся в лагере. Таким образом, «поправки» Моргена не были направлены на то, чтобы предотвратить использование процесса отбора как средства воздействия на отдельных жертв; вместо этого их целью было изменение принципа отбора, чтобы вред от эксперимента причинялся тем, кто этого, по мнению Моргена, заслуживал.

Поэтому, когда доктор Ховен включил Фройдемана и Мая в эксперимент с тифом, он действовал по схеме, которая была Моргену знакома, и Морген попытался ему помешать. К несчастью для Ховена, его затея не удалась. Фройдеману привили патоген, но оказалось, что прививка входила в неактивную серию и не приводила к болезни испытуемого. Тем временем Бланк оказался под следствием из-за невыполнения служебных обязанностей, и для дела потребовались показания Фройдемана. Когда об этой ситуации узнал комендант Пистер, он запретил использовать Фройдемана в экспериментах, поскольку тот должен был выступить в качестве свидетеля. Но Ховен солгал Пистеру, сказав, что Фройдеман не может свидетельствовать, поскольку, возможно, смертельно болен. Затем Ховен перевел Фройдемана и Мая из 46-го блока в госпиталь, где убил обоих с помощью инъекций фенола. Когда об этих убийствах сообщили Бланку, он подарил Ховену бутылку шнапса.

Сначала Морген взял показания против Ховена у бухенвальдского гауптшарфюрера по фамилии Кёлер[283]. Затем он выехал в Кассель, чтобы получить ордер на арест Ховена. Когда он находился в кабинете главного судьи Вернера Паульмана, зазвонил телефон: из Бухенвальда сообщили, что Кёлер предпринял попытку самоубийства. Почти сразу же телефон зазвонил опять. Из Бухенвальда звонили с уточнением: Кёлер был отравлен. Морген обзвонил университеты Йены и Лейпцига в поисках специалистов, которые могли бы спасти Кёлера, а затем вернулся в Бухенвальд. Пациент лежал «похожий на тень». Морген спросил его: «Вы пытались покончить с собой?» Сил у Кёлера хватило только на то, чтобы прошептать: «Такое мне и в голову не пришло бы»[284].

К несчастью, в результате отравления Кёлер лишился памяти. Он не мог вспомнить ничего из того, что произошло между полуднем пятницы и вечером субботы, когда он обнаружил себя привязанным к каталке. Морген безуспешно попытался оживить память Кёлера, но тот уже был при смерти. Морген связался с гестапо и арестовал Ховена.

Согласно Ойгену Когону, узнику Бухенвальда, который работал канцеляристом в госпитале, после этого Морген провел смертельно опасный медицинский эксперимент, чтобы определить яд, убивший Кёлера[285]:

Установить, какой именно состав использовался, не удалось, и члены эсэсовской следственной группы, майор СС Георг Конрад Морген и капитан СС Веенер, в присутствии дежурных офицеров провели «небольшой эксперимент» в 46-м блоке. Они накормили четверых русских военнопленных супом, в который добавили разные алкалоиды. Поскольку от последствий эти люди не умерли, их затем отравили газом в крематории.

По поводу этого эксперимента Когон свидетельствовал на «врачебном процессе» в Нюрнберге. Тогда же Морген под присягой дал показания, которые категорически оспаривали свидетельство Когона. Испытуемые были не военнопленными, сказал он, а русскими добровольцами, которые служили в немецкой армии и совершили тяжкие преступления. Они находились в арестном бункере Бухенвальда в ожидании казни, поскольку были осуждены и приговорены к смерти[286]. Что еще более важно, добавил Морген, «целью эксперимента было не отравить испытуемых, а показать, что эта комбинация препаратов не могла привести к отравлению»[287]. Давая показания по этому делу суду в Бад-Хомбурге в августе 1950 г., Когон отказался от наиболее серьезных составляющих обвинения[288].

Ховен признался в убийстве Фройдемана и Мая, но представил длинные и сложные объяснения в свою защиту. Он заявил, что внес Фройдемана в список испытуемых, будучи уверенным, что тот был опасным преступником, и не зная о его роли в деле против Бланка. Затем он узнал о событиях в Кведлинбурге и рассудил, что раскрытие этих инцидентов в суде привело бы к скандалу, который тогда, в четвертый год войны, был недопустим. Он почувствовал обязанность предотвратить такой скандал, и все, что ему оставалось, это убить Фройдемана и Мая. Примерно таковы были объяснения Ховена.

В своем докладе для судебного управления СС Морген сообщил, что объективных фактов по делу было достаточно, чтобы осудить Ховена независимо от того, верны его показания или нет, и с этого момента его доклад пронизывает чувство глубокого возмущения[289]:

Повторюсь: доктор Ховен присвоил себе право в интересах государственной безопасности утаивать от полномочных органов сведения о политически значимых событиях. Он до самого конца действовал в нарушение четкого приказа своего коменданта и убил свидетелей, чтобы выгородить главного преступника Бланка. Его действия представляют собой воинское неподчинение самого тяжкого типа, подрыв воинской дисциплины и субординации [Unterordnung]. Более того, это посягательство на политическое руководство рейха путем создания помех работе государственного учреждения, а именно разведывательной службы в лице Главного управления имперской безопасности. Наконец, это атака на уголовное правосудие с целью не дать ему раскрыть тяжкое преступление и привлечь виновного к ответственности.

Покушение на жизнь здесь наименьшее из преступлений, как объективно, так и с учетом субъективного умонастроения преступника. Эта тройная атака на военную организацию, полицию безопасности и правосудие есть бунт со стороны преступника против государственных учреждений и органов, которые необходимы для существования организованного Volksgemeinschaft.

Далее Морген продолжает:

Никакое государство не может позволить одному из своих граждан самовольно назначать себя хозяином жизни и смерти, присваивать себе абсолютную власть и самостоятельно решать, исходя из якобы государственных соображений, что должно и позволено делать. Особенно это относится к национал-социалистическому фюрерскому государству и в первую очередь к человеку, находящемуся на военной службе. Снисходительное отношение к таким преступным мотивам в какой бы то ни было форме может привести к краху.

Вывод Моргена таков: Ховен должен быть наказан за подрыв государства, а не за то, что он убивал больных.

Тут Морген взывает к нацистской идеологии, что для него редкий случай. Выражения вроде «национал-социалистическое фюрерское государство» почти никогда не встречаются в его сохранившихся бумагах. Два других исключения — это книга о военной пропаганде и статья о «преступнике-коррупционере». Обе были написаны для широкой аудитории и поэтому требовали реверансов в сторону национал-социализма, что бы Морген на самом деле о нем ни думал[290]. Выступая на Освенцимском процессе во Франкфурте, Морген сказал, что таким образом он хотел предотвратить вмешательство сверху, учитывая страх своего начальства перед покушениями на его полномочия[291]. И данное обращение к власти Гитлера, представленное выражением «фюрерское государство», появляется на предпоследней странице доклада Моргена о преступлениях Ховена, что можно считать «эффектной концовкой». Возможно также, что этот пассаж учитывал и склонности высших должностных лиц.

Следственный отчет Моргена заканчивается оценкой личности Ховена на пяти страницах, где говорится о его вменяемости. Коллега Моргена, советник по уголовным делам Веенер, «задал относительно доктора Ховена вопрос: он слабоумен или преступен? И выбрал первое»[292]. Но Морген с этим не согласился. Он считал, что Ховен лишь притворялся слабоумным, чтобы вызвать сомнения в его способности отвечать за свои преступления. Даже с учетом сниженных требований военного времени, утверждал Морген, получение медицинского диплома и работа врачом требуют хотя бы крупицы ума, и поэтому Ховен не может быть оправдан по причине невменяемости, а значит, его следует считать виновным наряду с Зоммером и Кохом.

Это обвинение демонстрирует приверженность Моргена как закону, так и кодексу чести СС. С одной стороны, он обвиняет Коха, Зоммера и Ховена в убийстве, согласно соответствующим статьям гражданского уголовного кодекса, а с другой стороны, обвиняет также Коха в воинском неподчинении и свое обвинение заканчивает такими словами: Кох «руководил упомянутыми выше концентрационными лагерями не только вопреки приказам, но также способами, несовместимыми со всеми нормами морали»[293]. Таким образом, он использует параграф 92 военного уголовного кодекса, чтобы привнести моральные нормы СС в закон, но это извечные моральные нормы, соблюдение которых он приписывает СС, а не расовые или идейные представления Гиммлера.

11. «Законное» убийство

Морген прибыл в Бухенвальд в качестве специалиста по коррупционным преступлениям, имея поручение Гиммлера: пресечь безудержное воровство и мошенничество со стороны офицеров СС в концентрационных лагерях. В ходе следствия против коменданта Бухенвальда он не раз оказывался в тупике из-за отсутствия живых свидетелей. Заключенные, которые могли бы дать показания против коменданта, оказались мертвы. В ходе дальнейших следственных действий было установлено, что всех их убили, и Морген столкнулся с необходимостью вести расследования убийств. А как только он начал расследовать убийства свидетелей, цепочка улик повела к другим убийствам, совершенным по множеству причин и разными способами.

Пойдя по этому следу, Морген столкнулся с политикой, считавшейся законной, поскольку осуществлялась она от имени Гитлера, и ограничивавшей круг дел, которые он мог расследовать. Представление об этой политике он получил в 1944 г. от главного врача СС Эрнста-Роберта Гравица в связи с убийствами, совершенными Вальдемаром Ховеном. Гравиц сказал, что, согласно приказу Гитлера, «надо различать "законные" причинения смерти — законные в смысле системы национал-социализма — и преступные убийства»[294]:

И он [Гравиц] считал, что Ховен совершал убийства в рамках своей, так сказать, компетенции, в порядке эвтаназии и казней. Он воспользовался этой возможностью, чтобы сказать мне, что был приказ Гитлера об уничтожении евреев и что он [Гравиц] дал эти рекомендации [убивать?], согласно приказу и пожеланию рейхсфюрера [Гиммлера].

Поэтому я [Морген] объяснил, что, напротив, я арестовал Ховена не за те убийства, о которых распорядился он, Гравиц, но, скорее, за те, которые он совершил без приказа или разрешения. В связи с этим я указал на последствия, которые повлекли за собой эти массовые убийства: эпидемия коррупции, озверение людей и, третье, полная потеря контроля.

Неясно, относится ли использованный Моргеном термин «массовые убийства» к истреблению евреев или к сотням несанкционированных убийств Ховена — он обсуждал с Гравицем и то и другое. В свое время мы увидим, что Морген уже знал об «окончательном решении еврейского вопроса»[295], которое Гравиц классифицировал как «законное», и уже пришел к выводу, что единственным способом воспрепятствовать этому было преследование за «незаконные» убийства, подобные тем, которые совершал Ховен. Прежде чем мы рассмотрим реакцию Моргена на «окончательное решение», мы, однако, должны рассмотреть его подход к другим разновидностям причинения смерти, которые Гравиц классифицировал как законные. Как Морген относился к этой предполагаемой законности?

Первой «законной» категорией из упомянутых Гравицем была эвтаназия, которая к тому времени практиковалась в Германии уже почти пять лет. 1 сентября 1939 г. Гитлер тайно приказал Карлу Брандту, своему личному врачу, и Филиппу Боулеру, шефу канцелярии фюрера, подобрать врачей, которые смогли бы подвергать «гуманной смерти» (Gnadentod) неизлечимо больных пациентов[296]. В результате они разработали систему убийств не только людей, находившихся при смерти, но также хронически больных и инвалидов, страдавших как психическими, так и физическими недугами. Эти жертвы были отнесены к «недостойным жизни». Их убивали в газовых камерах точно так же, как позднее — руками тех же исполнителей, выполнявших те же процедуры, — это делалось в центрах уничтожения, размещенных на территории Польши. Официально Гитлер завершил реализацию программы эвтаназии в 1941 г., поскольку она вызывала беспокойство общества, но в концентрационных лагерях убийства продолжились.

В интервью, которое Морген дал журналисту Джону Толанду в 1971 г., он заявил, что изначально молодые врачи и такие, как он, молодые юристы выступали за эвтаназию[297]. Эта практика, по его словам, уходила вглубь тысячелетий — к временам древних греков. Он эмоционально рассказал о своем отце, который на смертном ложе «мучился, как животное», но не получил помощи в уходе из жизни. Морген ошибочно утверждал, что приказ Гитлера требовал строгого контроля за выполнением эвтаназии. Тем не менее расследование привело его к выводу о недопустимости эвтаназии, поскольку тут открываются широкие возможности для злоупотреблений, «и тогда предела нет».

На одном из допросов, проводившихся Корпусом контрразведки, Морген и его следователь вступили в продолжительный спор о законности программы «эвтаназии»[298]. Морген утверждал, что письмо Гитлера, адресованное Брандту и Боулеру, квалифицировалось как Führerbefel — приказ фюрера, — который в Третьем рейхе имел силу закона[299]:

В национал-социалистическом государстве законодательство представляло собой, во-первых, как и в прежнее время, сумму действовавших правовых норм, включая общее право, а во-вторых, также и приказы фюрера. […] фюрер объединял в своем лице всю власть. Он был не только главой государства, но также высшим законодателем и верховным судьей.

По мнению Моргена, тот факт, что приказ об «эвтаназии» был тайным и о нем знали только два или три человека, не отменял его статуса закона, несмотря на традиционную концепцию права, требующую публичности. Он говорил, что власть Гитлера как верховного законодателя давала возможность не только диктовать закон, но и создавать критерии законности и, следовательно, отменять требование публичности.

Когда следователь сказал, что этот приказ был равносилен пересмотру уголовного кодекса в части убийства, Морген возразил, что это скорее было создание исключения из кодекса без его изменения. Когда его спрашивали, включает ли термин «эвтаназия» уничтожение людей, «недостойных жизни», Морген говорил, что эвтаназия — это не юридический, а медицинский термин, который по общему согласию означает только ускорение смерти уже умирающего пациента. Но при этом добавлял, что приказ Гитлера дал разрешение не только на эвтаназию в медицинском значении этого слова, но и на убийство неизлечимо больных — и только при условии, что «здоровье не может быть восстановлено человеческими силами». Таков был приказ Гитлера, настаивал Морген, и на этом дискуссия закончилась.

Для работы Моргена более важной, чем первая программа «эвтаназии», была вторая, теневая, выполнение которой продолжилось в концентрационных лагерях после официального завершения «Т-4». Последняя программа под кодовым названием «14f13» была учреждена Гиммлером с целью выбраковки из заключенных концлагерей людей, непригодных для работы. Начиная с весны 1941 г. бригады врачей посещали лагеря, чтобы в ходе поверхностного медицинского осмотра отбирать жертв — хотя при отборе евреев не проводились даже беглые медосмотры[300]. Эти убийства, также под маркой эвтаназии, продолжились после того, как в августе изначальная программа «эвтаназии» была остановлена.

Группа врачей из программы «14f13» посетила Бухенвальд осенью 1941 г. и отобрала несколько сотен заключенных-евреев. Ховен помогал при этой селекции, а затем отвечал за доставку жертв в психиатрическую больницу в Бренбурге, где их задушили газом в камерах, изначально созданных для реализации программы «Т-4»[301]. В своих показаниях на послевоенном суде Ховен отрицал причастность к перевозке в Бренбург[302]. Он заявил, что на самом деле спас сотни евреев, спрятав их по разным баракам или отправив в другие лагеря[303]. Морген смотрел на это иначе[304]:

Я слышал, что он [Ховен] участвовал в программе «эвтаназии» и что он совершил там несколько нарушений. Об этом мне удалось узнать следующее. Комиссия, думаю, что из трех докторов, прибыла в концентрационный лагерь, и Ховен подготовил для нее документы, зная, что этих людей подвергнут эвтаназии по [его] рекомендации. После того как эти заключенные были представлены, а документы передали для проверки, комиссия решила, кто должен быть убит. Затем доктор Ховен забрал несколько человек и заменил их другими, теми, которых комиссия не видела, — включив, таким образом, в список других заключенных.

Морген использовал слово «эвтаназия», несмотря на то что такие селекции были направлены на ликвидацию обессилевших заключенных, неспособных работать, и заключенных-евреев — просто потому, что они были евреями. Саму по себе акцию он не считал нарушением; нарушением, на его взгляд, было то, что Ховен заменил отобранных заключенных.

Второй категорией «легальных» убийств, упомянутых Гравицем, были экзекуции. В Бухенвальде казнили около 8000 советских военнопленных. Заброшенная конюшня была превращена в издевательское подобие клиники, где заключенных ставили к ростомеру у стены, якобы для измерения их роста, после чего стреляли в них через щель в этом устройстве[305]. Конюшня находилась на некотором отдалении от основной части лагеря, и ее телефонный номер 99 стал неформальным названием расстрельной команды.

На Бухенвальдском процессе, проведенном американцами после войны, Моргена спросили о законности этих казней[306].

Вопрос: Доктор Морген, если бы в этом зале суда свидетель дал показания о том, что существовал приказ Главного управления имперской безопасности о совершении этих казней, тогда вы согласились бы признать их законными?

Ответ: […] Если […] как утверждается, эти казни касались лиц, которые были военными преступниками или преступниками, нарушившими международное право, или совершались в порядке ответных мер, в форме, допустимой международным правом, тогда я бы склонился к описанию этих казней как законных.

В: Вы использовали термин «ответные меры». Вы сами воевали в России?

О: Да.

В: Вы думаете или у вас есть основания считать, что у правительства рейха был повод использовать ответные меры?

О: Я знаю из личного опыта, что с самого начала война со стороны советского правительства велась крайне жестко. В первые дни войны, когда офицеры и посыльные, ставшие свидетелями, приезжали с фронта, я получал сообщения о том, в каком виде они застали Лемберг. Условия в тюрьме ГПУ были попросту ужасающими. […] Я уверен, что любой немецкий солдат, который когда-либо сражался на Восточном фронте, должен был знать об этих ужасах из собственных наблюдений. Я сам видел солдат, которые были убиты с особой жестокостью. Это было общеизвестно в войсках и особенно в СС и было также известно, что предпринимались попытки найти людей, которые совершали эти преступления, из числа политических комиссаров среди разных заключенных лагерей для военнопленных, чтобы предать их правосудию. Поэтому я очень хорошо могу представить, что члены таких расстрельных команд могли считать, что они поступали правильно, если им говорили, что они участвуют в казнях заключенных, которые сами были виновны в военных преступлениях.

По мнению Моргена, эти убийства были законными, если жертвами становились военные преступники или если они квалифицировались как «ответные меры, допустимые международным правом». Но, конечно, международное право не допускает ответных мер в виде убийств, а советские военнопленные в Бухенвальде не были осуждены за военные преступления. Как будто чувствуя несостоятельность своего обращения к международному праву, Морген прибег к запасному аргументу, основанному на субъективности восприятия палачей. И в ответ на прямой вопрос об ответных мерах он косвенным образом оправдывал их ввиду зверств, за которые мстили палачи. Таким образом Морген разъяснил, как ответные убийства могли быть связаны с моральными качествами и как они могли считаться законными, с точки зрения понимания Моргеном уголовной ответственности, в основе которой лежат намерения преступника и его личность.

На том же суде Морген рассказал, как стал свидетелем публичной казни в Бухенвальде под началом Пистера[307]. Поскольку Морген высказывал опасения, что Пистер продолжит совершать нелегальные экзекуции в стиле Коха, Моргену предложили посетить эту казнь и проверить ее законность. Осужденными, по свидетельству Моргена, были рабочие из Восточной Европы, виновные в тяжких преступлениях и приговоренные к смерти Генрихом Мюллером, начальником гестапо.

Прокурор спросил Моргена, были ли законными такие приговоры. Морген ответил, что они выносились на основании Декрета о наказании евреев и поляков. Этот декрет, изданный в 1942 г., предусматривал смертную казнь за малейшее правонарушение, совершенное евреями и поляками на восточных территориях[308]. Затем Морген объединил этот декрет с другой правовой новеллой, по которой дела против евреев, цыган, поляков и русских изымались из юрисдикции судов и передавались в гестапо. Он объяснил, что ввоз восточных рабочих в генерал-губернаторство вызвал резкий рост тяжких преступлений, за совершение которых теперь предусматривалась смертная казнь. В результате количество возбужденных дел превысило возможности судов, и поэтому их передали под юрисдикцию шефа гестапо. Однако, вопреки показаниям Моргена, эта передача полномочий состоялась не по Декрету о наказании евреев и поляков, а по личному соглашению между Гиммлером и министром юстиции Отто Георгом Тираком. Передачу гестапо полномочий по защите от «нежелательных рас» Тирак оправдывал тем, «что органы правосудия в наименьшей степени окажут содействие уничтожению этих народов»[309]. Таким образом, когда Морген заявлял, что казни свидетелей в Бухенвальде были законными, согласно публичному декрету, он был прав лишь наполовину[310]. Суть приговоров соответствовала этому декрету, но судебное производство по ним совершалось в соответствии со специальными, расово мотивированными правилами.

Затем выступил адвокат Пистера. Он попытался зафиксировать то обстоятельство, что казни, свидетелем которых стал Морген, были законными в обоих смыслах. Вот их диалог[311].

В: Каким образом приказ поступил в Бухенвальд?

О: В письменном виде.

В: Был ли, по вашему мнению, такой письменный приказ о казни [sic] законным, согласно германскому законодательству?

О: Технически да.

В: Что вы подразумеваете под этим «технически да»?

О: То, что это было технически правильным, не означает, что это было справедливым. […] Точно так же суд может ошибиться в своем приговоре, полиция может принять ошибочное решение, но приговоры, основанные на ошибке, остаются законными приговорами, и независимо от того, были эти приговоры справедливы или нет, они продолжали быть законными.

Позднее Морген пытался внести уточнения в эти показания. «Ни от чего я не был так далек, как от защиты этого правопорядка, — заявил он. — Своим утверждением я всего лишь пытался указать на то, что у этих декретов была юридическая основа и что исполнители этих приказов из гестапо могли быть убеждены в том, что совершали правомерное действие»[312].

В связи с послевоенными свидетельскими показаниями к Моргену часто обращались с просьбой объяснить, что в нацистском государстве было законным, а что нет. Следователи и судьи часто приходили в ужас от ответов Моргена, когда он утверждал, что убийство было законным, поскольку совершить его приказали сверху. А себя Морген позиционировал как судью, который дал присягу применять тот закон, какой существовал на тот момент. Он настаивал на том, что убийство по отданному свыше приказу — даже массовое убийство, если его приказали совершить, — было в Третьем рейхе законным «в соответствии с национал-социалистическим правом»[313], единственным действовавшим в то время.

Тем не менее, апеллируя к закону в том виде, в каком Морген его застал, сам он придерживался того голого правового позитивизма, который нацистские юристы отвергли, заменив теорией, позволявшей судьям преступать писаные законы, чтобы защищать национальное сообщество и выражать его мораль. Такая концепция уголовного права, особенно при ее расширении путем использования аналогии, в принципе могла приводить к любым морально предосудительным убийствам, попадавшим в поле зрения Моргена, были они технически законными или нет. Когда Морген объясняет в терминологии позитивизма свое бездействие, он, похоже, не придерживается концепции права, которую сам же проповедовал.

12. «Окончательное решение еврейского вопроса»: противоречивые истории

Из свидетельских показаний Моргена, данных в 1964 г., мы уже знаем, как он вышел на Освенцим. Таможенные инспекторы обнаружили слитки золота, которые были отправлены из Освенцима частному лицу, и заподозрили, что за этим стоит преступная деятельность[314]. То, что в концентрационных лагерях у мертвых вырывали золотые зубы и отправляли их в Рейхсбанк, не было секретом, но, насколько Морген знал, это касалось узников, умерших от естественных причин или в результате законных казней. Однако, увидев, какого размера были конфискованные слитки, он пришел к выводу, что на их изготовление должны были пойти коронки и пломбы, изъятые у 50 000–100 000 человек, и это могло быть результатом только массового убийства. Поэтому Морген отправился в Освенцим — «этот малоизвестный Освенцим, который я с трудом нашел на карте», — где увидел газовые камеры и крематории.

Согласно этому рассказу, Морген ничего не знал об Освенциме, пока туда не приехал. Но на допросе 1946 г. он сообщал, что сначала послал в лагерь следственную комиссию и только после этого отправился туда сам[315]. Таким образом, представление, которое складывается на основе его показаний 1964 г. о том, как он нашел Освенцим на карте и затем прибыл на станцию, еще не подозревая, куда именно попал, не может быть верным. Морген знал об Освенциме до того, как сошел с поезда[316].

Эта хронология может помочь объяснить несоответствия в показаниях Моргена во Франкфурте. Прежде всего Морген сообщил, что, начав свою экскурсию с платформы в Биркенау, он «спросил своего проводника, как это все происходит». Но что значит «это»? Как Морген мог знать, что «это» было «началом конца», прежде чем он увидел газовые камеры? Возможно, такое несоответствие объясняется тем, что он уже знал о них, когда приехал.

Во Франкфурте Морген рассказывал, что после ознакомления с газовыми камерами и крематориями в Биркенау он посетил караульное помещение. «И там я впервые, — говорил он, — испытал настоящее потрясение». Его первое настоящее потрясение, оказывается, было вызвано видом пьяных эсэсовцев, которых еврейские девушки кормили картофельными оладьями, причем при обращении к ним они использовали фамильярное du вместо официального Sie. Когда мы читаем это свидетельство, нас поражает, что Морген не был по-настоящему потрясен, когда увидел газовые камеры. Разгадкой, опять же, может быть то обстоятельство, что он уже знал, чего ожидать, и поэтому не был по-настоящему шокирован, пока не добрался до караульного помещения.

И все же неувязки остаются. Ко времени франкфуртского суда 1964 г. у Моргена было 20 лет, чтобы подумать о своем визите в Освенцим, название которого стало символом бесчеловечности. Морген сказал суду, что раньше об Освенциме не знал — ему было трудно найти его на карте, — и поэтому аудитория готова была услышать о первой реакции Моргена на машину массовых убийств. Однако его тщательно подготовленное повествование описывает газовые камеры весьма сухо и достигает пика выразительности лишь в караульном помещении. Возможно, это свидетельствует об откровенности Моргена относительно его «первого потрясения», о котором более осторожный и политически умудренный рассказчик сообщил бы, описывая предшествующую сцену.

Морген сказал, что после того, как он осмотрел газовые камеры и узнал, как они работают, он провел бессонную ночь, размышляя, «что тут можно сделать», чтобы остановить это. Он достиг поворотного пункта, личностного кризиса. Прежде чем мы увидим, как Морген разрешил этот кризис, мы должны спросить себя: почему он не пришел к нему раньше? Согласно объяснению, которое Морген дал до этого, на Нюрнбергском процессе, он получил подробное описание убийств в газовых камерах еще до отправки его комиссии в Освенцим. Это объяснение начинается с его расследования небольшого инцидента в Люблине[317]:

Однажды я получил донесение от начальника полиции безопасности в Люблине. Он сообщил, что в еврейском трудовом лагере на подведомственной ему территории имела место еврейская свадьба. На этой свадьбе присутствовали 1100 гостей. […] Затем описывалось нечто крайне необычное — из-за чрезмерного объема поглощенных продуктов и алкогольных напитков. Среди этих евреев находились члены лагерной охраны, то есть несколько эсэсовцев, присоединившихся к разгулу. […] Я направился в Люблин и обратился в тамошнюю полицию безопасности, но они смогли сообщить мне только, что все произошло в лагере Deutschе Ausrüstungswerke [оружейного завода]. Однако там ничего не знали. Мне сказали, что это может быть весьма странный и спрятанный (это было правильно подобранное слово) лагерь в окрестностях Люблина. Я отыскал этот лагерь и его коменданта, которым был комиссар уголовной полиции [Кристиан] Вирт. […]

К моему великому удивлению, Вирт все подтвердил. Я спросил его, почему он разрешает солдатам охраны делать такие вещи, и тогда Вирт открыл мне, что по приказу фюрера он должен уничтожать евреев.

Раньше Вирт работал в программе Гитлера по «эвтаназии» и получил там опыт, который сделал его незаменимым в деле уничтожения евреев[318]. Когда в июне 1941 г. Германия вторглась в Советский Союз, туда были направлены специальные «оперативные группы» [Einsatzgruppen], чтобы расстреливать представителей интеллигенции, партийных чиновников (так называемых комиссаров) и евреев-мужчин. В середине лета казнить начали также еврейских женщин и детей. Когда оказалось, что массовые казни путем расстрелов слишком медленны и вызывают сильный стресс у исполнителей, было решено применять метод более «гуманный» для обеих сторон. Поэтому программа «эвтаназии» была перенесена в Польшу, где Вирт начал экспериментировать с «газовыми фургонами», в которых евреев убивали угарным газом. Затем Гиммлер приказал начальнику СС и полиции округа Люблин Одило Глобочнику построить постоянный центр уничтожения в рабочем лагере Белжец. Глобочник назначил Вирта первым комендантом. Со временем Вирт стал инспектором трех таких лагерей: Белжеца, Треблинки и Собибора. Программа по истреблению евреев и цыган в генерал-губернаторстве получила кодовое название «Операция "Рейнхард"».

Вирт, вызывавший отвращение как своей внешностью, так и поведением, имел страшную репутацию даже у коллег, которые называли его Дикий Кристиан или Кристиан Грозный[319]. У него была круглая лысая голова, и он носил гитлеровские усы. Франц Штангль, комендант Треблинки, который сам славился безжалостностью, описал встречу с Виртом в те дни, когда тот занимался программой «эвтаназии»[320]:

Вирт был тупым и вульгарным человеком. Когда я встретился с ним, сердце у меня ушло в пятки. […] Когда он говорил о необходимости этой операции по эвтаназии, он использовал не человеческие или научные термины. […] Он смеялся. Он говорил об «избавлении от бесполезных ртов» и говорил, что от «слюнтяйства» по поводу таких людей его «тошнит».

Оружейный завод, где Морген начал расследование по делу о свадьбе, был одним из многих других заводов Deutschе Ausrüstungswerke, созданных при концентрационных лагерях, чтобы использовать узников в качестве рабочей силы. Завод в Люблине находился в черте города, через дорогу от кладбища[321]. В другой части города был построен лагерь Майданек, изначально предназначавшийся для размещения евреев-рабочих. Между заводом и лагерем вдоль железной дороги, разрезавшей город пополам, тянулся заброшенный аэродром, где Bekleidungswerke — «швейные фабрики» — сортировали ценности и дезинфицировали одежду жертв, умерщвленных в газовых камерах в ходе операции «Рейнхард». Bekleidungswerke оказались тем местом, где прошла упомянутая свадьба. Там Вирт проживал, и там находилась его штаб-квартира.

Свадьба состоялась в июне 1943 г.[322] Морген говорит, что донесение об этой свадьбе дошло до него «спустя несколько месяцев»[323]. Оно должно было поступить к нему до середины сентября, поскольку Вирт покинул Люблин примерно в то же время. Франц Штангль сообщил журналистке Гитте Серени в 1971 г., что в сентябре поехал в Триест «в сопровождении» Глобочника, Вирта и еще 120 человек[324]. Операция «Рейнхард» сошла на нет, и команду Глобочника отправили на побережье Адриатики. Перевод Глобочника датирован 13 сентября[325]. Поэтому встреча Моргена с Виртом должна была состояться в конце лета.

Вот что рассказывал Морген в Нюрнберге:

Я спросил Вирта, какое отношение это [уничтожение евреев] имеет к еврейской свадьбе. Тогда Вирт описал метод, который он использовал для убийства евреев. Он сказал примерно следующее: «С евреями надо бороться их собственным оружием, то есть — прошу извинить меня за это выражение — их надо обманывать».

Он организовал чудовищную инсценировку. Сначала отобрал евреев, которые, по его мнению, должны были стать бригадирами, затем эти евреи подобрали других евреев, которые были у них в подчинении. Посредством этого небольшого или среднего размера отряда евреев он начал строить лагеря уничтожения. Увеличив эту команду, руками этих людей Вирт истреблял евреев.

Вирт сказал, что у него четыре лагеря уничтожения и что около 5000 евреев работают над уничтожением других евреев и присвоением их собственности. Чтобы привлечь евреев к этому делу уничтожения и ограбления их братьев по расе и вере, Вирт предоставил им всевозможные свободы и, так сказать, заинтересовал их материально, позволив грабить жертв. В результате и состоялась эта пышная еврейская свадьба.

Затем я спросил Вирта, как он убивал евреев с помощью этих своих еврейских агентов. Вирт описал всю процедуру, которая каждый раз совершалась как в фильме.

Лагеря уничтожения находились на востоке генерал-губернаторства, в обширных лесах или на нежилых пустошах. Они были построены как потемкинские деревни. У людей, прибывавших туда, складывалось впечатление, что они оказались в городе или в поселке. Поезд приезжал на бутафорскую железнодорожную станцию. После того как сопровождающие и бригада поезда покидали это место, вагоны открывались и евреи выходили. Их обступали евреи из тех самых рабочих отрядов, и комиссар уголовной полиции Вирт либо кто-то из его представителей произносил речь. Он говорил: «Евреи, вас доставили сюда в порядке переселения, но прежде, чем мы организуем это будущее еврейское государство, вы, конечно, должны научиться работать. Вы должны получить новую профессию. Здесь вас этому научат. Первым делом каждый из вас должен раздеться, чтобы вашу одежду можно было продезинфицировать, и вы сможете принять душ, чтобы в лагере не вспыхнула эпидемия».

После того как он таким образом успокаивал своих жертв, они отправлялись в путь по дороге смерти. Мужчин и женщин разделяли. В первом пункте они должны были оставить шляпы; в следующем — пальто, рубахи и так далее, вплоть до обуви и носков. Эти пункты были фиктивными раздевалками, и каждому там выдавали номерок, чтобы люди поверили, будто смогут получить свои вещи обратно. Другие евреи должны были принимать эти вещи и подгонять новоприбывших, чтобы у них не оставалось времени на размышления. Все это работало как конвейер. После последней остановки они заходили в большую комнату, им говорили, что это душевая. Когда заходил последний, двери закрывали и в помещение подавали газ.

Когда смерть наступала, включались вентиляторы, а когда воздух очищался, двери открывали, и еврейские рабочие убирали тела. С помощью специальной процедуры, которую придумал Вирт, их сжигали на открытом воздухе, не используя горючее.

Возникает вопрос: когда Морген сообщал суду во Франкфурте о посещении газовых камер на рубеже 1943–1944 гг., почему он не засвидетельствовал, что знал о них с конца лета из рассказа Кристиана Вирта? Ответ: сообщение Моргена о его встрече с Виртом, которое он сделал в Нюрнберге, было сильно приукрашено.

Вот как он рассказывает о том, что знал об операции «Рейнхард», Корпусу контрразведки[326]:

Насколько мне известно, операция «Рейнхард» включала в себя изъятие ценностей евреев с восточных территорий. Я не знаю, касалось ли это только ценностей убитых евреев, было ли это то, что называлось «ограблением мертвецов» либо евреев вообще. Я скорее допускаю последнее. Я не занимался этой операцией официально. Я не видел никаких приказов о ней, но название «Операция "Рейнхард"» время от времени всплывало в ходе моих расследований. Напомню, что мои расследования касались коррупционных преступлений в концлагерях, которые дали мне повод перейти к незаконным убийствам. Таким образом, коррупция и убийство слились воедино, и операция «Рейнхард» оказалась одним из наиболее продуктивных ответвлений.

Но если бы Морген был направлен к Вирту как к ответственному за безумную еврейскую свадьбу и если бы Вирт посвятил его тогда в тайны операции «Рейнхард», речь не шла бы о том, что это название время от времени «всплывало» в ходе его расследований, и при этом Морген с самого начала не связывал бы операцию «Рейнхард» с «незаконными» убийствами, которые он уже расследовал, — с разовыми убийствами свидетелей. Скорее, он догадался бы, что операция «Рейнхард» — совершенно беспрецедентная система массовых убийств, не связанная с относительно заурядными преступлениям в Бухенвальде.

И действительно, нюрнбергские показания Моргена о его беседе с Виртом выглядят непоследовательными. Относительно еврейской свадьбы он говорит: «Я спросил его, почему он разрешает солдатам охраны делать такие вещи, и тогда Вирт открыл мне, что по приказу фюрера он должен уничтожать евреев». Такое откровение лишено логики. Вирт разрешил еврейскую свадьбу как средство укрепления морального духа в аэродромном лагере, который не был лагерем уничтожения. Вирт мог бы объяснить эту свадьбу, не описывая, что происходит в газовых камерах других лагерей и что было абсолютно секретными сведениями.

Нюрнбергское свидетельство Моргена о встрече с Виртом не только озадачивает само по себе, но и противоречит показаниям, которые он давал впоследствии. На послевоенном процессе по делу Освальда Поля Морген говорил, что ему понадобилось от четырех до пяти месяцев, чтобы найти «первые следы» истребления евреев, — от четырех до пяти месяцев после того, как он отправился в Кассель, что произошло в конце июня или в начале июля[327]. А когда следователь из Корпуса контрразведки спросил, когда он узнал, что термин «переселение» стал кодовым обозначением истребления евреев, Морген ответил: «Впервые кое-что об этом стало доходить до меня на рубеже 1943–1944 годов»[328]. Но в конце этого года — а именно в ноябре — он начал свое расследование в Освенциме[329].

Таким образом, не нюрнбергские показания, а другие свидетельства Моргена говорят о том, что полную картину массового уничтожения в газовых камерах он получил в ноябре в результате работы его комиссии в Освенциме и его собственной поездки туда, а не в конце лета после беседы с Виртом в Люблине. Заметьте, что допрос, цитата из которого здесь приводится, был проведен после того, как Морген дал показания в Нюрнберге, — всего через десять дней после казни главных военных преступников, — и поэтому можно предположить, что Морген стал более осторожен в своих показаниях и хронологии. Поэтому показания Моргена в Нюрнберге относительно того, как он узнал об «окончательном решении», должны восприниматься с известной долей скепсиса.

Кажется невероятным, что Вирт отвечал на вопросы Моргена о свадьбе в аэродромном лагере, начав с полного описания «окончательного решения еврейского вопроса», но узнать точно, что Моргену стало тогда известно, невозможно. Мы знаем только, что, какую бы информацию об «окончательном решении» Морген ни получил, сначала он в это не поверил[330]:

Сперва то, что описал Вирт, показалось мне совершенно фантастическим, но в Люблине я увидел один из лагерей. Это был лагерь, который собирал собственность или часть собственности жертв. По горам вещей — там были свалены в кучу часы в невероятном количестве — я смог понять, что здесь происходит что-то чудовищное[331]. Мне показали ценности. Могу сказать, что я никогда не видел сразу так много денег — особенно иностранной валюты. Это были монеты всех видов, со всего мира. Вдобавок там была печь для переплавки золота и поистине невероятные золотые слитки.

Я увидел также, что штаб, из которого Вирт отдавал свои распоряжения, был совсем маленьким и ничем не примечательным. У него там работали всего три или четыре человека. С ними я поговорил тоже.

Я видел, как прибывали его курьеры, и наблюдал за ними. Они приезжали даже из Берлина, с Тиргартенштрассе, из канцелярии фюрера, и уезжали обратно. Я изучил переписку Вирта и нашел подтверждение всему этому.

Конечно, я не смог сделать или увидеть все это во время своего первого визита. Я бывал там часто. Я преследовал Вирта до самой его смерти.

На самом деле визит, во время которого Морген увидел груды ценных вещей, произошел значительно позже встречи с Виртом. На постнюрнбергском процессе по делу Освальда Поля Морген снова указывает на то, что он продолжил преследование Вирта и тогда, когда тот уехал из Люблина. Обвинитель спросил его, мог или не мог подсудимый по имени Йозеф Фогт узнать о происходившем от преемника Вирта, Георга Виперна[332].

В: А теперь, свидетель, еще один вопрос по люблинскому делу. Говорил ли вам когда-либо Виперн, насколько хорошо он проинформировал Фогта о сути операции «Рейнхард»?

О: По-моему, это очевидно из существующей связи: если столовое серебро, обручальные кольца, золотые коронки, деньги и иностранную валюту — и даже оправы очков — собирают и вносят в опись сотнями тысяч штук, то я не могу представить, чтобы это были обычные вещи.

В: Свидетель, вы сами видели эти вещи?

О: Сам я видел остатки этих вещей.

В: Когда это было?

О: Примерно в конце 1943 г. или в начале 1944 г. Должно быть, дело уже шло к концу. Я не могу сказать вам точно.

Из этого свидетельства следует, что Морген увидел ценности лишь спустя несколько месяцев после встречи с Виртом. Вторая дата соответствует утверждению Моргена о том, что он видел только «остатки» ценностей и что они были «внесены в опись» — это указывает на то, что внимание было перенесено со сбора вещей на их учет. Глобочник представил заключительный отчет об операции в начале 1944 г., указав стоимость банкнот и монет разных валют, от долларов до йен; количество часов, серег, запонок и других ювелирных изделий, а также очков, бумажников, бритв и прочих личных вещей; и, конечно, вес слитков золота, серебра и платины, полученных путем переплавки[333]. Эти списки Морген и мог увидеть при их составлении. Поэтому, сообщая нюрнбергскому суду, что видел эти ценности в одном из лагерей Вирта, он описывал визит, который состоялся в конце года, спустя месяцы после последней даты, когда могла состояться его встреча с Виртом.

Свидетельствуя на Нюрнбергском процессе над главными военными преступниками, Морген обобщил все, что узнал на рубеже 1943–1944 гг., и представил это как сведения, полученные от Кристиана Вирта несколькими месяцами ранее. Но почему?

Выше мы заметили, что Морген часто защищал СС. Особенно явно он делал это на Нюрнбергском процессе, где СС предъявили обвинение в том, что она является преступной организацией, а Морген был вызван как свидетель защиты. В этом качестве он был идеальным выбором, поскольку мог засвидетельствовать, что СС не была преступной организацией, потому что посредством своей судебной системы применяла в своих рядах законы немецкого государства. В своих нюрнбергских показаниях Морген шел на все, чтобы дистанцировать СС от массовых убийств евреев[334]. Он указывал на то, что газовые камеры Освенцима приводили в действие евреи и добровольцы либо призывники из Прибалтийского региона. Морген даже утверждал, пусть и неубедительно, что, хотя надзиратели носили форму СС, они делали это только для маскировки, по договоренности, которую сам Морген назвал непонятной, поскольку она без нужды наносила ущерб репутации СС.

Прежде всего Морген подчеркивал, что центры уничтожения были подотчетны канцелярии фюрера и что Кристиан Вирт, их архитектор и куратор, не был членом СС. Об этом он сообщил уже в своих предварительных показаниях, данных под присягой[335]:

Вирт не был членом СС. Будучи инспектором по расследованию убийств, он прославился беспринципными следовательскими методами и был отозван из криминальной полиции Штутгарта для выполнения специального задания фюрера. Его первым заданием было массовое уничтожение душевнобольных. […] Эта операция проводилась без организации СС или ее служащих. Штаб по проведению операции находился в канцелярии фюрера, в Берлине на Тиргартенштрассе. Оттуда Вирт получал приказы и там отчитывался.

С началом истребления евреев в этой структуре ничего принципиально не поменялось. Центром по-прежнему была канцелярия фюрера. Члены команды получили униформу и удостоверения полиции безопасности только для того, чтобы передвигаться в тылу. […] Более того, команда была очень малочисленной. […] У меня есть основания полагать, что даже местного [начальника полиции безопасности] не оповещали о деятельности этой организации.

Адвокат защиты СС счел эти показания настолько важными, что судье пришлось удерживать его от вынесения их на обсуждение преждевременно, до допроса другого свидетеля[336]. После того как Морген заявил, что Вирт не был членом СС, адвокат на следующей сессии тенденциозно повторял это утверждение, говоря Моргену: «Вы говорили о комиссаре уголовной полиции Вирте, который не был членом СС и команда которого не состояла из эсэсовцев»[337]. Таким образом, главным мотивом защиты, представившей Моргена в качестве свидетеля, было перекладывание вины с СС на Вирта. Рассказ Моргена о том, что об «окончательном решении еврейского вопроса» он узнал от Вирта, слишком хорошо подходит для этой стратегии, чтобы быть правдоподобным, тем более с учетом его же показаний, согласно которым о массовом уничтожении он узнал в конце года.

13. Операция «Праздник урожая»

Постепенно расследование Моргена в Люблине пошло по двум направлениям. Разбираясь с еврейской свадьбой, он вышел на Кристиана Вирта, потом обнаружил тайный склад ценностей, после чего возникло подозрение, что там происходило «что-то чудовищное». Углубившись в преступления, происходившие в Бухенвальде, Морген вышел на лагерь Майданек, где Карл Отто Кох после Бухенвальда недолго прослужил комендантом и где его сменил на этом посту бывший подчиненный Коха по Бухенвальду Герман Флорштедт.

Для расследования в Майданеке Моргену отдали в распоряжение небольшую следственную комиссию, которая базировалась в Люблине. Ее работа привела к снятию с должности и аресту коменданта Флорштедта в середине октября 1943 г.[338] Морген отправился в Люблин в начале ноября, чтобы проконсультироваться с комиссией. Ее руководитель, комиссар уголовной полиции Денерляйн, встретил Моргена на станции. Денерляйн сообщил, что работа комиссии завершилась, поскольку все заключенные в округе были казнены накануне и в результате у следствия не осталось ни одного свидетеля[339]. Эта расправа, в ходе которой были расстреляны более 40 000 евреев — в лагерях Майданек, Понятова и Травники, — произошла 3 и 4 ноября. Бойня, цинично названная ее организаторами «Праздник урожая» (Erntefest), стала крупнейшим разовым массовым расстрелом за все время войны[340].

Морген давал показания об этой расправе в ходе суда над военными преступниками Майданека, который продолжался с начала 1970-х до начала 1980-х гг. Как рассказывал Морген в 1973 г., он и Денерляйн встретились с новым комендантом Майданека, Мартином Готтфридом Вайсом: «Он был бледен и молчалив. Эта операция стала неожиданностью и для него тоже». Затем Морген отправился на встречу с командиром расстрельной команды: «Меня заинтересовало, как человек смог справиться с таким заданием и не сойти с ума. Он был совершенно спокоен. Он сказал: "Кто-то должен был это сделать"»[341]. Затем Морген переключился на расследование этой бойни: «Я считал своим человеческим долгом разобраться в этом ужасе»[342].

Результатом расследования Моргена стал доклад начальнику Главного управления имперской безопасности СС Эрнсту Кальтенбруннеру. Отрывки из этого доклада цитировались для Кальтенбруннера, когда его допрашивали на Нюрнбергском процессе[343]. Следователь зачитал доклад Моргена и спросил Кальтенбруннера, помнит ли тот, что получал его.

В: Возвращаясь к люблинским убийствам… Результат этой массовой казни не мог ускользнуть от вашего внимания, поскольку, как было доложено Моргеном [sic] после его инспекции, она привела к потере значительной части имевшейся рабочей силы. Больше не было людей, чтобы работать на станках и в мастерских. Заводы остановились, имея огромные запасы сырья, а люди, на которых было возложено исполнение приказа о казни, сказали, что он стал для них полной неожиданностью.

О: Я никогда не видел такого доклада и никогда не слышал о них. […]

В: Я зачитаю вам описание того, что Морген излагает как имевшее место: «Процесс всегда был один и тот же. За ночь до казни приходил приказ срочно выкопать зигзагообразные укрытия от воздушных налетов. Ранним утром прибывали отряды, и в этих траншеях начиналась казнь. Заключенные должны были оставить свою работу и находиться по соседству с этими траншеями. Когда приходило их время, они должны были раздеться и голыми подходить к этой траншее один за другим, бесконечной чередой. Подойдя к первым смертям (следователь: думаю, имелось в виду «мертвым»), жертва должна была лечь на мертвое тело, и после этого ее убивали выстрелом из пистолета в голову. Это продолжалось до тех пор, пока траншея не заполнялась, а люди не были убиты все до последнего. После этого траншеи засыпали. Голые мужчины лежали в своих траншеях, а женщины — в своих. Дети были со своими матерями. Никто из жертв перед казнью не подвергался жестокому обращению. Все делалось методично, молча. Отряды создавали только заграждение и отношения к этому не имели. Там было несколько немецких полицейских[344], а большинство были украинцами. На каждом месте были только два или три убийцы, которые стояли над траншеей. За ними стояли два или три других человека, которые перезаряжали оружие. Так казни проходили очень быстро, а ответственность за них ложилась всего на несколько человек». Вот второе предложение: «Это была старая, испытанная система». Вы согласны с тем, что это была старая, испытанная система?

О: Я не знаком с этим методом. […]

В: Что стало со всеми деньгами, драгоценностями и золотом мертвых заключенных из этих лагерей?

О: Я не знаю.

В: Разве вы не получали никакого доклада о том, что было сделано с этими ценностями?

О: Нет.

Этот отрывок из доклада Моргена одновременно и пугает, и озадачивает. Вероятно, Морген пересказал подробное описание казни, полученное от очевидцев, поскольку сам он свидетелем бойни не был. Следовательно, комментарий «это была старая, испытанная система» должен был относиться к процитированному материалу. Но зачем Моргену использовать эту фразу? Показывает ли она, что он не знал о новой системе, которая была испытана в ходе операции «Рейнхард»? Узнать это нельзя, поскольку его доклад не сохранился[345].

Жертвами расстрела стали те, чей рабский труд использовался на нескольких фабриках в районе Люблина, и после того, как их казнили, работать стало некому. В своих показаниях 1973 г. Морген говорит: «Насколько я помню, все узники этого лагеря были расстреляны. Все производственные цеха опустели»[346]. Далее: «Я еще помню, что один австрийский промышленник сказал мне, почти в слезах, что вся его работа пошла насмарку»[347]. Доклад Моргена фокусируется прежде всего на этом результате казни: «Я сделал обширный доклад об этих событиях, указывая на экономические последствия остановки производства. Это был аргумент, который все еще мог произвести впечатление на руководство СС»[348].

Вопросы следователя Кальтенбруннеру показывают, что в докладе Моргена говорилось и о расхищении ценностей, оставшихся от убитых[349]. Эрих Мюсфельдт, распоряжавшийся кремацией жертв, во время суда над ним в Польше сообщил, что у него был блокнот для ведения учета ценностей и зубного золота и что он передал этот блокнот Моргену как свидетельство того, что он не присвоил ничего из прошедшего через его руки[350]. Таким образом, в своем докладе Морген обращал внимание не только на потерю рабочей силы, но и на то, как распорядились собственностью убитых.

Человек, который руководил казнью, Якоб Шпоренберг, был арестован в Норвегии в 1945 г. В тюремной камере он написал отчет, в котором заявлял, что видел приказы, полученные его предшественником от Гиммлера, поручавшего тому положить конец «огромной опасности» «еврейской проблемы» в округе Люблин[351]. Другой послевоенный отчет, написанный Гансом Лауфсом, бывшим коллегой Моргена, объясняет это оправдание следующим образом[352]:

[…] полиция безопасности Люблина получила обширный материал, согласно которому готовился побег всех заключенных концлагеря, и предотвратить его не представлялось возможным. Для побега были заранее подготовлены огромные подпольные склады оружия. План заключался в том, чтобы перебить внутреннюю охрану, а также всех немцев в округе Люблин руками вооруженных банд. […] Приказ об экзекуции был отдан высшей инстанцией, поскольку, согласно данным обвинительных материалов, все немцы неизбежно стали бы жертвами кровавой расправы.

Это объяснение отражает параноидальную убежденность нацистов в том, что их раса должна выбирать между истреблением всех евреев до последнего или быть истребленной самой до последнего арийца[353]. Массовые казни гражданских лиц после вторжения Германии в Советский Союз в 1941 г. обосновывались именно этой причиной[354].

Тем не менее, давая показания в 1973 г., Морген сообщил, что среди заключенных просто произошла потасовка, которая закончилась нападением на эсэсовского офицера. Затем эта история была раздута начальником службы безопасности[355]. Морген добавляет, что он обвинил этого офицера в представлении ложного рапорта. Что же касается доклада Моргена Кальтенбруннеру, мы знаем только, что в нем был подробно описан способ казни и нанесенный ею экономический ущерб, причем последний Морген считал «аргументом, который все еще мог произвести впечатление на руководство СС».

Операция «Праздник урожая» была единственным массовым убийством, свидетелем которого почти успел стать Морген. Он прибыл в Люблин, чтобы увидеть непосредственные ее последствия, тогда как последствий удушения газом в Освенциме он не видел, что и признал в своих франкфуртских показаниях[356]. Тем не менее после войны Морген не упоминал операцию «Праздник урожая», пока его прямо не спросили о ней в 1973 г., когда преступники предстали перед судом.

Морген рассказывал о подобном, хотя и не столь массовом убийстве, в конце своего интервью, которое он дал в 1971 г. Джону Толанду[357]. Толанд польстил Моргену и посетовал на то, как с ним обращались американские военные: «Я удивлен тем, что союзники не почтили вас за то, что вы делали в этих лагерях. Вы рисковали жизнью»[358]. В этих излияниях Морген услышал нечто смутившее его. Интервью почти уже завершилось, начался обмен любезностями. И вдруг Морген пустился в длинное повествование о другом эсэсовском судье.

Во время службы на Балканах этот судья обвинил лейтенанта СС во внесудебной расправе. После того как местные фермеры застрелили трех членов отряда этого лейтенанта, он выбрал подозреваемого и, несмотря на то что тот отрицал вину, расстрелял его. Судья заявил: «У него не было права казнить этого человека без судебного разбирательства», и обвинил лейтенанта в убийстве. В 1945 г., когда Германия была близка к поражению, этот судья находился в Рурской области. Туда поступил приказ казнить иностранных рабочих для предотвращения возможного восстания. И тот же человек, который однажды начал судебное преследование за единичную казнь, теперь спокойно воспринял то, что рабочих отвели в лес и расстреляли. Не очень вразумительный комментарий Моргена сводился к тому, что экстраординарные обстоятельства могут сильно повлиять на человеческий разум.

Массовый расстрел с целью предотвращения восстания в тылу — такое же обоснование было дано расправе в Люблине. Морген явно считал его абсурдным, но то, что за этим последовало, казалось ему по крайней мере объяснимым с учетом обстоятельств. И Морген почувствовал необходимость вот так, вдруг, рассказать эту историю — когда льстивый интервьюер уже прощался с ним. Операция «Праздник урожая» осталась в его памяти незавершенным делом.

Она также подтвердила подозрения Моргена, что убийства совершаются в чудовищных масштабах. А вскоре он получил дополнительное подтверждение этому в виде золотых слитков, отправленных из Освенцима.

14. Освенцим

Как мы уже видели, Морген должен был довольно рано узнать о массовом уничтожении евреев на Восточном фронте. Когда он расследовал в Кракове дело Германа Фегеляйна, тот уже был причастен к убийству 14 000 евреев в Припятских болотах[359]. Даже если Морген поверил в утверждение, будто жертвами Фегеляйна были партизаны, он, конечно, знал, что в 1942 г. солдаты вроде Пауля Клеезаттеля считали себя обязанными систематически истреблять мирных граждан, чтобы освободить пространство для немецких переселенцев, хотя Морген, похоже, не знал, до какой степени это соответствовало действительности. Когда впоследствии Моргена отправили на фронт, он был зачислен в дивизию, которая раньше участвовала в подобных злодеяниях, хотя ко времени его прибытия она уже отступала под натиском Советской армии[360]. Дело, в котором фигурировали массовые убийства, рассматривалось судом СС в его отсутствие[361]. Поэтому, когда в начале лета 1943 г. Морген вернулся в судебную систему, он едва ли мог ничего не знать о первых, еще дезорганизованных этапах массового истребления.

В конце лета Морген познакомился с архитектором центров истребления операции «Рейнхард» Кристианом Виртом, который, возможно, рассказал ему об «окончательном решении еврейского вопроса», хотя возможно также, что Морген получил эту информацию позже. Затем, в последнем квартале 1943 г., он узнал об удушении газом сотен евреев в Бренбурге под предлогом «эвтаназии» и об убийстве десятков тысяч при помощи «старого, проверенного способа», а также о невероятных объемах собранных ценностей — он увидел их на аэродроме в Люблине, а также начал вести дело о почтовом отправлении из Освенцима. Сначала Морген отправил в Освенцим следственную комиссию, а затем поехал туда сам, чтобы разобраться на месте.

Разве Морген не должен был раньше узнать об «окончательном решении еврейского вопроса» или о том, что оно готовится, или хотя бы принять меры против зверств на Восточном фронте, о которых большинство немцев знали от солдат, писавших домой или приезжавших в отпуск?

Вышло ли так случайно или нет, но Морген начал посильно бороться со злодеяниями явно позже. Работая в Кракове, он попытался осудить виновника массовых убийств в Припятских болотах, но свидетельств того, что Морген преследовал Фегеляйна из-за его репутации убийцы, нет, хотя нет также и свидетельств того, что он ее не учитывал.

Что касается газовых камер, то Морген не имел возможности узнать о них раньше. Первые газовые камеры заработали в Польше в марте 1942 г., но, как нам известно, той же весной Морген был исключен из судебной системы СС. С июля 1942 г. до мая 1943 г. он проходил курс военной подготовки, а затем воевал на Восточном фронте[362]. Когда в июле 1943 г. он снова стал судьей, последние депортации в Белжец уже завершились, а депортации в Треблинку и Собибор подходили к концу. Таким образом, у Моргена было мало доступа к информации в тот период, когда операция «Рейнхард» шла полным ходом. И едва ли он сделал бы выводы из разрозненных сведений: будучи следователем, он оставался приверженцем веских доказательств.

В 1943 г., когда Морген начал расследовать коррупцию в концлагерях, единственным крупным лагерем уничтожения, работавшим в полную силу, оставался Освенцим-Биркенау. Морген отправился туда непосредственно после того, как увидел последствия расправы в Люблине.

Теперь мы вернулись к точке, с которой начали: к поездке Моргена в Освенцим-Биркенау, которую он описывал в показаниях на Освенцимском процессе в 1964 г. Продолжим с того места, на котором остановились[363]:

Понятно, что той ночью я не смог уснуть. Я уже видел кое-что в концентрационных лагерях, но ничего подобного раньше не было. И я думал о том, что с этим можно сделать. С учетом того, что судья и прокурор, несомненно, обладают властью, неспециалисты, как правило, склонны задавать вопрос: «Почему вы сразу не арестовали виновных, а именно занимающих ответственные должности, и не осудили их за чудовищные преступления?» Позвольте мне прежде всего напомнить неспециалистам, сторонним наблюдателям, что судья не может производить арест иначе как при проведении судебного разбирательства уголовного дела. […] Судебная система СС была военной судебной системой, существовавшей наряду с военной судебной системой армии, военно-морского флота и военно-воздушных сил; это была судебная система четвертой составляющей вооруженных сил, а именно Ваффен-СС и полиции, выполняющей специальные задания[364]. Военная судебная система — результат деятельности военного командования, ответвлением которого она является и от которого зависит. Все важные функции, обычно выполняемые судом, состоящим из независимых судей, находятся в руках так называемого герихстгерра, то есть командира-генерала, а над ним — генерал корпуса, армии и, в качестве высшего герихтсгерра, главнокомандующий вооруженными силами, которым тогда был Гитлер. Герихтсгерр готовит и подписывает ордер на арест. Герихтсгерр дает распоряжение об открытии судебного процесса. Герихтсгерр комплектует военный суд. Он утверждает либо отменяет судебные решения, он определяет исполнение наказания.

Поэтому, чтобы преследовать в судебном порядке Гиммлера или Гитлера, инициаторов этих преступлений, мне пришлось бы предложить самому Гитлеру или самому Гиммлеру выдать ордер на свой арест. И даже если бы они возбудили дела против самих себя, было бы невозможно созвать суд. Ибо суд должен быть составлен таким образом: с заседателем-неспециалистом того же ранга, что и ранг обвиняемого, и с тем, кто выше рангом. Таким образом, понадобилось бы привлечь Гитлера в качестве заседателя — непрофессионального судьи и сверх-Гитлера в качестве второго заседателя. Итак, вы видите, что это было абсолютно невозможно. Вы должны понимать, что Гитлер действовал в ничем не ограниченном правовом пространстве, в котором было отменено разделение властей, он один представлял в своем лице всех: рейхсканцлера, рейхспрезидента, главнокомандующего вермахтом, верховного законодателя, верховный исполнительный орган, герихтсгерра. […] И то, что действует относительно высших должностных лиц, а именно Гитлера и Гиммлера, применимо, разумеется, и к их непосредственным подчиненным, штандартенфюреру Хёссу [коменданту Освенцима] и его подчиненным. И если бы они выдвинули обвинения против этих людей, им пришлось бы обвинять и осуждать самих себя и свои собственные действия. Прокурор, судья может применять только действующий закон и не должен придумывать собственный. Если он выходит за рамки закона, он сам становится преступником.

Морген говорит, что «судья может применять только действующий закон», излагая свою концепцию закона, включающего в себя приказы Гитлера. Таким образом, его положение не давало ему возможности бороться с массовыми убийствами. Но такой взгляд на правосудие является позитивистским, от чего Морген сам же и отошел, когда стал судить обвиняемых, исходя из их личности. Поэтому вовсе не соблюдение границ судейской власти удерживало Моргена от преследования лидеров, а страх перед их неограниченной политической властью.

Во всяком случае Морген был прав в том, что преследование Гитлера и Гиммлера ничем бы не закончилось. Поэтому он стал рассматривать другие способы борьбы[365]:

В таком положении естественным было задуматься о других, неправовых, возможностях, а именно о покушении. Но и это было невозможно: я — один из немногих — во время войны однажды побывал в штаб-квартире фюрера. Мне было приказано представить Гиммлеру доклад. Попасть туда можно было только по письменному приказу из самой штаб-квартиры фюрера. Затем надо было получить в определенной берлинской инстанции билет на особый поезд, который туда направлялся. На перроне и в поезде были очень строгие меры контроля. А затем, после ночной поездки, около полудня следующего дня, поезд вдруг остановился где-то в Восточной Пруссии на зеленом лугу среди коров. По дороге, идущей через поля, приехала машина и увезла меня. Мы проезжали через густой лес, через множество кругов оцепления. А за ними в хаотичном порядке стояли строения, прикрытые маскировочной сеткой и строго охраняемые. Кто там жил, где именно находились Гиммлер или Гитлер, понять было невозможно. Впрочем, с докладом я так и не выступил, поскольку после долгих часов ожидания был отправлен обратно. Говорили, что Гиммлера внезапно вызвали и отправили самолетом на фронт. И я поехал назад. Поскольку я мог оценить возможность [покушения], такой вариант я не рассматривал.

Можно было подумать о том, чтобы выступить перед обществом со свидетельствами об этих делах. Но тому, кто поступил бы так, никто не поверил бы. Его объявили бы сумасшедшим и арестовали.

Отбросив эти «неправовые возможности», Морген начал обдумывать, что можно сделать за границей[366]:

В конце той бессонной ночи я пришел к выводу, что эта система может быть побеждена только извне. И я задумался над тем, что смог бы предпринять. [Пауза.] Мне вспомнилось, что некоторое время назад я разговаривал с одним комиссаром уголовной полиции, который много лет наблюдал за постом на границе со Швейцарией, в Констанце, и между делом описал мне множество способов перейти границу — там на некоторых улицах стояли дома, у которых парадная дверь находилась на германской территории, а задняя уже на швейцарской. Я решил, что смогу найти такие места перехода. И поэтому я решил отправиться в Швейцарию.

Для меня это было несложно, поскольку из-за постоянных командировок я всегда имел при себе бланки командировочных предписаний и пустой военный пропуск. Мне надо было только заполнить их, как в случае внезапного расследования. Так я подготовил пропуск, командировочное предписание, сообщавшее о «военном судебном расследовании в Вене», а после Вены в Констанце, и поехал прямо туда.

Но затем Морген начал сомневаться в осуществимости этого плана[367]:

Примерно через 36 часов я приблизился к своей цели. Я был достаточно спокоен, чтобы попытаться представить, что произойдет дальше. Я думал, что успешно пересеку границу, и я спросил себя, что именно произойдет на другой стороне — в подробностях. Конечно, немедленно начнется допрос: меня будут переводить из одного кабинета в другой, более высокого уровня. А поскольку я пытался представить это живо — вопросы, мои ответы, — мне внезапно стало ясно, что мой отчет и моя история покажутся другой стороне настолько невероятными и невообразимыми, особенно в нейтральной стране, что мне не поверят. Конечно, мне задали бы вопрос: вы сами видели, как убивают газом? Вы видели хотя бы один труп, одного убитого заключенного? И мне пришлось бы сказать честно: нет.

Итак, этот план оказался несостоятельным. И даже если он в какой-то степени сработал бы, объясняет Морген, последствия были бы катастрофическими[368]:

Но я отвлекся от этого размышления, представил его с другой стороны и подумал: если все пойдет хорошо, что произойдет затем? Конечно, швейцарское правительство не сможет сделать ничего. Но меня, вероятно, представят прессе, и я смогу выступить с заявлением. Следствием этого станет военная пропаганда против Германии, которая наберет чудовищные обороты. И мне пришлось сказать себе после всего, что я увидел: после всеобщего краха, после полной победы над Германией победители, даже на основании этого события, уничтожат нас, весь немецкий народ и, как я подумал, четвертуют каждого в отдельности. [Пауза.] И привести что-то подобное в движение, стать ответственным за это было выше моих сил.

«Немецкий народ» — широкое понятие, но он состоит из множества отдельных людей. И я подумал о близких. Прежде всего, естественно, о родителях, которые обеспечили мне возможность учиться ценой жертв и которых я знал только как работящих, порядочных людей, не заслуживших такой участи. Затем я подумал о товарищах, которых оставил на русском фронте едва ли за четверть года до того[369]. Тогда я служил в полку «СС-Германия», который состоял большей частью из датчан, бельгийцев, голландцев, норвежцев, из добровольцев, молодых идеалистов, которые открыто заявляли мне, что сами они не национал-социалисты, но просто защищают здесь европейскую культуру от разбушевавшегося большевизма, и которые, будучи плохо вооружены, сражались с превосходящими силами противника, выполняли бессмысленные приказы об остановке наступления, а затем — солдаты знакомы с этим по русскому фронту — отправлялись на бойню целыми дивизиями, — но они тем не менее шли на смерть за свои идеалы. Они этого тоже не заслуживали. И тогда я увидел, что, с какой бы стороны я ни посмотрел на эту ситуацию, такие действия могли привести только к новой беде, и после этого я вернулся в Берлин.

Отказавшись от плана бегства в Швейцарию, Морген снова задумался о преступниках[370]:

В дороге я стал еще спокойнее. Вспомнив о тех палачах в Освенциме, вспомнив с ненавистью, презрением и отвращением заключенных, которые им помогали, я попытался поставить себя на их место. Это особенность людей, да и вообще жизни — приспосабливаться к данности и хвататься за каждую соломинку, за любую возможность выжить. И поскольку нельзя поэтому злиться на заключенных, нельзя также злиться ни на все человечество, ни на весь немецкий народ из-за тех эсэсовцев.

Мысли о «палачах» из СС и о том, что отделило их от остального человечества, привели Моргена к выработке нового, более реалистичного плана[371]:

Благодаря осознанию этого я внезапно увидел возможный способ действий. Там, где высшая ценность, сама жизнь, больше ничего не стоит и втаптывается в грязь, уничтожается в массовом порядке, там также должны разрушаться и терять свое значение все другие права и ценности, будь то право собственности, добросовестность или что-то еще. А поэтому — в чем я уже убедился — люди, которым давались такие задания, не могли не стать преступниками. Но ведь мои полномочия и уголовный кодекс давали мне возможность преследовать за те преступления, совершать которые им не приказывали. Именно это я и стал делать.

Заключительный шаг в рассуждениях Моргена, изложенных здесь, вытекает непосредственно из его концепции преступной коррупции. Морген рассудил, что виновные в массовых уничтожениях должны морально разлагаться и совершать и другие преступления — те, за которые Морген сможет преследовать их по суду, не имея возможности преследовать за массовые убийства. Таким образом, действовавший уголовный кодекс давал ему возможность преследовать преступников, хотя и не за самые серьезные из их преступлений.

Морген часто говорил о побочных преступлениях, которые совершались под разлагающим влиянием массовых убийств. В одном из отчетов, написанных для американцев сразу после войны, он сообщал[372]:

Судебная система СС не могла одолеть корень зла в концентрационных лагерях. Это была «тайная сторона деятельности» концентрационных лагерей — бесправие заключенных и массовое уничтожение человеческих жизней, приказ о котором отдавал лично Гитлер. Эта ужасная атмосфера неминуемо подрывала нравственность каждого участника и, подобно тысячеглавой гидре, порождала все новые преступления.

В следующем отчете для американцев Морген пишет: «Судебное управление СС выяснило, что система беззакония и поставленное на промышленную основу массовое уничтожение людей в лагерях смерти должны были полностью морально разложить [demoralisieren] войска, и это было явно видно по шокирующим уголовным делам»[373]. Морген писал это в декабре 1945 г. и январе 1946 г., но примерно то же самое он говорил главному врачу СС Гравицу весной 1944 г., предостерегая его от «последствий, к которым приведут эти массовые убийства: эпидемия коррупции, озверение людей»[374]. Он сообщал также, что написал своему начальству рапорт об убийствах в газовых камерах, который

…приводил к самому решительному и важному выводу, что […] члены СС, причастные к убийствам в газовых камерах, в результате морально разлагаются [demoralisiert] до такой степени, что в дальнейшем не могут быть ни обычными военнослужащими, ни даже просто гражданами, и, кроме того, что этими чудовищными [ungeheuerlich] преступлениями руководство государства разрушало собственные моральные основы[375].

По словам Моргена, «с такими методами государство двигалось прямиком в пропасть»[376].

В отличие от первого кризиса, настигшего Моргена в Кракове, где его потрясли отдельные случаи преступного разложения и где он еще просил о переводе в «более здоровую атмосферу», массовое истребление продемонстрировало ему бесчеловечность таких масштабов, что это поставило под сомнение его идентичность не только как эсэсовского судьи, отстаивающего добродетели СС, но как судьи, вершащего правосудие как таковое. Его первой реакцией был отказ от этой идентичности и бегство. Однако по дальнейшем размышлении он выбрал другую линию поведения.

Морген увидел в бесчеловечности газовых камер тот тип системной коррупции, продолжавшейся в коррупции личной, с которой он боролся всегда. Поэтому он рассудил, что, не имея сил сражаться с «окончательным решением» напрямую как с индивидуальным преступлением, он сможет сражаться с ним косвенно. И Морген решил остаться в нацистской Германии и продолжить свою работу.

Почему франкфуртский суд позволил Моргену отвлекаться на обсуждение вопросов, которые имели в лучшем случае косвенное отношение к преступлениям, по которым проводился процесс? Потому что гипотетический вопрос, о котором говорил Морген: «Почему, если вы все это увидели, вы ничего не сделали с этим?» — может быть задан и по-другому, например: «Если вы ничего с этим не сделали, почему мы должны верить, что вы видели то, о чем заявляете?» Соответственно, объяснение Моргеном своего бездействия важно для доверия ко всему остальному.

Но, конечно, Моргену не было нужды заходить так далеко. То, что он не мог преследовать палачей, очевидно или может быть объяснено как очевидное в нескольких словах. Морген считал, что приказы по поводу Освенцима исходили от Гиммлера и Гитлера, а слово последнего было в Третьем рейхе в буквальном смысле законом[377]. Любой, получивший такие приказы, с моральной точки зрения был бы обязан не выполнять их, но правовая система не давала Моргену возможностей принуждать к их невыполнению. Поэтому длинные рассуждения о рангах герихтсгерров и его фантазия на тему сверх-Гитлера — все это лишнее, и более того — это уводит в тень главное, то, что у Моргена были все основания полагать, что правовое противостояние обречено на провал.

Точно так же сбивает с толку и длинное отступление Моргена по поводу его путешествия в штаб-квартиру фюрера. Очевидный, казалось бы, смысл этой истории — продемонстрировать трудности, с которыми он столкнулся бы при попытке покушения на Гиммлера или Гитлера. Но после войны никто и не стал бы предполагать, что Морген имел возможность совершить покушение на эти две тщательно охраняемые персоны. А все эти детали — особый поезд, луг, на котором пасутся коровы, — отношения к делу не имеют.

В то время как Морген описывает очевидное в том, что касается его служебных полномочий или его возможности совершить покушение, доводы против его бегства в Швейцарию выглядят совсем неубедительно. И тут особенно поражает несоответствие между смертью миллионов, с одной стороны, и жертвами, принесенными родителями ради образования сына, — с другой.

Далее следует предположение Моргена о том, что сообщение миру об «окончательном решении» привело бы к усилению военной пропаганды против Германии. Военная пропаганда действительно беспокоила Моргена: он написал книгу о ней как о причине войны. Но, поскольку «окончательное решение еврейского вопроса» было реальным и не поддающимся преувеличению, всю последующую информационную кампанию невозможно было бы воспринимать как всего лишь пропаганду.

Ключевой пассаж во франкфуртском выступлении Моргена — это пункт о «возможном способе преследования». Морген использует это выражение неоднократно, всегда с одним и тем же значением[378]. Он заявляет, что, осознав невозможность судебного преследования за убийство миллионов, он попытался воспрепятствовать этому, преследуя за менее значительные преступления, «совершать которые не приказывали», или, как он иногда говорил, за «незаконные убийства».

Морген уже объяснял эту тактику в Нюрнберге[379]:

Я увидел способ, открытый мне правосудием, то есть удаление лидеров и важных элементов из этой смертоносной системы при помощи средств, предлагаемых самой системой. Я не мог делать это в отношении убийств, происходивших по приказу главы государства, но я мог делать это в отношении убийств, совершенных вне этого приказа или даже вопреки этому приказу, или в отношении других тяжких преступлений. Поэтому я умышленно начал преследовать этих людей, и это могло бы привести к сотрясению системы и к ее окончательному краху.

«Убийства вне этого приказа» включали преступления, совершенные в Бухенвальде Вальдемаром Ховеном и Мартином Зоммером, которые Морген уже расследовал в ноябре 1943 г., когда увидел, как происходят массовые убийства в Освенциме.

Поэтому Морген пытался добиться больших полномочий и более действенных инструментов преследования преступников. Раньше он уже подавал Гиммлеру ходатайство о создании специального суда (Gericht zur besonderen Verwendung) для борьбы с коррупций в концентрационных лагерях. Теперь, 9 декабря 1943 г., он предложил учредить специальный суд, который не ограничивался бы финансовой коррупцией, поскольку хотел преследовать и за убийства тоже[380].

Следующей целью Моргена стал Одило Глобочник[381], начальник СС и полиции округа Люблин. Именно Глобочник получил приказ об «окончательном решении еврейского вопроса» от Гиммлера и передал его Кристиану Вирту, который затем надзирал за центрами уничтожения операции «Рейнхард». Эти центры прекратили свою деятельность в конце лета и начале осени 1943 г., после того как были убиты 1,7 миллиона евреев и Глобочник вместе со своей командой получил новое назначение — в Триест, где он стал начальником СС и полиции Адриатического побережья.

Неясно, что о деятельности Глобочника было уже известно Моргену. В Люблине он видел остатки ценностей, принадлежавших жертвам, и описи, составлявшиеся для того, чтобы Глобочник передал их Гиммлеру. Как он сказал после войны, любой, увидевший эти ценности, понял бы, что они не были «просто вещами»[382]. У него могли быть и другие основания для подозрений, возникшие, вероятно, после разговора с Виртом в Люблине, что Вирт и Глобочник были причастны к массовым убийствам.

И вот в начале 1944 г. Морген прилетел в Триест, чтобы встретиться с Глобочником. Они проговорили всю ночь[383].

Он поведал мне историю своей жизни и рассказал среди прочего, как провел для рейхсфюрера операцию «Рейнхард». […] Из этого я понял, что, поскольку эти убийства совершались по приказу, с точки зрения национал-социалистического права они были законными, а поэтому в данном случае руки у меня были связаны. В результате я направил усилия на поиски другого выхода.

Морген узнал то, что понял еще в Освенциме: целью этой операции были массовые убийства, а приказ о ней отдали Гиммлер и Гитлер, и операция проводилась в гораздо более крупных масштабах, так как в ней участвовали по крайней мере еще три центра уничтожения. Кроме того, он получил подтверждение того, что все эти операции не подлежали судебному преследованию.

Единственным центром, работе которого Морген еще мог помешать, был Освенцим, и поэтому он взялся за Максимилиана Грабнера, начальника гестапо в Освенциме. По приказу Грабнера были расстреляны более 2000 заключенных — только для того, чтобы периодически освобождать штрафной изолятор, когда он переполнялся[384]. Как обычно, эти убийства прикрывались фиктивными медицинскими свидетельствами.

Грабнера судили осенью 1944 г. под председательством эсэсовского судьи Вернера Хансена. В 1964 г. Хансен свидетельствовал на Освенцимском процессе во Франкфурте, подтвердив показания Моргена о причине судебного преследования Грабнера[385]:

Перед открытием и проведением суда над Грабнером доктор Морген, который руководил следствием и выдвинул обвинения, сообщил мне, что основанием для этого обвинения в убийстве были массовые убийства в Освенциме. Он проинформировал меня о том, что заключенных эшелонами доставляли в Освенцим […] с единственной целью убить их. В то же время доктор Морген сказал мне, что происходило это явно по приказу высшего руководства государства. Оставалось неясным, отдавал ли эти приказы сам Гитлер или кто-то еще. Было очевидно, что эти, с позволения сказать, акции происходили вне судебной власти. Для суда — будь то военный суд, или суд СС и полиции, или суд общей юрисдикции — было бы абсолютно невозможно начать следствие с целью выдвинуть обвинения против высших руководителей государства. […] Возможности судебной власти были, конечно, ограниченны. Обвинение Грабнера, по моему мнению, было пределом того, что была в состоянии сделать судебная система СС.

Когда один из франкфуртских судей попросил Хансена сообщить, что именно Морген рассказал ему о массовых убийствах, и описать душевное состояние Моргена, Хансен сказал следующее[386]:

Я вижу это так, как если бы это было вчера. И я до сих пор помню, где я сидел и где стоял доктор Морген. […] И доктор Морген рассказал мне об этих массовых убийствах, и был потрясен, и испытывал отвращение к этим мерам, которые принимались высшими чиновниками. И он сказал, что нашей задачей должно быть — насколько это в наших силах — сдерживать это и судить за то, за что мы еще можем.

На том же суде помощник Моргена Герхард Вибек свидетельствовал, что, когда Морген показал ему обвинительные заключения в отношении нескольких членов СС в связи с коррупцией, он с удивлением увидел также упоминания об отравлении газом[387].

На вопрос о том, как преследование за отдельные преступления могло сдерживать массовое истребление, а тем более привести к краху всей системы, Морген дал разъяснение[388]:

Ожидалось, что преступники будут ссылаться на приказы свыше, отданные также и по поводу этих отдельных преступлений. Это произошло; затем суд СС на основе материалов, которые я предоставил, обратился к высшим руководителям правительства и официально спросил: «Вы давали приказ на эти убийства? Разве юридический факт убийства больше не является для вас действительным? Каковы общие распоряжения, действующие относительно этих убийств?»

Здесь Морген предполагает, что преследования за убийства в ограниченных масштабах влекут за собой вопросы: совершались ли они по приказам свыше? Согласно его плану, такие вопросы должны были дойти до вопроса об «общих распоряжениях» относительно убийств: «Тогда руководителям государства пришлось бы либо отречься от преступников и, в конечном счете, передать их в наши руки за совершение массовых убийств, либо дело дошло бы до внешней приостановки деятельности всей судебной системы»[389]. Иными словам, расследования «незаконных убийств» заставили бы высших чиновников ответить за массовые истребления: в результате они либо были бы, подобно Хёссу, преданы эсэсовскому суду, либо в случае признания массовых убийств привели бы к краху системы правопорядка.

По словам Моргена, такая тактика давала результат[390]:

…непосредственный эффект судебного расследования заключался в том, что во всех концентрационных лагерях убийства заключенных путем так называемой эвтаназии немедленно прекратились, поскольку ни один врач не мог быть уверен, что его не арестуют с минуты на минуту. Все помнили пример врача из Бухенвальда. Я убежден, что благодаря этому вмешательству и действию были спасены жизни тысяч заключенных.

Пока все шло нормально. Но теперь Морген стал говорить о том, что воображаемый вызов «окончательному решению» действительно был брошен и эта борьба прекратилась только с поражением Германии в 1945 г.:

Как я и ожидал, в ходе суда в Веймаре над Кохом и Грабнером [осенью 1944 г.] эта проблема обострилась: разбирательство было приостановлено, и те вопросы, которые я упомянул раньше, судебная система СС публично и официально задала Главному управлению имперской безопасности. С этой целью туда направили судью, который должен был выяснить, отдавались ли такие приказы. Я слышал, что результат был отрицательным. Поэтому было решено предпринять непосредственные шаги против Хёсса, но тем временем фронт продвинулся, Освенцим был занят, и судье, которого туда направили, пришлось остановиться в самом начале своего бесплодного расследования, а в январе 1945 г. началась полная дезорганизация, что сделало дальнейшее судебное преследование невозможным.

Здесь Морген прав: Грабнер защищался на суде, ссылаясь на отданные свыше приказы о совершенных им убийствах. Затем суд был приостановлен для поиска соответствующих документов[391]. Никаких приказов не обнаружилось, но суд не был возобновлен. Во всяком случае на Освенцимском процессе это подтвердил судья Хансен, который был председателем суда над Грабнером. А далее Морген дает понять, что, как он и предвидел, отсутствие приказов свыше привело преступников, виновных в массовых убийствах, под юрисдикцию суда, и таким образом могли быть предприняты «непосредственные шаги» против Рудольфа Хёсса. Шаги против Хёсса действительно были предприняты, но они не нацеливались непосредственно на его роль в массовых истреблениях, как внушает здесь Морген. Он так никогда и не смог обвинить тех, кто реализовывал «окончательное решение», именно в этом, первичном преступлении.

Объяснение Моргеном своей тактики заканчивается заявлением, будто он сорвал операцию «Рейнхард»:

Система убийств подверглась сильному потрясению; примечательно, что во время моего второго визита в Люблин, вскоре после первого приезда к комиссару уголовной полиции Вирту, я его там не нашел. Я узнал, что Вирт неожиданно получил приказ полностью ликвидировать все свои лагеря уничтожения. Его со всей командой направили в Истрию охранять улицы, а в мае 1944 г. он был убит. Узнав, что Вирт и его команда покинули Люблин, я немедленно вылетел туда, чтобы выяснить, не собирается ли он продолжить свою деятельность где-то в другом месте, но оказалось, что это не так.

Эта часть показаний Моргена в Нюрнберге звучит нелепо. Вирт покинул Люблин и направился в Триест в сентябре 1943 г., закончив демонтаж своих лагерей. Морген не обвинял Коха и Грабнера ранее весны и лета 1944 г. — к тому времени Вирт был убит. Поэтому Морген знал, что проводимые им уголовные преследования не имели отношения к закрытию лагерей операции «Рейнхард»[392]. Однако он уже сообщил, что узнал об «окончательном решении еврейского вопроса» из первого разговора с Виртом, и поэтому старался представить свои расследования как реакцию, причем эффективную, на эту программу, тогда как в действительности он мог повлиять только на массовые убийства в газовых камерах, совершавшиеся летом 1944 г. в Освенциме-Биркенау, но как раз на них его действия видимого влияния не оказали.

Другим способом, которым Морген пытался остановить массовое истребление, при том что он был бессилен преследовать за него в судебном порядке, заключался в привлечении внимания руководства, которое могло бы убедить Гитлера изменить курс[393]:

Гитлера следовало заставить отменить свои приказы. В сложившихся обстоятельствах это мог сделать только Гиммлер как министр внутренних дел и полиции. Я думал в то время, что должен добиться встречи с Гиммлером через начальников департаментов и дать ему понять, […] что такими методами государство вели прямиком в пропасть. Поэтому я встретился со своим непосредственным начальником, шефом криминальной полиции обергруппенфюрером СС Небе; затем я обратился к начальнику Главного судебного управления СС, обергруппенфюреру СС Брайтхаупту. Я обращался к Кальтенбруннеру, и к шефу гестапо, группенфюреру Мюллеру, и к обергруппенфюреру Полю из Главного административно-хозяйственного управления, и к начальнику медицинской службы СС доктору Гравицу.

Тут Морген приводит список офицеров, имевших доступ к Гиммлеру. Генрих Мюллер как шеф тайной полиции (гестапо) и Артур Небе как шеф криминальной полиции (крипо) подчинялись Эрнсту Кальтенбруннеру, шефу Главного управления имперской безопасности (РСХА). Организация Освальда Поля, Главное административно-хозяйственное управление (ВФХА), ведала концентрационными лагерями. Кальтенбруннер и Поль были подотчетны Генриху Гиммлеру, а Эрнст-Роберт Гравиц, главный врач нацистского режима, посоветовал Гиммлеру использовать в лагерях газ. Следовательно, каждый из этих чиновников действительно мог обратиться к Гиммлеру, имевшему доступ к Гитлеру. Наконец, Франц Брайтхаупт был шефом Главного судебного управления СС в Мюнхене, то есть начальником Моргена.

Морген неоднократно говорит о встречах с этими лицами. К несчастью, контекст этих встреч не дает четкого представления об их количестве и не позволяет понять, обсуждались ли на них «законные» или «незаконные» убийства либо, возможно, и те и другие.

Известно по крайней мере об одной встрече, но при этом ее добился не Морген, а, напротив, он сам был вызван Мюллером из-за преследования Грабнера, человека Мюллера в Освенциме[394].

…Поэтому я немедленно арестовал Грабнера, после чего был вызван с отчетом к шефу гестапо, группенфюреру СС Мюллеру, в Главное управление имперской безопасности.

Как только я вошел, Мюллер начал кричать: что я себе позволяю, я ничего не понимаю в делах государственной полиции, и так далее в том же тоне. Я пытался сохранять спокойствие и сказал ему примерно следующее: «Группенфюрер, я не офицер гестапо, а судья СС, присягнувший закону. В конце концов, мы живем в правовом государстве, и есть границы, которые должно соблюдать даже гестапо». Мюллер стал белым как мел. Он вскочил и закричал на меня: как я смею разговаривать с ним в таком тоне, он генерал Ваффен-СС, а я — кто я такой? Простой оберштурмфюрер… Он мне покажет, а ну-ка выйти вон! И он в буквальном смысле вышвырнул меня за дверь.

Я стоял там, в большом, пустом, бесконечном коридоре здания — бывшего музея Карла-Фридриха, кажется, — и был убежден, что этот человек в своей ненависти, в ярости уже вызвал охрану. Каждый, кто хотел войти, должен был заполнить пропуск посетителя на свое имя и сдать его на выходе. Я был уверен, что, когда я пойду обратно, меня арестуют и я сгину в подвале. Я [пауза] обдумал свою ситуацию и сказал себе: ты должен любой ценой изменить мнение группенфюрера Мюллера. Как это ни ужасно, как это ни сложно для тебя, ты должен вернуться в логово льва. В любом случае ты должен попытаться. И после того как я это обдумал — прошло, наверное, пять-десять минут, — я снова вошел в его приемную и сказал, что должен передать группенфюреру еще одно важное сообщение. «Я могу войти?»

К моему удивлению, дверь открылась, и [там был] Мюллер, который за это время тоже остыл. Я извинился за свое невоенное поведение и сказал ему: «Группенфюрер, на самом деле я пришел, чтобы спросить вашего совета и инструкций по поводу нынешнего следствия». И тут Мюллер внезапно преобразился. Он тут же сказал: «Пожалуйста, я к вашим услугам. Садитесь, Морген». Я сказал ему: «Группенфюрер, ведь в личном деле каждого коменданта концентрационного лагеря или начальника политического [то есть относящегося к гестапо] отдела в концлагере есть копия подписанной им декларации, гласящей, что решение о жизни врага государства принимает фюрер?»[395] «Да, — сказал он, — это верно». Я сказал: «Не правда ли, верно также предположить, что власть доверена вам как шефу государственной тайной полиции [гестапо], а не кому-то другому». Он сказал: «Действительно, это так». Тогда я сказал: «Но что бы вы подумали, если бы какой-то ваш подчиненный убивал заключенных, не докладывая вам об этом, по собственной инициативе, на свое усмотрение?» — «Но это невозможно, такого не бывает». Тогда я сказал ему: «Видите ли, группенфюрер, именно так подчиненные пренебрегают вашей властью в концентрационных лагерях. Именно это сделал унтерштурмфюрер Грабнер, и как раз поэтому я его арестовал». Он сказал: «Но это другое дело. Я этого сразу не увидел».

Морген искусно предотвращает вмешательство Мюллера, подав преступления Грабнера как вызов его, Мюллера, власти[396]. Тем не менее этими преступлениями были «незаконные» убийства, тогда как в Нюрнберге Морген говорит, что он обращался к Мюллеру, в частности, по поводу массового истребления в газовых камерах.

Эти противоречия, возможно, могут быть в какой-то степени согласованы, о чем свидетельствуют показания Моргена на менее значительном процессе по военным преступлениям — против Освальда Поля[397].

В: Свидетель, вы знали, что Мюллер был вторым по рангу и значимости после Гиммлера среди причастных к истреблению евреев. Вы говорили с Мюллером?

О: Да, говорил. […]

В: Он был удивлен, когда вы сказали ему, что знаете об уничтожении евреев?

О: Обергруппенфюрер Мюллер был удивлен, когда узнал о незаконных убийствах в концентрационных лагерях, а именно о действиях, совершенных в концентрационных лагерях вопреки закону, и он был также удивлен масштабом преступлений, но его совсем не удивило то, что это было истребление евреев, что это было [sic] бесчеловечное обращение по приказу, и он иронически сказал мне: «Почему бы вам не арестовать меня?»

Похоже, и «незаконные», и «законные» убийства обсуждались в одной и той же беседе.

Во время свидетельского выступления на суде по делу Поля Моргена спросили, обращался ли он также к Хорсту Бендеру, эсэсовскому судье, который обеспечивал контакт Гиммлера с Главным судебным управлением СС[398].

В: Свидетель, вы когда-нибудь говорили с судьей Бендером, который был старшим судьей рейхсфюрера СС, об этом деле? И какое впечатление у вас тогда сложилось? Он что-нибудь знал об этом?

О: У меня осталось впечатление, во всяком случае тогда я так подумал, что он крайне удивился этому. Конечно, я рассказал ему. Я рассказал оберфюреру Бендеру, потому что он был судьей, который докладывал рейхсфюреру СС лично, а также консультировал его. Я рассказал об этом также шефу Главного судебного управления СС, обергруппенфюреру Брайтхаупту. Я могу свидетельствовать под присягой, что они оба пришли в ужас, узнав о таких вещах. Мне приходилось много чего изучать, и я был достаточно хорошо знаком с международным правом и с принципами права, существовавшими во всех правовых государствах, и именно поэтому у меня не осталось сомнений в том, что, если государство совершило такие преступления, они будут иметь для самого государства страшные, чудовищные последствия. И я убежден в том, что в результате моих расследований я смог [показать] на конкретных примерах, что служащие, которых привлекали к этой кровавой практике, стали абсолютными преступниками. Они полностью разложились.

Из этого фрагмента ясно, что Морген говорит о государственном преступлении массового уничтожения.

Таким образом, пытался ли Морген дать задний ход приказу Гитлера или нет, он докладывал о массовом уничтожении начальству, прежде всего высокопоставленным юристам, в надежде на то, что они увидят в нем военное преступление согласно международному праву.

Международным правом, на которое Морген мог ссылаться в этих беседах, была Гаагская конвенция 1907 г. Тогда она еще не включала понятие «преступления против человечности», которое позднее стало основой для преследования за нацистские злодеяния, но она содержала предшествующую формулировку. Преамбула Гаагской конвенции говорит о «законах человечности» как о «принципах права наций» на защиту воюющих сторон и гражданского населения во время войны. Она утверждает, что эти принципы должны соблюдаться, «пока не будет издан более полный кодекс законов войны»[399].

Тем не менее до Нюрнбергского процесса многие юристы сомневались в том, что законы человечности представляют нечто большее, чем «позитивную мораль», и, следовательно, что они смогут гарантировать судебные преследования и наказания. Только когда нацистские преступники предстали перед судом и были осуждены за «преступления против человечности», законы человечности получили силу права[400].

Должно быть, Морген осознавал, что массовые убийства нарушают законы человечности, нарушая тем самым Гаагскую конвенцию. Но чего он мог ожидать, приводя своему начальству ссылки на международное право в 1944 г., когда нацистская Германия открыто нарушала международное право уже годами? Ответ заключается в том, что целью Моргена было не предупреждение Бендера и Брайтхаупта о незаконности как таковой. «Страшные, чудовищные последствия», о которых он их предупреждал, заключались в том, что преступники холокоста были коррумпированы до степени «полного разложения». С этой точки зрения он пытался произвести впечатление на Гравица, говоря об «эпидемии коррупции, озверении людей»[401].

В этих протестах Морген говорил на языке, который понимало его начальство. Гиммлер сам осознавал опасность озверения. В речи перед офицерами СС 6 октября 1943 г. он заявил[402]:

Нужно было принять сложное решение о том, чтобы этот народ исчез с лица земли. Для организации, которая должна была решить эту задачу, она стала самой сложной из всех когда-либо перед ней стоявших. Это было сделано, надеюсь, я могу так сказать, без ущерба для разума и духа наших людей и наших руководящих кадров. […] Путь между имевшимися возможностями — стать злобным, бессердечным и перестать уважать человеческую жизнь либо стать мягким и потерять контроль над собой вплоть до нервного срыва — этот путь между Сциллой и Харибдой чудовищно узок.

В речи, произнесенной двумя днями раньше, Гиммлер выразил уверенность в том, что СС успешно прошли этот путь[403]:

Большинство из вас знают, что это такое, когда перед вами лежат в ряд 100, или 500, или 1000 трупов. Суметь стойко выдержать это и — не считая отдельных случаев проявления человеческой слабости — сохранить достоинство [anständig] — именно это закалило нас, и это славная страница, о которой не говорится и никогда не будет сказано.

Эти речи были произнесены незадолго до того, как Морген узнал об операции «Праздник урожая» и нанес свой важный визит в Освенцим. Таким образом, те проблемы, о которых он впоследствии предупреждал Бендера, Брайтхаупта и Гравица, уже попали в поле зрения эсэсовских лидеров. В отличие от Гиммлера, Морген отрицал возможность совершения массовых убийств «без ущерба для разума и духа». Он видел, что на самом деле массовые убийства разлагающе действуют на государство в целом, подрывают его моральные устои и ведут в пропасть. Однако, разговаривая со своим начальством, он подчеркивал угрозу эсэсовским добродетелям.

Как мы увидим, стратегия Моргена по срыву «окончательного решения еврейского вопроса» не была успешной. Никто к нему не прислушался, а главные ответчики предстали перед судом только тогда, когда газовые камеры уже прекратили свою работу.

15. Адольф Эйхман

В поисках ответственных за «окончательное решение» Морген наконец обратил внимание на Адольфа Эйхмана: тот играл важнейшую роль в организации доставки жертв в центры истребления. В своих нюрнбергских показаниях Морген вспоминает такой эпизод[404]:

Я подал в берлинский суд СС ходатайство о проведении следствия в отношении Эйхмана на основе собранных мной улик[405]. Поэтому берлинский суд СС представил шефу Главного управления имперской безопасности обергруппенфюреру СС Кальтенбруннеру как высшему судье ордер на арест Эйхмана.

Д-р Бахман сообщил мне, что это представление привело к драматическим сценам[406].

Кальтенбруннер немедленно вызвал Мюллера, и судье сказали, что вопрос об аресте ни в коем случае не будет рассмотрен, поскольку Эйхман выполняет специальное тайное задание чрезвычайной важности, порученное ему фюрером.

По свидетельству Моргена, эти события произошли в середине 1944 г. В 1961 г. этот эпизод всплыл в ходе суда над Эйхманом в Иерусалиме. Генеральный прокурор Израиля сообщил: «У нас даже есть подлинный ордер на арест»[407]. К сожалению, ордер не сохранился. Все, чем мы располагаем, — свидетельство Эйхмана, приведенное ниже[408].

О: Все это произошло не в 1944-м, а в 1943 г. В 1943 г. ко мне в отдел пришли два человека из криминальной полиции. Они спросили о мешочке с бриллиантами или другими драгоценными камнями, и я сказал им, что да, я кое-что об этом знал, но сейчас уже не могу припомнить. А затем эти полицейские ушли. Спустя несколько месяцев мне сообщили, что я должен явиться в берлинский суд СС и полиции. Я пришел туда поздно вечером, поскольку подумал, что они хотят получить от меня какую-то информацию, но вместо этого меня допросил судья по фамилии Бауман или Баумгартен. Дело касалось того, что случилось с драгоценными камнями. И после того как я дал там показания, что раньше знал что-то об этом деле, но теперь не мог припомнить, меня допросили, и сержант полиции, который там присутствовал, составил протокол.

В: И результатом было то, что это обвинение оказалось безосновательным?

О: Результатом было то, что, когда я вернулся, я дал распоряжение начальнику своей канцелярии, и он и его команда всю ночь просматривали дела и нашли письмо Мюллера Глюксу, где […] я забыл сегодня […] Мюллер сообщал Глюксу, что в сейфе штаба Главного управления имперской безопасности в Берлине хранился мешочек с драгоценными камнями. И это письмо, которое относилось к периоду, когда работал мой предшественник — по фамилии Лишка, — каким-то образом попало ко мне, когда я возглавил отдел; так я и вспомнил об этом деле с драгоценными камнями и бриллиантами. Я рассказал о том, что делал, и на этом все.

Я передал это письмо своему начальнику группенфюреру Мюллеру, рассказав ему о следственных действиях предыдущего дня, и затем, позднее, я узнал, что судья Бауман подал ходатайство о моем аресте моему судебному начальнику, Кальтенбруннеру, и получил отказ. В полицейском суде со мной обращались очень грубо. Для персонала моего отдела, пока это письмо не было найдено, все это было большой неприятностью, поскольку это являлось, в конце концов, уголовным делом, и поэтому я попросил, чтобы этот судья Бауман или Баумгартен извинился передо мной в присутствии сотрудников моего отдела. И этот человек пришел и извинился передо мной за обращение, которому я подвергся.

Версии Эйхмана и Моргена совпадают во многих деталях. Хотя Эйхман не может вспомнить фамилию судьи точно, его предположения очень близки к фамилии Бахман, приведенной Моргеном. Морген говорил, что попытка арестовать Эйхмана была предпринята в середине 1944 г., а Эйхман заявил, что первые запросы поступили в 1943 г., а ордер на арест «спустя несколько месяцев» — другое сходство. Как и Морген, Эйхман вспоминает, что арест был отменен Кальтенбруннером. А извинения, которые в воспоминаниях Эйхмана он вытянул из судьи, выглядят как одна из «драматических сцен», о которых позднее рассказали Моргену.

Приведенное Эйхманом описание обвинений в целом невнятно: все, что мы можем сказать, это то, что в них фигурировал мешочек с бриллиантами. Но ведь это как раз было по профилю Моргена — его уполномочили расследовать именно такие мелкие преступления, и, именно расследуя их, он, согласно своим послевоенным свидетельствам, пытался помешать «окончательному решению еврейского вопроса». Судя по сообщению Эйхмана, бриллианты были нераскрытым преступлением, относившимся ко времени работы его предшественника. Извлечь это дело из небытия и связать его с Эйхманом было натяжкой, но именно так, по словам Моргена, он и действовал, чтобы помешать массовым убийствам.

Для преследования Эйхмана Морген обратился в эсэсовский суд в Берлине, поскольку ему самому не хватало для этого полномочий. Поручением, которое он получил от Гиммлера, было расследование преступлений в концентрационных лагерях, тогда как зона ответственности Эйхмана заканчивалась на железнодорожных станциях, где депортированных собирали для отправки на поездах в гетто и лагеря. Почему Морген вышел так далеко за пределы своих полномочий?

Связующим звеном стал Будапешт. В середине 1944 г., когда Морген обратился в суд СС, Эйхман работал в Будапеште, отправляя венгерских евреев в Освенцим. Он прибыл со своей командой в Венгрию 19 марта 1944 г., сразу после вторжения немецких войск, и оставался в Будапеште до Рождества[409]. Большая часть депортированных, количеством свыше 400 000 человек, были отправлены в Освенцим в течение 10 недель, начиная с конца апреля. Две трети из них сразу по поступлении погибли в газовых камерах[410].

Работа Эйхмана в Венгрии заставляла его посещать Освенцим, чтобы соразмерять поток депортированных и вместимость лагеря — точнее, вместимость газовых камер[411]. Поскольку депортации проводились с конца апреля до начала июля, визиты Эйхмана могли совпадать с расследованиями, которые проводил в лагере Морген, включая, например, допрос адъютанта коменданта в мае[412]. Так что пути Моргена и Эйхмана вполне могли пересечься.

Более того, Морген получил новое задание, которое затрагивало сферу деятельности Эйхмана. В письме от 16 июня 1944 г. он сообщал о большом объеме заведенных дел и добавлял: «Я должен получить от рейхсфюрера СС еще один объект расследования между Венгрией и Освенцимом»[413]. Он также просил себе помощника для проведения предварительных расследований по предстоящим делам.

Морген съездил в Венгрию, но его визит не оказался плодотворным[414]. В послевоенных показаниях он говорил, что едва ли что-то может вспомнить о тех двух днях, которые провел в Будапеште в начале лета 1944 г. Согласно его объяснениям, он хотел допросить Эйхмана по поводу незаконного присвоения «дорогих часов, других ценностей и содержимого сейфа в Берлине», описание которого соответствует показаниям Эйхмана, данным в 1961 г. в Иерусалиме[415]. Попытка Моргена допросить Эйхмана оказалась неудачной[416]. Прибыв в Будапешт, он нашел штаб начальника СС и полиции Отто Винкельмана «в состоянии, близком к хаосу», то ли из-за приближения фронта, то ли из-за того, что на Винкельмана было совершено покушение, — Морген не мог вспомнить. Поскольку адъютант Винкельмана не сообщал о его местонахождении, Морген счел дальнейшее пребывание в Будапеште нецелесообразным и вылетел обратно в Германию.

Намерение Моргена допросить Эйхмана не соответствовало официальной цели его визита, которая заключалась в расследовании коррупции среди эсэсовцев и венгерских полицейских, о чем распорядился лично Гиммлер. Возникли подозрения, что эсэсовцы, сопровождавшие депортированных евреев, грабили их, а затем совершали незаконные валютные операции. По словам Моргена, эти расследования ни к чему не привели, поскольку депортации приостановились, а эсэсовцы получили другие назначения[417].

Работа Моргена в Венгрии принесла ему немало головной боли после войны. В декабре 1945 г. его бывший начальник, эсэсовский судья Курт Миттельштедт, под присягой дал показание, обвинявшее Моргена в том, что тот изготовил листовку, призывавшую венгерских евреев забирать свои ценности с собой в Германию. Текст листовки Миттельштедт пересказал следующим образом[418]:

Еврейские мужчины и женщины! Не бойтесь, в Германии с вами ничего не случится. Там вы будете работать, потому что Германия нуждается в рабочих руках каждого мужчины и каждой женщины. Не бросайте свое добро, не отдавайте его венгерским полицейским, но забирайте с собой в Германию. Оно понадобится вам там.

Миттельштедт заявляет, что такую листовку ему показал Гюнтер Райнеке, начальник отдела правовых вопросов Главного судебного управления СС, летом 1944 г.

В начале 1950-х гг. Морген оказался под следствием по подозрению в причастности к убийствам венгерских евреев. Один из его бывших помощников, Герхард Вибек, представил письменное свидетельство о том, что сигнальный экземпляр листовки был показан в 1944 г. Освальду Полю[419]. Вибек допускал, что депортированные евреи прибывали в Освенцим с пустыми руками, оставляя рейх без добычи. Листовка, предположительно, была попыткой Моргена восстановить приток ценностей.

В показаниях 1954 г. в связи со следствием против Моргена Миттельштедт отказался от своего свидетельства 1945 г., заявив, что он не знает, была ли издана такая листовка[420]. Райнеке в своих показаниях утверждал, что он предотвращал публикации любых призывов к депортируемым, которые могли бы создать «за границей нежелательное впечатление», будто Германия нуждается в еврейских рабочих[421].

В своих показаниях по этому делу Морген категорически отрицал, что он писал какую-либо листовку[422]. По его словам, перед ним, вероятно, стоял вопрос, как защитить депортированных от вымогательств со стороны их охраны, и он согласился бы, чтобы их информировали об их правах. Он также утверждал, что указывал на «главную причину таких правонарушений, а именно на бесправие заключенных и их чувство беспомощности перед лицом любого произвола»[423]. Возможно, говорил Морген, он делился такими соображениями в докладах начальнику Главного судебного управления СС, но он мог сделать это только в порядке «отчетной деятельности», поскольку эсэсовский суд не имел никакого отношения к депортации евреев[424]. «Что касается абсурдного утверждения, будто я когда-либо планировал при помощи листовок самовольно сообщать евреям в отдаленных гетто об их эвакуации и призывать их взять с собой как можно больше драгоценностей и дорогих вещей, — на это я могу ответить только улыбкой»[425].

Дело против Моргена было прекращено в мае 1955 г. министерством юстиции земли Баден-Вюртемберг. Министерство постановило, что доказательств публикации листовки не имеется и «нет указаний […] что обвиняемый доктор Морген намеревался содействовать убийству венгерских евреев, имея преступные намерения»[426]. Не такое уж и громкое оправдание.

Следствие по делу Моргена было возобновлено в 1970 г. и окончательно закрыто в 1972 г. с формулировкой о необоснованности обвинений[427]. На самом деле их неправдоподобность была очевидна. Морген был судьей и следователем, а не инкассатором. Если бы он был причастен к захвату еврейской собственности в пользу рейха, его причастность заключалась бы в преследованиях офицеров СС, которые ее присваивали. Пропаганда не была его ремеслом. Летом 1944 г. Морген уже завершил отчет, обвинявший коменданта Бухенвальда в невозвращении еврейским заключенным их личной собственности после освобождения, и пытался арестовать Эйхмана. Для Моргена было бы крайне нехарактерно призывать депортируемых евреев забирать с собой ценности, чтобы их отняли в Освенциме.

Как выясняется, и Миттельштедт, и Вибек находились в плохих отношениях с Моргеном[428]. Показания, данные Вибеком под присягой, напоминают о бывших офицерах СС, которые пытались завоевать доверие американских судей, при необходимости дискредитируя друг друга. Обвинения против Моргена должны рассматриваться в этом свете.

Мы ничего не знаем о судебных преследованиях, начатых по результатам визита Моргена в Венгрию. Нам известно только, что во время венгерской депортации, когда Морген и Эйхман бывали в Освенциме, Морген пытался побудить эсэсовский суд арестовать Эйхмана не за коррупцию в Венгрии, а за историю с мешочком бриллиантов, произошедшую в 1943 г. или раньше.

Самую правдоподобную интерпретацию этих событий представил после войны сам Морген: будучи не в состоянии предъявить обвинение в совершении массовых убийств, он пытался остановить виновных, преследуя их за менее значительные преступления. Морген мог только «кусать Эйхмана за пятки», но никакие другие «пятки» не были более привлекательны для следователя, намеревавшегося помешать «окончательному решению еврейского вопроса».

16. Веймарские процессы

Осенью 1943 г. Морген создал в Освенциме следственную комиссию. Затем он возбудил расследование против Максимилиана Грабнера, начальника гестапо в Освенциме, который подозревался в том, что убил около 2000 узников в изоляторе лагеря. Грабнера судил специальный суд (Gericht zur besonderen Verwendung, ZbV), который Гиммлер учредил в судебной системе СС по настоятельной просьбе Моргена. Примечательно, что идея создания этого суда принадлежала именно Конраду Моргену.

Ранее Морген убедил Гиммлера учредить суд ZbV для рассмотрения дел о коррупции в концентрационных лагерях[429]. После визита в Освенцим Морген порекомендовал создать еще один суд ZbV с более широкой сферой полномочий[430], не ограничивающейся финансовой коррупцией. Морген хотел преследовать за убийства и поэтому нуждался в таком суде. Суд должен был дислоцироваться вместе с Главным судебным управлением СС в Мюнхене, дабы не испытывать влияния ненадежных местных судей СС.

Почему Гиммлер согласился учредить этот суд, остается неясным, но мы можем предположить, что здесь сыграли роль идеологические соображения. Сопроводительное письмо Моргена, направленное в аппарат Гиммлера, содержало упоминание о том, что армия и люфтваффе уже имеют общие суды ZbV, уставы которых могут послужить образцами для СС. Поскольку считалось, что СС придерживаются более высоких моральных стандартов, чем эти организации, Гиммлер вряд ли мог отказаться привести систему внутренней дисциплины СС в соответствие с другими подобными системами.

Общий суд ZbV был создан в мае 1944 г., но Гиммлер не предоставил Моргену свободу действий. Он приказал не открывать новые следственные дела: Морген должен был разобраться с уже существующими[431]. Судья сумел обойти этот приказ, сказав, что новые дела необходимы для завершения дела Коха, но на это Гиммлер заявил, что должно быть решено само дело Коха. Все, чего Гиммлер в действительности хотел, по мнению Моргена, это «встать перед болтающимися ногами Коха и произнести душераздирающую речь» перед собранием комендантов концлагерей, «ночью, при свете костра», так, чтобы они признались в своих преступлениях: «Вот что было на уме у Гиммлера, этого романтика»[432].

Морген преуспел в продолжении расследований, но не без дальнейшего сопротивления. Его главным врагом был Освальд Поль, ведавший в качестве начальника Главного административно-хозяйственного управления СС концентрационными лагерями. Впервые Морген столкнулся с Полем в 1941 г., когда служил в Кракове. Там Морген собрал свидетельства против адъютанта Поля и отослал дело в Главное судебное управление СС. Тогда Поль откомандировал своего юрисконсульта Курта Шмидт-Клевенова присматривать за Моргеном, одновременно делая громогласные заявления, будто Морген «катается в грязи и обливает ею других». Излагая это дело Корпусу контрразведки, Морген иронически заметил: «Это было началом моих сердечных отношения с Полем»[433].

По словам Моргена, Поль присылал Гиммлеру одну жалобу на него за другой. В 1944 г. «он оскорблял меня, очернял, угрожал мне, продолжал подавать серьезные жалобы на меня и моих старших офицеров, искажал подробности преступлений, будоражил местных герихтсгерров и комендантов», а также оказывал давление на службу безопасности и криминальную полицию[434]. Наконец, летом 1944 г. Поль дал всем комендантам концлагерей указание, по которому ни один судья СС не мог быть допущен в лагерь без выданного лично им пропуска[435].

Позицию Поля разделял шеф гестапо Мюллер. Вместе со своим начальником Кальтенбруннером он явился к Гиммлеру, чтобы поговорить о Моргене[436]:

«Этот человек проделал выдающуюся работу, многое прояснил, добился колоссального успеха. Но теперь справедливость восторжествовала. Продолжение любой следственной деятельности в концентрационных лагерях станет причиной беспорядков. Поддержание дисциплины среди заключенных окажется под угрозой. Я не могу гарантировать безопасность», — сказал один. «Работа в концентрационных лагерях сталкивается с трудностями. Я больше не могу давать гарантии для военной промышленности», — сказал другой. Поль заявил, что уйдет в отставку со всех должностей, если я не исчезну.

Между двух огней, Моргеном и Полем, оказался Курт Миттельштедт, возглавлявший новый следственный отдел при суде Zb V. Придя в отчаяние из-за бурного потока дел, наводнивших ведомство, Миттельштедт обратился к Моргену за помощью[437]. Сначала он оставался на заднем плане и позволил Моргену возглавить работу, но затем решил все делать сам и забрал документы. Когда атаки Поля усилились, Миттельштедт посоветовал Моргену отступить. «У нас достаточно сотрудников, которых мы могли бы обучить, — сказал он. — Держитесь в тени и наблюдайте». Позднее Морген заметил: «У меня сложилось впечатление, что Миттельштедт вел двойную игру. Как до этого дошло, я не знаю. Он всегда был мне неприятен»[438].

Морген описал переменчивое отношение к нему Миттельштедта в письме к своей невесте Марии Вахтер[439]:

М. определенно сложный начальник. Иногда он не интересуется мной вообще. Сегодня его беспокоит все. Он часто впадает в грубый военный тон, который оскорбителен даже со стороны человека в форме, и парализует спокойную реальную работу над вопросами, которые могут быть решены только усилиями развитого интеллекта. Он легко обижается. Неизлечимая недоверчивость заставляет его видеть дерзкое неподчинение в самых невинных случаях, на которые он реагирует с неуместной резкостью.

В конце октября Морген написал письмо Гюнтеру Райнеке с претензиями к поведению Миттельштедта и просьбой перевести его из мюнхенского управления в другое место[440].

В течение этого периода Гиммлер постепенно избавлялся от Моргена. Когда тот начал работать в центральном суде ZbV в Мюнхене, формально он был служащим криминальной полиции, подчинявшейся Главному управлению имперской безопасности. В результате Морген попал в невыгодное положение, вынужденный отчитываться перед двумя инстанциями. В августе 1944 г. начальник Главного судебного управления СС Франц Брайтхаупт направил Гиммлеру прошение о приостановке службы Моргена в криминальной полиции: отныне тот должен был нести ответственность только перед Брайтхауптом, а через него — перед Гиммлером[441].

Гиммлер удовлетворил прошение через своего юридического советника Хорста Бендера. Теперь Морген был прикреплен только к суду ZbV, занимая там должность главного следователя. Выразив Моргену благодарность за хорошо проделанную работу по концентрационным лагерям, Гиммлер попросил получить рекомендацию для повышения Моргена по службе и предоставил ему трехнедельный отпуск с оговоркой: в течение этого времени тот «не должен был заниматься юридическими вопросами»[442]. Он также поручил Бендеру обсудить с Моргеном «фундаментальные вопросы проведения следствий». Этими директивами Гиммлер искусно нейтрализовал Моргена, отдав его на выучку Бендеру и наградив, кстати, тремя неделями бездействия.

Рассмотрение дела обвиняемых из Бухенвальда — супругов Кох, Вальдемара Ховена и Мартина Зоммера — началось в суде ZbV в сентябре 1944 г. По такому случаю суд заседал в Кранихфельде, старинном замке, расположенном примерно в 30 км от места их преступлений[443]. Морген присутствовал на процессе в качестве судьи, проводившего следствие. Суд оказался для него устрашающим опытом. Как с горечью отмечал он в послевоенных воспоминаниях, «настоящий суд шел не против обвиняемых, но против меня как следователя и юриста»[444]. Ситуация обернулась против него из-за присутствия нескольких офицеров СС, привлеченных слухами о предстоящем суде. Освальд Поль прислал Курта Шмидт-Клевенова, которому он уже когда-то поручал вернуть Моргена в Краков[445]. Шмидт-Клевенов беседовал с судьями вне процесса, когда члены суда присоединялись к эсэсовцам за обеденным столом. Он говорил, что Морген раздул дело, чтобы привлечь к себе внимание, что его доклады Гиммлеру — фальшивка, что этот суд абсурден, вредит репутации СС и разрушает систему концлагерей[446].

К этому моменту Моргена уже попросту считали «покойником»[447]. Его коллега Герхард Вибек слышал, что Главным управлением имперской безопасности был выдан ордер на арест Моргена. Когда Вибек сказал, что Морген как обвинитель не может быть арестован во время судебного разбирательства, ему сообщили, что Моргена посадят после суда.

Особенно настойчиво Шмидт-Клевенов возражал против продемонстрированной Моргеном связи между коррупцией и убийствами. Он утверждал, что Морген должен был обвинять Коха только в растратах и, возможно, мог возбудить отдельное дело против Ховена по обвинению в убийстве, причем только с согласия Гиммлера[448]. Он зашел так далеко, что оспорил правовую основу всех обвинений в убийстве, поскольку существовал отданный Гиммлером приказ, согласно которому один только фюрер мог решать вопросы жизни или смерти врага государства. Шмидт-Клевенов задавался вопросом: был ли этот приказ буквальным или скорее это была reservatio mentalis — команда, которую Гиммлер отдал, скрестив пальцы за спиной?[449] Конечно, если фундаментальными правилами можно пренебречь на основе таких метафизических спекуляций, то политические и идеологические соображения, такие как репутация СС, могли иметь преимущественное значение, и любая попытка привлечь к ответственности за преступления против заключенных концлагеря была обречена на провал. Морген выразил свое смятение в письме Марии Вахтер[450]: «Беззащитный, я стоял перед трибуналом один, как перед лицом бури. […] Да, "господин судья"! Печальное и неблагодарное это дело — быть государственным обвинителем государственных учреждений».

После того как доказательства были представлены, Кох неожиданно выдвинул новое объяснение своих действий. Он сказал, что доктора в Бухенвальде получили приказ совершать любые убийства по требованию их коменданта, из чего он сделал вывод, что как комендант имел право предъявлять такие требования[451]. Поэтому, несмотря на письменные протесты Моргена, суд был приостановлен для дальнейшего расследования обстоятельств.

После этого суд ZbV занялся делом Максимилиана Грабнера. Как Морген предвидел и даже надеялся, Грабнер заявил, что он получал «приказы свыше» на совершение убийств в штрафном изоляторе Освенцима. Он утверждал, что Главное управление имперской безопасности присылало ему приказы о казни вместе с приказом уничтожить их[452]. Поиск этих сомнительных приказов ни к чему не привел[453], но затем суд сделал перерыв, чтобы уже никогда не возобновить свою работу. В марте 1945 г. Морген узнал, что Грабнера освободили. В порыве отчаяния он сказал главному судье суда ZbV: «Если мы проиграем войну, вы будете первым, кого они повесят»[454]. В конце войны Грабнер был арестован в Вене и отправлен в Польшу, где его осудили и повесили[455].

В Нюрнберге Морген дал понять, что, когда не были найдены приказы на убийства, совершенные Грабнером, существование приказов свыше о массовых истреблениях тоже оказалось под вопросом. В результате оказалась под вопросом и роль в «окончательном решении» коменданта Освенцима-Биркенау Рудольфа Хёсса. По крайней мере, стала вызывать сомнения возможность обвинить его в самом тяжком преступлении[456]. На самом деле для обвинения в этом преступлении нужно было дожидаться Нюрнбергского трибунала. Как и в других случаях, Морген мог обвинить Хёсса лишь в менее значительном преступлении.

Бухенвальдский суд возобновился в середине декабря[457]. Результат обманул ожидания. Коха приговорили к смерти, но только за растрату и мошенничество[458]. Он был расстрелян незадолго до конца войны. Ильзу Кох оправдали из-за недостатка доказательств. Ховена судили дважды, но вынесение приговора постоянно откладывалось[459]. Он оставался под арестом в Бухенвальде и в конечном счете в марте 1945 г. был освобожден[460].

После войны Ховена осудили за военные преступления и преступления против человечности на «процессе над врачами» в Нюрнберге. В 1948 г. его повесили. Ильзу Кох судили американцы, ее приговорили к пожизненному заключению. Главной проблемой суда остался вопрос, изготовляла ли она абажуры из кожи заключенных. На этот вопрос Морген отвечал отрицательно — на основе результатов тщательного обыска резиденции Коха в 1943 г.[461] Фрау Кох вызвала сенсацию на суде, объявив, что она находится на восьмом месяце беременности. Это признание было тем более интригующим, что многие из мужчин, с которыми она входила в контакт во время досудебного заключения, были евреями. Сына у нее отобрали и, пока он не достиг 19-летнего возраста, ему не сообщали, кто его мать. Приговор Ильзе был смягчен, и после четырех лет тюрьмы она вышла на свободу. Позднее ее судили повторно, и она снова оказалась в заключении в Германии. В 1967 г. Ильза Кох совершила самоубийство в тюрьме.

Послевоенная репутация Ильзы Кох значительно превосходит ее роль в преступлениях, совершенных в Бухенвальде во время пребывания ее мужа в должности коменданта. Сегодня мало кто знает о Вальдемаре Ховене, убившем при помощи инъекций фенола сотни людей, но многие знают о Die Hexe von Buchenwald — бухенвальдской ведьме, — которая, возможно, делала абажуры из человеческой кожи.

17. Рудольф Хёсс и Элеонора Ходис

Элеонора Ходис была политической заключенной из Австрии, поступившей в Освенцим в 1942 г. Едва она прибыла, комендант Рудольф Хёсс начал проявлять к ней интерес. Он пристроил ее на работу к себе домой — она должна была чинить ковры и изготавливать гобелены для его жены. В 1942 г., когда его супруга отсутствовала, Хёсс начал домогаться Элеоноры. Жена Хёсса добилась того, что Элеонору перевели в барак, но Хёсс поддерживал с ней отношения, посещая ее камеру по ночам.

Морген рассказал эту историю на Освенцимском процессе[462]:

Штандартенфюрер Хёсс, будучи женат, завязал любовные отношения с чешской заключенной по фамилии Ходис, и эта женщина забеременела. Чтобы скрыть этот факт, Хёсс поместил свою любовницу в 11-й блок, в бункер. В этом подвале были стоячие камеры. Позднее я их запретил. Это были камеры площадью примерно полтора квадратных метра, внизу была небольшая дыра, через которую можно было только проползти. Заключенный должен был стоять там столько, сколько посчитает нужным лагерная администрация. Что касается Ходис, [Хёсс] приказал, чтобы этой женщине, беременной, не давали никакой еды. Она должна была умереть от голода там, внизу. Но даже некоторые из тамошних бесчеловечных охранников не смогли выполнить этот приказ. Время от времени кто-то давал ей что-нибудь поесть. Таким образом она могла поддерживать в себе жизнь.

В конце концов Ходис выпустили из бункера. Она смогла сделать аборт и работала в лагере уборщицей. Она даже избежала селекции и отправки в газовую камеру. Ходис попала в поле зрения Моргена благодаря его помощнику Герхарду Вибеку, присоединившемуся к следственной группе в Освенциме в марте 1944 г.[463] Морген распорядился о ее переводе в мюнхенскую клинику, где постепенно завоевал ее доверие и получил показания против Хёсса. Позднее эти показания были включены в брошюру, опубликованную 7-й армией США в мае 1945 г., сразу после того, как эта армия освободила Дахау[464].

Свидетельство Ходис показывает, что расследование Моргена представляло серьезную угрозу для коменданта Хёсса. Она описывает встречу Хёсса с коллегой Моргена Герхардом Вибеком, произошедшую в ее присутствии[465]:

[Хёсс] сильно разволновался и вынужден был опереться о кровать, чтобы не упасть. Он подтвердил, что я вела себя дисциплинированно и что меня поместили в бункер для моей же защиты. Он не знал, почему меня заперли в стоячей камере.

Явное волнение Хёсса и его вопиющая бесчестность показывают, что, несмотря на свою огромную власть, он следил за действиями Моргена с тревогой.

Работа Моргена с Ходис документально отражена в письмах его невесте Марии Вахтер. Письма были написаны в середине октября 1944 г., после того как суд над Кохом был отложен и когда начинался суд над Грабнером. Морген надеялся, что показания Ходис укрепят его позицию[466]: «Вчера вечером я вернулся из Мюнхена, пробыв там два дня. Теперь у меня есть новые данные, которые приведут бездействующие суды в Веймаре к справедливому концу, и это подтвердит мою правоту». Спустя несколько дней Морген пишет[467]:

Сегодня днем я снова поеду в Мюнхен, чтобы встретиться со своей узницей. Я уже писал тебе о ней. Я надеюсь получить хороший результат для своей работы — и головы многих серьезных преступников. Кроме того, она во всех отношениях замечательная личность. Очаровательная и женственная, в венском стиле, академически образованная, много путешествовала по Абиссинии, Африке, Палестине, Италии, фармаколог и бактериолог, осторожная в ответах, умная и хитрая, как почти никакая другая дочь Евы, но не педантка, искусница, руки которой должны были создавать изумительные гобелены. С другой стороны — осуждена за политическое преступление, разведена, прикована к постели и болеет в течение года. Женщина феноменальной воли. Невероятно, через что она прошла, и это не отразилось ни на ее характере, ни на внешности.

Когда Морген называет Ходис «своей узницей», он не подразумевает, что был ее тюремщиком; он, скорее, выражает патерналистскую заботу — возможно, смешанную с собственническими чувствами. Похоже, он очарован ею и поэтому относится к ее тяжким испытаниям с подлинным сочувствием[468]:

Вчера вечером я вернулся из Мюнхена после 10-часового, в высшей степени информативного допроса моей узницы. Ты не можешь представить холод и мрак [ее бывшей] камеры [в Освенциме], дурной воздух, заключение за решеткой, тяжелые железные двери, задвижки и цепи. Я был настолько измотан, что никак не смог использовать время, пока дожидался своего поезда. Я почти час ходил взад-вперед по станции Мюнхен-Восточный.

Вскоре и обстановка в клинике начинает воздействовать на его чувства[469]:

Сегодня днем я вернулся из Мюнхена. Провел два дня в ортопедической клинике, где сейчас находится моя узница. Это большое здание со множеством куполов. Маленькие дети, цветущие хромоногие девушки, ампутированные ноги, раненные на войне солдаты. Обо всех заботятся католические сестры в бесформенных белых чепцах, похожие на чучела. Однако я могу сказать, что они женщины в достаточной мере, чтобы радоваться добрым, дружеским словам и жестам.

В этом заведении хорошая атмосфера, и я верю, что, несмотря на снижение стандартов, это все-таки остается частью нашего характера — с деятельной любовью защищать беспомощных, изуродованных, искалеченных.

В полдень была долгая воздушная тревога. Я сидел в подвале вместе со всеми больными. Внезапно сестры начали молиться вместе с детьми, хором распевая молитвы… «Благословенна Ты в женах и благословен плод чрева Твоего… в наш смертный час…» в бесконечной литании. Может быть, так и должно быть?

Моей узнице было тяжело, она плохо себя чувствовала. Поэтому в первый день мы ни к чему не пришли. Добравшись до своей квартиры совершенно измотанным, я в пять пополудни лег в постель и проснулся наутро в 9:30.

На следующий день мы наверстали упущенное. Я счастлив, что закрыл эту самую печальную главу. Тем не менее я подавлен оттого, что не в силах по-настоящему заступиться за эту несчастную женщину. Независимо от того, насколько ясно дело, если за ним стоит важная шишка, все тонет в бумажной трясине. Кто о ней спросит, когда я перестану отвечать за это дело?! Только ее враги. И возможно, ей придется пострадать из-за того, что однажды она доверилась мне. Такая догадка посетила и ее, когда мы закончили. Она была в отчаянии. И я не мог дать ей ничего, кроме своих добрых пожеланий. Но что это для женщины, которая так часто испытывала тяжкие разочарования?

Эти письма открывают ту сторону Моргена, которую он никогда не проявлял в своей официальной деятельности, даже в неформальных беседах с американскими следователями, с которыми он общался в течение почти трех лет своего заключения.

Хёсс так и не предстал перед судом СС ни за одно из своих преступлений. Справедливое воздаяние настигло его только в 1946 г. в Польше, где он был приговорен к смертной казни.

18. Вне схватки

Осенью 1944 г. Главное судебное управление СС бомбили, и его пришлось перевести в Прин-ам-Кимзее, курорт на берегу озера в Баварии, примерно в 80 км от Мюнхена. Там Морген часто впадал в уныние. Теперь война чувствовалась даже в сельской Баварии. В письме Марии Вахтер он пишет[470]:

Не только наступающее поражение обращает мысли к смерти. Каждый день она предстает в каком-то новом виде. Сегодня и вчера в полдень были воздушные тревоги. Около 350 бомбардировщиков, сверкающих серебром, пронеслись на высоте 4000 метров к месту бомбардировки и там сбросили свой груз на мирные крестьянские дома. Я чувствовал, как дрожит земля.

Размышляя о судьбе, уготованной Третьему рейху, Морген обратился к литературе. Он перечитал книгу Эрнста Юнгера «На мраморных утесах» (1939), в которой идиллическую культуру разрушает диктаторская власть[471]. Эта книга часто интерпретировалась как критика национал-социализма[472]. Теперь Морген читал ее как будущую эпитафию Германии: «Эта книга показалась мне очень глубокой, уже когда она была издана, и она очень актуальна сегодня, когда возникает проблема старого порядка под натиском хаоса»[473]. Говоря о «старом порядке» Морген не мог иметь в виду национал-социалистический строй, который не был старым, а к тому времени уже и переставал быть порядком. Должно быть, он имел в виду порядок еще более ранний, по которому ностальгировал. Та же ностальгия проявляется, когда он говорит о прочтении «книги про время до Первой мировой войны»; это книга Ромена Роллана «Музыканты наших дней» (1908){11}. «Хорошо, что на предстоящие годы останется что-то способное отвлечь»[474].

Письма Моргена к Марии отражают и его взгляды на военные перспективы[475]:

Товарищи с фронта сообщают о высоком моральном духе войск и о неоспоримом превосходстве солдат. Чего не хватает — превосходства в количестве и качестве оружия, — то восполняется. Я услышал там также много хороших новостей. Трудно поверить при виде наших разрушенных городов. […] И все же мы хотим верить. Пока мы живы, и мы можем держаться.

Чтобы приободриться, Морген читает речи национальных лидеров:

Этим утром я читал речь доктора Геббельса. По его словам, верно то, что потери промышленного производства возмещаются новым строительством в беспрецедентных масштабах. К несчастью, оно началось слишком поздно. Когда американцы напали на Филиппины, я снова стал надеяться, что мы выиграем достаточно времени. Больше всего я боялся, что американцы обратят все свои силы прежде всего против нас[476].

Гиммлер предоставил Моргену отпуск в конце августа. Морген воспользовался им в ноябре. Наконец его перевели в другое место. Исполнилось как его желание сбежать от Миттельштедта, так и желание Гиммлера ограничить возможности Моргена[477]. Он получил новое назначение в Краков, место его первого расследования в качестве судьи СС. В письме к Марии он описывает свое прибытие[478]:

Что уготовил мне город на этот раз? Когда поезд подъезжал к Кракову, внизу сквозь завесу дождя проступили городские башни. Их мягко покрывали туман и слой облаков. Облака разошлись, и яркий свет упал на долину, которая засверкала, как серебряное зеркало озера. Вид был волшебный, нереальный и прекрасный. Поэтому давай воспримем это как знак того, что здесь многое прояснится.

Но великолепный вид Кракова, открывшийся перед пассажиром поезда, скоро уступил место суровой реальности восточноевропейского города военного времени[479]:

В 4:30 уже темно. Город, лежащий во мраке, опасен. Трактиры закрываются около 9:00. […] Насколько я могу видеть, жизнь печальна, как и условия в рейхе. Многое продается на черном рынке, конечно. Например, за килограмм табака надо отдать все месячное жалованье. На черном рынке выкладывают 1000 марок за пару обуви и т. д.

Морген хотел, чтобы Мария приехала к нему в Краков, но в январе 1945 г. он откровенно предупреждает ее, что ситуация стала опасной[480]:

Хотя на Западном фронте, несомненно, стало легче, опасность теперь подступает с юго-востока. Советы явно планируют захватить подступы к Чехословакии, чтобы добиться окончательного краха на востоке, создав внутренний хаос. Еще не ясно, попытаются ли передовые силы прорваться через Вену или Пресбург{12}. Капитан-танкист с того театра военных действий рассказал мне, что у русских не только уже известное численное превосходство, но что они наступают силами удивительно хорошо экипированных, дисциплинированных, организованных элитных частей.

И все же Морген оставался оптимистом — или, по крайней мере, проявлял оптимизм ради Марии: «У меня нет сомнений, что массивное развертывание территориальной армии [Volkssturm] закроет прореху и отведет угрозу». Его дух снова подняли слова лидера — на этот раз Гиммлера, летняя речь которого была зачитана для моральной поддержки судебного персонала[481]:

[Эта речь] и сегодня потрясает нас, она глубоко влияет на меня и на каждого. Он говорил о добродетелях офицера. Из этого можно понять, до какой степени мы перестали быть немцами. Эта речь была произнесена с небывалой откровенностью. Рейхсфюрер СС показал себя великим человеком с чувствительным сердцем, неожиданно практичным в делах военных.

В конце концов дальнейшая оборона Кракова стала невозможной. 14 января Морген пишет[482]:

Русские у ворот Кракова. Главные укрепления захвачены, потому что их укомплектовали недостаточно или не укомплектовали совсем. Снова кто-то ошибся в расчетах. Опять все получилось не так, как предполагали. Сейчас поздняя ночь — или раннее утро, неважно. Я упаковал документы и пишущие машинки и отправлю их сегодня в рейх. Свой чемодан тоже. Назначение: местный суд в Тарновице, Верхняя Силезия, где у суда есть несколько палат. Мы все останемся здесь и будем ждать русские танки, чтобы уничтожить их или быть уничтожены ими. Я совершенно спокоен. Я не думаю о худшем.

Немцы покидают Краков. Морген, привыкший ездить с шофером, сам садится за руль ненадежного «Опеля» и едет по темным улицам, забитым транспортом. Ему удается пробиваться вперед по тротуарам. После одиннадцатичасовой изматывающей дороги он наконец добирается до Билица, города к югу от Освенцима[483]. Хотя он надеется учредить небольшой суд в Билице, приближение фронта заставляет его бежать дальше. Из Билица он пробивается в Тешен (Český Těšín) на границе Польши и Чехословакии. Ситуация меняется, он пишет Марии: «Мы очень весело проводим время. Хорошая еда, замечательно теплое помещение. Заняться нечем»[484].

Но война приближается.

Из Тешена Морген едет в Ольмюц, оттуда — в Брюнн и, наконец, в Бреслау, где работает в суде СС до конца войны. Застигнутый наступлением советских танков, он попадает в чешскую тюрьму[485]. Как он оттуда сбежал, Морген никогда никому не рассказывал.

В сентябре он снова появился в Прин-ам-Кимзее и здесь узнал, что его разыскивают американцы: один американский офицер в сопровождении бывшего коллеги Моргена Герхарда Вибека приходил к Марии Вахтер, чтобы узнать о его местонахождении[486]. Через несколько дней после прибытия в Прин Морген явился к американцам в Манхайме и был взят под стражу.

Американцы доставили его в Дахау, где собирали подозреваемых в совершении военных преступлений. Затем Моргена перевели в Нюрнберг для дачи показаний в качестве свидетеля защиты СС, которые обвинялись в том, что представляли собой преступную организацию[487]. Армейский Корпус контрразведки допрашивал Моргена с августа 1946 г. по март 1948 г. — к этому времени его дух сотрудничества иссяк. В апреле 1947 г. он подает жалобу[488]:

В настоящий момент я должен упомянуть, что я в тюрьме уже десять месяцев и что меня без объяснения причин держат в строгом одиночном заключении, основания которого мне неясны; и я чувствую, что при таких обстоятельствах я могу не давать дальнейшие показания. Сначала я хотел бы узнать о своем положении: нахожусь ли я здесь просто в качестве свидетеля, или кто-то должен предъявить мне обвинения.

Наконец Моргена освободили и отправили в Германию для денацификации — этот процесс растянулся до мая 1951 г.[489]

Морген и Мария давно хотели пожениться. Однако при рейхе как офицер СС он должен был получить разрешение от Главного управления по делам расы и поселений (Rasse- und Siedlungshauptamt), которое требовало доказательств того, что у пары не было расовых, идеологических или связанных с состоянием здоровья препятствий. С этим возникли проблемы: Гиммлер хотел, чтобы офицеры СС женились на выносливых молодых женщинах, которые рожали бы много расово чистых арийских детей. Но Мария Вахтер была вдовой, на четыре с половиной года старше Моргена[490]. В 1942 г. разрешение на брак не было получено по причине разницы в возрасте[491].

Отчаявшись доказать фертильность Марии, они решили зачать ребенка — способность родить была важнее законности отношений, — но беременность Марии прервалась после того, как она была ранена во время воздушного налета. В отчете о своем семейном положении, представленном в Главное судебное управление СС, Морген признал, что перспективы новой беременности неблагоприятны[492]. Тем не менее Главное управление возражать против выдачи разрешения на брак не стало[493]. Отдел общественного здоровья во Франкфурте подтвердил здоровье Марии и ее происхождение[494], однако разрешение так и не было выдано. Морген рассказывал о своих мытарствах одному из следователей Корпуса контрразведки[495].

В: Вам известно RuSHA [Rasse- und Siedlungshauptamt]?

О: Однажды я имел с ним дело, когда подал заявление о браке, и оно было отклонено. […]

В: Почему оно было отклонено? Разве расовая чистота не была соблюдена?

О: Оно было отклонено. Я не могу сказать почему.

В: Я имею в виду, ваша невеста была немкой?

О: Да.

В: И оно было отклонено — невероятно. […]

О: Да, это было полным безумием. […] Мой кузен прошел через то же самое. Он был «старым борцом» [за национал-социализм], его жена тоже, но им пришлось ждать больше года — за это время национал-социализма не стало.

Марии Вахтер и Конраду Моргену пришлось ждать окончания войны и его освобождения из тюрьмы, прежде чем они смогли вступить в брак. Детей у них никогда не было.

19. Эпилог

К каким выводам мы можем прийти, изучив дело Конрада Моргена? В каком смысле он был «фанатиком справедливости»?

Его никак не назовешь фанатиком национал-социализма. Если он и испытывал к заключенным концентрационных лагерей презрение, оно всегда относилось к обычным преступникам, а не к евреям, цыганам или гомосексуалам. Думая о возможном поражении Германии, он переживал прежде всего за своих родителей, а также за бывших товарищей по эсэсовскому полку «Германия», большинство которых были иностранцами. В его бумагах, как военного времени, так и послевоенных, почти не упоминается Гитлер. Из этого мы можем сделать вывод, что Морген не был подвержен расистским, националистическим или тоталитарным настроениям.

Все свои чувства — кроме любви к матери и невесте — Морген направил на профессиональную роль, которую играл с подлинной страстью, — роль судьи СС. Но сама эта роль была противоречива. С одной стороны, судья СС применял тот же свод законов, что и гражданские и военные судьи, — отдельного эсэсовского свода законов не существовало. С другой стороны, эсэсовский судья допускал иное применение гражданских и военных законов к членам СС. Поэтому Морген имел дополнительное обязательство, которого не было у других судей, применявших тот же свод законов, — обязательство хранить приверженность ценностям СС.

Поначалу Моргену удавалось совмещать эти обязательства. Воспринимая преступление преимущественно как проявление «порочного характера», он мог одновременно соблюдать и закон, и стандарты СС. Поэтому увлечение Моргена разновидностями «порочных характеров» соответствовало его роли эсэсовского судьи.

У Моргена была своя интерпретация эсэсовских добродетелей. Чувствительность к критике его членства в СС и воодушевленность традиционными представлениями о чести побудили его, 28-летнего, вызвать Карла Юлиуса Шпека на дуэль из-за пустяковой насмешки. Но вскоре он пришел к собственной, более утонченной концепции чести. Официальный девиз СС гласил: «Моя честь — это верность» — «Meine Ehre heißt Treue», но верность чему? Если не считать нескольких шаблонных предложений, Морген не выказывал верности ни партии, ни фюреру. Генриху Гиммлеру, рейхсфюреру СС, он подчинялся по службе, но не был привержен ему как личность и даже расширил границы послушания. Однако тут есть и загадки. Как в январе 1945 г. его могла тронуть речь Гиммлера о «добродетелях офицера» и как он смог назвать рейхсфюрера «великим человеком с чувствительным сердцем», зная об операции «Праздник урожая» и об «окончательном решении еврейского вопроса»?

Верность Моргена была скорее верностью идеалам СС в его собственном представлении — верностью элитному корпусу, отмеченному такими вечными добродетелями, как честность и достоинство. Морген сохранял верность этому образу СС даже после войны, защищая эту организацию и осуждая тех, кого он считал предателями ее идеалов.

Не будучи фанатиком политической идеологии партии или СС, Морген был членом обеих организаций и органично воспринимал их культуру со всеми ее страшными чертами. Когда немецкие военные собирали в гетто, депортировали и расстреливали евреев в Кракове, он преследовал растратчиков. Когда речь шла о войне, он говорил о ней как немецкий солдат, солидарный с делом Германии. Он наслаждался ежедневной баней с парилкой и массажем в Бухенвальде, тогда как недоедавшие заключенные спали на деревянных нарах в четыре яруса. Осмотрев газовые камеры Освенцима, он был шокирован тесными связями эсэсовцев с еврейскими девушками. Он потворствовал жестокому обращению с людьми на оккупированных территориях Восточной Европы и называл массовые расстрелы «старым, верным методом» — что бы это ни значило. Вернувшись в Краков в конце 1944 г., он с удовлетворением узнал, что его обогнала репутация судьи-вешателя (Blutrichter), вселявшая ужас в сердца подследственных[496].

Морген, безусловно, был фанатиком своей работы. Он постоянно находился в пути. Расследование дела Зауберцвайга привело его в Варшаву, Освенцим, Берлин, Гамбург, Гаагу и Амстердам[497]. В конце 1941 г. он метался между Краковом и Варшавой, жонглируя множеством дел, в том числе по тяжким преступлениям[498]. Его дальнейшие расследования в концентрационных лагерях включали поездки из Бухенвальда в Люблин, Освенцим, Берлин, Нидерланды и на побережье Адриатики.

Ничто не ослабляло его рвения к работе. К декабрю 1944 г. война была явно проиграна, преследование Грабнера провалилось, бухенвальдский суд отложили, а мысли Моргена, как всегда, были посвящены делу. После возвращения из ноябрьского отпуска он писал невесте: «Разумеется, я с новой силой взялся за расследования. Я не могу оставить это просто так»[499]. Во время рождественских каникул он писал: «Мне не терпится вернуться к работе»[500]. Конечно, Морген мог бы сказать, что он фанатик своей работы, потому что это работа по восстановлению справедливости, убежденным фанатиком которой он был. Интересно, однако, что Морген подразумевал под «справедливостью», называя себя ее фанатиком…

Самым поверхностным толкованием могло бы стать следующее: «справедливость» для Моргена означала всего лишь строгое соблюдение законов и правил, как если бы коррупцию он осуждал не более сурово, чем Гиммлер в своей речи перед офицерами СС в Позене: «Наше моральное право, наш долг перед нацией — истребить народ, который хотел уничтожить нас. Но мы не имеем права наживаться сами, присваивая меха, часы, деньги, сигареты и что-либо еще»[501]. Однако есть свидетельства, категорически противоречащие такой интерпретации. Даже в своих сообщениях военного времени Морген демонстрирует подлинно гуманистическое восприятие. Его описания происходившего на площади для переклички и в каменоломне Бухенвальда могли бы служить надписями на мемориалах в этих местах сегодня, настолько ярко они изображают преднамеренную жестокость офицеров СС. Он напоминает о человеческой жизни как о высшей ценности в докладе по делу об убитом еврее. Мы должны помнить, что эти слова были написаны членом СС для его начальства. Негодование Моргена было настолько сильно, что он не боялся говорить о нем даже там, где едва ли нашел бы благосклонных слушателей.

Но чуткое отношение Моргена к несправедливости распространялось только на ее криминальные проявления — социальная и политическая несправедливость в его поле зрения не попадала. Что его волновало, так это воздаяние преступникам по заслугам — а преступниками были не только люди, совершавшие противозаконные действия, но и люди, которые совершали плохие поступки, поскольку они были плохими людьми. Он мог бы увидеть более широкий политический контекст бедствий, происходивших у него на глазах. В то время как его глубоко возмущало обращение с евреями при их поступлении в Бухенвальд, ему было нечего сказать о той антиеврейской кампании, которая их туда привела. Он порицал систему концентрационных лагерей не в принципе, но из-за ее разлагающего воздействия на людей, приводившего к совершению преступлений. И даже в случае преступления объектом его внимания в большей степени становилась порочность преступников, нежели страдания их жертв. Его нравственные чувства были сильны, но диапазон их был узок. Возможно, в другие времена этого было бы достаточно, но для моральных вызовов его времени — нет.

И это несоответствие моральным вызовам времени подкреплялось самовосприятием Моргена прежде всего как юриста, что давало ему самоуспокоение. Перейдя из гражданской судебной системы в судебную систему СС, он сохранил уверенность в том, что вершит правосудие, — игнорируя при этом природу той системы, которую он обслуживал. Он никогда не задумывался о том, что невозможно отправлять подлинное правосудие в условиях тотальной несправедливости, и не считал, что как служащий этой системы он волей-неволей был выразителем этой несправедливости, а не только собственных принципов.

То же самое можно сказать об отношении Моргена к СС. Он был политически наивен и поэтому слеп и не видел порочной политической роли этой организации, а пытался насаждать моральную чистоту в учреждении, предназначенном для идеологических и расовых чисток. В мире, где все было искажено, он сохранял стройную картину окружающего.

Ошибочность восприятия Моргеном этого мира стала очевидна, когда он вернулся к работе в 1945 г. Попытка очистить СС в июле 1943 г. — это одно; продолжение того же проекта в 1945 г., когда он уже видел газовые камеры Освенцима и депортации из Будапешта, — нечто совсем иное.

Мы верим Моргену, когда он говорит, что преследовал Эйхмана, Хёсса и Грабнера, чтобы «сделать что-нибудь» с массовым уничтожением. С учетом дел, которые уже были на его счету к лету 1944 г., мешочек с драгоценными камнями не привлек бы его внимания, если бы не стал предлогом для ареста человека, ответственного за организацию доставки еврейского населения Венгрии в Освенцим. Что касается судебного преследования Грабнера, то после войны председатель суда подтвердил: о причастности того к массовым убийствам возмущенный Морген поведал ему тогда же, в 1944 г.

И все же, если целью Моргена, возбуждавшего эти дела, было воспрепятствовать «окончательному решению еврейского вопроса», остается вопрос: что именно, по его мнению, в нем было ошибочно? Сам по себе этот вопрос кажется абсурдным. Что было ошибочно в «окончательном решении»? Это кажется очевидным, и Морген, наблюдая его лично, мог о нем только знать, но не мог ничего сделать. Однако с позиций теории морали ответ не столь очевиден, потому что с этой точки зрения содержание вопроса таково: как аморальность «окончательного решения» может быть адекватно понята и выражена?

Философ Гилберт Харман писал: «Странным покажется утверждение, что Гитлер не должен был приказывать уничтожать евреев, что с его стороны это было неправильно. Такое утверждение показалось бы "слишком мягким"»[502]. Харман не отрицает того, что геноцид аморален; он утверждает, что неадекватны некоторые способы говорить о его аморальности[503]. Использовать их означало бы примерно то же, что сказать: «Убийство газом шести миллионов евреев было нарушением их прав». Естественно, это было нарушением их прав, но, конечно, это только полдела: рассуждения о правах и их нарушениях слишком формальны. В Освенциме-Биркенау происходило нечто гораздо более серьезное и аморальное.

Более глубокое понимание этой аморальности, мы думаем, можно найти в комментариях Ханны Арендт по поводу смертного приговора, вынесенного Адольфу Эйхману. Она пишет: «Его необходимо было уничтожить, потому что он участвовал и играл центральную роль в предприятии, которое открыто провозгласило своей целью окончательно стереть целые "расы" с лица земли»{13}[504]. Затем она обращается к самому Эйхману[505]:

[…] так как вы поддерживали и проводили политику нежелания жить на одной земле с еврейским народом и целым рядом других народов — как будто вы и ваши начальники имели какое-то право определять, кто должен, а кто не должен населять землю, — мы находим, что никто, то есть ни один представитель рода человеческого, не желает жить на одной земле с вами.

Эта идея о нежелании разделять землю с другими людьми — о вознесении себя над человеческими отношениями, над тем, что значит быть человеком среди других людей, — намного ближе к выражению аморальности «окончательного решения еврейского вопроса», чем просто суждения о нарушенных правах. Ведь «окончательное решение» было не просто самой грандиозной ошибкой в современной истории; это был самый вопиющий случай бесчеловечности. В термине, введенном для Нюрнбергского трибунала, это было определено как «преступление против человечества», потому что это было преступление против сообщества человеческих существ, разделяющих единый мир.

Иногда Морген подходил к адекватной реакции близко — например, он сказал, вспоминая операцию «Праздник урожая»: «Как человек я считал себя обязанным расследовать это чудовищное». Но, работая без передышки, он обычно погружался в свою профессиональную роль слишком глубоко, чтобы видеть что-либо не через призму своей профессии. Изменило это лишь столкновение с машиной массового убийства, и тогда он задумался над тем, как отойти от дела вовсе. Но вместо этого решил вернуться к роли эсэсовского судьи и, располагая явно недостаточными инструментами, по мере возможности подрывать систему изнутри — выбор, который привел к тупику на Веймарских процессах, после чего Морген вернулся к своей обычной работе.

И все же мы не можем сделать вывод, что бежать для Моргена было бы лучше, чем остаться на своей позиции, хотя она и была двусмысленной. Должен ли он был поехать дальше в швейцарском поезде, а не возвращаться, чтобы преследовать за отдельные убийства среди массовых убийств; должен ли он был, наоборот, ополчиться на это море преступности — на эти вопросы мы ответить не беремся. Он знал, пусть и не в полном объеме, что столкнулся с моральной катастрофой, и пытался с этим что-то сделать — это гораздо больше, чем можно сказать о других фанатиках того времени.

Чему могут научиться на примере Конрада Моргена студенты, изучающие теорию морали и права? Для начала мы можем увидеть, что моральная психология людей, живущих в условиях таких массовых злодеяний, как холокост, не может быть препарирована при помощи резко очерченных понятий «добро» и «зло». Конрад Морген не был ни черным, ни белым, но был серым. Он поддерживал идеал нацистских СС и никогда не восставал против него, а его совесть проспала новости о погромах и казнях, и окончательно разбудили ее только убийства в промышленных масштабах. И все же он проявил неподдельное сочувствие к еврейским узникам Бухенвальда и признал их право на жизнь. Несмотря на свою преданность СС, он заставлял эсэсовское начальство сидеть как на иголках, а под конец использовал свои полномочия против некоторых из главных преступников, лично подвергаясь при этом значительному риску. Морген ни в коем случае не был святым, но точно так же не был он и злодеем. Он был, как мы уже сказали, феноменом моральной сложности, достойным изучения.

Многие неудачи постигли Моргена из-за некритичного усвоения искаженных характеристик, искаженных описаний того, что находилось у него перед глазами, — это были описания притеснения как умиротворения, убийства как эвтаназии, жестокого обращения и умерщвлений как медицинских исследований. Его случай показывает, что отстаивание ценностей или следование принципам оказываются несостоятельны без критического отношения к тем общепринятым выражениям, которые используются для констатации фактов. Как утверждала философ Барбара Герман, даже категорический императив Канта не поможет нам делать верные выборы, если сначала мы не опишем их в адекватных с точки зрения морали терминах[506].

Дело Моргена также служит предостережением против поверхностной «этики добродетели». Фанатиком добродетели Морген был даже в большей степени, чем фанатиком справедливости. Он оценивал действия человека прежде всего по тому, что эти действия говорили о его характере и мировоззрении. Однако, если некоторые действия он оценивал неверно, причина этого была не в том, что он объяснял их порочными чертами характера; скорее, тот «каталог», в который Морген вносил различные черты характера, был неполноценен. Этика добродетели Аристотеля основана на эвдемонизме, теории счастливой жизни, основанной на его телеологии, на представлении о том, как мы, люди, должны жить. Аристотелевы добродетели — это черты, развитие которых способствует полной реализации человеческой природы и процветанию. Эсэсовская концепция добродетели не имела отношения к человеческому процветанию: она была создана для того, чтобы делать из эсэсовцев полезные инструменты государства. Поэтому в итоге Морген судил по дефектным стандартам. Этика добродетели может быть опасна, если она не основана на понимании той роли, которую добродетель должна играть в реализации человеческого потенциала, признаваемого везде, а не как исключительная собственность особой группы. Национал-социалистическое государство толковало мораль ограниченно, в рамках своей идеологии.

Эта ограниченная мораль оказывала влияние на закон, поскольку национал-социалистические правоведы предпочитали комбинировать то и другое. Морализаторская риторика не позволяла увидеть, до какой степени режим превратил закон в средство авторитарного контроля и, в конечном счете, террора и убийств.

Все это отразилось на профессиональном поведении Моргена. Превращение уголовного права в орудие оголтелого устрашения, замена принципа nulla poena sine lege принципом nullum crimen sine poena — эти трансформации Морген охотно принял и включил в свою практику. Ревностное негодование, которое пропитывает размышления о «преступнике-коррупционере», соответствует морализации права в национал-социалистической правовой теории.

И все же совесть Моргена не была полностью заглушена идеологией. Его доклады о Бухенвальде выражают понимание того, что справедливость и мораль связаны с уважением к человечеству как таковому. Он пытался использовать нормы права, насколько это еще было возможно в национал-социалистической системе, чтобы жить в соответствии с тем, что он когда-то назвал «естественным чувством справедливости». Но когда Веймарские процессы потерпели неудачу, а перспектива создания специального суда для преследования за самые серьезные преступления растаяла, ему пришлось осознать, что в национал-социалистическом государстве применять универсальные нормы было невозможно.

В своей книге «Империя права»{14} ученый-юрист Рональд Дворкин представляет идеального судью, которого он называет Геркулесом, и его коллегу времен нацизма, «судью Зигфрида». Оба имеют все необходимое, чтобы трактовать закон согласно рекомендациям Дворкина, «предполагая, насколько это возможно, что закон структурирован на основе последовательного набора принципов справедливости, честности и процедур рассмотрения дел надлежащим образом», принципов, которые могут определять применение законов и создавать прецедент для новых дел. Хотя Зигфрид стремится следовать этой рекомендации, Дворкин признает, что следовать национал-социалистическому закону невозможно, поскольку он «слишком безнравственен», чтобы примирить его трактовку с моральными принципами[507]. Соответственно, Дворкин делает вывод: «Зигфрид должен просто полностью игнорировать законодательство и прецедент, если это может сойти ему с рук, либо иным образом сделать все возможное, чтобы ограничить несправедливость при помощи любых доступных ему средств»[508]. Судья Зигфрид, утверждает Дворкин, должен исправить общую несправедливость нацистской системы, сделав «все, что в его силах, — даже пренебречь правом, если это может помочь»[509].

Морген не последовал этой рекомендации. От морального идеала он отошел гораздо дальше, чем Зигфрид Дворкина. Но дело Моргена представило нам более реалистичную картину судебного разбирательства в условиях извращенного права. Мы не можем отклонить целиком утверждение Моргена о том, что как судья он должен был работать с таким законом, какой действовал на тот момент. Выполнение рекомендации «пренебречь правом», полностью игнорируя законы и прецеденты, чтобы следовать только морали, подвергло бы оговорку Дворкина для Зигфрида «если это может сойти ему с рук» более серьезной проверке, чем те, через которые проходил в своей деятельности Морген.

Усиление связи между правом и моралью — вот рецепт лечения болезни национал-социалистической правовой системы. Если мораль и справедливость образуют неотъемлемую часть права, такая деградация права становится невозможной. Понятие юридической силы зачастую так тесно связано с моральными критериями, что некоторые нормы национал-социалистического права больше не могут называться законными.

Дело Моргена служит для нас предостережением. Стратегия национал-социалистов, утверждавших, что право, мораль и политика составляют единство, была направлена на подрыв важнейшей функции морали по созданию оснований для реформирования закона и при необходимости противодействия ему. Утверждение, что правовые императивы являются также и этическими императивами, может только усилить власть несправедливого режима, поскольку является попыткой установить контроль над самыми глубокими личными убеждениями человека.

Конечно, мораль должна быть первичным стандартом для правовой системы. Но разделение между нормативными сферами права и моралью сохраняет корректирующую функцию нравственной интуиции. Вместо того чтобы поощрять морализацию права, мы скорее должны требовать, чтобы право удовлетворяло таким формальным условиям, как публичность, прозрачность и отсутствие произвольности. Простое требование обнародовать судебные приказы уже могло бы предотвратить худшие проявления национал-социалистического режима.

Мы будем рады, если эта книга удержит хотя бы некоторых наших коллег от использования холокоста в качестве удобного источника примеров безнравственности. Гораздо лучше будет присмотреться к моральным изъянам реальных людей: своенравной жестокости коменданта Коха, слепой добросовестности Норберта Поля или Курта Миттельштедта, развращенности Оскара Дирлевангера — или ущербной совести Конрада Моргена.

Рекомендуем книги по теме

В саду чудовищ: Любовь и террор в гитлеровском Берлине

Эрик Ларсон

Эффект Люцифера: Почему хорошие люди превращаются в злодеев

Филип Зимбардо

Земля, одержимая демонами: Ведьмы, целители и призраки прошлого в послевоенной Германии

Моника Блэк

Разум в тумане войны: Наука и технологии на полях сражений

Сьюзан Линди

Библиография

Архивные источники

BG — Birmes-Gollak. Anklage Birmes, Heinrich; Gollak, Ernst; Winkler, Benno; Bundesarchiv Ludwigsburg AKT B162/4693 II 208 AR-Z 74/60.

EH — Eleanora Hodys. Показание опубликовано в Dachau Liberated: The Official Report by U. S. Seventh Army, released within days of the camp's liberation by elements of the 42d and 45th division, ed. Michael W. Perry (Seattle: Inkling Books, 2000). На англ. яз.

EKI — Kaltenbrunner Interrogations. US National Archives, Record Group 238 Microfilm Publications, M1270, Rolls 4 and 25. На англ. яз.

EM — Erich Muhsfeldt Affidavits. Краков, 14.8.1947, 16.8.1947, 19.8.1947, 8.9.1947. Копия предоставлена Барбарой Швиндт (2005, p. 81, n. 47) как "Übersetzung in 'Akten des Majdanek-Prozesses', HA, Bd. 56, Bl. 11551 ff."

F65 — Institut für Zeitgeschichte. Документы Герхарда Вибека, Akz. 2693/61, F-65.

GM — Georg Michalsen. Ermittlungen gegen Georg Michalsen u. a. Landgericht Hamburg. Bundesarchiv Ludwigsburg B162/1748 208 AR-Z 74/60.

GR — Grabner Report. Документ, написанный Максимилианом Грабнером в заключении в Вене. DÖW Vienna (Центр документов об австрийском Сопротивлении), дело номер 23680/15. Копия дела из Hessisches Staatsarchiv, Судебные разбирательства против Георга Рено относительно эвтаназии (StA Frankfurt/Main 4 Js 444/59).

GWA — Wiebeck Affidavit. Показание Герхарда Вибека от 28 февраля 1947 г., Nuremberg document NO-2331. Harvard Law School Library. Nuremberg Trials Project: A Digital Document Collection, HLSL Item 2326.

GWT — Gerhard Wiebeck Frankfurt Testimony. 95-й день Освенцимского процесса во Франкфурте (1.10.1964), Fritz Bauer Institut, HH StAW Abt. 461 Nr. 37638. Опубликовано как Der Auschwitz-Prozess: Tonbandmitschnitte, Protokolle, Dokumente, 95. Verhandlungstag 1.10.1964 (Berlin: Direct Media Publishing, 2004), pp. 19570–19698.

HA — Hoven affidavits. Показания относительно Вальдемара Ховена NMT 01. Medical Case — USA v. Karl Brandt et al. Пронумеровано как "Hoven Document x." Harvard Law School Library. Nuremberg Trials Project: A Digital Document Collection, HLSL Item 672.

HAW(1) — Hessisches Hauptstaatsarchiv Wiesbaden 461/31502 (Abteilung 461, Nr. 31 502, 413 AR-Z 28/1970), Staatsanwaltschaft Frankfurt am Main. Ermittlungssache gegen RA Dr. Konrad Morgen 1970.

HAW(2) — Hessisches Hauptstaatsarchiv Wiesbaden 461/32808 (Abteilung 461, Nr. 32 808, 4a JS1841/54), Staatsanwaltschaft Frankfurt am Main. Ermittlungssache gegen RA Dr. Konrad Morgen 1954.

HAW(3) — Hessisches Hauptstaatsarchiv Wiesbaden 631/325 (Abteilung 631, Nr. Personalakten des Oberlandesgerichts Frankfurt am Main über Dr. Konrad Morgen).

HPS — Himmler Posen Speech. Выдержки из речи Генриха Гиммлера в Позене 4 октября 1943 г., официальный перевод. Harvard Law School Library. Nuremberg Trials Project: A Digital Document Collection, HLSL Item 2974.

HSG — Hauptamt SS-Gericht. Дела Главного судебного управления СС. Трофейные немецкие документы, захваченные в Берлине (American Historical Association), US Archives Record Group 242, microfilm T-580, rolls 212–215.

IMT — Trial of the Major War Criminals before the International Military Tribunal 14 November 1945–1 October 1946 (Нюрнберг: секретариат трибунала, 1947 г.) ("Blue Series").

IZ — Institut für Zeitgeschichte. Два доклада, датированные 21.12.45 и 7.1.46 относительно SS-Gerichtsbarkeit (хранится с F65).

JJ — Johannes Jaenisch. Процесс над Йоханнесом Йенишем, Landesgericht Waldshut. Bundesarchiv Ludwigsburg B162/29657 AR 10 361/87.

KA — Koch Anklageverfügung. Датировано 17 августа 1944 г. Dodd Archive uconn_asc_1994–0065_box288_folder7343–7344.

KE — Koch Ermittlungsergebnis. Датировано 11 апреля 1944 г. Document NO2366. Harvard Law School Library. Nuremberg Trials Project: A Digital Document Collection, HLSL Item 2328; также US National Archives. Record Group 238, ARC Identifier 597043 / MLR Number NM70 174.

KM5, KM7 — Показания Моргена Международному военному трибуналу, Nuremberg Documents SS-65, SS-67, "Blue Series", vol. XLII, pp. 551–565.

KMB — Konrad Morgen, Kriegspropaganda und Kriegsverhütung (Leipzig: Universitätsverlag von Robert Noske, 1936).

KMC — Army Counte Intelligence Corps. Дело Моргена (XE004520), US National Archives, Record Group 319, Box 365.

KMD — Konrad Morgen Majdanek-Prozess Testimony. KMD(1). Показание Моргена на процессе над военными преступниками Майданека, Дюссельдорф, 19 сентября 1973 г. Landgericht Düsseldorf I 4/71. Bundesarchiv Ludwigsburg B162/2359. KMD(2): Majdanek-Prozess Testimony 2. Показание Моргена на процессе над военными преступниками Майданека, Франкфурт, 22 января 1980 г.

KMF — Konrad Morgen Frankfurt Testimony. 25-й день Освенцимского процесса во Франкфурте, Fritz Bauer Institut, HHStAW Abt. 461 Nr. 37638. Опубликовано как Der Auschwitz-Prozess: Tonbandmitschnitte, Protokolle, Dokumente, 25. Verhandlungstag 9.3.1964 (Berlin: Direct Media Publishing, 2004), pp. 5550–5693. Некоторые из этих свидетельств в сильно сокращенном виде см. в Hermann Langbein, Der Auschwitz-Prozess: Eine Dokumentation (Frankfurt am Main: Europäische Verlagsanstalt, 1965).

KMH — Konrad Morgen marriage papers. Bundesarchiv Berlin-Lichterfelde, BArch (ehem BDC/RS) Morgen, Konrad (Akte des Rasse- und Siedlungshauptamtes der SS).

KMI — Konrad Morgen Interrogations. "Interrogation Records Prepared for War Crimes Proceedings at Nuernberg 1945–1947." US National Archives, Record Group 238, Microfilm 1019, Roll 47.

KMK — "Der Korruptionsverbrecher." Статья Моргена, опубликованная в Kriminalistik. Monatshefte für die gesamte kriminalistische Wissenschaft und Praxis, Vol. 17, Heft 12, Berlin December 1943, pp. 117–119.

KML — Konrad Morgen Paul Kleesattel Memo. Докладная Моргена для Хорста Бендера от 19.2.1942. Bundesarchiv Berlin-Lichterfelde (ehem. BDC), SM J5, Kleesattel, Paul.

KMM — "Ministries Case" Testimony. Свидетельство Моргена на суде по делу Эрнста фон Вайцзекера и др. в Нюрнбергском международном трибунале. US National Archives, record group 238, microfilm M897. На нем. и англ. яз.

KMN — Konrad Morgen Nachlass. Fritz Bauer Institut, Frankfurt am Main.

KMO — Konrad Morgen Oberursel Affidavit. Показание Моргена, данное 28 декабря 1945 г. На немецком с английским переводом. Dodd Archive uconn_asc_1994–0065_box288_folder7346.

KMP — Konrad Morgen Pohl Testimony. Свидетельство Моргена на процессе USA v. Pohl et al., NMT Case 4. Свидетельство 21–22 августа 1947 г., стенограмма процесса pp. 6669–6753. University of Southampton Library MS200/4/13/1–2. На англ. яз.

KMR — Konrad Morgen Mrugowsky Affidavits. Перевод трех показаний Моргена, представленных на процессе по делу Иоахима Мруговского NMT 01. Medical Case — USA v. Karl Brandt et al. Стенограммы на английском pp. 5118 (dated 26.02.47), 5150 (dated 26.02.47), 10675 (dated 23.05.47). Harvard Law School Library. Nuremberg Trials Project: A Digital Document Collection, HLSL Items 736, 741, 794.

KMT — Toland Interview. Интервью Моргена Джону Толанду, 25 октября 1971 г., аудиозапись. FDR Library, Hyde Park, NY, John Toland Papers, box 53.

KMU — Morgen Verfahren wegen Beihilfe zum Mord. Документы по расследованию предполагаемого соучастия Моргена в депортациях из Венгрии. Bundesarchiv Ludwigsburg B162/9000 VI 413 AR-Z 28/70.

KMV — Frankfurt Vorvernehmungen. Предварительный опрос свидетелей Освенцимского процесса, в Morgen Nachlass, Fritz Bauer Institut.

KMV(1) — Датировано 24/27.1.1961, LG Köln, 30 UR 9/58, 4 Ks 2/63, Bd. 46, Bl. 8514–8524.

KMV(2) — Датировано 8.3.1962, LG Frankfurt am Main, 4 Ks 2/63, Bd. 63, Bl. 11714–11722.

KMW — Konrad Morgen Waldeck Testimony. Свидетельство Моргена на процессе США против Йозиаса фон Вальдек-Пирмонтского, суд 31 по военным преступлениям в лагере Бухенвальд. US National Archives, Record Group 549, "Cases Tried", Josiahs Prinz zu Waldeck et al., Case 000–50–9, Boxes 425 to 464. Показания от 11–12 июня 1947 г., pp. 2736–2964.

KS — Курт Закс. Письмо от 26 февраля 1943 г. Францу Брайтхаупту. Staatsarchiv München Spruchkammer-Akten 1482: Sachs, Kurt.

KWO — Koch Weimar Opinion. Перевод документа, Веймар, 11 сентября 1944 г. Nuremberg document NO-2380. From NMT 01. Medical Case — USA v. Karl Brandt et al., стенограмма на англ. яз.: p. 9970 (24 June 1947). Harvard Law School Library. Nuremberg Trials Project: A Digital Document Collection, HLSL Item 2331.

LA — Lauffs Affidavit. Показание Ганса Лауфса, Людвигсберг, 26.7.45. Копия предоставлена Барбарой Швиндт, которая упоминает ее (2005, p. 270, n. 381) как "Akten des 'Majdanek Prozesses', Auschwitz-Dokumente, Bl. 25."

MCD — "Ministries Case" Documents. В Trials of the War Criminals before the Nuernberg Military Tribunals ("Blue Series"), vol. XIII. IV военный трибунал США, Case No. 11, USA v. Ernst von Weizsaecker et al.

MGI — Grabner Interrogation. Сообщение Максимилиана Грабнера, DÖW Vienna (Documentation Centre of Austrian Resistance), File Number 23680/15. Copy of File of the Hessisches Staatsarchiv, Proceedings against Georg Reno, concerning Euthanasia (StA Frankfurt/Main 4 Js 444/59).

MHG — Mitteilungen des Hauptamts SS-Gericht. Опубликованные меморандумы Главного судебного управления СС, US National Archives, Record Group 242, microfilm T175A, roll 3.

NG-558 — Письмо Отто Георда Тирака Мартину Борману, 13 октября 1942 г. Harvard Law School Library. Nuremberg Trials Project: A Digital Document Collection, HLSL Item 4244.

NO-429 — Показания Вальдемара Ховена. NMT 01. Medical Case — USA v. Karl Brandt et al. Harvard Law School Library. Nuremberg Trials Project: A Digital Document Collection, HLSL Item 154.

NO-434 — Показания Фердинанда Рёмхильда, бывшего служащего Вальдемара Ховена. Harvard Law School Library. Nuremberg Trials Project: A Digital Document Collection, HLSL Item 612.

NO-630 — Приказ Гитлера Боулеру и Брандту о выполнении программы «эвтаназии». Harvard Law School Library. Nuremberg Trials Project: A Digital Document Collection, HLSL Items 2493 (original), 4814 (translation).

NO-1270 — Английский перевод NO 2187. Отчет Макса Хорна, директора Ostindustrie G.m.b.H. Harvard Law School Library. Nuremberg Trials Project: A Digital Document Collection, HLSL Item 3953.

NO-1875 — Показания Курта Миттельштедта, судьи СС. Оберурзель, 14 декабря 1945 г. HAW(1), Ermittlungsverfahren gegen Dr. Konrad Morgen 1970, p. 4.

NO-2366 — Материалы, с которыми Морген пришел в Корпус контрразведки. US National Archives ARC Identifier 597043 / MLR Number NM70 174.

NO-2380 — Перевод доклада, написанного Моргеном для суда ZbV в Веймаре, 11 сентября 1944 г. Из записей NMT 01. Medical Case — USA v. Karl Brandt et al., English Transcript: p. 9970 (24 June 1947). Harvard Law School Library. Nuremberg Trials Project: A Digital Document Collection, HLSL Item 2331.

NS7 — Bundesarchiv Berlin-Lichterfelde, Bestand NS7. Документы, относящиеся к судебной системе СС.

NS19 — Bundesarchiv Berlin-Lichterfelde, Bestand NS7. Документы, относящиеся к судебной системе СС.

ODD — Oskar Dirlewanger Defense. Документы в защиту Оскара Дирлевангера. Bundesarchiv Berlin-Lichterfelde R58–7633.

PAF — Personalakte Alfred Fassbender. Личное дело Альфреда Фассбендера. Bundesarchiv Berlin-Lichterfelde BArch (ehem. BDC)/SSO/SS Fassbender, Alfred.

PAL — Personalakte Arthur Liebehenschel. Основная картотека по Артуру Либехеншелю. В Archives of the Holocaust Vol. 11, Part 2, ed. Henry Friedlander and Sybil Milton (Routledge, 1993), document 268, p. 52.

PCW — Personalakte Christian Wirth. Личное дело Кристиана Вирта. Bundesarchiv Berlin-Lichterfelde, BArch (ehem. BDC)/SSO/SS/Wirth, Christian.

PFL — Personalakte Hermann Florstedt. Личное дело Германа Флорштедта. Bundesarchiv Berlin-Lichterfelde, BArch (ehem. BDC)/SSO/SS/ Florstedt, Hermann.

PGS — Personalakte Georg von Sauberzweig. Личное дело члена СС Георга фон Зауберцвайга. Bundesarchiv Berlin-Lichterfelde. BArch (ehem. BDC)/SSO/SS/ Sauberzweig, Georg von.

PHB — Akte Horst Bender. Досье Хорста Бендера, Staatsarchiv Ludwigsburg EL 317/III, Bü 965.

PHF — Personalakte Hermann Fegelein. Личное дело Германа Фегеляйна. Bundesarchiv Berlin-Lichterfelde BArch (ehem. BDC)/SSO/SS/Fegelein, Otto Hermann.

PKM — Personalakte Dr. Konrad Morgen. Личное дело Конрада Моргена. Bundesarchiv Berlin-Lichterfelde, BArch (ehem. BDC)/SSO/SS/Morgen, Konrad.

POG — Personalakte Odilo Globocnik. Личное дело Одило Глобочника. Bundesarchiv Berlin-Lichterfelde, BArch (ehem. BDC)/SSO/SS Globocnik, Odilo.

PS-1919 — Речь Гиммлера в Позене 4 октября 1943 г. Harvard Law School Library. Nuremberg Trials Project: A Digital Document Collection, HLSL Item 3791.

RSS — Reichsführer-SS. Документы о высшем руководителе СС и шефе германской полиции. US Archives, Record Group 242, microfilm T-175, rolls 3, 53, 248.

SF — Strafsache Fellenz. Суд над Феленцем, Bundesarchiv Ludwigsburg AKT B 162/1349 AR-Z 28/70 Band VIII, pp. 52–53.

SKV — Spruchkammerverfahren. Процесс по денацификации Моргена в Людвигсбурге. Staatsarchiv Ludwigsburg EWL903/3, Bü2196; EWL 905/4; Bü1933.

SR — Sporrenberg Report. Опубликовано в Historische Mitteilungen 6 (1993): 250–277. С комментариями и примечаниями Роберта Бона.

WHI — Waldemar Hoven Interrogation. Допросы 22, 23 октября 1946 г. Nuremberg Documents NO-4068, 4069. Harvard Law School Library. Nuremberg Trials Project: A Digital Document Collection, HLSL Items 221, 222.

WHM — Werner Hansen Frankfurt Mitschrift. Заметки судьи о показаниях Вернера Хансена. 116-й день Освенцимского процесса во Франкфурте (27.11.1964), Fritz Bauer Institut, Der Auschwitz-Prozess: Tonbandmitschnitte, Protokolle, Dokumente. 116. Verhandlungstag, 27.11.1964, pp. 25987–26049 (Berlin: Direct Media Publishing, 2004), pp. 26050–26058.

WHT — Werner Hansen Frankfurt Testimony. 116-й день Освенцимского процесса во Франкфурте (27.11.1964), Fritz Bauer Institut, Der Auschwitz-Prozess: Tonbandmitschnitte, Protokolle, Dokumente. 116. Verhandlungstag, 27.11.1964 (Berlin: Direct Media Publishing, 2004), pp. 25987–26049.

WPA — Werner Paulmann Affidavit. Показания Международному военному трибуналу Вернера Паульмана, 11 июля 1946 г., document SS-64, "Blue Series" vol. XLII, pp. 543–551.

WRA — Wilhelm Ruppert Affidavit. Показания Фридриха Вильгельма Рупперта 6 августа 1945 г. Nuremberg Document NO-1903, US National Archives. В переводе на английский. Выдержка из показаний Рупперта относительно операции «Праздник урожая» опубликована в Die Ermordung der europäischen Juden: Eine umfassende Dokumentation des Holocaust 1941–1945, ed. Peter Longerich and Dieter Pohl (Munich: Piper, 1989), pp. 227–228.

WTR — Walter Többens Report. Сообщение Вальтера Тёбенса, "Bericht ueber Warschau und Werke von Poniatowa", Бремен, 15 сентября 1945 г., "z.Zt. Detention Camp." YIVO Institute for Jewish Research, New York.

Опубликованные источники

Aly, Götz. "The Planning Intelligentsia and the 'Final Solution'", The Holocaust: Origins, Implementation, Aftermath, ed. Omer Bartov (London: Routledge, 2000), 92–105.

Aly, Götz, and Susanne Heim. Architects of Annihilation: Auschwitz and the Logic of Destruction, trans. A. G. Blunden (Princeton University Press, 2002).

Anscombe, G. E. M. Intention, 2nd edition (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2002).

Arad, Yitzhak. Belzec, Sobibor, Treblinka: The Operation Reinhard Death Camps (Bloomington, IN: Indiana University Press, 1987).

Arendt, Hannah. Eichmann in Jerusalem (New York: Penguin Classics, 2006).

Der Auschwitz-Prozess: Tonbandmitschnitte, Protokolle und Dokumente, ed. Fritz Bauer Institut and the State Museum Auschwitz-Birkenau in Zusammenarbeit mit der Stiftung Deutsches Rundfunkarchiv und dem Hessischen Hauptstaatsarchiv Wiesbaden, 2nd durchgesehene und verbesserte Auflage (Berlin: Directmedia Publishing, 2007).

Bahro, Berno. "Der Sport und seine Rolle in der nationalsozialistischen Elitetruppe SS", Historical Social Research 32 (2007): 78–91.

Bein, Alex. The Jewish Question: Biography of a World Problem, trans. Harry Zohn (Rutherford, NJ: Fairleigh Dickenson University Press, 1990).

Best, Werner. "Die Geheime Staatspolizei", Deutsches Recht 6 (1936): 125–128.

Browning, Christopher R. Ordinary Men: Reserve Police Battalion 101 and the "Final Solution" in Poland (New York: HarperCollins, 1998).

Browning, Chistopher R. The Origins of the Final Solution: The Evolution of Nazi Jewish Policy, September 1939–March 1942 (Lincoln, NB: University of Nebraska Press, 2004).

Buchenwald Concentration Camp 1937–1945: A Guide to the Permanent Historical Exhibition, compiled by Harry Stein, ed. Gedenkstätte Buchenwald, trans. Judith Rosenthal (Frankfurt am Main: Wallstein Verlag, 2004).

The Buchenwald Report, ed. and trans. David A. Hackett (San Francisco: Westview Press, 1995).

Buchheim, Hans. Die SS: Das Herrschaftsinstrument Befehl und Gehorsam (Olten und Freiburg im Breisgau: Walther Verlag, 1965).

Buchheim, Hans. "The SS — Instrument of Domination", in Anatomy of the SS-State, ed. Helmut Krausnick, Hans Buchheim, Martin Broszat, and Hans-Adolf Jacobsen (New York: Walker and Company, 1968), 143–166.

Büchler, Yehoshua R. "'Unworthy Behavior': The Case of SS Officer Max Täubner", Holocaust and Genocide Studies 17 (2003): 409–429.

Cesarani, David. Becoming Eichmann: Rethinking the Life, Crimes, and Trial of a "Desk Murderer" (Cambridge, MA: Da Capo Press, 2004).

Dachau Liberated: The Official Report by the U. S. Seventh Army, ed. Michael W. Perry (Seattle: Inkling Books, 2000).

Dahm, Georg. "Das Ermessen des Richters im nationalsozialistischen Strafrecht", in Deutsches Strafrecht: Strafrecht, Strafrechtspolitik, Strafprozeß, Zeitschrift der Akademie für Deutsches Recht, Neue Folge, 1. Band, ed. Roland Freisler (Berlin: R.v. Decker's Verlag, G. Schenck, 1934a), 87–96.

Dahm, Georg. "Die Erneuerung der Ehrenstrafe", Deutsche Juristen-Zeitung 39 (1934b): 821–832.

Dahm, Georg. "Verbrechen und Tatbestand", in Grundfragen der Neuen Rechtswissenschaft, Georg Dahm, Ernst Rudolf Huber, Karl Larenz, Karl Michaelis, Friedrich Schaffstein, and Wolfgang Siebert (Berlin: Junker und Dünnhaupt Verlag, 1935), 62–107.

Dahm, Georg. "Gerechtigkeit und Zweckmäßigkeit im Strafrecht der Gegenwart", in Probleme der Strafrechtserneuerung mit Beiträgen von Paul Bockelmann, Georg Dahm et al. (Berlin: Walter de Gruyter & Co., 1944), 1–23.

Das kommende deutsche Strafrecht: Allgemeiner Teil: Bericht über die Arbeit der amtlichen Strafrechtskommission, 2. Auflage, nach den Ergebnissen der zweiten Lesung neu bearbeitet, ed. Franz Gürtner (Berlin: Verlag Franz Vahlen, 1935).

Das kommende deutsche Strafrecht: Besonderer Teil: Bericht über die Arbeit der amtlichen Strafrechtskommission, 2. Auflage, nach den Ergebnissen der zweiten Lesung neu bearbeitet, ed. Franz Gürtner (Berlin: Verlag Franz Vahlen 1936).

Deutsches Strafrecht: Strafrecht, Strafrechtspolitik, Strafprozeß, Zeitschrift der Akademie für Deutsches Recht, Neue Folge, 1. Band, ed. Roland Freisler (Berlin: R.v. Decker's Verlag, G. Schenck, 1934).

Dieckmann, Christoph. "The War and the Killing of the Lithuanian Jews", in National Socialist Extermination Policies: Contemporary German Perspectives and Controversies, ed. Ulrich Herbert (New York: Berghahn Books, 2000), 240–275.

Dworkin, Ronald. Law's Empire (Oxford: Hart, 1998).

Dyzenhaus, David. "The Grudge Informer Case Revisited", New York University Law Review 83 (2008): 1000–1034.

Erntefest, 3–4 listopada 1943: Zapomniany epizod Zagłady, ed. Wojciech Lenarczyk and Dariusz Libionka (Lublin: Państwowe Muzeum na Majdanku, 2009).

Fest, Joachim. Albert Speer: Conversations with Hitler's Architect, trans. Patrick Camiller (Cambridge, MA: Polity Press, 2007).

Forsthoff, Ernst. Der Totale Staat (Hamburg: Hanseatische Verlagsanstalt, 1933).

Freisler, Roland. "Willensstrafrecht: Versuch und Vollendung", in Franz Gürtner (ed.) Das kommende deutsche Strafrecht: Allgemeiner Teil: Bericht über die Arbeit der amtlichen Strafrechtskommission, 2. Auflage (nach den Ergebnissen der 2. Lesung neu bearbeitet) (Berlin: Verlag FranzVahlen, 1935), 5–48.

Freisler, Roland. Nationalsozialistisches Recht und Rechtsdenken (Berlin: Spaeth & Linde, 1938).

Friedlander, Henry. The Origins of Nazi Genocide: From Euthanasia to the Final Solution (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1995).

Fuller, Lon L. "Positivism and Fidelity to Law: A Reply to Professor Hart", Harvard Law Review 71 (1958): 630–672.

Gleispach, Wenzel v. "Willensstrafrecht", in Handwörterbuch der Kriminologie und der anderen strafrechtlichen Hilfswissenschaften, ed. Alexander Elster and Heinrich Lingemann, vol. II (Berlin and Leipzig: Verlag von Walter de Gruyter & Co., 1936), 1067–1079.

Greene, Joshua M. Justice at Dachau: The Trials of an American Prosecutor (Westminster, MD: Broadway Books, 2003).

Gross, Raphael. "Die Ethik eines wahrheitsuchenden Richters: Konrad Morgen, SS-Richter und Korruptionsspezialist", in Moralität des Bösen: Ethik und Nationalsozialistische Verbrechen, ed. Werner Konitzer and Raphael Gross Frankfurt am Main: Campus Verlag, 2009), 243–264.

Gruchmann, Lothar. Justiz im Dritten Reich 1933–1940: Anpassung und Unterwerfung in der Ära Gürtner (München: R. Oldenbourg Verlag, 1988).

Günther, Hans F. K. Rassenkunde des deutschen Volkes (München: J. F. Lehmann, 1933).

Hambrock, Matthias. "Dialektik der 'verfolgenden Unschuld'. Überlegungen zu Mentalität und Funktion der SS", in Die SS, Himmler und die Wewelsburg, ed. Jan Erik Schulte (Paderborn, München, Wien, Zürich: Ferdinand Schöningh, 2009), 79–101.

Harman, Gilbert. "Moral Relativism Defended", The Philosophical Review 84 (1975): 3–22.

Hart, H. L. A. "Positivism and the Separation of Law and Morals", Harvard Law Review 71 (1958): 593–629.

Hartl, Benedikt. Das nationalsozialistische Willensstrafrecht (Berlin: WeißenseeVerlag, 2000).

Herbert, Ulrich. Biographische Studien über Radikalismus, Weltanschauung und Vernunft 1903–1989 (Bonn: Dietz, 2001).

Herf, Jeffrey. The Jewish Enemy: Nazi Propaganda during World War II and the Holocaust (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006).

Herman, Barbara. "The Practice of Moral Judgment", in The Practice of Moral Judgment (Cambridge, MA: Harvard University Press, Cambridge 1993), 73–93.

Herman, Barbara. "A Cosmopolitan Kingdom of Ends", in Moral Literacy (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2007), 51–78.

Herzl, Theodor. Der Judenstaat: Versuch einer modernen Lösung der Judenfrage; Text und Materialen 1986 bis heute, ed. Ernst Piper (Berlin: Philo, 2004).

Himmler, Heinrich. Geheimreden 1933 bis 1945 und andere Ansprachen, ed. Bradley F. Smith and Agnes F. Peterson, introd. Joachim C. Fest (Propyläen Verlag, 1974).

Huber, Ernst Rudolf. Verfassungsrecht des Großdeutschen Reiches, zweite, stark erweiterte Auflage der "Verfassung" (Hamburg: Hanseatische Verlagsanstalt, 1939).

Jünger, Ernst. Auf den Marmorklippen (Hamburg: Hanseatische Verlagsanstalt, 1939).

Keller, Ernst. "Ernst Jüngers Auf den Marmorklippen — Eine Erzählung und ihre Kritiker", in Unravelling the Labyrinth. Decoding Text and Language. Festschrift for Eric Lawson Marson, ed. Kerry Dunne and Ian R. Campbell (Frankfurt am Main: Peter Lang 1997), 19–35.

Kendrick, Gregory M. "A Question of Justice: Konrad Morgen and the Final Solution." MA thesis, San Francisco State University (November, 1988).

Kershaw, Ian. Hitler 1889–1936: Hubris (New York: W. W. Norton & Company, 1998).

Kershaw, Ian. Hitler 1936–1945: Nemesis (New York: W. W. Norton & Company, 2000).

Klee, Ernst, Willi Dressen, and Volker Riess (eds). The Good Old Days. The Holocaust Seen by Its Perpetrators and Bystanders (Old Saybrook, CT: Konecky & Konecky, 1991).

Klemperer, Victor. The Language of the Third Reich: LTI–Lingua Tertii Imperii, trans. Martin Brady (New York: Continuum, 2000).

Koehl, Robert Lewis. The Black Corps: The Structure and Power Struggles of the Nazi SS (Madison, WI: University of Wisconsin Press, 1983).

Koellreutter, Otto. Deutsches Verfassungsrecht: Ein Grundriss, 3. Durchgesehene und erweiterte Auflage (Berlin: Junker und Dünnhaupt Verlag, 1938).

Kogon, Eugen. The Theory and Practice of Hell: The German Concentration Camps and the System Behind Them (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2006).

Krug, Karl. "Drei Grundprobleme des kommenden Strafrechts", Zeitschrift der Akademie für Deutsches Recht, 2. Jahrgang (1935): 98–102.

Kuwalek, Robert. "Das kurze Leben 'im Osten': Jüdische Deutsche im Distrikt Lublin aus polnisch-jüdischer Sicht", in Die Deportation der Juden aus Deutschland: Pläne — Praxis — Reaktionen 1938–1945, Beiträge zur Geschichte Nationalsozialismus Band 20, ed. Birthe Kundrus and Beate Meyer (Göttingen: Wallstein Verlag, 2004), 112–134.

Lindner, Peter. Hermann Florstedt: SS-Führer und KZ Lagerkomman dant: Ein Lebensbild im Horizont der Familie (Halle/Saale: Verlag André Gursky, 1997).

Longerich, Peter. Heinrich Himmler: Biographie (München: Siedler Verlag, 2008).

Martus, Steffen. Ernst Jünger (Stuttgart, Weimar: Verlag J. B. Metzler, 2001).

Messerschmidt, Manfred. Die Wehrmacht im NS-Staat: Zeit der Indoktrination (Hamburg: Decker Schenck, 1969).

Mezger, Edmund. Deutsches Strafrecht: Ein Leitfaden (Berlin: Junker und Dünnhaupt, 1936).

Mezger, Edmund. Deutsches Strafrecht: Ein Grundriss (Berlin: Junker und Dünnhaupt, 1938).

Mommsen, Hans. Beamtentum im Dritten Reich: Mit ausgewählten Quellen zur nationalsozialistischen Beamtenpolitik (Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1966).

National Socialist Guidelines for a New German Criminal Law, ed. the Reich Legal Office of the Nazi Party. Nationalsozialistische Leitsätze für ein neues deutsches Strafrecht, 1. Teil, ed. Reichsrechtsamt der NSDAP. Reichsleiter Dr. Hans Frank, 4th edition (Berlin: Deutscher Rechts-Verlag 1935).

Nazi Conspiracy and Aggression ("Red Series"), Supplement B, Office of United States Chief of Counsel for Prosecution of Axis Criminality (Washington, D.C.: 1948).

"Notes of Eastern Territories Commander, Johannes Blaskowitz", The Good Old Days: The Holocaust as Seen by Its Perpetrators and Bystanders, ed. Ernst Klee, Willi Dressen, and Volker Riess (New York: The Free Press, 1991).

O'Donnell, James P. The Bunker: The History of the Reich Chancellery Group Boston: Houghton Mifflin, 1978).

Orth, Karin. Die Konzentrationslager-SS: Sozialstrukturelle Analysen und biographische Studien (München: Wallstein Verlag, 2000).

Pauer-Studer, Herlinde, and J. David Velleman. "Distortions of Normativity", Ethical Theory and Moral Practice 14 (2011): 329–356.

Petropoulos, Jonathan. Royals and the Reich: The Princes of Hessen in Nazi Germany (New York: Oxford University Press, 2006).

Reichsführer! Briefe an und von Himmler, ed. Helmut Heiber (Munich: Deutscher Taschenbuch Verlag, 1970).

Reinicke, Wolfgang. Instrumentalisierung von Geschichte durch Heinrich Himmler und die SS (Neuried: ars et unitas Verlagsgesellschaft, 2003).

Reitlinger, Gerald. The SS: Alibi of a Nation 1922–1945 (New York: Viking Press, 1957).

Rhodes, Richard. Masters of Death: The SS-Einsatzgruppen and the Invention of the Holocaust (New York: Random House, 2002).

Riess, Volker. "Hermann Fegelein: Parvenu ohne Skrupel", in Die SS: Elite unter dem Totenkopf: 30 Lebensläufe, 2. durchgesehene und aktualisierte Auflage, ed. Ronald Smelser and Enrico Syring (Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2003), 160–172.

Riess, Volker. "Christian Wirth — der Inspekteur der Vernichtungslager", in Karrieren der Gewalt. Nationalsozialistische Täterbiographien, ed. KlausMichael Mallmann und Gerhard Paul, 2. Auflage (Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2011), 239–251.

Sauer, Wilhelm. "Die Ethisierung des Strafrechts: Über die Prinzipien der Strafrechtserneuerung und ihre praktische Auswirkung", in Deutsches Strafrecht. Strafrecht, Strafrechtspolitik, Strafprozeß, Zeitschrift der Akademie für Deutsches Recht, Neue Folge, 1. Band. Ed. Roland Freisler (Berlin: R.v. Decker's Verlag, G. Schenck, 1934), 177–190.

Schäfer, Karl. "Nullum crimen sine poena. (Das Recht als Grundlage der Bestrafung. Zeitliche Geltung der Strafgesetze)", in Das kommende deutsche Strafrecht. Allgemeiner Teil. Bericht über die Arbeit der amtlichen Strafrechtskommission (Berlin: Verlag Franz Vahlen, 1935), 200–218.

Schaffstein, Friedrich. "Ehrenstrafe und Freiheitsstrafe in ihrer Bedeutung für das neue Strafrecht", in Deutsches Strafrecht. Strafrecht, Strafrechtspolitik, Strafprozeß, Zeitschrift der Akademie für Deutsches Recht, Neue Folge, 1. Band. Ed. Roland Freisler (Berlin: R.v. Decker's Verlag, G. Schenck,1934), 273–282.

Schenk, Dieter. Krakauer Burg: Die Machtzentrale des Generalgouverneurs Hans Frank 1939–1945 (Berlin: Ch. Links Verlag, 2010).

Schmerbach, Folker. Das "Gemeinschaftslager Hanns Kerrl" für Referendare in Jüterbog 1933–1939 (Tübingen: Mohr Siebeck, 2008).

Schmitt, Carl. "Der Führer schützt das Recht. Zur Reichstagsrede von Adolf Hitler vom 13. Juli 1934" ("The Führer Protects the Law"), in Deutsche Juristen-Zeitung 39 (1934): 945–950.

Schulte, Jan Erik. "Zur Geschichte der SS. Erzähltraditionen und Forschungsstand", in Die SS, Himmler und die Wewelsburg, ed. Jan Erik Schulte (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2009), xi — xxxv.

Schwilk, Heimo. Ernst Jünger. Ein Jahrhundertleben. Die Biografie (München, Zürich: Piper, 2007).

Schwindt, Barbara. Das Konzentrations- und Vernichtungslager Majdanek: Funktionswandel im Kontext der "Endlösung" (Würzburg: Königshausen & Neumann, 2005).

Sereny, Gitta. Into That Darkness: An Examination of Conscience (New York: Vintage Books, 1983).

Sheperd, Ben. "The Clean Wehrmacht, the War of Extermination, and Beyond", The Historical Journal 52 (2009): 455–473.

Siegert, Karl. "Nulla poena sine lege. Kritische Bemerkungen zu den Vorschlägen der amtlichen Strafrechtskommission", in Deutsches Strafrecht. Strafrecht, Strafrechtspolitik, Strafprozeß, Zeitschrift der Akademie für Deutsches Recht, Neue Folge, 1. Band. Ed. Roland Freisler (Berlin: R.v. Decker's Verlag, G. Schenck, 1934), 376–386.

Smelser, Ronald, and Enrico Syring. "Annäherungen an die 'Elite unter dem Totenkopf'", in Die SS: Elite unter dem Totenkopf: 30 Lebensläufe, 2. durchgesehene und aktualisierte Auflage, ed. Ronald Smelser and Enrico Syring (Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2003), 9–27.

Stuckart, Wilhelm, and Hans Globke. Kommentare zur deutschen Rassengesetzgebung, Band 1 (München und Berlin: C. H. Beck'sche Verlagsbuchhandlung, 1936).

Theel, Christopher, "'Parzifal unter den Gangstern?' Die SS- und Polizeigerichtsbarkeit in Polen 1939–1945", in Die Waffen SS. Neue Forschungen, ed. Jan Erik Schulte, Peter Lieb, and Bernd Wegner (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2014), 61–79.

Toland, John. Adolf Hitler (New York: Anchor Books, 1992).

The Trial of Adolf Eichmann: Record of the Proceedings in the District Court of Jerusalem (Israel: Ministry of Justice, 1992).

Vieregge, Bianca. Die Gerichtsbarkeit einer "Elite": Nationalsozialistische Rechtsprechung am Beispiel der SS- und Polizei-Gerichtsbarkeit (Baden-Baden: Nomos Verlagsgesellschaft, 2002).

Wegner, Bernd. Hitlers Politische Soldaten: Die Waffen-SS 1933–1945: Leitbild, Struktur und Funktion einer nationalsozialistischen Elite, 9. Auflage (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2010).

Weingartner, James J. "Law and Justice in the Nazi SS: The Case of Konrad Morgen", Central European History 16 (1983): 276–294.

Wette, Wolfram. The Wehrmacht: History, Myth, Reality, trans. Deborah Lucas Schneider (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006).

Wildt, Michael. An Uncompromising Generation: The Nazi Leadership of the Reich Security Main Office, trans. Tom Lampert (Madison: University of Wisconsin Press, 2009).

Примечания редакции

1

Арендт Х. Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме. — М.: Европа, 2008.

2

Программа по стерилизации, а в дальнейшем и физическому уничтожению людей с психическими расстройствами, умственно отсталых и наследственно отягощенных больных, а также нетрудоспособных лиц. — Прим. ред.

3

Целью айнзатцгруппы «В» было уничтожение евреев, цыган и коммунистов на территории Белоруссии. — Прим. ред.

4

Свободными от евреев. — Прим. ред.

5

Интересно заметить в этом контексте, что Нюрнбергский трибунал в своем приговоре 1946 г. в итоге не признал СА «преступной организацией», в отличие от СС. — Прим. науч. ред.

6

«Играть с неполной колодой» — английское идиоматическое выражение, означающее «быть умственно или психически неполноценным». — Прим. пер.

7

Слово corruptio в переводе с латыни означает «разложение, порча». — Прим. ред.

8

Примечательно в этом контексте, что аналогичные положения впервые были представлены в отечественном уголовном праве в Уголовном кодексе РСФСР 1922 г. (ст. 10). Но в конечном счете без применения аналогии не обошелся и Международный военный трибунал в Нюрнберге, судивший высших нацистских преступников. Один из основных доводов защиты в рамках процесса в МВТ состоял в том, что подсудимые в нарушение принципа nullum crimen sine lege привлекались к уголовной ответственности на основании ретроактивного применения положений Устава, в которых были криминализованы деяния, не являвшиеся преступлениями на момент их совершения (за исключением военных преступлений). Данный тезис так и не был опровергнут Трибуналом. Приведя ряд контраргументов, МВТ был вынужден признать, что в рассматриваемом им деле принцип законности в аспекте запрета ретроактивного применения норм, устанавливающих уголовную ответственность, был неприменим (см.: From Nuremberg to The Hague. The Future of International Criminal Justice / edited by P. Sands. — New York: Cambridge University Press, 2003. — P. 21–23). В частности, относительно запрета агрессии, впервые сформулированного в качестве международного преступления в Уставе МВТ, Трибунал отметил: «Занимая те посты, которые они занимали в правительстве Германии, подсудимые или, по крайней мере, часть из них должны были знать о договорах, подписанных Германией и объявляющих вне закона обращение к войне для урегулирования международных споров, о том, что они действовали вопреки международному праву, когда совершенно преднамеренно осуществляли свои замыслы агрессии и вторжения. Если рассматривать этот вопрос только в свете настоящего дела, то можно сделать вывод, что этот принцип при данных обстоятельствах неприменим» (Нюрнбергский процесс. Сборник материалов. Том II. 2-е изд., испр. и доп. / Под ред. К. П. Горшенина, Р. А. Руденко, И. Т. Никитченко. — М.: Государственное издательство юридической литературы, 1954. С. 986). К числу упомянутых договоров МВТ отнес Пакт Бриана — Келлога, Версальский договор и Гаагские конвенции 1899 и 1907 гг. Что касается преступлений против человечности, как справедливо замечает профессор Верле, различные преступления (убийства, порабощение, пытки, изнасилования и т. д.), образующие данный «суперсостав», признавались таковыми во всех правовых системах того времени. Таким образом, под сомнение если что и ставилось, то не преступность этих деяний как таковая, а наличие соответствующего запрета в международном праве. Однако их повсеместная криминализация в национальном праве позволяла сделать вывод о наличии международной обычной нормы, запрещающей их совершение. Именно этой линии аргументации придерживалось обвинение в рамках процесса в Нюрнбергском трибунале (см.: Верле Г. Принципы международного уголовного права: учебник / Пер. с англ. С. В. Саяпина. — О.: Фенiкс; М.: ТрансЛит, 2011. С. 13–14). — Прим. науч. ред.

9

К объективным признакам состава преступления относятся объект (то, на что направлено посягательство) и объективная сторона (то, как посягательство выражается вовне — посредством каких действий или бездействия, орудий и инструментов (средств) оно совершается, к каким последствиям оно привело или могло привести, какова была причинно-следственная связь между деянием и последствием). — Прим. науч. ред.

10

Der Gerichtsherr (нем.) — «судебный начальник». Толкование этого термина Моргеном дается далее, в главе 14. — Прим. пер.

11

Роллан Р. Музыканты наших дней. Музыкально-историческое наследие. В 8 вып. Вып. 4. — М.: Музыка, 1989.

12

Братислава. — Прим. ред.

13

Здесь и далее цит. по: Арендт Х. Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме. — М.: Европа, 2008.

14

Дворкин Р. Империя права. — М.: Издательство Института Гайдара, 2020.

Примечания

1

Казнь Карла Отто Коха, бывшего коменданта Бухенвальда, хорошо документирована. Казнь Германа Флорштедта, бывшего коменданта Майданека, оспаривается членами его семьи (Lindner (1997)).

2

Самым примечательным исключением является сообщение Моргена в Нюрнберге о том, как он открыл «окончательное решение еврейского вопроса». Мы обсуждаем это в главе 12.

3

Капо был заключенным, который по поручению СС надзирал за другими заключенными или выполнял иные задания. Этимология термина обсуждается.

4

См.: Bein (1990).

5

Herzl (2004).

6

Для подробного изучения влияния этого закона см. Mommsen (1966).

7

См.: Koellreutter (1938), с. 19; Huber (1939), с. 55–56.

8

Best (1936), с. 126. Перевод наш. Цитируется также Herbert (2001), с. 164.

9

Cesarani (2004), с. 71.

10

Browning (2004), с. 28–35.

11

Там же, с. 26.

12

Там же, с. 111.

13

Там же, с. 45.

14

Там же, с. 27.

15

Там же, с. 54–68. Как пишет Browning (2004), «хотя нацисты никогда не хотели открыто это признавать и месяцами боролись с таким выводом, оказалось, что, по крайней мере временно, укрепление Lebensraum на присоединенных территориях и решение еврейского вопроса были не дополнительными, но конкурирующими задачами» (с. 43).

16

Там же, с. 175–178.

17

Там же, с. 111–168.

18

Там же, с. 81.

19

Там же, с. 69.

20

Там же.

21

Там же, с. 69–70. Перевод несколько модифицирован для ясности. См. также замечание подчиненного Ганса Франка, генерал-губернатора неприсоединенной Польши, куда евреев должны были депортировать: «Нельзя, наконец, просто уморить их голодом» (там же, с. 71).

22

Там же, с. 102.

23

Там же, с. 89.

24

Там же, с. 104.

25

Там же, с. 253.

26

Там же, с. 110.

27

Dieckmann (2000), с. 247. Дикманн пишет: «Убийство евреев рассматривалось как способ выполнения приказа "ликвидировать" советский руководящий слой» (с. 249). См. Browning (2004), с. 259: «Согласно предвоенным служебным запискам о нападении и планам, немецкие армейские чины скрывали идеологические предубеждения за практическими обоснованиями, представляя антиеврейские меры в основном как часть широкой политики "умиротворения" оккупированной территории». См. также с. 110: «Как советских комиссаров, так и советских евреев "следовало бы уничтожить", поскольку в конечном счете они воспринимались как одно целое».

28

Browning (2004), с. 261.

29

Там же, с. 353: «Бах-Зелевски сообщил, что он говорил с потрясенным Гиммлером после того, как последний стал свидетелем относительно небольшой экзекуции в Минске: "Посмотрите на глаза исполнителей из этой команды. Как сильно они потрясены! Эти мужчины останутся опустошенными до конца их жизней. Каких подчиненных мы здесь воспитываем? Либо невротиков, либо дикарей!"» Давая показания после войны, Бах-Зелевски сообщил, что Гиммлер, посмотрев на экзекуцию в Минске, попросил командира айнзатцгруппы "B" рассмотреть другие способы убийства (там же, с. 354).

30

Там же, с. 321.

31

Friedlander (1995), с. 87. Термин «эвтаназия» взят в кавычки, поскольку в действительности щадящее отношение к жертвам не было регламентированной целью программы.

32

Там же, с. 62.

33

Там же, глава 13, "Killing Handicapped Jews."

34

Там же, таблица 5.3, с. 109.

35

Там же, с. 142ff.

36

Там же, с. 144.

37

Там же, с. 297.

38

Работе этих центров предшествовала только деятельность в Хелмно. Там использовались газовые фургоны того типа, который был разработан для айнзатцгрупп. Они управлялись офицером, который использовал такие фургоны для убийства инвалидов в Польше. См. Friedlander (1995), с. 286; см. также с. 139.

39

Там же, с. 297ff., 237–245.

40

Там же, с. 300: «Во-первых, использовались ухищрения для обмана тех жертв, которые при поступлении имели признаки нормальности. В центрах эвтаназии присутствие врачей и медсестер, проверявших медицинские документы, делали центр похожим на обычную больницу, тогда как в лагерях операции "Рейнхард" обстановка в зоне приема и приветственная речь местного сотрудника делали центр убийств похожим на трудовой лагерь».

41

Другим исключением, кроме Освенцима-Биркенау, был Майданек.

42

Морген описывает этот эпизод в KMP, с. 6674. См. также написанное Моргеном письмо о его сдаче в F65. Задержание Моргена подтверждается отчетом о задержании Корпуса контрразведки Седьмой армии, SKV EWL 903/3.

43

Этот материал хранится в нюрнбергском документе NO-2366.

44

KMI 30.8.46, с. 1–2.

45

KMB, с. 110.

46

KMI 4.9.46, с. 2–3.

47

PKM, с. 1.

48

Koehl (1983), с. 79.

49

Kershaw (1998), с. 479.

50

Письменное показание Вильгельма Фельгенауэра, датированное 2 января 1948 г., SKV EWL 903/3. Заметьте, однако, что сам Фельгенауэр уклонился от вступления в СС.

51

Longerich (2008), с. 265–395; см. также Hambrock (2009).

52

Тевтонский орден (Deutscher Ritterorden) сыграл решающую роль в колонизации Восточной Пруссии, части Польши, Латвии и Литвы. О гиммлеровских обращениях к Deutscher Ritterorden и другим историческим идеалам см. Reinicke (2003), с. 73–78, 93–105.

53

Buchheim (1965), с. 190.

54

См.: Schulte (2009); см. также Smelser и Syring (2003).

55

См.: Kogon (2006), esс. ch. 22.

56

См.: Wildt (2009).

57

Schmitt (1934), с. 327.

58

См.: Huber (1939), с. 30–37, 216–217.

59

См.: Huber (1939), с. 30–37, 216–217.

60

KMI 30.8.46, с. 5. См. также KMP, с. 6671.

61

KMI 4.9.46, с. 2–3. Морген говорит, что этот инцидент не позволил ему поступить на службу во Франкфурте, поэтому ему пришлось отправиться в Штеттин. Тот факт, что уклонение Моргена от голосования вызвало сложности в отношениях с нацистской партией, подтверждается письмом Моргену лидера местного партийного отделения. В нем лидер требует от Моргена сообщить партии, где он проголосовал, поскольку его голос не удалось найти в записях местного отделения (письмо Флейшера Моргену, датированное 28 августа 1934 г., SKV EWL 903/3).

62

SKV, письменные показания Вильгельма Мюллера, Франкфурт-на-Майне, 28 февраля 1948 г.

63

KMB, с. 105.

64

KMP, с. 6671 (английский оригинал).

65

Протокол открытого заседания гражданского суда по денацификации, 24 июня 1948 г. (SKV, EWL 903/3, J/75/5326).

66

О единственной реакции Моргена на рёмовский путч можно узнать из краткого высказывания на его процессе по денацификации в 1948 г. В ответ на вопрос о деле Рёма Морген сказал, что члены СС говорили о «сладострастной жизни» лидера СА, а также о том факте, что Рём был гомосексуалом. (В то время гомосексуализм считался преступлением.) Морген ошибся, добавив, что Рём был приговорен и расстрелян по приговору военно-полевого суда (Standgericht). В подтверждение этого высказывания он говорил: «У меня не было причин сомневаться, поскольку я слышал это от людей, которым верил» (протокол открытого заседания гражданского суда по денацификации, 24 июня 1948 г., J/75/5326, в SKV, EWL 903/3).

67

Gruchmann (1988), с. 303. См. также Schmerbach (2008).

68

Роланд Фрейслер, статс-секретарь имперского министерства юстиции Германии, а позднее председатель Народной судебной палаты (Volksgerichtshof), принимал активное участие в составлении образовательной программы для Ютербога.

69

HAW(3), с. 9.

70

Шмербах цитирует воспоминания одного участника: «Мы тихо и терпеливо выслушивали лекции и задания. Во время дискуссий мы были осторожны: никаких открытых выражений несогласия; в особо критических случаях сохраняли ледяное молчание». Schmerbach (2008), 140.

71

HAW-3, с. 136. Комментарий Моргена к его оценкам, полученным в лагере Ютербог; письмо Моргена рейхсминистру юстиции, 8 апреля 1938 г.

72

PKM, письмо, датированное 8.3.1938, и сопроводительные документы.

73

KMI 30.8.46, с. 3–5. Морген пересказывает эту историю в своих письменных показаниях от 28.1.47, с. 1–2. История Моргена подтверждается документами его личного дела в высшем провинциальном суде во Франкфурте-на-Майне. См. HAW(3), с. 233–241, письмо председателя Высшего провинциального суда Штеттина от 25 апреля 1939 г., в котором Моргену сообщается, что суд в Штеттине порекомендует рейхсминистру юстиции уволить его из органов правосудия. Морген опротестовал это решение в письме министру юстиции от 9 мая 1939 г., HAW(3), с. 243–251. Морген был уволен из суда в Штеттине и утратил статус государственного чиновника, но из системы правосудия уволен не был. Чтобы вернуться на службу, ему пришлось бы начать с временных должностей, заменяя судей, которые в то время проходили военную подготовку. Моргену предложили такую должность в Кенигсберге в августе 1939 г., но он отказался, поскольку к тому времени уже заключил контракт о работе в Германском трудовом фронте как минимум на один год. См. HAW(3), с. 264–266.

74

См. curriculum vitae Моргена и протокол открытого заседания гражданского суда по денацификации 24 июня 1948 г., J/75/5326, (SKV, EWL 903/3).

75

KMN, письмо от 30.10.1939.

76

SKV EWL 903/3; также содержится в KMN.

77

О создании судебной системы СС 17 октября 1939 г. было объявлено в Reichsgesetzblatt от 30 октября 1939 г. (RGBl 1939, I, Nr 214, с. 2107). См.: Vieregge (2002), приложение, с. 247.

78

В начале вторжения в Польшу служащие вермахта подавали жалобы на зверства, совершавшиеся подразделениями СС. Эти жалобы скорее имели не моральные основания, но вызывались тем, что подобная деятельность могла подорвать дисциплину войск. См. «Notes of Eastern Territories Commander, Johannes Blaskowitz» Klee, Dressen, and Riess (eds.) (1991), с. 4–5. См. также Wette (2006), с. 101ff. Вопрос о том, была ли создана судебная система СС для предотвращения преследования Ваффен-СС со стороны военных, был поднят на Международном трибунале в Нюрнберге в связи с пунктом обвинения, касавшимся преступного характера СС как организации. См. IMT vol. XX, testimony of Günther Reinecke, с. 429.

79

Хотя планы создания особого кодекса эсэсовского права были, они никогда не осуществились. См. Vieregge (2002), с. 81–85.

80

В статье об обучении молодых эсэсовцев, опубликованной в регулярных меморандумах Главного судебного управления СС, подчеркивалось, что обучение в СС должно «решаться с этической стороны». Этот текст утверждал, что «член СС должен обучаться не так, чтобы он выполнял приказы из страха перед наказанием, но таким образом, чтобы он постепенно приходил к главному: исполнять свой долг, повинуясь добровольному обязательству, основанному на глубокой убежденности». См. "Zur Erziehung und Belehrung von SS-Rekruten", MHG, Band II, Heft 3, 1942, с. 85.

81

См. Vieregge (2002), с. 92–94.

82

§ 92 военного уголовного кодекса (§ 92 MStGB) гласит: «1. Тот, кто не следует приказу в служебных делах [Dienstsachen] и кто тем самым намеренно или по небрежности вызывает значительный ущерб, либо опасность для человеческой жизни, либо существенную опасность для собственности других, или угрозу для безопасности рейха или подготовки военных частей, будет наказан строгим содержанием под арестом (не менее недели), или лишением свободы, или заключением в крепость [Festungshaft] на срок до десяти лет. 2. Если деяние совершено в боевой обстановке или содержит особо тяжкий состав, оно может быть наказано смертной казнью, или пожизненным заключением, или временным арестом». Немецкий оригинал см. Vieregge (2002), с. 96, n. 162.

83

Законом для обычных граждан был § 2 «Gesetz zum Schutz des deutschen Blutes und der deutschen Ehre»; наказание определялось в § 5.

84

Гиммлер повторил этот приказ в служебной записке Фридриху-Вильгельму Крюгеру от 30 июня 1942 г., в Heiber (ed.) (1970), document 120. Здесь Гиммлер ясно говорит, что эти нарушения наказываются как военное неповиновение. Морген говорит то же самое в KMI 15.10.47, с. 5–6. О приказе Гиммлера см. также: Vieregge (2002), с. 107–109.

85

Франц Брайтхаупт, "An die Führer der SS und Polizei", MHG, Band II, Heft 3, 1942, с. 73. Франц Брайтхаупт был шефом Главного судебного управления СС с 1942 по 1945 г. Согласно директиве Гиммлера от 1 августа 1942 г., начальник судебной системы СС, который был также уполномоченным Гиммлера, должен был быть военным, а не юристом. См. Vieregge (2002), с. 41ff.; Wegner (2010), с. 319.

86

NS7/13 "Bericht über die Dienstbesprechung der Chefs der SS- und Polizeigerichte am 7. Mai 1943 in München", Bl. 13–21, Bl. 14.

87

Weingartner (1983), с. 280.

88

Это подтверждается показаниями Гюнтера Райнеке на Международном военном трибунале в Нюрнберге. Райнеке говорит: «Ни я, ни другие судьи СС не проходили специальную подготовку в специальных школах. Эсэсовские судьи приходили из юридических профессий и до войны были высокопоставленными профессионалами-юристами, прокурорами или адвокатами, а некоторые из них во время войны были переведены из судов вермахта в суды СС». IMT XX, с. 416.

89

KMI 15.10.47, с. 5–6.

90

См. Schenk (2010).

91

Там же, с. 53, 77, 136, 144.

92

KMI 30.08.46, с. 6–7.

93

KMI 30.08.46, с. 7. См. также KMI, первое свидетельство от 28.1.47, с. 3–4.

94

PGS. Эти документы воспроизведены в Приложении 1.

95

См. KMI 30.8.46, с. 8. Согласно адвокату защиты Освальда Поля, Поль отклонил прошение о помиловании Зауберцвайга; затем он издал приказ «передать начальникам тыла […], чтобы они были абсолютно чистыми»; а Главное судебное управление СС использовало этот приказ «как образцовое доказательство поддержки судебной системы СС и Главного управления суда СС» (KMP 6703–6704, английский оригинал).

96

NO-2366, письмо Моргена Хиндерфельду от 27 марта 1942 г., с. 3; и NS7/318, письмо Поля к Шарфе от 22 января 1942 г., с. 12.

97

NO-2366, докладная Норберта Поля Мартину Тондоку из Кракова от 21 апреля 1941 г., с. 1 (также в NS19/3878). В последующем кратком изложении дела Морген говорит, что в ходе расследования дела Зауберцвайга он заметил, что Зауберцвайг и Фегеляйн обращаются друг к другу на «ты» (NO-2366, докладная Моргена Тондоку от 6 сентября 1941 г., с. 3).

98

Послевоенное свидетельство Моргена по этому делу в KMI 30.8.46, с. 13ff., подтверждается служебными записками и письмами в NO-2366.

99

Riess (2003), с. 160–172. Об истории Hauptreitschule München см. Bahro (2007).

100

O'Donnell (1978), с. 186.

101

Kershaw (2000), с. 816. O'Donnell (1978), с. 180ff., пытается реконструировать обстоятельства смерти Фегеляйна.

102

Это события задокументированы в NS19/3878 докладной запиской гестапо, включающей опись товаров, найденных в Hauptreitschule; письмо Фегеляйна Гиммлеру от 14.3.1940; письмо Гиммлера Гейдриху, написанное в марте 1940 г. (дата неразборчива); и Schlussbericht службы безопасности, датированный 9 апреля 1940 г.

103

NS19/3878, доклад Моргена для Главного судебного управления СС, написанный (дата неразборчива) в марте 1941 г., с. 3ff.

104

Коллега Моргена, эсэсовский судья Мартин Тондок, докладывал Гиммлеру, что Фегеляйн и другие офицеры СС подозревались в половых сношениях с польскими женщинами. Он ссылался на заявление, которое сделала польская любовница Фегеляйна, Геновева Рачковская, что, когда она забеременела, Фегеляйн заставил ее сделать аборт. PHF, письмо Тондока Гиммлеру от 21 мая 1941 г., с. 15; также в NS19/3878, с. 15, письмо Тондока Гиммлеру от 21 мая 1941 г.; также KMI 30.8.46, с. 14–15.

105

NO-2366, служебная записка Моргена Тондоку от 6 сентября 1941 г., с. 3–4.

106

KMI 30.8.46, с. 15.

107

NO-2366, служебная записка, Краков, 21 апреля 1941 г., с. 2.

108

KMI 30.08.46, с. 14. См. также NO-2366, письмо Поля к Шарфе от 8 сентября 1941 г.

109

NS19/3878, письмо Гиммлера Тондоку от 19 мая 1941 г., с. 1.

110

См. NS19/3878, письмо Гиммлера Тондоку от 19 мая 1941 г., с. 2. См. также телеграмму Тондока Гиммлеру от 5.8.1941 с просьбой пояснить его приказ.

111

KMI 30.8.46, с. 14.

112

NO-2366, служебная записка Моргена Тондоку от 6 сентября 1941 г.; запись, сделанная в Кракове 8 сентября 1941 г., о разговоре между Моргеном и Тондоком 7 сентября 1941 г. Согласно послевоенному рассказу Моргена (KMI 30.8.46, с. 16), Гиммлер приказал ему прекратить это дело, но Главное судебное управление СС против этого возразило. Они сказали Моргену: «Конечно, все пойдет не так, как рассчитывает господин Гиммлер»; Гиммлеру же они сказали: «Само собой разумеется, это дело должно быть расследовано».

113

NO-2366, запись, датированная в Кракове 8 сентября 1941 г., о разговоре между Моргеном и Тондоком 7 сентября 1941 г., с. 1–2.

114

NO-2366, запись, датированная в Кракове 8 сентября 1941 г., о разговоре между Моргеном и Тондоком 7 сентября 1941 г., с. 3.

115

NO-2366, запись, датированная в Кракове 8 сентября 1941 г., о разговоре между Моргеном и Тондоком 7 сентября 1941 г., с. 4.

116

NO-2366, запись, датированная в Кракове 8 сентября 1941 г., о разговоре между Моргеном и Тондоком 7 сентября 1941 г., с. 5.

117

NS19/3878, служебная записка Тондока Гиммлеру от 16.9.1941.

118

KMI 30.8.46, с. 17.

119

KMI 30.8.46, с. 17.

120

NO-2366, письмо Поля к Шарфе от 8 сентября 1941 г., с. 1.

121

Эта угроза также упоминается Моргеном в KMI 30.8.46, с. 15.

122

NO-2366, письмо Поля к Шарфе от 8 сентября 1941 г., с. 4. См. также письмо к Шарфе от коллеги Моргена Мартина Тондока, в котором он жалуется, что Хорст Бендер, представитель Гиммлера в Главном судебном управлении СС, пытался выделить дело Фегеляйна из остальных, предположительно чтобы рассмотреть его в особом порядке (NS19/3878, письмо Тондока к Шарфе от 17 октября 1941 г.).

123

KS, с. 4. Тема этого письма — необходимость сохранить ощутимую независимость судебной системы СС. Среди угроз этой независимости, согласно автору письма, — подозрения в фаворитизме, которые могут возникнуть из-за запоздалого исполнения приказа Гиммлера о снятии Моргена за неправильное обращение с делом.

124

Kogon (2006), с. 288.

125

KMN, письмо Марии Вахтер от 13 декабря 1944 г.

126

Вопросы теории права, обсуждаемые в этой главе, вновь поднимаются в эпилоге.

127

Комиссия была основана в 1933 г. по приказу Гитлера с заданием составить проект нового уголовного законодательства «согласно идеям и нуждам нового государства». См. Hartl (2000).

128

Das kommende deutsche Strafrecht (1935) и (1936).

129

Gruchmann (1988), сс. 821, 822. См. также Hartl (2000), с. 277.

130

Оригинальная формулировка § 2 в уголовном кодексе Германии (Strafgesetzbuch für das Deutsche Reich) 1871 г. такова: «Eine Handlung kann nur dann mit einer Strafe belegt werden, wenn diese Strafe gesetzlich bestimmt war, bevor die Handlung begangen war» <http://de.wikisource.org/wiki/Strafgesetzbuch_für_das_Deutsche_Reich_(1871)#.C2.A7_1>. В текущей версии уголовного кодекса Германии (основанном на Strafgesetzbuch 1871 г.) принцип nulla poena sine lege сформулирован в § 1 следующим образом: «Eine Tat kann nur bestraft werden, wenn die Strafbarkeit gesetzlich bestimmt war, bevor die Tat begangen wurde» <http://www.gesetze-im-internet.de/stgb/index.html>.

131

См. Freisler (1935), с. 22. См. также Gleispach (1936), с. 1070, Dahm (1934a), с. 92. Обозначение принципа nulla poena sine lege как «Великой хартии вольностей преступника» связано с тем, что историческим источником этого принципа является английская Великая хартия вольностей 1215 г. See Mezger (1938), с. 29.

132

Schäfer (1935), с. 202.

133

Там же, с. 204.

134

Там же, с. 213–214. Эта поправка была опубликована в Reichsgesetzblatt RGBL. I (1935), с. 839.

135

Siegert (1934), с. 380.

136

Как объяснял теоретик Эдмунд Мецгер (1938), «единственное оправдание наказания заключается в том, что это необходимое средство для поддержания национального сообщества», с. 135.

137

«Национал-социалистические директивы для нового уголовного законодательства Германии», изданные Имперским правовым управлением НСДАП, объявили, что «национал-социалистическое уголовное законодательство должно быть основано на долге преданности национальному сообществу», с. 12.

138

Понятие Volksschädling также имело более конкретное определение, например, его применяли к мародерам, которые пользовались военной ситуацией и ослабляли сопротивление народа.

139

Dahm (1934a), с. 89.

140

О морализации закона см. Sauer (1934).

141

Freisler (1938), с. 56.

142

«Не может быть сомнений в том, что национал-социалистическая идея национального сообщества неразрывно связана с идеей авторитарного руководства. В политическом руководстве, особенно в фюрере, нация находит своего истинного представителя, который образует основу для власти фюрера и государства». Dahm (1934a), с. 90.

143

См. Dahm (1934a), с. 89–92.

144

См. Dahm (1934b), с. 827–831; см. также Hartl (2000), с. 116–126.

145

Freisler (1935), с. 22.

146

Freisler (1935), с. 22.

147

Krug (1935), с. 99; Freisler (1935), с. 34, 35.

148

Sauer (1934), с. 188. С этим было связано использование наказания чести. См. Dahm (1934b), с. 826. Friedrich Schaffstein (1934) утверждал, что, в то время как в либеральном государстве с его ценностным релятивизмом наказание чести не имеет смысла, потому что не имеет четкого значение понятие чести, «национал-социалистическое единство правовой и этической оценки» дало понятию чести четкое значение, которое могло быть придано наказанию чести.

149

Mezger (1936), с. 29.

150

Mezger (1938), с. 135. Нацистские теоретики права позднее изменили отношение к судебному решению, основанному на личности преступника. Примером может быть Георг Дам, профессор уголовного права из Кильского университета. В очерке 1935 г. Дам заявил: «Концепция и термин corpus delicti [Tatbestand] (состав преступления) должны быть полностью исключены из уголовного права. Доктрина состава преступления не только бесплодна, но и вредна. Она скрывает сущность и внутреннюю природу преступления» (Dahm 1935, с. 89.) Но в 1944 г. Дам открыто сожалеет о последних событиях в уголовном праве. Он заявляет, что состав преступления — решающий фактор при вынесении судебного решения. Он утверждает, что невозможно разработать типологию преступников, которая позволила бы судье выносить справедливый приговор. Он предупреждает, что уголовное право, основанное на правонарушителе, в котором отсутствуют объективные критерии права, основанного на правонарушении, может дегенерировать до оценки подсудимого, основанной «на не более чем субъективных впечатлениях и расплывчатых предположениях» судьи (Dahm, 1944, с. 18). Уголовное право, основанное исключительно на преступнике, говорит он, «это ведь не более чем мечта, даже опасная мечта» (там же).

151

NS7/318, письмо Норберта Поля к Шарфе, 22 января 1942 г., с. 4.

152

NS7/318, письмо Норберта Поля к Шарфе, 22 января 1942 г., с. 4.

153

NS7/318, письмо Норберта Поля к Шарфе, 22 января 1942 г., с. 6.

154

NS7/318, письмо Норберта Поля к Шарфе, 22 января 1942 г., с. 5.

155

NS7/318, письмо Норберта Поля к Шарфе, 22 января 1942 г., с. 6.

156

KMK.

157

KMK, с. 119.

158

KMK, с. 117.

159

KML, переведено полностью.

160

Dworkin (1998), ch. 1, ch. 7.

161

Freisler (1938), с. 56.

162

Riess (2003), с. 160–172, 163, 165–166.

163

Fest (2007), с. 110.

164

Arad (1987), с. 384ff.

165

См. Aly (2000); см. также Aly and Heim (2002).

166

NO-1744, in Reichsführer! Briefe an und von Himmler, документ 165, датированный 26.10.42.

167

§ 92 предусматривает наказание за невыполнение приказа; § 149 предусматривает наказание за злоупотребление огнестрельным оружием.

168

Herf (2006), с. 52.

169

Herf (2006), с. 166–167.

170

NO-2366, текст телеграммы Норберту Полю от 2 ноября 1941 г.

171

KMI 30.8.46, с. 20ff.; 6.12.46, с. 18ff.; 10.12.47, с. 2ff. См. также KMI, второе письменное свидетельство от 28 января 1947 г.; и KMM, с. 4071–4078 (англ.) и 4198–4205 (нем.).

172

Сохранились обширные материалы дела, содержащие преимущественно документы защиты, включая рекомендацию об увольнении со службы. Эта рекомендация подтверждает, что Морген сообщил об обвинениях против Дирлевангера, хотя и во время другого расследования (ODD, служебная записка, подписанная Фрицем Шмидтом, от 17 октября 1942 г., с. 4). Примечательно, что Дирлевангер признался в самых тяжких деяниях, находя им скорее оправдания, чем опровержения. Он утверждал, например, что убивал евреев при помощи инъекций, потому что ему было приказано убить их, и доказывал, что стрельба испортила бы их одежду, которая после этого стала бы бесполезной для его людей.

173

KMI 30.8.46, с. 22. Другой отчет об этом инциденте появляется в ODD, служебная записка Фрица Шмидта от 17 октября 1942 г., с. 3–4.

174

KMI 12.10.46, с. 10.

175

Günther (1933), с. 14. Например, вводные замечания в комментариях Вильгельма Штукарта и Ханса Глобке к «нюрнбергским законам» основаны на принадлежащем Гюнтеру определении «расы» (Stuckart and Globke (1936), с. 1).

176

Huber (1939), с. 153.

177

Forsthoff (1933), с. 38–39 (этот пассаж остался без изменений во втором издании книги Форстхофа в 1934 г.).

178

Stuckart and Globke (1936), с. 25.

179

KMB.

180

KMB, с. 15.

181

См., например, ссылку Моргена на речь Гитлера в рейхстаге 21 мая 1935 г., KMB, с. 106–107.

182

KMB, с. 4. Морген излагает это ошибочное суждение в KMI 30.8.1943, с. 2–3.

183

KMB, с. 74.

184

NO-2366, письмо Хиндерфельду от 27 марта 1942 г., с. 3.

185

KMI 30.8.46, с. 18–19. См. также KMP, с. 6673.

186

KMN «Besitzzeugnis» показывает, что с апреля 1943 г. Морген был штурмманном в танковом полку «Германия», входившем в состав дивизии «Викинг». Как объяснял Морген в своих показаниях на Освенцимском процессе во Франкфурте, полк состоял преимущественно из добровольцев, набранных в разных странах Северной Европы.

187

KMI 15.10.47, с. 6. В этом деле, которое довело Моргена до беды, фигурировал эсэсовец по фамилии Брайтлинг (KS, с. 1). Это побудило Гиммлера сделать выговор начальнику СС и полиции генерал-губернаторства Фридриху-Вильгельму Крюгеру (письмо от 30.7.1942 в Reichsführer! Briefe an und von Himmler (1970), document 120, с. 156–157).

188

См. Rhodes (2002), с. 63, цитируются показания Гюнтера Отто в Нюрнберге, NO-434.

189

В KMI 30.8.46, с. 19–20, Морген говорил, что за время его пребывания на фронте его рота потеряла 570 человек, а в строю остались только 17. О жестокости советских солдат см. KMW, с. 2793–2795.

190

HPS, с. 4. PS-1919, с. 4, официальный английский перевод.

191

KMI 4.9.46, с. 3–5. Морген начал эту историю в KMI 30.8.46, с. 20. См. также свидетельство Паульмана, WPA, с. 544. В KMO Морген говорил, что его расследование в Бухенвальде началось в конце июня; в KM5, с. 556 и KMI 4.9.46, с. 11, он говорит, что это был июль.

192

Морген говорил, что суд требовал кого-нибудь, кто был также эсэсовским судьей, поскольку расследование вело в Бухенвальд, а регулярная полиция не могла проводить расследования внутри лагеря (KMI 4.9.46, с. 4).

193

KMI 4.9.46, с. 5. Более конкретно: Борншайн не был виновен в преступлениях, совершавшихся в Бухенвальде; он был судим и осужден за преступления, совершенные в гражданском секторе. См. также KMP, с. 6677 и KMW, с. 2871.

194

KMI 4.9.46, с. 5–6. См. также отчет Моргена IZ 7.1.46, с. 4; его письменное показание KM5 в Нюрнберге, с. 552ff.; его свидетельство в Нюрнберге, IMT XX, с. 489–490; и его свидетельство на суде по делу Освальда Поля, KMP, с. 6681.

195

Buchenwald Concentration Camp 1937–1945 (2004), с. 34, 60–61.

196

Советская армия уже освободила Освенцим в январе.

197

Они были опубликованы в журнале Life. См. https://time.com/3638432/behind-the-picture-the-liberation-of-buchenwald-april-1945/feed/

198

Этот фильм доступен по адресу: http://www.youtube.com/watch?v=52swR3dRkjs&list=PLFEEC6992905580AA

199

KMW, с. 2797–2799, 2870, 2880ff. Помощник Моргена Нетт свидетельствовал о том же, KMW, с. 2926.

200

См. выдержки из показаний Пистера в Greene (2003), с. 281ff.

201

IZ, 7.1.46, с. 5; KMF, с. 5609–5610.

202

Buchenwald Concentration Camp 1937–1945 (2004), с. 149. Другой пример ненадежности мнения Моргена относительно условий в лагере: он говорит, что никогда не видел, чтобы с евреем обращались хуже, чем с любым другим заключенным (KMI 12.10.46, с. 12).

203

См. https://time.com/3638432/behind-the-picture-the-liberation-of-buchenwald-april-1945/feed/

204

Buchenwald Concentration Camp 1937–1945 (2004), с. 150–151.

205

Buchenwald Concentration Camp 1937–1945 (2004), с. 145.

206

KMI 4.9.46, с. 14–15. Морген не говорит, что он жил в лагере. Возможно, он жил в отеле «Элефант» в Веймаре.

207

The Buchenwald Report (1995), с. 125.

208

IMT XX, с. 489.

209

IZ 7.1.46, с. 5ff. См. также письменное свидетельство Моргена в Нюрнберге KM5, с. 555–556.

210

Например, IZ, 7.1.46, с. 4: «Во время моих расследований в концентрационных лагерях с середины 1943 г. до весны 1944 г. немецкие лагеря имели очень привлекательный внешний вид».

211

См. Kogon (2006), с. 66–67: «Примерно после 1941 г. "стандартные зверства", описанные в этой книге, значительно сократились в базовых лагерях. Прием новичков проходил в сносных условиях. Баня, вошебойка и разные комнаты обработки работали довольно хорошо. Не считая "официального" наложения телесных наказаний, в целом били, в том числе ногами, гораздо меньше. Лагеря еще были промежуточными станциями человеческой деградации, но из них ушли те бесстыдные и извращенные пытки, которые издавна их отличали. […] В интересах истины эти изменения следует подчеркнуть. Они ни в коем случае не подразумевают, что концентрационные лагеря были превращены в дома отдыха! Вовсе нет. Это подтверждают истории о том, что случилось с различными особыми группами заключенных. Это означает, что ежедневный натиск террора, который в первые годы превышал все человеческие возможности, в некоторых лагерях становился все меньше и меньше. То, что осталось, было "стандартными" трудностями, которые затрагивали повседневную жизнь от 12 000 до 35 000 людей, собранных вместе на площади менее половины квадратной мили. Эти условия оставались достаточно бесчеловечными, даже когда их не усиливали всевозможными дьявольскими способами».

212

KMP, с. 6685–6695.

213

См. также KMO (официальный английский перевод): «Я снова и снова пытался разъяснить, что основное зло системы концентрационных лагерей само по себе ответственно за волну преступлений и преступников»; KMW, с. 2881: «Я считаю, что концентрационные лагеря и как институт в целом были злом»; IMT XX, с. 497: «Концентрационные лагеря являлись учреждениями, которые, мягко говоря, неизбежно влекли совершение преступлений, будучи основанными на ложном принципе».

214

Следующее повествование взято из KMI 4.9.46, с. 6ff. Детали дела описаны также в KMW, с. 2809ff. См. также KMO и письменное свидетельство Паульмана, IMT XLII, с. 544–545. Свидетельства Паульмана и Моргена расходятся в незначительных деталях.

215

Кох был снят с должности коменданта Майданека в августе 1942 г. из-за массового побега. В то время, когда Морген посетил Бухенвальд, Кох командовал почтовой охраной в Эгере (KMO).

216

Йозиас, наследный принц фон Вальдек-Пирмонтский, вступил в нацистскую партию в 1929 г., а в СС в 1930 г. Нацисты считали, что он, как и другие аристократы, придает респектабельности их делу. В 1939 г. Вальдек занял пост высшего начальника СС и полиции в Веймаре, став, таким образом, куратором Бухенвальда. Американцы приговорили его к пожизненному заключению в 1947 г., но в 1950 г. он был освобожден по амнистии. О дальнейших деталях его биографии см. Petropoulos (2006), с. 261–266.

217

Orth (2000), с. 189–190. Морген описывает этот приказ в KMI 4.9.46, с. 8.

218

KMO.

219

KMI 4.9.46, с. 8. Слово «фанатик» раскрывается в исследовании Виктора Клемперера The Language of the Third Reich (2006), с. 52–56. Клемперер был профессором-евреем, который пережил войну в Дрездене, и его дневник военного времени представляет собой одну из наиболее ценных записей этого периода. В неидеологическом немецком языке, объясняет Клемперер, «это слово всегда имеет крайне негативный заряд, оно означает опасное и отталкивающее свойство. Даже когда случайно встречаешь это слово в некрологе ученого-исследователя или художника — он был фанатичен в своей дисциплине или в своем искусстве, — эта похвала всегда вызывает ассоциации с едкой обособленностью и болезненной нелюдимостью» (с. 54). Однако в Третьем рейхе слово стало результатом «инфляции понятий "храбрый", "преданный" и "упорный", а точнее, достославным сплавом всех этих добродетелей, и даже самый уничижительный оттенок этого слова был отброшен» (с. 55).

220

KMI 18.1.47, с. 2.

221

KMI 21.10.46, с. 8.

222

KMI 4.9.46, с. 12–13.

223

KMO.

224

The Buchenwald Report (1995), с. 341. См. также с. 126: «Морген был очень непопулярен среди эсэсовских офицеров, которые его боялись».

225

KE, с. 20–21.

226

KE, с. 21.

227

KE, с. 21–22.

228

KE, с. 33.

229

KE, с. 28.

230

Некоторые из этих обвинений против Ильзы Кох обсуждаются на Бухенвальдском процессе, KMW, с. 2902ff. Например: «Были также сообщения о том, что фрау Кох выгнала собственную мать из этого [sic] дома и старая женщина сидела на камне возле дома без крошки еды и плакала».

231

Заключенный, который работал в домашнем хозяйстве Кохов, вспоминал: «Днем к ней часто приходил "красавчик Вальдемар" [Ховен], а ночью — заместитель коменданта Флорштедт». The Buchenwald Report (1995), с. 336.

232

KMI 11.10.46, с. 12–13.

233

KE, с. 46–47. Следующее описание взято из этого отрывка.

234

KE, с. 47. См. также письменное свидетельство Моргена в Нюрнберге, KM5, с. 554.

235

Эта версия в IMT XX, с. 490–491. См. также KE, с. 51, где Морген упоминает сравнение записей.

236

IMT XX, с. 491.

237

KE, с. 47–48, 52–57.

238

Бывший писарь лагерного врача Вальдемара Ховена признает, что Ховен убивал заключенных по приказам Коха (письменное свидетельство Ferdinand Roemhild, NO-434, с. 5).

239

KMP, с. 6740: «Что касается расстрелов при попытке к бегству, то в ходе расследования я обнаружил, что в очень многих случаях они были не чем иным, как хладнокровными убийствами, и за это также предъявлялись обвинения в убийствах».

240

KMI 30.8.46, с. 15; KMI 4.9.46, с. 8; KMI 11.6.47, с. 2.

241

KMI 4.9.46, с. 8.

242

KMI 4.9.46, с. 9.

243

KE, с. 48.

244

KE, с. 48.

245

KE, с. 50–51.

246

KML, с. 2.

247

KE, с. 53.

248

KMW, с. 2848. См. также свидетельство главного судьи СС Гюнтера Райнеке в Нюрнберге, IMT XX, с. 442; и свидетельство Вернера Паульмана, WPA, с. 550.

249

KE, с. 55. At KMF, с. 5651, Морген называет его членом Социалистической партии (SPD). Этот случай обсуждается также Вернером Паульманом в WPA, с. 547.

250

Морген говорит только, что принц знал Кремера (KE, с. 56). О том, что Кремер его лечил, сообщил один из выживших в лагере (The Buchenwald Report [1995], с. 341).

251

KMF, с. 5651.

252

KE, с. 55.

253

The Buchenwald Report (1995), с. 184. Рудольф Готшальк, бывший член коммунистического подполья в лагере, тоже называет Бланка убийцей (HA Hoven Document 2, с. 4).

254

KE, с. 56.

255

The Buchenwald Report (1995), с. 123–124.

256

KE, с. 53–54. После войны Йоханес Йениш был отдан под суд за участие в этих экзекуциях (JJ, неподписанный документ от 8 сентября 1952 г.). Морген представил этому суду письменное свидетельство (датировано 22 сентября 1952 г.), в котором заявил, что расследовал эти преступления полностью. (Морген неверно указывает дату 11 ноября 1938 г. — понятная ошибка с учетом того, что 9–10 ноября 1938 г. было датой «Хрустальной ночи».)

257

KE, с. 60.

258

KE, с. 61–62.

259

The Buchenwald Report (1995), с. 203–204.

260

The Buchenwald Report (1995), с. 154, 200.

261

The Buchenwald Report (1995), с. 35.

262

KE, с. 59.

263

KE, с. 58.

264

Судя по послевоенному свидетельству, Морген полагал, что Зоммер действительно поверил в заявление Коха о требовании со стороны высшей инстанции. См. также KMW, с. 2811, где Морген говорит, что Кох «зачитал Зоммеру письмо от рейхсфюрера СС, в котором рейхсфюрер предоставляет полковнику СС Коху власть подвергать заключенных специальному обращению и экзекуциям, которые проводятся в арестном бункере по государственным политическим мотивам. На самом деле этого письма не существовало, а Кох всего лишь разыграл комедию перед довольно примитивным Зоммером».

265

KE, с. 59–60.

266

The Buchenwald Report (1995), с. 229. См. также NO-434, письменное свидетельство, которое дал бывший служащий Ховена Фердинанд Рёмхильд.

267

По словам выживших заключенных, смертельные инъекции перестали применять в конце лета 1944 г. «вследствие суда над [доктором] Ховеном, который находился под обвинением в убийствах заключенных путем применения к ним смертельных инъекций. Поскольку судебное разбирательство пришло к благоприятным для Ховена результатам, в конце января 1945 г. эсэсовцы возобновили смертельные инъекции для заключенных в блоке 61». The Buchenwald Report (1995), с. 317.

268

KE, с. 66.

269

KE, с. 67.

270

Этот пункт появляется в отчете Моргена, но см. также The Buchenwald Report (1995), с. 211, где литературными рабами называются заключенные Вегерер и Зите.

271

KMI 11.10.46, с. 8–9.

272

KMI 11.10.46, с. 10.

273

KE, с. 70–72.

274

KE, с. 70.

275

KE, с. 67.

276

NO-429, с. 5–6; WHI, допрос 22 октября 1946 г., 1946, с. 20–22, 26–30.

277

Морген также описывает дело Фройдемана и Мая в KMW, с. 2758ff.

278

См. The Buchenwald Report (1995), с. 229–230.

279

KE, с. 74–75.

280

KMR, письменное свидетельство 23 мая 1947 г., Иоахим Мруговский, документ № 114, с. 50.

281

KMI 11.10.46, с. 17. Морген также описывает процедуры отбора объектов для экспериментов в KMW, с. 2761ff.

282

KMR, письменное показание от 26 февраля 1947 г., Иоахим Мруговский, документ № 23, с. 161.

283

KMI 11.10.46, с. 10ff. Этот эпизод также описан в KMR, письменное показание от 26 февраля 1947 г., Иоахим Мруговский, документы № 23 и 29.

284

KMI 11.10.46, с. 12. О подозрении, что Кёлер был убит, было написано в отчете коллеги Моргена, следователя Бернхарда Веенера, JJ выписки из свидетельства 12.6.1950.

285

Kogon (2006), с. 291–292.

286

KMR, письменное показание от 26 февраля 1947 г., Иоахим Мруговский, документ № 29, с. 189; письменное показание 23 мая 1947 года, документ Иоахим Мруговский № 114, с. 55.

287

KMR, письменное показание от 23 мая 1947 г., Иоахим Мруговский, документ № 114, с. 55 (в оригинале подчеркнуто).

288

Суд на втором процессе по денацификации Моргена в Людвигсбурге попросил местный суд в Бад-Хомбурге заняться этим вопросом. Поскольку Когон не ответил на несколько писем с просьбой объяснить свои обвинения (SKV EWL 905/4), суд счел эти обвинения препятствием для денацификации Моргена. В показании под присягой, данном в суде Бад-Хомбурга, Когон констатирует, что он только слышал о присутствии Моргена на эксперименте д-ра Динг-Шулера. Он добавил, что с учетом структуры лагеря члены судебной системы СС не имели полномочий распоряжаться о проведении такого эксперимента, не говоря уже о казни военнопленных. Но он добавил, что предложение поставить эксперимент могло исходить от эсэсовского суда. Коган также заявил, что он не уверен, были ли заключенные, принявшие участие в эксперименте, теми же, которые были задушены в крематории. По заявлению Когона, он уверен в том, что между Динг-Шулером и Моргеном возникла серьезная вражда. Причина этого была в том, что Морген начал допрашивать Динг-Шулера, предположительно, в ходе следствия по делу Ховена. По словам Когона, Динг-Шулер заметил: «Морген наглеет [wird frech]; он даже осмеливается приходить за мной».

289

KE, с. 80–81.

290

KMB, с. 107–108; KMK, с. 117.

291

KMF, с. 5585.

292

KE, с. 82. WHI, допрос 23 октября 1946 г., с. 7.

293

KA, с. 1.

294

KMI 11.10.46, с. 15–16. После «приказ Гитлера» в стенограмме написано: «(Гиммлера?)», что свидетельствует о неразборчивости речи Моргена.

295

Морген относит беседу с Гравицем к весне 1944 г.

296

PS-630.

297

KMT, фонограммы 5–6. Материалы этого интервью были опубликованы в Toland (1992), с. 761, 774, 820.

298

KMI 19.9.46, с. 5ff.

299

KMI 19.9.46, с. 7–8.

300

См. Friedlander (1995), s. v. "14f13."

301

NO-434, с. 3–4. См. также The Buchenwald Report (1995), с. 165, 212, 242–243. В письме от 2 февраля Ховен отправил в Бренбург список евреев, подлежащих «дальнейшему лечению» — эвфемизм для «убийства газом». (Оригинал воспроизводится в Buchenwald Concentration Camp 1937–1945, с. 127. Перевод публикуется в The Buchenwald Report (1995), с. 243.)

302

NO-429, с. 4–5; WHI, 22 October 1946, с. 16–17, 31–32. Ховен заявляет, что его роль заключалась только в подписании ложных свидетельств о смерти жертв после их гибели.

303

WHI, 22 октября 1946 г., с. 17; 23 октября 1946 г., с. 8.

304

KMI 6.12.46, с. 17.

305

Buchenwald Concentration Camp 1937–1945 (2004), с. 121–124.

306

KMW, с. 2793–2795.

307

KMW, с. 2777ff.

308

Текст этого декрета доступен по адресу: https://www.jta.org/archive/full-text-of-cruel-nazi-decree-against-jews-and-poles-beheaded-in-washington

309

NG-558 (официальный перевод на английский). Немецкий оригинал также в PHB, с. 237–239; см. также с. 80–81.

310

Morgen допускает ту же ошибку на допросе (KMI 12.10.46, с. 7, 10). Таким образом, это кажется подлинным недопониманием с его стороны.

311

KMW, с. 2782–2783.

312

KMW, с. 2874–2875.

313

KMI 11.10.46, с. 3.

314

Герхард Вибек свидетельствовал на Освенцимском процессе во Франкфурте-на-Майне, что Морген показывал ему это золото, которое хранилось в сейфе в Бухенвальде (GWT, с. 19590–19591).

315

KMI 4.9.46, с. 29.

316

В действительности Морген уже посещал Освенцим ранее, когда вел следствие по делу Георга Зауберцвайга (NO-2366, письмо Хиндерфельду от 27 марта 1944 г., с. 2). Но этот визит должен был состояться до августа 1941 г., когда Зауберцвайг был осужден, — и, вероятно, до марта, когда он был арестован, — следовательно, до того, как было совершено первое, «экспериментальное» убийство газом, и задолго до того, как были построены первые газовые камеры (PGS).

317

IMT XX, с. 492–493.

318

О Вирте см. Riess (2011), с. 239–251. О программе «эвтаназии» см. Friedlander (1995).

319

Arad (1987), с. 182–184.

320

Sereny (1983), с. 54.

321

https://www.ushmm.org/wlc/en/media_nm.php?ModuleId=10005190&Medi

322

См. "Die Zwangsarbeitslager am 'Alten Flughafen' Lublin", с. 48–49, в GM, с. 19498–19499. Согласно этому докладу, основанному на свидетельствах бывших заключенных, свадьба прошла в тот же день, когда был повешен певец Самуил Якоб Клееркопер. Еврейский исторический музей в Амстердаме называет датой его смерти 27 июня 1943 г. (https://www.joodsmonument.nl/en/page/210074/samuel-jacob-kleerekoper). См. также Kuwalek (2004), 112–134, с. 129, n. 47. (На странице биографии Якоба Клееркопера на сайте Еврейского исторического музея, по всей видимости, ошибочно указана дата его смерти (30 ноября 1943 г.). Детальная биографическая информация, размещенная на сайте, однако, подтверждает, что Клееркопер был казнен вскоре после попытки бегства из лагеря, в июне 1943 г. — Прим. науч. ред.)

323

IMT XX, с. 492.

324

Sereny (1983), с. 260–261.

325

POG, с. 1–3.

326

KMI 11.10.46, с. 1.

327

KMP, с. 6683.

328

KMI 10.11.46, с. 5. См. также KMI 21.10.46, с. 10, где он говорит, что узнал об «убийствах» (Tötungen) на рубеже 1943–1944 гг.; контекст позволяет понять, что он имеет в виду массовые убийства.

329

В одном из письменных показаний Морген говорит, что его первый визит состоялся в первой половине ноября (KMN, показания в ноябре 1945 г.). В другом месте он говорит, что эта работа в Освенциме началась как раз тогда, когда Артур Либехеншель сменил Рудольфа Хёсса в должности коменданта; назначение в Освенцим Либехеншель получил 11 ноября (KMI 4.9.46, с. 29; PAL).

330

IMT XX, с. 495.

331

В англоязычном оригинале книги использовано слово «frightful» — «ужасное», но Морген использовал более сильное по значению слово «ungeheuerlich» — «чудовищное».

332

KMP, с. 6752.

333

См. доклад Глобочника Гиммлеру, Nuremberg Documents PS-4024, IMT XXXIV, с. 81ff.

334

См. также IMT XX, с. 496, где Морген настаивает на том, что фигуры на фотографиях зверств не одеты в эсэсовскую униформу, и KMP, с. 6686–6695, где Морген перечисляет все смертные казни, которые не могли были быть поручены эсэсовской администрации лагеря, включая казни в газовых камерах. Он настаивает на том, что виновники этих казней — те, кто придумали систему концентрационных лагерей. Морген также перечисляет причины смерти, которые не относятся к СС, в IMT XX, с. 499–502.

335

KM7, с. 563–564. См. также IMT XX, с. 494. Статус Вирта в СС был как минимум непонятным PCW.

336

Допрос Гюнтера Райнеке, IMT XX, с. 436, 444–445.

337

IMT XX, с. 502.

338

PFL, служебная записка от 25.10.1943.

339

KMD(1), с. 4, 10. См. также KMD(2), с. 8.

340

Сомнительное отличие при такой оценке представляет массовая казнь в Бабьем Яру в сентябре 1941 г.

341

KMD(1), с. 5, 7.

342

KMD(1), с. 8. На самом деле эта массовая казнь расследовалась не одним Моргеном, а целой комиссией, в которую вполне мог входить и Денерляйн. См. сообщение Вальтера Тёбенса (WTR, с. 30); сообщение Ганса Лауфса (LA, с. 2–3) и письменные показания Эриха Мюсфельдта (EM, August 16, 1947, с. 5–6).

343

EKI, допрос 12 октября 1945 г., с. 9–13. Часть этого отрывка опубликована в Nazi Conspiracy and Aggression (1948), с. 1309–1311.

344

Эти немецкие полицейские, возможно, были членами резервного полицейского батальона 101, участие которого в казни описано в Browning (1998), ch. 15.

345

CHK. См. Erntefest, 3–4 listopada 1943: Zapomniany epizod Zagłady (2009).

346

KMD(1), с. 5. О влиянии операции на количество рабочей силы см. сообщение Макса Хорна, директора Ostindustrie G.m.b.H., NO-1270.

347

KMD(1), с. 9.

348

KMD(1), с. 8.

349

В свидетельстве Моргена 1973 г. он описывает, как видел «горы одежды» в местах, где жертвы были вынуждены раздеваться (KMD(1), с. 6). Независимые показания дают понять, что, как и ожидалось, жертвы также оставляли золото, драгоценности и деньги (WTR, с. 28).

350

EM, показания от 16 августа 1947 г., с. 6.

351

SR, с. 266.

352

LA, с. 25.

353

Позднее Ханна Арендт писала (Hannah Arendt (2006), что «самой эффективной ложью для всех немцев» было то, что «они должны уничтожать своих врагов или быть уничтожены сами», с. 52.

354

Когда один из опрошенных в 1980 г. сказал, что страх перед восстанием мог быть только поводом для массовой казни, среди жертв которой были женщины и дети, Морген заявил, что он не знал, что среди жертв было много женщин и детей (KMD(2), с. 8). Возможно, это было связано с тем, что на процессе присутствовала жена Моргена (с. 1).

355

KMD(1), с. 8.

356

KMF, с. 5576–5577: «Конечно, мне задали бы вопрос: вы сами видели, как убивают газом? Вы видели хотя бы один труп, одного убитого заключенного? И мне пришлось бы сказать честно: нет».

357

KMT, фонограмма 6.

358

Отношение Толанда к Моргену становится очевидным в его книге 1992 г., где он говорит о «неумолимом Конраде Моргене» (с. 820) как о «человеке, который приложил значительные усилия, чтобы воспрепятствовать зверствам на востоке» (с. 761), о «его одинокой попытке положить конец "окончательному решению"» (с. 774).

359

Riess (2003), с. 160–172, 163, 165–166.

360

Дивизия «Викинг», в которой служил Морген, совершала такие экзекуции в начале войны. См. Rhodes (2002), с. 63, где цитируется свидетельство Гюнтера Отто в Нюрнберге, NO-434. По всей вероятности, Морген служил в дивизии не в качестве бойца, но, скорее, в одном из полевых трибуналов, которые сопровождали воюющие подразделения.

361

В апреле 1942 г. один офицер был арестован и предан суду за убийство евреев таким способом, совершенным с более чем обычной жестокостью, а также за изготовление фотографий, которые он затем показывал семье и друзьям (Büchler (2003). Заметьте, что Морген был уволен из судебной системы СС в мае или июне 1942 г., а офицера не судили до мая 1943 г.

362

В апреле он имел чин штурмманна — ефрейтора (KMN, "Besitzzeugnis", april 1943).

363

KMF, с. 5570–5574.

364

«In besonderem Einsatz», термин, которым обозначались расстрельные команды за линией фронта в Польше и Советском Союзе.

365

KMF, с. 5574–5575.

366

KMF, с. 5575–5576.

367

KMF, с. 5576–5577.

368

KMF, с. 5577–5578.

369

В другом месте Морген описывает свою службу на фронте следующим образом: «Я прошел через все бои при отступлении в степи и также принимал участие в контратаке на Донце. После этого дивизия была полностью разбита, а в роте осталось только семнадцать человек» (KMP, с. 6673).

370

KMF, с. 5578–5579.

371

KMF, с. 5579.

372

F65, "The fight of SS judges against injustice in the concentration camps", отчет от 21 декабря 1945 г., с. 11.

373

F65, "SS — KZ — Gerichtsbarkeit", 7.1.46, с. 8.

374

KMI 11.10.46, с. 16.

375

KMV(2), с. 11719. В KMF, с. 5641, Морген говорит, что причастность к убийствам сделала бы членов СС «не только жестокими, склонными к садизму и растленными, но и полностью непригодными к солдатской службе в дальнейшей жизни».

376

IMT, XX, с. 506–507.

377

См. KMI 19.9.46, с. 7–8.

378

См. KMI 10.11.46, с. 3 ("Mein Bestreben ging dahin, einen anderen Ausweg zu finden"); KMI 13.12.46, с. 29 ("Ich musste nur einen anderen Weg finden"). Морген говорит то же самое в KMP, с. 6696.

379

IMT XX, с. 507.

380

KMI 4.9.46, с. 17.

381

KMI 11.10.46, с. 2–4.

382

KMP, с. 6752.

383

KMI 11.10.46, с. 3.

384

WHM, с. 26053–26054.

385

WHT, с. 25991–25992.

386

WHT, с. 26013–26014.

387

GWT, с. 19591–19592.

388

IMT XX, с. 507.

389

Наш перевод. См. Der Prozeß gegen die Hauptkriegsverbrecher, <http://www.zeno.org/Geschichte/M/Der+Nürnberger+Prozeß/Hauptverhandlungen/Einhundertachtundneunzigster+Tag+Donnerstag,+8.+August+1946/Vormittagssitzung

390

IMT XX, с. 507–508.

391

WHT, с. 25994. См. также KMI 4.9.46, с. 33.

392

Морген склонен завышать значение своих расследований. В KMW, с. 2900, он говорит: «Непосредственно после того, как я вмешался в деятельность такого лагеря уничтожения, как Люблин, эти лагеря массового уничтожения были разрушены до основания. Я мог бы доказать, что комендант Освенцима Рудольф Хёсс открыто совершал такие действия, как убийства. […] Хёсс был немедленно отстранен от службы, и в результате этого работа Биркенау замедлилась».

393

IMT, XX, с. 506–507.

394

KMF, с. 5582–5585.

395

На одном из допросов в Корпусе контрразведки Морген ссылается на этот принцип как на основу своих расследований убийств в концентрационных лагерях: "Ueber das Leben eines sogenannten Staatsfeindes entscheidet der Fuehrer selbst" (KMI 18.1.47, с. 4).

396

В другом месте Морген говорит, что сначала его вызывали на беседу с Кальтенбруннером, затем с Небе, затем с Мюллером (KMI 04.9.46, с. 31).

397

KMP, с. 6695–6696.

398

KMP, с. 6696–6697.

399

Преамбула гласит: «Впредь до того времени, когда представится возможность издать более полный свод законов войны, Высокие договаривающиеся стороны считают уместным засвидетельствовать, что в случаях, не предусмотренных принятыми ими постановлениями, население и воюющие остаются под охраною и действием начал международного права, поскольку они вытекают из установившихся между образованными народами обычаев, из законов человечности и требований общественного сознания. Они объявляют, что именно в таком смысле должны быть понимаемы, в частности, статьи 1 и 2 принятого ими Положения». См. Конвенцию (IV) о законах и обычаях войны на суше и приложение к ней: Правила, касающиеся законов и обычаев войны на суше (Гаага, 18 октября 1907 г.) — доступно здесь: https://www.icrc.org/ru/doc/resources/documents/misc/hague-convention-iv-181007.htm

400

Морген явно знает об этом изменении, о чем говорят его послевоенные свидетельства. В машинописном экземпляре одного из показаний, например, он сделал исправление от руки, назвав «преступления против человечности» как одно из обвинений против Карла Коха (KMI affidavit of 29.1.47, с. 2).

401

KMI 11.10.46, с. 16.

402

Himmler (1974), речь в Позене 6 октября 1943 г., с. 169–170.

403

PS-1919, с. 66.

404

IMT XX, с. 514. См. также KMP, с. 6696; KM5, с. 556 и KMW, с. 2900: «Я хотел бы кое-что добавить. Я дошел до того, что пытался получить от Кальтенбруннера ордер на арест человека, который виновен в уничтожении всех европейских евреев, Эйхмана. Что касается меня, то я не ограничился только случаями коррупции или подобными делами; я делал все, чтобы не дать этому распространяться». Объяснение Моргена в KM5, с. 559–560, дает понять, что он знал о деятельности Эйхмана довольно много. См. также его свидетельство относительно Гюнтера Райнеке IMT XX, с. 443: «Появление в ходе наших расследований и разбирательств таких фамилий, как Хёсс и Эйхман, фактически открывало против обоих дела, но до конца войны они находились на начальном этапе».

405

Официальный перевод на английский гласит: «Я просил суд СС в Берлине открыть следствие по делу Эйхмана на основе моего отчета». В немецком оригинале значится: «Ich habe das SS-Gericht Berlin ersucht, die Untersuchungen gegen Eichmann auf Grund meiner Hinweise durchzuführen» (http://www.zeno.org/Geschichte/M/Der+Nürnberger+Prozeß/Hauptverhandlungen/Einhundertachtundneunzigster+Tag+Donnerstag,+8.+August+1946/Vormittagssitzung).

406

Официальный перевод на английский гласит: «В результате этого представления имели место довольно драматические инциденты». Немецкий оригинал: «Dass es bei dieser Vorlage zu dramatischen Auftritten gekommen ist».

407

The Trial of Adolf Eichmann (1992), Session 39, May 15, 1961, vol. II, с. 712; доступен также здесь: <https://www.nizkor.org/ordering-transcripts-eichmann-adolf/>. Защитник Эйхмана читает соответствующую часть показаний Моргена в Нюрнберге: Session 87, July 6, 1961, vol. IV, с. 1550–1553.

408

The Trial of Adolf Eichmann (1992), Session 105, July 20, 1961, vol. IV, с. 1801.

409

The Trial of Adolf Eichmann (1992), vol. VII, Statement by Adolf Eichmann to the Israel Police, с. 268–269, 304–305, 1070–1071.

410

Cesarani (2004), с. 173.

411

The Trial of Adolf Eichmann (1992), Session 10, April 19, 1961, vol. I, сс. 137, 143. Эйхман говорит Виллему Сассену, бравшему у него интервью в Аргентине: «Конечно, мне приходилось поддерживать постоянный контакт с принимавшими лагерями, особенно с Освенцимом, до прихода большого сектора, скажем, Венгрии» (процитировано на Session 75, June 20, 1961, vol. III, с. 1367). На процессе Эйхман вспомнил, что посещал Освенцим от четырех до шести раз, хотя не указал время этих визитов (Session 93, July 12, 1961, vol. IV, с. 1633; Session 99, July 17, 1961, с. 1712). По крайней мере один визит он нанес намного раньше, по распоряжению Генриха Мюллера.

412

GWA, с. 5.

413

F65, с. 112.

414

KMI 4.9.46, с. 19. То, что Морген был в Венгрии со специальной миссией, не связанной с обычными делами эсэсовского суда, и находился там недолго, подтверждается показаниями эсэсовского судьи из суда СС и полиции в Будапеште, Антона Баумгартля, в ходе судебного разбирательства по делу против Отто Винкельмана, бывшего высшего начальника СС и полиции в Будапеште. Баумгартль утверждает, что он никогда не слышал о Конраде Моргене или о его расследованиях в Венгрии, добавив, что такие расследования не могли состояться, не обратив на себя внимания со стороны его суда HAW(1), с. 43–44, допрос Антона Баумгартля 10 ноября 1960 г. в качестве свидетеля по делу против Отто Винкельмана.

415

HAW(2), с. 8–10, показания Конрада Моргена государственному обвинителю земельного суда (Landgericht) во Франфурте-на-Майне, 1 апреля 1954 г., с. 1–6 (1).

416

HAW(2), с. 8–10, показания Конрада Моргена государственному обвинителю земельного суда (Landgericht) во Франфурте-на-Майне, 1 апреля 1954 г., с. 1.

417

HAW(2), с. 8–10, показания Конрада Моргена государственному обвинителю земельного суда (Landgericht) во Франфурте-на-Майне, 1 апреля 1954 г., с. 1.

418

F65, с. 71, показания Курта Миттельштедта, 14 декабря 1945 г., официальный перевод на английский. Копия показаний NO-1875 является частью HAW(1), с. 4. Hauptstaatsarchiv Hessen, Abteilung 461, Nr. 31 502 (413 AR-Z 28/ 1970.) Ermittlungsverfahren gegen Dr. Konrad Morgen 1970.

419

F65, с. 72–74, показания Герхарда Вибека, 22 марта 1954 г., с. 2.

420

HAW(2), с. 9–10, свидетельство Курта Миттельштедта в Бад-Тёльце, 24 марта 1954 г.

421

HAW(2), с. 19 (4a JS 1841/54), свидетельство д-ра Райнеке, Мюнхен, 29 марта 1954 г.

422

HAW(2), с. 8–10, свидетельство Конрада Моргена, с. 2.

423

HAW(2), с. 8–10, свидетельство Конрада Моргена, с. 3.

424

HAW(2), с. 8–10, свидетельство Конрада Моргена, с. 4.

425

HAW(2), с. 8–10, свидетельство Конрада Моргена, с. 5.

426

HAW(2), с. 45–47. Министерство юстиции Баден-Вюртемберга, 24 мая 1955 г. Blatt 45–47, Justizministerium Baden-Württemberg: Stuttgart 24.5.1955.

427

KMU, решение от 6 марта 1972 г., также в HAW(1), с. 57. Государственный обвинитель земельного суда во Франкфурте-на-Майне утверждает, что нет свидетелей, подтверждающих обвинения против д-ра Моргена, и что никто из свидетелей не «смог вспомнить объект расследования, листовку или вспомнить о какой-либо деятельности д-ра Моргена в Будапеште». Морген отказался свидетельствовать на следствии 1970 г.; он просто написал письмо суду, в котором заявил, что прежние расследования уже опровергли обвинения.

428

В показаниях Вибека говорится, что их отношения были напряженными. Что касается Миттельштедта, см. KMN, письмо Моргена к Райнеке от 23 октября 1944 г. и KMI 4.9.46, с. 22. См. также HAW(2), с. 8–10, где Морген заявил: «Миттельштедт боялся, что Морген представит улики против него, и хотел дискредитировать его заранее». И действительно, в показаниях 1954 г. Миттельштедт сообщил, что в 1945 г. следователь сказал ему: «Морген обвинил его в вынесении смертных приговоров 45 пожарным в Вене». Миттельштедт действительно столкнулся с обвинениями, связанными с этим инцидентом. HAW(2), с. 9–10, свидетельство Курта Миттельштедта, Бад-Тёльц, 24 марта 1954 г.

429

KMI, 4.9.46, с. 17. Суд начал работу в ноябре 1943 г. (NS7/128, письмо от 23 декабря 1943 г.).

430

NS7/128, письма от 23 декабря 1943 г. и 7 января 1944 г. Согласно этим документам, предложение Моргена датируется 9 декабря 1944 г.

431

KMI 4.9.46, с. 20.

432

KMI 4.9.46, с. 21.

433

KMI 30.8.46, с. 12.

434

KM5, с. 558.

435

KM5, с. 559; KMI 4.9.46, с. 22.

436

KMI 4.9.46, с. 21.

437

KMI 4.9.46, с. 18–19.

438

KMI 4.9.46, с. 22.

439

KMN, письмо Марии Вахтер 22 сентября 1944 г.

440

KMN, доклад Гюнтеру Райнеке 23 октября 1944 г.

441

PKM, письмо от 3.8.1944.

442

PKM, письмо от Бендера Брайтхаупту, 26.8.1944. Повышение по службе было подтверждено в ноябре (PKM, служебная записка Херффа от 9 ноября 1944 г.). Отпуск был отложен минимум до конца октября (KMN, письмо Марии Вахтер от 9 октября 1944 г.).

443

WHT, с. 26018. Здесь прокурор цитирует сообщение подсудимого Вильгельма Богера, написанное в 1945 г.

444

NO-2366 «Короткие комментарии к обвинительному заключению в отношени штандартенфюрера СС Коха, бывшего коменданта концлагеря Бухенвальд», с. 3.

445

Как юрисконсульт Поля он имел право давать юристам из WVHA поручения в концентрационных лагерях, за которыми надзирал. Поэтому представителей эсэсовского суда, и в частности Моргена, он считал самозванцами.

446

KMI 18.1.47, с. 3. См. также NO-2380, с. 1.

447

KMI 18.1.47, с. 5.

448

KMI 18.1.47, с. 6.

449

KMI 18.1.47, с. 4. См. также NO-2380, с. 1.

450

KMN, письмо Марии Вахтер из Веймара от 11 сентября 1944 г.

451

NO-2380, с. 1.

452

WHT, с. 25993.

453

KMI 4.9.46, с. 33. Грабнер, находясь в Вене под арестом после войны, утверждал, что его приказы исходили от Хёсса, что признал также Хёсс, когда его доставили в качестве свидетеля на суд по делу Грабнера (GR, с. 35).

454

KMI 4.9.46, с. 33.

455

Свидетельство Генриха Дюрмайера, Der Auschwitz-Prozess (2007), с. 11529.

456

IMT XX, с. 507.

457

KMN, письмо Марии Вахтер от 22 декабря 1944 г.

458

В другом месте Морген говорил, что в действительности убийство было одним из преступлений, за которые Кох был осужден. (KMO, с. 1; KMT, фонограмма 2, 20:20). В своем свидетельстве на Нюрнбергском процессе Гюнтер сообщил, что Кох был приговорен к смерти за всю его «систему убийств», хотя обвинение сосредоточилось на нескольких случаях, доказать которые было легче прочих (IMT XX, с. 441).

459

NO-2366, «Короткие комментарии к обвинительному заключению в отношени штандартенфюрера СС Коха, бывшего коменданта концлагеря Бухенвальд», с. 2–3; KMI, показания от 28 января 1947 г., с. 7–8.

460

KMI, показания от 28 января 1947 г., с. 8.

461

KMW, с. 2806–2807; KMO и сопутствующие документы из Dodd Archive. См. также KMT, фонограмма 5, 15:00.

462

KMF, с. 5587.

463

GWA, с. 4–5.

464

Элеонора Ходис дала Конраду Моргену эти показания под присягой. Немецкий оригинал ее показаний находится в Institut für Zeitgeschichte, Мюнхен, доступен по адресу: <http://www.ifz-muenchen.de/archiv/zs/zs-0599_1.pdf>. Английская версия показаний Ходис переиздана в Dachau Liberated (2000), ch. 5. То, что она свидетельствовала под присягой, подтверждено помощником Моргена Герхардом Вибеком (GWT, с. 19597). Гюнтер Райнеке свидетельствовал в Нюрнберге, что Ходис согласилась говорить с Моргеном в обмен на гарантию безопасности, которая была ей предоставлена переводом в Мюнхен (IMT XX, с. 475–476). Ходис говорит: «О своих страхах, связанных с моим переводом в Мюнхен, я говорила с моим fiancée [sic …]. Он посоветовал мне ни при каких обстоятельствах не упоминать имя начальника» (Dachau Liberated (2000), с. 90). Иными словами, Ходис была переведена с конкретной целью — быть опрошенной Моргеном и его командой.

465

Этот отрывок находится в Dachau Liberated (2000), с. 89; здесь обратный перевод с оригинала, с. 23.

466

KMN, письмо Марии Вахтер, 9 октября 1944 г.

467

KMN, письмо Марии Вахтер, 13 октября 1944 г.

468

KMN, письмо Марии Вахтер, 16 октября 1944 г.

469

KMN, письмо Марии Вахтер, 22 октября 1944 г.

470

KMN, письмо от 22 сентября 1944 г.

471

Jünger (1939).

472

Ее едва не запретил Филипп Боулер, начальник Комиссии по защите национал-социалистической литературы в штабе заместителя фюрера — иными словами, главный цензор нацистов. Геббельс хотел отправить автора в концлагерь. См. Martus (2001), с. 375–379, Schwilk (2007), Keller (1997).

473

KMN, письмо Марии Вахтер, 22 сентября 1944 г.

474

KMN, письмо Марии Вахтер, 12 декабря 1944 г.

475

KMN, письмо Марии Вахтер, 16 октября 1944 г.

476

KMN, письмо Марии Вахтер, 27/28 октября 1944 г.

477

О просьбе Моргена см. KMN, письмо к Райнеке от 23 октября 1944 г. Об ответе Гиммлера см. PKM, письмо Бендера Брайтхаупту от 26 августа 1944 г.

478

KMN, письмо Марии Вахтер, 12 декабря 1944 г.

479

KMN, письмо Марии Вахтер, 12 декабря 1944 г.

480

KMN, письмо Марии Вахтер, 7 января 1945 г.

481

KMN, письмо Марии Вахтер, 15 января 1945 г.

482

KMN, письмо Марии Вахтер, 14 января 1945 г.

483

KMN, письмо Марии Вахтер, 19 января 1945 г.

484

KMN, письмо Марии Вахтер, 22 января 1945 г.

485

KMI 4.9.46, с. 22; 6.12.46, с. 21.

486

F65, рукописный отчет Моргена от 14 декабря 1955 г.

487

Морген прибыл в Нюрнберг 1 июля 1946 г. (IMT XX, с. 483).

488

KMI 4.4.47, с. 1.

489

SKV EWL 903/3. В своем приговоре от 24 июня 1948 г. суд по денацификации классифицировал Моргена как «оправданное лицо» (Entlasteter), подразумевая, что он не был виновен в причастности к каким-либо военным преступлениям. Суд заключил, что Морген не только проявил храбрость, преследуя высших чиновников СС, но тем самым и участвовал в активном сопротивлении нацистскому режиму. Этот первый приговор был аннулирован Министерством политического освобождения (дополнительную информацию см. ch. 10, n. 30). Министерство утверждало, что Морген всего лишь боролся с коррупцией в СС, что не составляло сопротивления национал-социалистической тирании. Второе разбирательство было проведено в центральном немецком гражданском суде Северного Вюртемберга по денацификации. В решении от 18 сентября 1950 г. этот суд прекратил судебные разбирательства относительно Моргена согласно «Закону о завершении политического освобождения» от 3 апреля 1950 г., которым были прекращены все продолжавшиеся разбирательства по денацификации. Это решение второго суда вступило в силу в мае 1951 г. Заметьте, что суд Северного Вюртемберга относился к Моргену весьма критически, рассматривая его судейскую деятельность в отношении СС как Säuberungsmaßnahmen — «уборку в доме» (см. Beschluss der Zentral-Spruchkammer Nordwürttemberg, September 18, 1950, J 75/5326, SKV EWL 903/3).

490

KMH, Fragebogen.

491

KMN, "Meldung des SS Hauptsturmführers Dr. Morgen über persönliche Verhältnisse" («Уведомление о гауптштурмфюрере СС д-ре Моргене: личные обстоятельства»), 30 сентября 1944 г. В 1942 г. Морген просил Управление СС по делам расы и поселения санкционировать брак как можно скорее, поскольку его должны были отправить на фронт (KMH, рукописное письмо от 27 июня 1942 г. в Главное управление СС по делам расы и поселения).

492

KMN, "Meldung des SS Hauptsturmführers Dr. Morgen über persönliche Verhältnisse" («Уведомление о гауптштурмфюрере СС д-ре Моргене: личные обстоятельства»), 30 сентября 1944 г.

493

KMH, разрешение, подписанное Гюнтером Райнеке, 11 ноября 1944 г.

494

KMH, "Erbgesundheitliche Beurteilung" (оценка наследственного здоровья) Марии Терезии Бланк, 20 декабря 1944 г.

495

KMI 15.10.47, с. 1–2.

496

KMN, письмо Марии Вахтер, 12 декабря 1944 г.

497

NO-2366, письмо Хиндерфельду, 27 марта 1942 г., с. 3.

498

NS7/318, письмо от Норберта Поля к Шарфе от 22 января 1942 г., с. 13.

499

KMN, письмо Марии Вахтер, 12 декабря 1944 г.

500

KMN, письмо Марии Вахтер, 26 декабря 1944 г.

501

Himmler (1974), речь в Позене 6 октября 1943 г., с. 169–170.

502

Harman (1975), с. 7.

503

Обратите внимание, что мы не поддерживаем определение Хармана о неадекватности. Харман утверждает, что, называя решение Гитлера неправильным, можно предположить, что его можно было бы отговорить от этой неправильности, тогда как Гитлер был «за пределами мотивационного воздействия соответствующих моральных соображений» (Harman (1975), с. 8). По нашему мнению, сама категория неправильности может быть неадекватна аморальности дела.

504

Arendt (2006), с. 277.

505

Arendt (2006), с. 279.

506

Herman (1993) и (2007). Мы обсуждаем эту проблему далее в нашей работе (2011).

507

Dworkin (1998), с. 106.

508

Dworkin (1998), с. 105.

509

Dworkin (1998), с. 106.

Content

Герлинде Пауэр-Штудер, Дж. Дэвид Веллеман
Конрад Морген: Совесть нацистского судьи

Пролог

Благодарности

Хронология

Главные персонажи

1. Введение

2. Эсэсовец

3. Эсэсовский суд

4. Преступники и шпионы

5. Личность преступника

6. Расовый вопрос

7. Из Кракова в Бухенвальд

8. Карл Отто Кох

9. От коррупции к убийствам

10. Соучастники

11. «Законное» убийство

12. «Окончательное решение еврейского вопроса»: противоречивые истории

13. Операция «Праздник урожая»

14. Освенцим

15. Адольф Эйхман

16. Веймарские процессы

17. Рудольф Хёсс и Элеонора Ходис

18. Вне схватки

19. Эпилог

Рекомендуем книги по теме

Библиография

Примечания редакции

Примечания