Звезда заводской многотиражки — 3

Глава первая. Memento mori

— Закуришь? — сказал Веник, протягивая мне пачку беломора. Я отрицательно покачал головой. Меня и так слегка мутило. Веник пожал плечами и кинул пачку на тумбочку между кроватями. Мол, если передумаешь, знаешь, где взять. Чиркнул спичкой, затянулся.

Комната отдыха в морге с прошлого раза никак не изменилась. Две кровати, тумбочка, мурлычущий на подоконнике радиоприемник, шкаф. Побитый жизнью линолеум с прибитыми гвоздиками заплатками. Литровая банка с остатками чая. Пепельница.

Веник сидел напротив меня и молча курил. На его левой руке широкие мазки грима. Полоса красная, полоса розового, полоса цвета младенческой попки. Он предупредил, что занят сегодня по самое не могу. Перекурит вот сейчас со мной и оставит тут спать. При условии, что я испарюсь ранним утром. Чтобы Надежда ему выговор очередной не вкатила. За посторнних на территории.

— Ну чего ты так распереживался? — спросил он наконец. — Это же не та девушка, верно?

— Не та, — покачал головой я. Желудок снова скакнул вверх. Опять захотелось вскочить и скачками нестись к туалету. — Да черт его знает... Вроде видел уже трупы, не должен был вот так... Но девушка. Молодая совсем... Фу, нет, давай о чем-нибудь другом лучше поговорим. Что-то не хочу даже думать, что там у нее произошло, перед тем, как...

— Давай, — легко согласился Веник. — Ты что так долго ехал? По телефону такой торопливый был, я думал, ты в девять, как штык, заявишься.

— А, это... — я криво усмехнулся. — Да, понимаешь, я уже побежал к выходу, смотрю, дверь хозяйки открыта, а сама хозяйка сидит в полнейшей прострации. Глаза дикие. Где я? Кто я? Убежать с такой ситуации я как-то не мог.

— Белочка? — с пониманием покивал Веник.

— Неа, — я помотал головой. — Ни малейшего намека. Дамочка идейная и непьющая. В общем, я присел рядом, взялся осторожно так ее пытаться разговорить. Ну, всегда было интересно, что там в голове у тех, кто с ума сходит. Я их много повидал за пару месяцев, пока с Феликсом твоим статьи писал...

— О, кстати, как у него дела? — оживился Веник. — Я давно его что-то не видел... С тараканами-то он справился?

— Ах, если бы, — хохотнул я. — Сейчас он уверовал в чудодейственное свойство борной кислоты, извел штук тридцать яичных желтков на приманки, и везде по дому эти «конфеты» раскидал. Но, кажется, его тараканы не оценили подношение. Как ходили по головам, так и ходят.

— Ой, я же тебя перебил! — спохватился Веник и затушил окурок беломорины. — Что там с хозяйкой-то было? Бригаду вызвал?

— Неа, — я снова помотал головой. — Короче, я с ней рядом присел, завел разговор, а она на меня посмотрела и говорит: «В кино вашем я сниматься не буду!» Строго так, как будто училка отчитывает.

— Все еще похоже на белочку, — сказал Веник.

На самом деле, мне показалось, что я как раз застал момент, когда в голову Дарьи Ивановны подселяется другая личность. Потому что в целом-то она как раз не выглядела сумасшедшей. Речь осталась связной, выражение лица — осмысленным. Вот только явление это было очень коротким. Уже через минут сорок прежняя личность вернулась на место. И мне пришлось отпаивать ее чаем, успокаивать и клясться в том, что никакую бригаду я вызывать не буду. Но Венику я рассказал совсем другую историю, конечно. Просто на ходу выдумал про это кино, банку с пудрой и пропавшую сумочку.

Он поржал, но потом вдруг вспомнил, что ему же срочно надо еще целых шесть тел приводить в порядок. Бросил меня в комнате и убежал, напевая себе под нос какой-то зарубежный шлягер. Знакомый, но угадать мелодию с трех нот я бы не взялся.

Радиоприемник заиграл приятный мотивчик. После полуночи всесоюзное радио баловало тех, кто не спит, неплохой музыкальной подборкой. Я уж даже было понадеялся, что концерт будет подольше, спать мне все равно сейчас не хотелось. Но тут музчка смолкла, и вступил нежный голос дикторши.

— Уважаемые радиослушатели! Первая программа всесоюзного радио заканчивает свою работу. Мы расстаемся с вами. Спокойной ночи.

Музыка поиграла еще с минуту, и приемник замолк. Я вытянулся на кровати, закинув ноги на спинку. А может, эта сегодняшняя сцена с Дарьей вообще не имела ничего общего с моим случаем. Просто со мной произошло что-то, из ряда вон выходящее, и теперь я пытаюсь всячески найти вокруг себя похожие случаи. И вроде бы вот только что казалось, что на весь реальный мир доказанных случаев диссоциативной фуги раз, два — и обчелся, а вокруг меня что-то сплошные переселенцы во времени.

Хотя это нормально. Это как с машинами. Помнится, во времена оны я задумался о том, о каком бы автомобиле мне помечтать, чтобы замотивировать себя больше зарабатывать, и пришелся мне по душе «Фольксваген-Туарег». В частности потому что машина казалась мне редкой. Мол, почти нет таких на улицах, вот он я какой особенный буду. И ровно с этого момента мне на дорогах начали попадаться одни сплошные туареги. Будто все богатые люди Новокиневска сговорились и купили каждый по туарегу. И начали нарезать вокруг меня круги, чтобы почаще попадаться мне на глаза и бесить. Потому что разъездились тут на моем туареге...

На самом деле, у этого когнитивного феномена даже название какое-то есть. Читал про него статью когда-то давно. Но ни названия, ни автора, разумеется, не запомнил.

Я проснулся от того, что Веник тряс меня за плечо. Несколько секунд я даже помнил, что именно мне приснилось. Что-то про Аню, которая уезжала от меня на желтом почему-то туареге, а я пытался ее догонять верхом на осле, который никуда не хотел идти, а хотел смотреть на большущее световое табло, на котором лопались мыльные пузыри розового цвета.

— Жаныч, давай подъем! — скомандовал Веник. — Давай в темпе умывайся и улепетывай, как тать.

— Уже утро? — спросил я, протирая глаза.

— Половина седьмого, — ответил Веник.

— Надо же, радио не услышал, — я сел на кровати и спустил ноги на пол. — Слушай, ты же вечером будешь в «Петушке»?

Рабочий день сегодня был сумбурный. Сначала на селекторе поругались плановый отдел со сборочным цехом, потом с Эдиком случился... гм... инцидент. Он пошел устраивать опрос, и его вид не понравился суровому дядьке предпенсионного возраста, и он полез в драку. Их довольно быстро растащили, но в редакцию Эдик вернулся в разбитым носом и губой. И злой, разумеется. Потом Семен попытался меня склонить к участию в заводском чемпионате по настольному теннису. С одной стороны, мне не хотелось расстраивать хорошего человека Семена, с другой — в пинг-понг я играть ну вообще не умею. Реально два раза в жизни ракетку держал. Хотя, может Иван умеет? Он ведь в СССР вырос, значит у него было не так много занятий для свободного времени. А настольный теннис тут любят. Столы стоят чуть ли не в каждой уважающей себя конторе...

Потом меня спасла Антонина Иосифовна.

— А когда у нас чемпионат? — спросила она, подняв свой прозрачный взгляд на нас с Семеном.

— Семнадцатого, в субботу! — с готовностью отозвался Семен. — А что, вы тоже хотите поучаствовать?

— Ах, как жаль! — она медленно покачала головой. — Иван не может в те выходные.

— Интересно! — оживился я. — И чем же я занят? Нет-нет, я и сам искал уважительную причину отказаться... Прости, Семен!

— Мы с тобой едем в санаторий «Киневские плесы», — Антонина Иосифовна перевернула несколько страниц настольного календаря.

— Что значит, вы с Иваном? — возмутился Эдик и даже перестал разглядывать степень повреждения своего лица в зеркале. — Это же моя всегда обязанность была!

— Распоряжение директора, — развела руками редакторша. — Если хочешь, можешь поспорить.

— Эх, — Эдик погрустнел еще больше.

— А что это за мероприятие такое? — спросил я.

— Ежегодное мероприятие, — Эдик снова вздохнул. — Приезжает делегация из Ярославля, обмен опытом, банкет и прочие официальные мероприятия.

— А почему тогда я? — я задумчиво почесал в затылке. — Может, пусть лучше Эдик поедет? Я же в шинном производстве пока не очень хорошо разбираюсь...

— Видимо, ты произвел вчера на директора впечатление, — криво усмехнулся Эдик. — Что ты там все-таки такое наговорил?

— Правду, — я пожал плечами. — Правду говорить легко и приятно...

— Что-то ты темнишь все-таки, — прищурился Эдик.

— Просто не люблю, когда мне мешают работать, — я склонился над листом бумаги и сделал вид, что пишу.

Санаторий, значит... Ну что ж, пусть будет санаторий. Работать в выходные, зато за городом, чистый воздух, и все такое.

Всем была хороша работа в заводской многотиражке, кроме одного — этого самого воздуха. Когда находишься на территории, вроде даже незаметно, насколько он здесь грязный. Видишь это потом. В ванной. У Феликса когда я первый раз забрался понежиться в горячей ванне, так потом ее еще полчаса от сажи пришлось отмывать. Жирные черные разводы еще и смываться не хотели. Тереть мочалкой с пемолюксом пришлось долго. А ведь я всем этим каждый день дышу. Пока что на своем здоровье я этого на не замечал, но будь я здесь в своем прошлом теле, то уже через неделю взялся бы кашлять, выплевывая куски легких. Иван Мельников в этом смысле был покрепче... В принципе, понятно, почему всех сотрудников чуть ли не в приказном порядке, периодически отправляли в профилакторий. Забавное, в целом, место. Живешь как будто в санатории, получаешь всяческие полезные процедуры — кислородные ванны, душ шарко, парафиновые прогревания, что-то там еще. Тебя три раза в день кормят, но все это время ты ходишь на работу, как в обычные будни.

Распределяется это удовольствие в профкоме, надо будет встать в очередь тоже. Предпрофкома меня не очень-то любит, но это можно сделать и в обход. Заглянуть, когда его в кабинете нет и секретарше подать заявку. И шоколадку какую-нибудь что ли принести...

Не работалось. Представил себе проживание с трехразовым питанием и как-то сразу расслабился. Антонина Иосифовна ушла, Даша тут же сняла с телефона трубку и принялась болтать с подружкой про какие-то девичьи дела. А Семен начал уговаривать Эдика пойти на чемпионат. И даже почти уговорил, во всяком случае, тот обещал подумать.

Дверь распахнулась без стука, и в редакцию завалился Мишка. С пачкой свежих фотографий и в хорошем настроении. На макушке — новая клетчатая кепочка. Он разложил снимки на столе, и мы все склонились над глянцевыми карточками. Тоже в каком-то смысле традиция. Формально Мишка не снимал фотографии для газеты. Он работал фотолетописцем, делал портреты для досок почета, информационных и памятных стендов. Но и нам от его щедрот перепадало тоже. Хоть и по остаточному принципу. Но фотографом он был отличным, снимал всегда больше, чем требовалось. Так что мы не жаловались. Для иллюстрирования газеты фотографий все равно хватало. В этой пачке оказалось много женских портретов. Как раз то, что мне было нужно для рубрики с письмами про жизнь.

— Вот эту возьму, суровый взгляд такой у дамы, прямо в душу смотрит, — сказал я, откладывая в сторону кадр с женщиной в рабочей робе и выбившимся из-под косынки локоном. — И вот эти две. Это же из бухгалтерии? Это Настя, а вторую девушку... Ох ты ж черт! Настя! Я же должен был к ней в гости зайти! Семен! Почему ты мне морочишь голову каким-то там чемпионатом по настольному теннису? Что тебе сказала твоя соседка?

— Вот голова дырявая! — Семен хлопнул себя ладонью по лбу. — Сегодня же утром она мне напомнила! В эту субботу ты можешь?

— Так, ну ладно, вы тут решайте свои дела, а я пойду тогда! — сказал Мишка, собирая оставшиеся фотографии.

— Стой, подожди! — я ухватил его за рукав. — Пойдем до курилки, поболтаем, а?

— Вообще мне бежать уже надо, — нахмурился Мишка, потом посмотрел на меня и махнул рукой. — Хотя ладно, подождут.

Какой-то он не такой... Веселый такой, бодрый. Или он не знает, что Аня пропала? Или это как-то связано?

Мы вышли из редакции. Эдик, Семен и Даша проводили нас ревнивыми взглядами. Мол, что это еще за секретики в трудовом коллективе?

Но при них я не хотел обсуждать Аню.

— Ну? — Мишка посмотрел на меня исподлобья. И веселым больше не выглядел.

— Аня пропала, — сказал я. — Ее сестра вчера сказала по телефону.

— Ну и пусть катится, куда хочет, — буркнул Мишка и отвернулся. — Опять с каким-нибудь ухажером, не иначе

— Мишка, ну зачем ты так? — с упреком проговорил я. — Вы поговорили? Ты спросил, с кем она была в том кафе и почему?

— Спросил, — он зло сжал зубы и отвернулся.

— И что? — я обошел его и заглянул в лицо. — Что она сказала?

— Как всегда, — губы его скривились. — Что это не то, что я думаю, но рассказывать она ничего не будет, раз я думаю про нее плохое. А сама с Генкой взялась что-то крутить. А Генка... Слушай, Ваня, ну вот зачем ты опять все испортил? Только я принял решение и успокоился даже...

«Ага, знаю я, как ты успокоился... — мысленно хмыкнул я. — Два дня продержишь суровое лицо, потом начнешь ее караулить у подъезда, цветы носить и прощения выпрашивать...Ты же без испанских страстей не можешь!»

— Я в морге сегодня был, — сказал я. — У меня там друг работает, сказал, что ночью привезли девушку с длинными рыжими волосами.

— И что? — хрипло спросил Мишка. Лицо его побледнело.

— Другая девчонка, не Аня, — бесцветным тоном сказал я, и перед глазами помимо воли снова возникла картина, как Веник поднимает простынку. — Упала с высотки на Боровой. В одной комбинашке.

— Уф... — Мишка облегченно вздохнул.

— Ага, — усмехнулся я. — Я тоже так подумал. Сразу после того, как меня вырвало. Сегодня позвоню Алле еще раз, можешь нашлась.

— Ты лучше у брата своего спроси, — Мишка снова сжал губы.

— У которого? У Игоря? — спросил я.

— А у тебя разве несколько братьев? — прищурился Мишка.

— Вообще-то двое, — ответил я. — Но про Илью ты, наверное, не знаешь. Так что там с Игорем и Аней?

— Не знаю, что там у них за шуры-муры, а она не говорит, — Мишка вдруг поднял на меня взгляд, и глаза его заблестели. — Слушай, а в самом деле! Поговори с ним, а? Вы же братья, может он тебе расскажет, что у них за дела? А потом мне расскажешь? Мне как-то не по чину лезть к главному инженеру с расспросами...

— А это мысль, Михась, — задумчиво проговорил я. — Ты сегодня чем после работы занят? Мы с ребятами в «Петушке» договорились встретиться, может тоже подскочишь?

Дверь в кабинет главного инженера была открыта. Двое хмурых мужиков в рабочих робах пытались вытащить наружу массивный письменный стол. Получалось у них так себе, потому что этот монстр мебельной промышленности был явно шире, чем дверной проем. Такое впечатление, что сначала его поставили в кабинет, а уже потом вокруг возвели стены.

— О, брательник! — раздался с той стороны случайной баррикады голос Игоря. — Ты ко мне или просто мимо шел?

— Поговорить хотел, но что-то тут у тебя сложности... — я постучал пальцами по дубовой крышке стола. — Антиквариат практически...

— Вот и я говорю! — Игорь стукнул кулаком по столу. — Не кабинет инженера, а какое-то дворянское гнездо тут развел... Ну что, мужики, есть еще идеи?

— Может в окно его на веревках? — один из рабочих почесал в затылке. — В окно должен пролезть...

— Хорошая мысль! Дерзайте! — Игорь ловко перемахнул через стол в коридор и хлопнул предложившего идею рабочего по плечу. — Пойдем, брательник, я в столовую все равно собирался, там и поболтаем.

Да уж, а со стороны и не скажешь, что этот рубаха-парень, настоящий советский инженер, активист, энтузиаст, коммунист и все такое прочее, может заниматься какими-то мутными делами. Наверняка эти рабочие только позавидовали, что у меня есть такой отличный брат.

— Что там у тебя за дело? — спросил Игорь, как только мы свернули на лестницу. Уже гораздо менее приветливо и радушно.

Глава вторая. Чего хотят женщины?

— Слушай, Игорь, ну вот что ты на меня смотришь, как на врага народа? — я остановился на лестничной площадке между третьим и вторым этажом. Изобразил на лице святую невинность, наивность и даже некоторую обиду. — Если мне надо за что-то извиниться или что-то там пообещать, ты скажи! Ты сказал, явиться домой на Новый год, и я как штык явился. Чем еще ты не доволен?

Игорь смотрел исподлобья. Не доверяет, заррраза. Когда я в лоб его спросил про Аню, он, конечно же, сделал большие глаза и сообщил сухо, что понятия не имеет, о ком я говорю. И что до моих многочисленных подружек ему никакого дела нет. И собрался уйти. Понятно, что никакой братской дружбы между нами не было и нет. И если этот факт не поменять, то хрен я разберусь, что там за дела у него с Прохором и заводом. И вообще. Значит надо хотя бы попытаться имеющуюся картину отношений изменить.

— Отцепись от меня, а? — проговорил он, будто плюнул сквозь зубы. — Не лезь в мои дела, понял? Не знаю, что ты там себе придумал, но про Москву мне Прохор рассказал...

— Я бы отцепился, да не могу, — я снова широко улыбнулся. — Мы же братья. Кроме того, Москва она... Ну, в общем, оттуда все иначе выглядит. А сейчас я вернулся домой и осознал, что был... ну... как-то слишком категоричен что ли... Понимаю, что ты пока мне не доверяешь, но может ты все-таки дашь мне шанс, а?

Понятия не имел, о чем идет речь. Только в общих чертах. Но чтобы узнать подробности, мне было чертовски необходимо навести мосты со своим братом. Не к Прохору же лезть с дружескими рукопожатиями... А пускать все на самотек нельзя. Иначе я рискую снова оказаться в морге. С номерком на запястье. И во второй раз не очнуться.

Блин, ну вот зачем я про это вспомнил? Перед глазами снова возник труп той незнакомой девушки. Меня снова замутило. Сверху на лестнице загрохотали торопливые шаги нескольких человек.

— О, Игорь Лексеич, вы в столовую? Айда с нами, а то мы весь компот выпьем! — лысенький дядька в мешковато сидящих брюках, белой рубашке и подтяжках панибратски похлопал Игоря по плечу. — А ты ведь еще и за назначение не проставился, а?

С появлением новых действующих лиц, Игорь снова преобразился в рубаху-парня и образцового строителя коммунизма. Разулыбался во весь рот, плечи расправил, глядит соколом. На меня оглянулся только один раз по дороге до столовой. С сомнением так посмотрел. Испытующе. Кажется, я его зацепил. Даже если он и не поверил окончательно, что я отказался от того, чем я там старательно занимался в Москве, пытаясь потопить Прохора, то по крайней мере еще один разговор на эту тему у нас может быть. Очень хотелось ковать железо прямо сейчас, но я схватил себя за руку. Не надо. Не тот случай. Если мои подозрения верны, и Игорь имеет прямое отношение к моему падению с балкона, того самого, с которого все началось, то... То, блин, не знаю что! Вообще плохо себе представляю, что может быть в голове у убийцы, чья жертва внезапно оказалась жива, бегает, неплохо себя чувствует и даже пытается дружить.

Так что я по-быстрому умял в столовке свою порцию жидковатых щей и котлету с рисом, запил все компотом и встал. Протянул Игорю руку для рукопожатия. Тот на секунду замешкался, но на рукопожатие ответил.

— Увидимся, брательник! — сказал я. — Сейчас уже бежать пора. Хорошего дня, товарищи!

«Есть такие люди, после встречи с которыми хочется помыть руки», — думал я, поднимаясь в редакцию по лестнице. Решил в этом себя не ограничивать и свернул в туалет по дороге. Долго держал ладони под струей воды, несколько раз их намыливал даже. Но гадское ощущение не пропадало.

Дверь вдруг резко распахнулась.

— Ой, прости! — Даша замерла на пороге, глядя в глаза моему отражению в зеркале. — С тобой все нормально? У тебя такое лицо просто...

— Да вспомнил одну неприятную ерунду, — отмахнулся я и слабо улыбнулся. — Даш, а что ты делаешь сегодня вечером?

— Правда все в порядке? — нахмурилась девушка.

— Да правда, правда, — я выключил воду и несколько раз встряхнул руками. Никаких полотенец здесь, конечно же, не было. — Просто зашел вчера вечером в гости к приятелю на работу. А он в морге работает. Ну вот и мутит до сих пор...

— Оу, — Даша сочувственно склонила голову. — Там ужасно пахнет. Я даже близко к моргам стараюсь не подходить... А... А что ты там спросил про вечер?

— Да хотел в кафе-мороженое сходить, подумал, может составишь компанию, а? — простецки сказал я. Спонтанное такое решение получилось. Даша — девушка Игоря. Они часто общаются, можно будет по-дружески с ней про брата поболтать. Обсудить его успехи. И, может быть, вывести ее на откровенный разговор о проблемах каких-нибудь. Или тайнах... Но чтобы это получилось, с девушкой надо сблизиться.

— А ничего я сегодня вечером не делаю, вот что! — заявила Даша и вздернула подбородок. — Игорь сначала пригласил погулять, но сегодня утром сказал, что будет занят до самой ночи. Так что я согласна на мороженое. Я люблю с шоколадом и орешками, понятно? И лимонад еще. Ситро или дюшес.

— Отлично, я запомнил! — я подмигнул девушке и показал большой палец вверх. — Пойду даже запишу, чтобы не забыть!

В «Петушок» мы с Дашей явились первыми. Время детей и родителей уже закончилось, а «вечерняя смена» любителей вермута из-под прилавка еще не началась. Так что кафе было почти пустым, занимай любой столик, какой хочешь. Так что мы взяли свои вазочки с наломанным кусками мороженым, посыпанным тертым шоколадом и толчеными грецкими орешками и устроились в углу, под деревянным барельефом с кроликом в очках.

Болтать с Дашей было здорово. Она была в меру кокетлива, достаточно хорошенькая, чтобы смотреть на ее лицо было приятно, кроме того, она была «свой парень». Коллега-журналистка, увлеченный трудоголик, так что темы для разговора не приходилось сочинять на ходу. В нашим услугам был огромный арсенал свежих заводских сплетен и выдающихся личностей.

Потом начали подтягиваться мои приятели-бездельники. Я им представил Дашу, парни тут же распушили хвосты — как же, свежее женское лицо в их тусовке, надо произвести впечатление.

Было хорошо, в общем. Бобер рассказывал свои несмешные анекдоты, но мы все равно над ними смеялись. Даша остроумно шутила и рассказала пару рабочих баек. Веник сбегал к стойке и принес бутылочку молдавского вермута.

Да, было хорошо. Пока не появились девчонки. Лизавета в очередном новом платье в крупных аляпистых розах. Кажется, она сшила его из шторы. И брюнетка, чье имя я никак не мог запомнить, хотя она точно мне представлялась. Она сменила свою морковную помаду на другую, ярко-розовую. Тоже цвет вырви-глаз, конечно... Черт, неужели прошлая помада закончилась, и придется придумывать ей новое прозвище, вместо «морковка»? Она недовольно поджала губы, стрельнула взглядом в двух своих обожателей, один из которых как раз учил в этот момент Дашу складывать какую-то сложную фигуру из пальцев и объяснял, что это такая йога на руках, очень полезно для работы мозга.

Лизавета же смотрела на меня, покусывая губу. Ох, сейчас же она мне наверняка сцену устроит... Как-то я совсем про нее не подумал...

— О, Лизавета, милая, познакомься, — я приподнялся на стуле и подался вперед. — Это Даша, мы с ней вместе работаем. Отличная девчонка, думаю, вы подружитесь, когда узнаете друг друга получше.

Даша подняла смеющиеся глаза на Лизу и встретилась с ней взглядом.

— Отличное платье, — сказала она безмятежно. — У моей бабушки шторы из такой же ткани.

Парни за столом рассмеялись, Лиза задохнулась от гнева.

— Эй, ну что смешного-то? — притворно возмутилась Даша. — Я уже второй год пытаюсь выпросить у нее эти шторы, чтобы платье сшить! А она не отдает! А хорошую ткань сейчас найти — это целое дело! Так что, Лиза, может пошепчемся где-нибудь в тихом уголке, и ты поделишься секретом, где достала, а?

— Очень надо, — фыркнула Лиза, демонстративно придвинула у столику стул с противоположной стороны и села рядом со своей темноволосой подругой. Склонилась к ее уху и принялась что-то нашептывать, изредка сверля меня взглядом. Значит разборка не заставит себя ждать...

И она не заставила, конечно.

— Иван, можно тебя на минуточку, — раздался над моим ухом голос Лизы.

— Сейчас вернусь, — сказал я Даше, вздохнул и поднялся.

На этот раз выводить меня на улицу Лиза не стала. Она оделась в тонкое осеннее пальтишко, видимо, чтобы платье не помять, а к вечеру неплохая с утра погода испортилась, поднялся пронзительный ветер, и с неба посыпалась острая снежная крупа.

— Ты зачем притащил сюда эту девку?! — прошипела она, остановившись у самой двери. Глаза сверкают ревнивым пламенем, разумеется.

— Я же сказал, мы вместе работаем, ей было нечем заняться вечером, вот я и пригласил... — начал оправдываться я, сделав виноватое лицо.

— И поэтому ты к ней прижимаешься у всех на глазах?! — пока еще она удерживалась в рамках громкого шепота. Но я уже не в первый раз с ней ссорился, так что знал, что это ненадолго.

— Так тесно же за столиком... — не то, чтобы мне хотелось оправдываться, просто почему-то эта игра ужасно нравилась Лизавете. Во всяком случае, она искала поводы придираться и обижаться буквально во всем. В том, как я ем. В том, как я разговариваю. В том, как я тарелки мою. Ей казалось, что я все делаю ей назло. Она лезла ко мне с упреками, я оправдывался, просил прощения изо всех сил, потом она меня великодушно прощала, и если мы были в уединенном месте, то дальше по сценарию следовал секс.

— Ты совсем дурак, да?! — голос Лизы стал громче. — Ты посмотри на нее только! Она же дрянь, на лице написано! Она тебя окрутит сейчас, а очнешься ты уже в загсе!

— Лиза, ну что ты выдумываешь? — лениво возмутился я. — Вообще-то она с моим братом встречается. А сюда мы просто пришли посидеть в хорошей компании...

— А, так она еще и шалава! — Лиза уперла руки в боки, как базарная бабка. — С твоим братом крутит, с тобой крутит. С кем она еще крутит?!

Вот это она сказала уже практически на весь зал. На нас начали оборачиваться и похихикивать.

— Лиза, ты бы не заговаривалась, — прохладно сказал я. — Про меня можешь все, что угодно говорить, а Даша точно ни в чем перед тобой не провинилась.

— Ах, теперь ты ее еще и защищаешь! — губы Лизаветы задрожали. — Сейчас я ей тоже все выскажу!

Ухватить ее за руку я не успел. Взбешенная Лизавета помчалась к нашему столику, снеся по дороге два пустых стула.

— Вот ты дрянь, а! — Лиза нависла над Дашей. Модные тонкие брови моей коллеги удивленно взлетели вверх. — Это тебя на твоем факультете журналистики научили — уводить чужих парней, да?

— Иван, о чем она говорит? — Даша похлопала ресницами и посмотрела на меня.

— Лизавета, — я попытался приобнять ее за талию, он она зло оттолкнула мои руки.

— Да как у тебя вообще совести хватило сюда прийти вообще?! — закричала она. Вид у нее был такой, что сейчас она вцепится Даше в волосы. Ой-ой, все-таки кое-что в женской психологии я никогда не пойму.

— Иван, ты должен был меня предупредить, что у тебя в компании есть психическая, — сказала Даша и фыркнула.

— Да как ты смеешь вообще... — Лиза рванулась вперед, но я был начеку. Обхватил ее за талию и оттащил от столика подальше.

— Милая, что это еще ты тут устроила? — прошептал я ей на ухо. — Остынь, пожалуйста, тебе перед людьми не стыдно?

— Это тебе должно быть стыдно, козел! — заорала она, отчаянно вырываясь.

— Лиза, вы успокойтесь, пожалуйста, мне все равно уже пора, — безмятежно сказала Даша, поднимаясь. — Мальчики, было приятно познакомиться. Иван, ты меня до остановки не проводишь?

— А давай лучше я провожу?! — хором сказали оба ухажера «морковки».

Да уж, устроил я всем веселый вечер! Хорошо еще, что Мишка не пришел...

Я подал Даше пальто, и мы вышли на улицу. На Лизу я даже не посмотрел. Ее истеричность раньше меня не особенно напрягала, но сегодня она что-то все границы перешла. Пожалуй, надо бы передохнуть от ее неуемной энергии.

— У тебя очень милые друзья, — дипломатично сказала Даша. Шли мы вовсе не в сторону остановки.

— Прости, что так вышло, — я виновато развел руками.

— Ой, да ладно! — она засмеялась. — Так и скажи, что давно хотел отделаться от этой девицы, поэтому меня и позвал.

— Вообще-то... — начал я, думая сначала все отрицать, тем более, что у меня и правда и в мыслях не было, что Лиза устроит сцену. Точнее, я об этом просто не подумал. — Даша, какая ты все-таки умница! Надо было тебя сразу предупредить. Но ты же не осуждаешь, нет?

— Очень хорошо тебя понимаю! — она засмеялась. — Сама так делала...

И тут я понял, что мы идем по аллейке и держимся за руки. И ветер как-то перестал особенно ощущаться. Разговор про Лизу на этом и закончился, некоторое время мы шли молча, но не в напряженном молчании, когда каждый мучительно пытается придумать, о чем бы таком спросить, чтобы звучало естественно. А... просто. Мы просто прогуливаемся, нам вместе спокойно, мы оба знаем, что непринужденная беседа начнется в любой момент.

— Слушай, ты же переехал из общежития, да? — вдруг спросила Даша и посмотрела на меня. Свет фонаря мягко осветил ее лицо с мокрыми каплями растаявших снежинок.

— Снял комнату в коммуналке, — кивнул я. — Теперь мне до работы меньше десяти минут пешком идти.

— Еще совсем не поздно, — невинно проговорила Даша и остановилась. Сжала мою ладонь пальцами. — Может, пригласишь меня в гости? Мог бы, между прочим, и на новоселье позвать...

— Виноват! Исправлюсь! — хохотнул я и потянул ее за руку к «заходящему на посадку» троллейбусу. Если не успеем, хрен знает сколько придется ждать следующий. Вечером они очень уж непредсказуемо ходили...

Даша остановилась на пороге моей комнаты, огляделась, потом удивленно посмотрела на меня.

— Надо же, а у тебя очень уютно, — сказала она явно заготовленную фразу, которая так же явно превратилась из заготовки в реальную эмоцию. Но на самом деле я был и правда горд результатом своей дизайнерской работы. Так что отвесил ей шутовской поклон, приглашая войти.

— Хочешь чаю? — спросил я. — Или кофе?

Я не успел понять, в какой момент мы начали целоваться. И кто был инициатором. Вроде бы мы только что сидели рядом на моем стильном диване из кирпичных поддонов, потом она заерзала, устраиваясь поудобнее, задела меня бедром. Потом посмотрела долгим взглядом, губы ее приоткрылись, и вот я уже сжимаю в объятиях ее гибкую талию, и чувствую нежный вкус ее губ.

«Вообще-то изначально план был не такой», — мельком успел подумать я, стягивая с нее трикотажное платье. Оно искрило и билось током. Чтобы его снять, пришлось на несколько секунд оторваться от ее сладких губ. Ее подрагивающие пальчики расстегивали пуговицы на моей рубашке.

Кружевной черный лифчик. И черные, в пару ему, трусики. «Нда, если раздевая девушку, вы обнаружили, что трусики и лифчик из одного комплекта, значит она решила, что у вас будет секс гораздо раньше, чем вы», — подумал я. Черт, а ведь она и правда меня соблазнила! Обычно я неплохо такие вещи просекаю, но тут что-то лопухнулся. Очень был занят мыслями о том, как бы завести с ней доверительный разговор про Игоря, как бы так к нему подвести... И пока думал, она сама меня привела, куда захотела.

И не то, чтобы я был сильно против, конечно... Правда, это опять может все усложнить. Служебные романы — штука довольно специфическая, порождает массу коллизий и сплетен. Кроме того, его Игорь узнает, то вряд ли у меня получится убедить его, что я изо всех сил хочу заслужить его доверие.

— Хорошо, что у тебя не скрипит кровать, — прошептала она. — Значит соседи ничего не услышат.

— Ну это мы еще посмотрим, — прошептал я ей на ухо и легонько прикусил мочку.

Даша тихонько засмеялась и обвила мою шею руками.

Глава третья. Мы выбираем, нас выбирают...

Отдавалась процессу она так, будто вознамерилась опровергнуть начисто утверждение о том, что в СССР секса нет. Впрочем, я был совершенно не против такого поворота событий. Даже мысли о дальнейших сложностях как-то вылетели у меня из головы.

Соседи за стенкой, Игорь, Лизавета со своими разборками — все по боку.

— Ох... — Даша положила голову мне на плечо и блаженно прикрыла глаза. — Ты же понимаешь, что на работе нам придется делать вид, что ничего не произошло?

— Ммм? Это будет непросто... — я нежно провел пальцем по ее плечу.

— Ну ты же любишь сложные задачи, Иван, — промурлыкала Даша, не открывая глаз.

— Ты рассталась с Игорем? — спросил я.

— Ой, ну вот зачем ты о нем вспомнил? — поморщилась девушка. — Он предложил мне выйти за него замуж.

— О... — удивился я. История поменялась? Там, откуда я прибыл, никакой жены Даши у Игоря Мельникова не было. Эффект бабочки? Моя бабушка осталась жива, и это повлекло за собой массу всяких неожиданных изменений... Хотя о чем я? В оригинальной версии истории не было никакого корреспондента многотиражки Ивана. Он вернулся в Новокиневск из Москвы и в тот же день выпал с балкона и насмерть разбился. А я уже много всякого успел наворотить, не размышляя о последствиях.

— О чем задумался? — спросила Даша и подняла голову, заглядывая мне в лицо.

— Тебе не понравится, — я подмигнул и улыбнулся.

— Я же вижу, что ты хочешь о чем-то спросить, — Даша уперлась кулачком в мою грудь и села. Очаровательное бесстыдство! Никакого «давай выключим свет, пожалуйста» и «ты не думай, я не такая». Как она выжила в Советском Союзе без этих предрассудков?

— Понимаешь, я не видел брата много лет, — вздохнул я. — Мы и раньше не были очень близки, а сейчас его как будто вообще подменили. Так что да, наверное, я бы хотел спросить, вот только не знаю, о чем спрашивать.

— Ну вот, а он все время задает вопросы о тебе, — Даша захихикала, как школьница. — На каждом нашем свидании, представляешь? «Что сегодня сказал Иван?», «А Иван что делал?», «Иван тоже там был?» Мы даже из-за этого поссорились пару раз.

— Тогда я не буду ничего спрашивать, — я потянулся к ней руками, обнял и вернул обратно в положение лежа. — Мне вообще неинтересно, как там у него дела, что он сказал или сделал.

Спрашивать ничего и не пришлось. Как бы ни было обидно это осознавать, но Даша оказалась первой женщиной в моем новом жилище именно благодаря Игорю. По намекам, оговоркам и смехуечкам я более или менее смог понять, что там у них произошло и почему так вышло. Почти одновременно со мной в Новокиневск приехал Прохор. Неприятный липкий мужик, который Даше ужасно не нравился. Вот только в ее жизни этого Прохора стало слишком много. Приглашает Игорь на концерт или в театр, а там третий. В ресторан вечером? Столик на троих. А на днях Игорь попросил развлечь Прохора без него. Погулять по ВДНХ, посидеть потом в ресторане, ну и все остальное. На это самое «все остальное» Даша смертельно обиделась и попыталась даже уйти. Но Игорь тут же сдал назад и сделал ей предложение. Но потом снова завел разговор о том, что ему очень надо, чтобы она, Даша, помогла ему. И что сегодня, в смысле уже вчера, после работы опять намечалась встреча с этим Прохором. Но Даша сказала, что ужасно занята и никак не может.

Она уснула первой. А я еще долго лежал с открытыми глазами, переваривая услышанное. Похоже, что не было никакого события, толкнувшего Игоря на путь криминала. Он с самого начала был типом мутным и неприятным. Подкладывать свою девушку под столичного чиновника, чтобы получить какие-то преференции — это... Фу. И это было очень в духе того самого Игоря Мельникова, которого я знал по своим временам. Того, кем он станет в девяностые. Вот только Даша оказалась крепким орешком. И отомстила за непристойное предложение. Со всем пылом своей бунтарской натуры.

Правда, что делать дальше, было по-прежнему непонятно. Держать курс на сближение с родственником, а там... там посмотрим.

— А у нас на заводе есть психолог? — спросил я, откладывая в сторону длинное письмо на трех двойных листочках, вырванных явно из школьной тетрадки.

— Психолог? — похлопал глазами Семен. — А тебе зачем? Голоса в голове появились?

— Темный ты человек, Семен! — засмеялась Даша. — Голосами в голове занимается психиатр. А психолог — это для семейных проблем и всякого такого. Да, Иван?

— Все так, — покивал я. — Подумал, что рубрика с письмами про личную жизнь смотрелась бы авторитетнее, если бы в ней давал советы профессионал. Вот тут, например, женщина задает массу всяких каверзных вопросов, а я боюсь, что если я сам начну на них отвечать, то могу накосорезить. И вместо помощи только хуже сделать. А психологов ведь как раз чему-то такому учат...

— У меня подруга психолог, — сказала вдруг наша корректорша. — Она при клубе знакомств работает в в дк «Трансмаш».

— О! — оживился я. — А может нам ее привлечь в качестве внештатного консультанта?

— У нас нет ставки внештатника, — покачала головой Антонина Иосифовна. — Но ты можешь написать заявление директору, что нам нужен штатный психолог. К тебе он может и прислушается.

— Ах да, Иван же у нас теперь авторитет! — язвительно заметил Эдик.

— Между прочим, мы можем от всего коллектива редакции написать, — предложил я. — Так будет даже лучше смотреться, чем я один буду просить...

— Будет лучше, если мое имя фигурировать в официальных письмах некоторое время не будет, — помолчав, сухо сказала Антонина Иосифовна. Лицо ее стало замкнутым. Кажется, история, развитие которой я приостановил, выплеснув в лицо парторга стакан воды, все-таки не осталась без внимания руководства... Либо этот ее родственник, которого она скрыла, в тюрьме, либо в Израиль уехал. Причем второе, как я понимаю, много хуже. Если авторитета загадочного покровителя Антонины окажется недостаточно, чтобы ее прикрыть, то скорее всего, в один совсем даже непрекрасный день мы все придем на работу, а за ее столом будет сидеть какой-нибудь консервативный хрен в роговых очках, убежденный строитель коммунизма, или желчная дамочка с характером сержанта морской пехоты...

В дверь вежливо постучали.

— Не заперто, входите! — немедленно отозвалась Антонина Иосифовна.

— Можно? — в приоткрытую дверь просунулась голова Гали. — Иван? Ты забыл, что сегодня собрание комсомольского актива?

— Ой-ой! Дырявая голова! — я собрал разложенные по столу письма в аккуратную стопку и убрал в ящик. — Уже бегу!

Комсомольская организация на заводе была откровенно так себе. Собрание проводилось в кабинете профкома, и председатель его всем своим видом показывал, как мы ему тут мешаем. После нашей новогодней диверсии с публикацией в газете он изо всех сил делал вид, что ничего не произошло, никак случившееся не обсуждал и вообще старался минимизировать разговоры. Заводские активисты выглядели совершенно даже неактивными, в обсуждении планов на ближайший квартал принимать участие ленились. Послушно поднимали руки в нужные моменты, а все остальное время сидели со скучающими лицами, смотрели в окно или куда-то под стол. Баклажаноголовый председатель профкома тоже добавлял нашему собранию нотку неорганизованности. Каждый раз, когда Галя пыталась выступить с мотивирующим воззванием, он или что-то ронял, или ему срочно требовалось открыть шкаф и начать перекладывать какие-то папки.

— А почему мы не в ленинской комнате заседаем? — спросил я.

— Трубу прорвало, — Галя развела руками. — Там весь угол залило и половину потолка. Сделают ремонт, тогда и...

— А может тогда в актовый зал пойдем? — предложил я.

— На актовый зал надо заявление писать, и... — беспомощно ответила Галя, провожая взглядом в очередной раз направляющегося к шкафу председателя.

Галя панически боялась принимать решения. И совершать активные действия. Она разговаривала со своим активом так, будто извиняется, что ей приходится отнимать их драгоценное время.

Сначала мне показалось, что просто комсомол не очень влиятельная сила на заводе, потому что есть партком и профком. Но чем дальше, тем больше становилось понятно, что дело в самой Гале. Она была слишком нерешительна для этого поста.

Прямо-таки готовое тепленькое местечко для карьериста. Буквально несколько несложных телодвижений, и я смогу подмять под себя весь этот комсомольский «актив». Как два пальца об асфальт...

Потом я посмотрел на Галю. Миловидное личико ее было растерянным. Она смотрела то на бумажку с планом заседания, то на председателя профкома, то на меня. Черт, да она даже карту нашего оглушительного успеха с новогодним праздником разыграть как следует не сумела! Да эту статью из «Новокиневской правды» надо было вырезать и в рамочку здесь же в профкоме поставить!

Хотелось ли мне ее смещать?

Если я желаю получить от завода положенное мне отдельное жилье, то это самый короткий путь. В ином случае меня будут мурыжить до скончания века. А потом я уж точно ничего не получу, потому что чем кончится двадцатый век, я точно знаю. И вряд ли мое присутствие что-то в этом вопросе поменяло.

В таких смешанных чувствах я вернулся в редакцию. Жалко мне было Галю, вот что. Но чтобы добиться хоть сколько-то вменяемых результатов к тому моменту, как нашу страну начнет лихорадить в перестройке, мне придется что-то сделать. Для партийной линии я был еще молод, остается комсомол и профсоюзы.

Надо будет поболтать с Галей на досуге. С глазу на глаз, без председателя профкома и этих желеобразных активистов...

Я вышел из автобуса и задрал голову, разглядывая серую махину элеватора. Этот маршрут был так непопулярен, что даже стандартного желтого лиаза оказался недостоин. В эти края пустили маленький бело-синий, фырчащий и постанывающий на каждой кочке пазик. Он зло хлопнул дверями, едва не зажевав подол моего пальто, и уехал, А я остался стоять посреди частного сектора, на фоне которого новокиневский элеватор смотрелся совсем уж циклопическим сооружением. Теперь мне нужно вернуться на один квартал обратно. Дом, где обитал Гарик, был единственной на весь район пятиэтажкой. С забора ближайшего дома на меня снисходительно взирал толстый рыжий кот. Стая голубей деловито подъедала раскрошенный какой-то сердобольной бабушкой на канализационном люке хлебный мякиш. Крысы летучие... Жирные такие, лоснящиеся... Вот уж где-где, а здесь, рядом с элеватором они вообще не нуждались в дополнительном подкармливании. Но попробуй объясни это бабушкам, твердо решившим причинить добро несчастным птичкам...

Телефона у Гарика не было, так что предупредить о своем визите заранее я его не мог. Как и узнать, будет ли он вообще дома в это время. Пришлось ехать на удачу. С расчетом на то, что молодой отец после работы спешит домой, а не шляется где-то до ночи.

Я потопал уже подмерзающими ногами и направился вдоль бревенчатых домов к панельной пятиэтажке. Вообще-то можно было выйти на предыдущей остановке, идти было бы ближе. Но у меня почему-то возникло спонтанное желание прогуляться именно здесь. Вдоль старых бревенчатых домов. Низкие окна которых местные жители украшали кто во что горазд. Между рамами лежали белые сугробы ваты, в которых тонули мерцающие елочные шары. А в горшках на подоконниках расцветали настоящие сады. Кое у кого — обычная пышно цветущая герань и вездесущий Ванька-мокрый, но у некоторых растения были совершенно фантастические. До сих пор не знаю, как называется вся эта красота с белыми и фиолетовыми звездочками, с ярко-розовыми колокольчиками и с огромными черно-синими чашами. Здесь ничего не изменилось. И ничего не поменяется за многие годы. Разве что старое здание бани из красного кирпича где-то в начале двухтысячных сгорит, его снесут до основания и возведут на его месте маленький, но гордый торговый центр. А эти домики с цветами на окнах такими же и останутся.

Я поднялся на третий этаж и в нерешительности замер перед дверью. Как я узнаю, что попал туда, куда мне нужно? Я же понятия не имею, как выглядит этот самый Гарик... Знаю, что жену его зовут Оксана, и что вроде как мы тоже давно и более, чем хорошо знакомы.

Ну что ж, буду импровизировать, как всегда.

Я уже поднял руку, чтобы надавить на кнопочку звонка, но тут взгляд мой наткнулся на бумажку, на которой красным карандашом было написано: «Стучите тихо! Спит ребенок!»

Ах да, точно. Я тихонько поскребся в дверь. Никто не отозвался. Постучал чуть громче. Снова молчание. Может все-таки позвонить? Ну, проснется киндер, извинюсь если что, скажу, задумался, не заметил записки... Или может просто дома никого нет?

В тот момент, когда я снова потянулся к звонку, дверь распахнулась.

Я смотрел на полную уставшую женщину в мятом фланелевом халате, а она смотрела на меня. «Кажется, я не туда попал...» — подумал я, и уже почти открыл рот, чтобы попросить прощения за беспокойство, как вдруг она всхлипнула и порывисто меня обняла.

— Ваня! — выдохнула она прямо мне в ухо. — Ты сумасшедший! Что ты здесь делаешь?

— Оксана... — осторожно проговорил я без интонаций. Чтобы в случае, если женщину зовут иначе, сослаться на другую женщину, которая дала мне адрес или что-то подобное... Но нет, не пришлось. Она шагнула назад и махнула, чтобы я заходил. Она точно моя ровестница? Выглядит так, будто как минимум вдвое старше. Захламленную прихожую освещала одна единственная тусклая лампочка. Посеревшие обои на стенах, облупленный шкаф. Его дверца надсадно скрипнула, когда хозяйка вешала внутрь мое пальто.

— Пойдем на кухню, — шепотом сказала она. — Попьем чаю, пока Митька спит.

В квартире всего одна комната и крошечная кухня. Даже нам двоим в ней было тесно. Я кое-как втиснулся между на табуретку между столом и громоздким холодильником «Зил». Ручка на его дверце уперлась мне в бок. Оксана торопливо схватила коробок спичек, чтобы зажечь газ под стареньким эмалированным чайником.

— Откуда ты узнал, что Гарик сегодня допоздна? — спросила она. — Ох, Ванька, ты такой же отчаянный...

«Вообще-то я именно с ним хотел поговорить», — подумал я, но не стал расстраивать Оксану.

— Что ты так на меня смотришь, Ваня? — спросила она.

— Давно не виделись, — осторожно сказал я.

— Разве я сильно изменилась? — с долей кокетства проговорила она, поправляя прядь растрепанных волос, собранных в пучок на затылке. Потом вздохнула и всхлипнула. Села на табуретку и уронила голову на сложенные на столе руки. Плечи ее начали вздрагивать, будто она заплакала. — Ваня, ты ведь все еще меня не простил, да?

— Не выдумывай, — хмыкнул я. — Как я могу на тебя злиться?

— Зато я на себя злюсь, ты просто не представляешь как... — она подняла лицо. Глаза красные, будто воспаленные. Да нет, конечно, не была она старше. Казалась только. Просто ребенку семь месяцев. Даже в наше время, когда руки молодых мам изрядно освободили при помощи стиральных и посудомоечных машин, на гламурный внешний вид у них ни времени, ни сил не остается. Что уж говорить о начале восьмидесятых? Здесь и горячая вода-то не все время из-под крана бежит. И стиралки эти ужасные... И повезло, если в принципе хоть какая-то есть, потому что иначе приходится все эти пеленки-простыни стирать вручную.

Оксана снова меня обняла. Я замер и понял, что мне хочется отстраниться. И дело было даже не в ее нынешней внешности. Тут явно что-то другое. Ее касание всколыхнуло какие-то эмоции Ивана?

Черт бы побрал его богатую на события личную жизнь... То у него в Закорске верная невеста, то тут вот... тоже. Хотя кто бы говорил, с другой стороны.

Меня спас закипевший чайник. Надеюсь, она не успела заметить, что на объятия я никак не ответил.

Хм. Странно. Аня сказала, что я заходил к Гарику в первый день, как приехал. А Оксана ведет себя так, будто вообще не знала, что я в Новокиневске.

В комнате басовито заорал ребенок.

— Ну вот, Митька проснулся! — она вскочила и торопливо убежала. Через минуту вернулась на кухню, держа на руках заспанного морщащегося от света увесистого младенца.

— Между прочим, Митька может быть и твоим ребенком, — деловито сказала она. — Я же к тебе в Москву приезжала прошлым летом, в августе, ты помнишь?

— Такое не забывается, — сказал я.

— Ванька, какая я все-таки дура была... — вздохнула Оксана. — Да и ты тоже хорош. Я хотела всего лишь, чтобы ты поревновал немного, а ты...

Я промолчал, чтобы не ляпнуть что-то нетактичное. Вот теперь мне все было понятно. Оксана, моя школьная любовь, решила, что как-то я недостаточно пылаю и закрутила с Гариком, моим другом. А я, чурбан такой, вместо того, чтобы немедленно отправиться под ее окна петь серенады и клясться в вечной любви, в Москву уехал. И она выскочила замуж за задорного технаря Гарика. Которому потом еще и со мной изменяла. Гм.

В замке входной двери неожиданно заскрежетал ключ.

— Ох... Он же сказал, что поздно сегодня будет... — прошептала Оксана и побледнела. Ребенок сморщил нос и снова заорал.

Глава четвертая. Если к другому уходит невеста...

Немая сцена. Ну, если не считать орущего младенца, конечно.

— Ксана, уйми Митьку, чего ты застыла, как эта самая?! — раздраженно рявкнул Гарик. Оксана вжала голову в плечи и выскочила из кухни. Значит вот ты какой, друг детства... Неровные темные волосы прикрывают шею, как сейчас модно, над верхней губой — жидкие усишки. Кажется, он мне не рад ни капельки. Глаза прячет. Растерян или напуган? Или удивлен?

— Гарик... — начал я.

— Зачем явился? — довольно грубо перебил меня друг детства. Судя по выражению лица, явно бывший друг.

— Поговорить хотел, — ответил я, простодушно улыбаясь. Как же меня утомили эти все сложные щи и недомолвки! Прямо хоть в лоб рассказывай, что я и раньше-то не особенно был силен в телепатии, а сейчас у меня вообще потеря памяти. И что если у вас есть какие-то претензии, то говорите уже прямо. Без вот этих вот обезьяньих ужимок, которые я даже трактовать не могу. Потому что не очень представляю, в какую сторону думать.

— Поговорили же уже, — Гарик посмотрел на меня исподлобья. — Кажется, я ясно тебе дал понять, что...

— Слушай, Гарик, мы же были отличными друзьями, — проигнорировав его прозрачный намек с указанием на дверь. — Ничего мне от тебя не нужно, я просто хотел, чтобы стало как раньше.

— Друзья! — сказал, будто выплюнул. — Друзья вообще-то так не поступают!

— А как я поступил? — я не сводил взгляда с его лица. Что за хрень? Он вроде бы меня в чем-то обвиняет, но при этом ведет себя так, будто это ему за что-то стыдно. Дело в этой Оксане? Или в чем-то другом?

— Тебе напомнить? — набычился Гарик. Его взгляд блуждал где угодно, не не встречался с моим.

— Да, напомни, пожалуйста! — сказал я. Он бросил быстрый взгляд на открытую дверь, потом закрыл ее. Сомнительная звукоизоляция, кончно, но хоть так.

— Ты вспоминаешь обо мне, только когда тебе что-то нужно! — злым шепотом проговорил он. — Уехал в свою Москву, хотя мы по-другому договаривались. Не звонил, не писал, а потом как снег на голову — бабах! Папку свою оставил и снова исчез. А потом как ни в чем не бывало появился... И опять потому что тебе надо что-то.

— Сегодня мне ничего не надо, клянусь! Зашел просто потому что мы старые друзья, — сказал я, изо всех сил стараясь придать голосу искренность. — Каюсь, я закрутился в своих делах, но у тебя же семья...

— Да как ты... — Гарик скрипнул зубами и снова бросил взгляд в сторону двери. — Так. Давай я тебе скажу это уже раз и навсегда. Мы с тобой никакие не друзья. И после того, что ты сделал, никогда и не будем. Забирай свои вещи и уматывай!

Он с грохотом распахнул дверь. Только что замолчавший ребенок от резкого звука заорал снова.

— Гарик, ты что? Гарик! — испуганно ахнула Оксана.

— Отстань от меня! — рявкнул Гарик. Что-то грохнуло, будто в комнате упал стул, потом снова грохнуло, зазвенели стекла. Потом снова раздались тяжелые шаги Гарика. Он появился в дверях, в руках он держал папку из коричневого дерматина на металлической молнии. Он с размаху хвырнул ее мне на колени и указал на дверь. Теперь не в переносном, а в прямом смысле. Вытянул руку с указующим перстом. Весь такой воплощение праведного гнева или чего-то подобного. Я схватил папку, и сердце мое радостно екнуло. Ну наконец-то! Записи, документы или что там еще? Что-то конкретное и материальное. Которое можно изучить и сделать выводы!

— Гарик, ну зачем ты так? — я укоризненно покачал головой.

— Убирайся, или я тебе лицо сейчас разобью! — заорал он.

Я медленно поднялся. Лицо разобьет? Он? Хм... Героическим сложением Гарик ну никак не отличался. Не то, чтобы совсем дрищ, конечно, но лучше бы дрищ. Свитер на животе топорщился, обтягивая начинающееся пузико, сутулый, плечи вперед. Типичный такой сисадмин карикатурный. Разве что он занимается каким-нибудь тайным инженерским кунг-фу.

— Гарик, не надо! — заверещала Оксана и протиснулась мимо него в кухню вместе с ребенком.

— Ты чего приперлась? — грубо рыкнул Гарик. — Чем вы тут вообще занимались? Ты знала, что я приду поздно, вот и притащила его в гости, да? Ты думаешь, я не знаю, зачем ты в Москву моталась прошлым летом, да? Проститутка...

— Ты бы не заговаривался, — холодно произнес я. Ну не люблю я, когда женщин оскорбляют. И неважно, как я сам к ним при этом отношусь.

— А ты ее не защищай тут! — Гарик гордо вздернул подбородок и чуть ли не в первый раз за всю нашу встречу посмотрел мне в глаза. — Она моя жена, ясно тебе? И я буду говорить с ней так, как она того заслуживает!

Он вышел из кухни и выволок следом за собой Оксану. Ребенок заорал испуганно. Я не выдержал и шагнул вперед.

— Извинись перед ней, быстро, — ледяным тоном проговорил я.

— А то что? — губы Гарика презрительно скривились. — Чистоплюй нашелся, да?

Он замахнулся на меня кулаком. Я поймал его руку за запястье и вывернул.

— Ваня, что ты делаешь?! — заголосила Оксана. — Ваня, не надо!

— Ничего не делаю, — буркнул я. — Воспитываю.

Не отпуская захвата я потащил его в коридор. Он трепыхался, но не особенно. Боль в вывернутом запястье мешала. Открыл дверь в ванну. Выкрутил на полную холодный кран. Сунул его голову под воду.

— Давай-ка ты остынешь немного, приятель, — сказал я.

— Пусти! А ну отпусти, гад! — он отфыркивался и пытался отбиваться от меня свободной рукой. Напор воды был такой, что меня тоже забрызгало. В унитаз бы его макнуть башкой, но это только в зарубежном кино хорошо смотрится. В советских унитазах никакой воды не было. Так что разве что можно было только нос об фаянсовую полку разбить.

Я резко отпустил Гарика и отшагнул назад. Посмотрел на мокрого бывшего друга сверху вниз. Вздохнул и вернулся на кухню за кожаной папкой.

Оксана качала на руках ребенка и смотрела на меня воспаленными глазами. Мне ее было немного жаль. Но не настолько, чтобы оставаться в этой квартире еще на какое-то время и проводить сеансы прикладной психотерапии. Нельзя помочь тому, кто сам себе в карман насрал.

Надсадно заскрипела дверца коридорного шкафа. Я натянул пальто, сунул ноги в ботинки, нахлобучил шапку и шагнул за порог.

— Вот и проваливай! — раздался мне вслед крик Гарика. — И Прохору своему передай, чтобы в покое меня оставил, ничего я не знаю и знать больше не хочу ни о тебе, ни о твоей жизни!

На секунду даже захотелось вернуться и попросить его развернуть мысль подробнее. Черт, и Ирина на полном серьезе влюблена вот в это ничтожество? Бррр... Надо что ли ей мозги по этому поводу вправить при случае. Нашла тоже, из-за кого слезы лить.

Настроение было — гаже некуда. И даже засунутая под ремень штанов папка с неизвестным пока содержимым, мой привет самому себе из прошлого, ситуацию никак не улучшала. Да что там! Даже наоборот. Хотелось зашвырнуть ее куда подальше и быстрым шагом уйти. Сесть на троллейбус и ехать домой. Закрыть дверь, достать блокнот и поработать. Или просто завалиться на свой мегадиван из кирпичных поддонов и книжку почитать. Я топал по почти пустой улице, изредка бросая короткие взгляды на пляшущие в свете уличных фонарей снежинки. Хотелось поднять глаза к темному небу и проорать что-нибудь патетическое. Ну, там: «Зачем, мироздание?! Дай уже мне спокойно жить! Я не хочу ничего знать об этих мутных делах!»

И рядом с мусорным баком я и в самом деле замедлил шаг. Будто всерьез обдумывал идею выкинуть к чертям собачьим дермантиновую папку и даже не смотреть, что у нее внутри.

Ну а что? Заманчивое дело. Сейчас я просто забиваю болт на злобного Игоря, мутного Прохора, противоречивую Аню. И уйти с головой в свою многотиражку, заводской комитет комсомола, внештатную работу с Феликсом... Ездить в санатории-профилактории, выбить себе путевку на Черное море, сходить на чай к Насте. Выяснить отношения с Лизой. Составить Анне компанию в шоп-тур в Москву, она как раз недавно об этом заикалась. А еще Даша...

Я зло сплюнул. Попробуй тут выкинь из головы Игоря, если он все равно возникает на каждом повороте.

Я остановился напротив краснокирпичного здания. На фасаде мигала и потрескивала неоном вывеска «Пивной бар». Частично буквы не светились. Знаковое место, на самом деле. Этот крохотный домик еще дореволюционной постройки когда-то был частью поместья местного воротилы и мецената. Но в тридцатых годах само поместье сначала сгорело, потом остатки растащили по кирпичикам, а потом на пустыре возвели скучную панельную пятиэтажку. А вот флигель этого поместья почему-то не тронули. Может быть, он был дорог погромщикам как память, а может просто причудливая игра судьбы, кто там уже сейчас разберет? И как раз с тех самых пор в этом флигеле открыли пивбар. Так он и живет здесь с тех пор. Возможно, самый старый в Новокиневске.

Почти прошел мимо. Потом притормозил, оглянулся. Подумал: «Да какого черта?» и решительно поднялся на крыльцо с вычурной кованой решеткой.

Внутри было шумно, жарко и накурено. Табачный дым свивался под потолком замысловатыми петлями, а неяркие матовые полушария светильников его загадочно так подсвечивали. В отличие от прошлого бара, где я был с Мишкой и его друзьями, столы здесь были «сидячие». Два длинных деревянных стола и лавки. И мужики с суровыми лицами. Царство мужиков. Единственная женщина на все заведение — дородная дама, скучающая в окошечке раздачи.

Взгляд быстро выхватывал какие-то отдельные детали. Рогатая вешалка, неспособная удержать равновесие под грузом множества пальто и дубленок, поэтому ее сдвинули в угол. Седовласый дядечка с бородкой клинишком и в очках. Сидит на самом краю лавки, читает газету и прихлебывает пиво из кружки.

Трое мужиков лет сорока горячо спорят о международной политике, НАТО и напряженности на ближнем востоке.

Откровенно пьяных нет. Явных маргиналов тоже. Средний возраст — за сорок. Такое впечатление, что этот бар облюбовала исключительно интеллигентная публика. Всякие доценты с кандидатами, инженеры и прочие люди умственного труда.

— О, это же Мельников из нашей многотиражки! — раздался вдруг возглас откуда-то из дымного полумрака. — Иван Лексеич, иди к нам, тут как раз место стынет, Михалыч домой ушел!

Я протиснулся между скамейками к раздаче. Помещение было маленьким, так что казалось, что народу много. На деле же был совсем даже не аншлаг. Думаю, по пятницам и выходным тут гораздо больше посетителей.

Дамочка на раздаче оживилась и окинула меня заинтересованным взглядом.

— Молоденький такой, — сказала она. — Студент что ли?

— Журналист, — я слабо улыбнулся и подмигнул. — Темное пиво есть?

— Чего? — подведенные карандашом брови взлетели вверх. Тьфу ты... Темное. Ага. Крафтовое. Молочный стаут еще попроси.

— Кружку пива, пожалуйста, — смущенно пробормотал я и полез в карман за деньгами.

— Тебе подогреть? — заботливо спросила она.

— Что? — не понял я.

— Ну, кипяточку, говорю, в кружку плеснуть? — она всплеснула пухлыми руками. — Холодно на улице, замерз же. Пальтишко на рыбьем меху. Согреешься хоть.

— Неа, давайте обычное, — я мотнул головой.

Я взял пузатую кружку с шапкой пены и пробрался к тому краю стола, где для меня пригрели местечко. К той самой троице, которая международную политику обсуждала.

— Что-то ты смурной какой-то, Иван Лексеич, — критически оглядев меня, изрек растрепанный мужичок в вельветовом коричневом пиджаке и черной водолазке. Убей, не помню, где он у нас работает. Пересекались точно, но не общались. Иначе бы запомнил. Двое его друзей были, похоже, не с нашего завода.

— Наверняка баба что-то нахимичила! — авторитетно заявил второй. Сутулый, длинный и в плоской кепочке на затылке. Как у него уши не отваливаются с таким головным убором зимой?

— Все бы тебе про баб, Гриша! — хохотнул третий, кругленький и лоснящийся, как свежая булочка.

— Ты давай, Иван Лексеич, изливай душу, сразу легче станет, — «вельветовый пиджак» похлопал меня по плечу и приподнял кружку. Остальные поддержали. Ну и я тоже, зря что ли пришел? Стекло звякнуло о стекло, на пальцы плеснула пена. Я сделал глоток. Ну... Не так плохо, как могло бы. Разбавлено, но не до состояния подкрашенной водички. Слегка горчит. Впрочем, пивным гурманом я не был, просто темное как-то всегда больше любил, чем светлое. Светлое всегда было на мой вкус слишком жидким.

— Да к другу бывшему я заходил тут неподалеку, — сказал я. — И бывшей моей девушке, которая теперь его жена.

— Воооот, я же говорил, что в бабе все дело! — «кепочка» поднял узловатый палец.

— Так и что? — перебил его «булочка». — Чем закончилась встреча на высшем уровне?

— Да ничем, — буркнул я. — Их сыну семь месяцев. Хотел помириться вот, но не задалось.

— Это ничего, Ваня, — «вельветовый пиджак» вздохнул и приобнял меня за плечи. — Ты вон какой красавец. И девушку новую найдешь, и друзья еще будут получше, а не как этот. Верно я говорю?

— Это точно, — «булочка» поднял кружку и пропел. — Если к другому уходит невеста, то неизвестно кому повезло. Верно, мужики?

Окружающие одобрительно залопотали. Кто-то даже напел смутно знакомый мотивчик. Эй, рула-те-рула-те-рула-те рула...

— Между прочим, у меня дочка недавно восемнадцать отпраздновала, — доверительно сообщил «булочка». — Девица — шик-блеск! Кровь с молоком, в сельхозе учится. А борщ такой варит, что весь квартал слюнки роняет. Хочешь, познакомлю? Махом забудешь про эту свою шаболду бесстыжую!

— Да погоди ты, Сеня, со своей Людкой! — засмеялся «вельветовый пиджак». — У них там в многотиражке знаешь какая фифа вертлявая работает? Ооо!

— И что твоя вертлявая фифа на кухне может?! — возмутился «булочка». — Попой крутить?! Нееет! Я тебе вот что скажу! Жениться надо не на вертлявых фифах, а на настоящих бабах! Чтобы и котлеты накрутить, и борща наварить, и сковородкой отоварить, если на бровях домой явился! Как Людка моя! Слушай, давай правда познакомлю, а? Будешь за ней, как за каменной стеной!

В голове слегка зашумело. То ли от нескольких глотков пива, то ли от дыма коромыслом, то ли потому что меня отпустило. Воспоминание о разговоре с Гариком и Оксаной как-то отодвинулись на второй план, подернулись дымкой. Ощущение тоскливой безысходности и нависшего над головой дамоклова меча неведомой опасности рассеялось. В конце концов, ну и что такого? Внезапно смертен любой человек, а не только отдельно взятый Иван Мельников, что-то не поделивший с коррупционированным столичным чиновником. Любому может на голову кирпич упасть. Или, там, Аннушка с пролитым подсолнечным маслом в самый неожиданный момент на дороге попадется. И что теперь? Забиться в угол и трепать себе нервы по этому поводу?

Прорвемся, Жан Михалыч! Ты уже справился с этими человеческими отбросами один раз, справишься и второй.

Я снова оглядел бар. «Булочка», размахивая руками, рассказывал историю из своей молодости, как он без памяти влюбился в актрису любительского театра, красивую, что даже глазам было больно. Ах, как она дышала духами и туманами! А он тогда был молодой совсем, глупый, только из деревни приехал. Поступил в политех, подрабатывал по ночам грузчиком на вокзале, и все деньги спускал на зазнобу свою. Женился даже. Счастлив был, как ребенок. И только потом прозрел, что его его дама сердца замуж за него выскочила, потому что ей двадцать семь стукнуло. Все обожатели стремительно стареющей звезды разбежались.

— И толку от нее оказался — один пшик! — откровенничал «булочка». — Это на сцене она блистала, а когда косметику с себя всю смыла, оказалась обычной бабой. Готовить она не умела, белоручка.

— Воспитывать пришлось, — вздохнул он. — Даже почти нормальная баба сейчас стала. Но столько крови у меня выпила, ужас!

Я посмотрел на дно своей кружки и задумался, не взять ли вторую. В этот момент интеллигент с бородкой с другого конца стола поднялся, сложил газету и принялся откапывать из-под кучи зимней одежды на вешалке свое пальто.

Пожалуй, и мне тоже пора.

— Спасибо, мужики! — совершенно искренне сказал я. — Поговорил с вами, и правда легче стало.

— Ну вот! — хохотнул «вельветовый пиджак». — А я что говорил?

Я пожал всем руки, натянул пальто, благо искать его долго не пришлось, потому что я зашел в бар одним из последних. И вышел на улицу. Запрыгнул в троллейбус, сунул в компостер билетик. Подумал, что надо бы проездной купить, дешевле выйдет. Да и билетики эти покупать постоянно надо, вот сейчас остался последний...

— Рула-те-рула-те-рула-те-рула... — мурлыкал я, открывая дверь в свою комнату. Щелкнул выключателем. Повесил пальто. Из-за ремня брюк выпала дермантиновая папка на молнии. Несколько секунд я смотрел на нее с изумлением, пытаясь вспомнить, что это такое и откуда у меня взялось.

Глава пятая. Это очень хорошо, даже очень хорошо

Я задумчиво крутил в руках перстенек, потом надел его на мизинец правой руки. Милая вещица. Черненое серебро, зеленый камень с мутными вкраплениями. На самом деле, было что-то знакомое в этой вещице. Смутно. Как те самые пятна внутри изумруда. Мне кажется, или я уже видел подобное украшение? Хотя может это из-за того сеанса гипноза. Слишком долго и старательно я представлял на себе это кольцо. А теперь, когда я вернул его на его привычное место, меня и накрыло ощущением «знакомости».

Еще там была тетрадка с моими записями. Я прочитал их все, от корки до корки. Но практически ничего нового не узнал. Ну, за исключением того, что я не очень хорошо умел вести наружнее наблюдение.

На последних страницах было что-то вроде письма-обращения на тот случай, если я, Иван Мельников, неожиданно и внезапно скончаюсь или исчезну без следа.

«Прохор Иванович Нестеров, родился в р.п. Закорске Новокиневской области, закончил экономический факультет Новокиневского Государственного Университета. С 1972 года — сотрудник Министерства внешней торговли СССР».

Бла-бла-бла, в служебное положение в целях личного обогащения...

В общем, суть письма в том, что я пока маленький и слабый, а он — могущественный и высокопоставленный. И если я не смогу довести дело до конца и вывести этого куркуля на чистую воду, то, надеюсь, найдется тот, кто подхватит этот упавший флаг и доведет дело до конца.

Доказательств нет. Одни подозрения. В основном основанные на личном наблюдении за образом жизни. Ну и хорошее знание имущества в его квартире, конечно. Хотя супруга Нестерова ни разу в этой тетрадке не упоминается. Хотя именно она явно и была источником информации.

Я снова принялся созерцать кольцо. Про него в тетрадке не было ни слова. Такое впечатление, что оно было частью совсем другой истории, никак с Прохором и его ветреной супругой не связанной.

Но вот какой?

Вспомнился почему-то новый год с семьей. Растерянная мама, взбешенный по началу отец. Наверняка моего предшественника в этом теле тоже занимала загадка его появления на свет. Может это кусочек от этого пазла?

Я покрутил кольцо на мизинце. Привычно так сидит. Как тут и должно.

Ладно, уже полночь почти, а мне с утра опять на работу.

Я забрался под одеяло и ткнулся носом в подушку. Она все еще хранила терпкий запах дашиных духов. Губы сами собой растянулись в мечтательной улыбке, и я отрубился.

Я разложил на столе пять писем, вышедших среди меня в «финал». Написаны грамотно, истории не то, чтобы банальные. Ну и не очень тоскливые, что тоже важно. Если начать публиковать чернуху и безысходность, то я моментально растеряю очки, набранные тем выступлением в парткоме. Значит рубрика «про личную жизнь» должна быть жизнеутверждающей, а не расписывающей ужасы советского быта в красках, с прологом и эпилогом. Погрыз колпачок ручки, посмотрел на потолок — стандартные методы призыва вздохновения. Набросал три варианта подводки. Вздохнул. Посмотрел наискосок через кабинет нашей редакции. На Дашу. Которая склонилась над столом и азартно и быстро записывала что-то в своем блокноте. Кончик ее розового языка то и дело скользил по губам. Мысли сами собой свернули в игривую сторону...

Так, стоп. Вернемся к проблемам наших женщин. Третья рабочая смена, дети и кухня.

Такие разные и такие одинаковые истории.

Комментарий психолога тут был бы неплох, но... Узок круг этих специалистов и страшно далеки они от народа...

Я снова посмотрел на Дашу.

«Почему не надо заниматься сексом на Красной площади? — подумал я. — Советами замучают!»

О, точно!

Советы!

Нафиг психолога, тем более, что я понятия не имею, насколько спец окажется интересным для публикаций. Надо просто вовлечь читателей!

Я снова схватился за ручку, перечеркнул прошлые варианты подводки и написал пламенный призыв про дружеское плечо, поддержку и ценные советы от людей с более богатым жизненным опытом.

Вот теперь хорошо! Можно занимать очередь на печатную машинку. Эдик как раз с жужжанием вынул из нее лист и с чувством глубокого удовлетворения на лице перечитывал.

— Кстати, Эдик, а что там с новым цехом? — спросил я, откинувшись на спинку стула.

— А про новый цех нам намекнули, что он не нашего ума дело, — скривился Эдик. — Закрытый и засекреченный. И не для болтливых и сующих всюду свой нос журналистов.

— Так он же сразу планировался каким-то военным, разве нет? — нахмурилась Даша. — Я недавно в курилке слышала, что среди рабочих целая баталия развернулась за места в нем. Там надбавка и переработки вдвое против обычного оплачиваются.

— Да не военные там шины, — сказала Вера Андреевна. — Минвнешторг там. На экспорт будут делать, валюту для страны зарабатывать.

— А еще там столовая у них собственная, — сказал Эдик.

— А нам-то почему туда нельзя? — спросил я. — Государственные тайны по незнанию разболтать можем?

— Да там все наперекосяк просто с самого начала, — Эдик махнул рукой. — Сначала поставили одного начальника цеха, потом быстро сместили, назначили нового. А потом приехал этот Нестеров, влез во все дела и вроде как теперь поставили третьего, а предыдущего вообще под суд отдали. Цех еще работать не начал, а там уже сплошные махинации вокруг. Помнишь, милиция приезжала позавчера?

— Ну... — с сомнением кивнул я. Кажется, момент с милицией я пропустил, потому что был занят чем-то более важным.

— Короче, Антонина Иосифовна сказала не соваться пока, — подытожил Эдик. — Когда будет можно, нам отдадут команду и пропуски выпишут. А пока занимаемся другими делами. Вот, например, медаль всесоюзной выставки наши шины получили. И план наш завод перевыполнил. Ты что-то напечатать хотел, смотришь так загадочно?

— Ага, хотел, — я кивнул.

— Ну так чего молчишь-то? — Эдик выбрался из-за своего стола. — Я на сегодня закончил, пойду покурю. И в столовку загляну, может там еще пирожки с обеда остались. Даша, компанию не составишь?

— Не могу, у меня интервью горит, — Даша помотала головой. — Еще вчера надо было закончить...

— Эх, ладно, — вздохнул Эдик. — Пойду один, мне не привыкать...

Когда дверь за ним захлопнулась, Даша тут же подняла голову.

— Вера Андреевна, а что с его свадьбой-то? — спросила она полушепотом. — Он вроде предложение делал, а потом — молчок.

— Тебе же интервью надо дописывать, егоза! — корректорша строго покачала головой.

— Ну Веееера Андреееевна! — заныла Даша. — Вы же точно знаете, что там случилось, а я просто умру скоро от любопытства!

— Отазала его зазноба, что непонятного-то? — бросив взгляд на дверь, проговорила Вера Андреевна. — Проела половину эдичкиной зарплаты, второй половиной запила, а потом, когда он кольцо ей протянул, сказала, что, нет, мол, Эдик. Я девушка видная и сочная, меня надо холить, лелеять и одевать в красивые вещи. А ты, мол, в многотиражке на шинном работаешь. И никаких перспектив у тебя нету. Зато вот мой другой ухажер работает в торговом тресте. И он каждый раз не гвоздики чахлые таскает на свидания, а розы. И икру красную в баночках. И балычок еще. Так что, прости-прощай, Эдичка, найди кого попроще...

— Ой, бедный Эдик, — ахнула Даша.

— Вот и невеста его так же посчитала, — хихикнул я, разыскивая на клавиатуре печатной машинки неожиданно потерявшуюся букву «К».

— Фу, злой ты, Иван, — фыркнула Даша, но тоже захихикала.

— На самом деле он легко отделался, — сказал я. — А если бы она согласилась? И потом каждый вечер бы клевала его в мозг, что вот, мол, Эдик, если бы я тогда выбрала не тебя, а ИванИваныча, то сейчас бы песцовую шубу носила. А ты на кролика полгода мне заработать не можешь. Как там в песенке? Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло.

— Рула-тэ-рула-тэ-рула-тэ-рула, — пропела Вера Андреевна. — Старая песенка, где ты ее слышал?

— Вчера мужики в пивбаре напомнили, — хмыкнул я, старательно стуча по клавишам. Все-таки, есть у печатных машинок какая-то магия. Набор текста получается гораздо более медленным, чем на компьютере, права на ошибку нет, приходится быть внимательнее. Ну и бить по клавишам приходится со всей дури, иначе буквы получаются блеклые. И если слабо нажимать, то копия через копирку не получается. Зато какое ощущение, ммм... Прямо акт творения на каждом листе. Чувствуешь всеми пальцами рождение шедевра...

У Феликса Борисовича дома была своя печатная машинка. Портативная ГДРовская «Эрика». Именно на ней я и и печатал финальную версию наших статей, когда мы уже вносили все правки и дополнения. Вот и сейчас я стучал по клавишам, а Феликс Борисович в стотысячный раз пересматривал фотокарточки Мишки из закорской психлечебницы. На самом деле, фотки получились совершеннейший отвал башки. Я не ожидал, что будет так круто. То есть, я знал, что Мишка — отличный фотограф. И что он непередаваемо крут, когда снимает обнаженную натуру. Из каждой своей натурщицы делает произведение искусства. Еще он был хорош в уличных зарисовках. С завода у него фотки тоже всегда получались отличные... Блин. Да он просто очень талантливый фотограф. И если я увидел в закорской психушке безнадегу и разруху, то он смотрел совсем на другое. На его фотографиях больница была совсем другой. Наполненной противоречивой красотой изломанных судеб, полных тоски и скрытого смысла взглядов, четкими линиями и резкой графичностью. Не знаю, как ему удалось. Смотреть на фотографии было жутко, но оторваться невозможно.

Теперь нужно было не ударить в грязь лицом, чтобы сопровождающий эти снимки текст был не хуже.

Рождение шедевра, да... Я с усилием клацнул клавишей «К». И точкой. Потом добавил еще две. Прожужжал валик, выпуская готовую страницу. Перечитал.

Ух... Пробирает.

Не слишком ли сильно для журнала «Здоровье»?

Я кашлянул, привлекая внимание Феликса, который все еще раслкдывал и перекладывал на столе глянцевые черно-белые прямоугольники фотокарточек.

— А? — встрепенулся он. — Ну что? Все готово?

— Вроде да, — я медленно кивнул, сложил четыре заполненных печатными буквами листа по порядке и протянул Феликсу. — Надо утром на свежую голову еще раз перечитать. Но сейчас мне все нравится. А вы что скажете?

Феликс протянул руку к листам в моей руке и замер.

— Иван... — прищурился он. — Я верно понимаю, что это тот самый перстень?

— Что вы имеете в виду? — спросил я. А, точно. Я же так и не снял кольцо со своей руки.

— Тот самый, про который вы хотели вспомнить, — Феликс взял листы, положил их к себе на колени, но читать не спешил, продолжал смотреть на меня. — Значит, вспомнить все получилось?

— По большей части да, — я вздохнул. Поморщился, потому что в голову опять влезли обрывки вчерашнего рандеву с бывшим другом и бывшей девушкой. — Во всяком случае, я его нашел. И теперь он снова у меня.

— Это хорошоу, — почти пропел Феликс, подвинул очки ближе к кончику носа и опустил глаза к статье. Водил взглядом по строчкам и продолжал бормотать. — Это очень хорошо, даже очень хорошо...

Он перечитал статью на три раза. Потом разложил листы поверх фотографий. Потом фотографии поверх листов. Движения его были ломаными и суетливыми. На лице — сияющее вдохновение.

— Ну что, Иван, мы с вами хорошо поработали, — наконец он поднял на меня глаза. Снял очки и принялся их протирать. — Даже не так. Мы все очень хорошо поработали. Изумительная статья, и просто потрясающие фотографии. Признаться, я даже в затруднении, какие именно из них выбрать. Пойду немедленно звонить редактору!

Он вскочил и бросился в коридор.

— Феликс Борисович! — я вскочил следом за ним. — Половина первого ночи!

— Ох, да! — он положил трубку обратно на аппарат. — Давай-ка ты укладывайся спать, а я еще раз перечитаю. Уснуть не смогу все равно. А утром позвоню.

Антонина Иосифовна аккуратно сложила бумаги в стопочку и положила на край стола. Мы все напряженно ждали ее вердикта. По ее лицу было сложно определить, нравится ей то, что она читает, или считает это ерундой, чушью и «все фигня, переписывай!» Она молча мечтательно улыбалась и смотрела в пустоту своим прозрачным фейским взглядом. Мы терпеливо ждали.

— А мы с вами молодцы, товарищи, — сказала она и поправила очки. — Замечательные материалы, номер можно отдавать в партком на рецензию. Иван, очень хорошее решение про советы и дружеское плечо, мне понравилось. Даша, интервью на мой вкус суховато, но блиц-вопросы в конце его очень оживили. Эдик... блестяще, как всегда. Пойдет на передовицу. Семен, а фотографии с матча по хоккею есть?

— Михаил обещал занести сегодня после обеда! — с готовностью отозвался наш спортивный корреспондент. — Мы с ним вмесе были на матче.

— Очень хорошо, — Антонина Иосифовна кивнула. — Замечаний больше у меня нет, Иван, ты сегодня хотел уйти пораньше?

— Да, — я кивнул. — Надо проведать одну знакомую. Завези ей фруктов или чего-то такого. Она недавно из больницы выписалась.

— Можешь идти, — редакторша медленно кивнула. Даша, прищурившись, посмотрела на меня. С подозрением. Ну да, конечно. Уже ревнует?

По дороге к бабушке я заскочил в кулинарию и купил четыре корзиночки с желтыми цыплятами к чаю. Понимаю, что она гораздо больше обрадовалась бы бутылочке горячительного, но нет. Плохая идея. Рабочий день еще не закончился, поэтому никакой очереди не было.

Заскочил на подножку уже тронувшегося трамвая и уселся на свободное место. Красота! Буквально через час в этом же трамвае будет не протолкнуться, а сейчас — всего-то десяток скучающих пассажиров покачивается в такт вагону. Напротив меня сидела молодая мамочка с киндером лет трех. Ребенок увлеченно отпечатывал на замерзшем стекле следы своих кулачков. Потом тыкал пальцами, чтобы получилось похоже, будто кто-то ходил по стеклу маленькими ножками. А его мама читала книгу. Я смотрел на нее в профиль и пытался представить, какой кадр из этого сделал бы Мишка. А еще у молодой мамы была такая же мохнатая шапка из чернобурки, как у Анны.

Я почувствовал укол совести. Все-таки, некрасиво получилось с этим моим вымышленным отцом-деятелем культуры. Анна меня больше этим никогда не попрекала, а я не напоминал. Но все равно было неудобно. Воспользовался ее тайной мечтой, и теперь делаю вид, будто так и надо.

Хочется как-то исправить положение. Анна ведь действительно фантастически красива.

Две разрозненных мысли сплелись в общий клубок. Озарение было настолько простым и ярким, что я начал хлопать себя по карманам в поисках мобильника. Молодая мамочка оторвалась от чтения и строго посмотрела на меня. Я виновато улыбнулся и притих. Мишка! Надо попросить Мишку устроить Анне фотосессию. С его талантом он сделает из нее настоящее божество. А потом эти фотографии можно будет отправить на какой-нибудь Мосфильм... Да черт с ним, с Мосфильмом! Я бы такое фото размером со стадион с удовольствием повесил бы у себя на стене.

Я так увлекся, представляя кадры с Анной в разных позах, что чуть было не проехал свою остановку. Перебежал дорогу перед буксующим старым мордатеньким москвичом. Перемахнул через металлическое ограждение. Чуть не уронил коробку с пирожными. Быстро свернул во двор к бабушке. Вроде бы, когда я звонил сегодня, Елизавета Андреевна сказала, что всех выгонит к чертовой матери до обеда еще. Заболивость развели, понимаешь. Знаем мы эту заботу. Она и сама отлично за собой может поухаживать, руки-ноги на месте.

Я надавил на кнопку звонка. За дверью раздались легкие торопливые шаги моей бабушки. Все-таки, в чем-то Елизавета Андреевна и Наталья Ивановна были похожи. Во многом, я бы даже сказал. Возможно, такое вот переселение душ возможно только в том случае, если...

— Привет, — сказала моя бабушка, кутаясь поплотнее в широкий шелковый халат. — Заходи.

— Я принес кое-что к чаю, — улыбнулся я и протянул ей коробочку.

— Ммм, — предсказуемо разочарованно протянула она. А потом вдруг задержала взгляд на моей руке. — Симпатичная какая вещица. Раньше у тебя ее не видела.

— Ах это? — я посмотрел на кольцо. — Отдавал в чистку. Вчера забрал.

— Можно посмотреть? — Елизавета Андреевна требовательно протянула руку. — Люблю такие украшения!

Я стянул перстень с мизинца и положил ей на ладонь. Она щелкнула выключателем, чтобы света в коридоре стало побольше и приблизила мутноватый зеленый камень к глазам.

Ахнула. Покачнулась. Глаза ее закатились, и она рухнула прямо мне на руки, выбив их них коробку с кремовыми корзиночками.

Глава шестая. Ты катись, катись колечко...

Твою ж мать... Удерживая тело бабушки на руках, я шагнул в комнату. Вляпался ботинком в белковый крем упавшего на пол пирожного. Нога заскользила, я больно треснулся плечом об угол, но успел повернуть бабушку так, чтобы она не ударилась. Донес до дивана, уложил. Подсунул под голову вышитую крестиком подушку. Приблизил ухо к лицу.

Дышит. Кажется, просто в обмороке.

Я осторожно похлопал ее по щекам. Никакой реакции.

Что там надо делать? Нашатырь? Водой побрызгать? Вызвать скорую?

Я метнулся в ванную. Открыл шкафчик с лекарствами. Так... Флакончики, коробочки... Как выглядит чертов нашатырь вообще? Блин, такая простая, казалась бы, ситуация, в обморок человек упал. Миллион раз в книгах читал, как впечатлительные барышни падали без чувств на руки своих кавалеров и случайных прохожих. И чтобы вернуть их к реальности, им под нос совали нюхательную соль.

Ну да, очевидно же.

У каждого в кармане всегда с собой есть.

О, вот оно! Нашатырный спирт, аммиак, раствор десять процентов.

Я открутил крышечку, нюхнул.

Закашлялся. Ох ты ж, вот я молодец! Можно подумать, не представлял себе, как он пахнет.

Бросился обратно в комнату. Подсунул открытый пузырек бабушке под нос.

Она вздрогнула, веки ее затрепетали. Попыталась отвернуться от источника жуткого запаха.

Уф.

— Елизавета Андреевна? — тихонько позвал я.

— Кто? — она открыла глаза и с недоумением уставилась на меня.

Она приподнялась на локте и осмотрелась. Потом крепко зажмурилась и тряхнула головой. Снова открыла глаза и посмотрела на меня. Как будто ей пришлось напрягать память, чтобы вспомнить, кто я вообще такой.

— А вы же Иван, верно? — сказала она. — Приглашали меня на свидание и собирались писать обо мне статью, так?

— Ээээ... да, — кивнул я. Что, черт возьми, такое произошло?

Она встала. Возмущенно оттолкнула мою руку, когда я попытался ее поддержать. Покачнулась. Выпрямила спину, и походкой деревянной куклы пошла на кухню. Зашумела вода в кране.

— Ты что ли меня домой привез после вчерашнего? — громко спросила она.

— Да нет, я вообще-то только пришел, — осторожно ответил я. — Пирожные принес к чаю, но вы упали в обморок, и...

— Вот никогда я не любила корзиночки! — она остановилась в дверях кухни. В одной руке стакан воды, другая сжата в кулак. — Надо немедленно это вытереть!

— Давайте я! — сказал я и шагнул в сторону ванной.

— Сиди! — скомандовала она. — Ты гость, еще бы у меня гости пол не мыли! Ох... А это еще что?

Она разжала кулак и принялась разглядывать зажатый в нем перстень. Брови ее зашевелились, накрашенные ресницы удивленно захлопали.

— Это ты что ли принес? — она подняла на меня взгляд. Ее переходы с «вы» на «ты» всегда были штукой внезапной, это я еще с детства помнил. То она вся такая велеречивая аристократка, а то вдруг в одно мгновение перекидывается в трамвайную хамку с очень богатым матерным лексиконом. — Откуда ты его взял? Я его уже больше двадцати лет не видела!

— Наталья Ивановна? — тихо проговорил я. Но она никак не отреагировала.

— Так, подержи пока! — она сунул мне в руку перстень и хлопнула дверью ванной. Там тоже зашумела вода. — Надо сначала свинарник этот убрать, потом поговорим...

Я присел на диван. В некотором обалдении от скорости развивающихся событий. Так она больше не Елизавета Андреевна, получается? Она снова моя бабушка?

Так, спокойно, Жан Михалыч. Выдыхай. Нашатыря, вон, нюхни, чтобы в обморок не грохнуться самым постыдным образом. Как кисейная барышня, затянутая в корсет.

Я поднес к носу флакон с нашатырем. Мозг пронзило острое аммиачное копье. Уф...

— Между прочим, две корзиночки как-то уцелели, — заявила, разгибаясь, бабушка. — Так что чаю нам с тобой есть с чем попить.

Она снова скрылась в ванной, вместе с ведром и тряпкой. Раздался звук унитазного смыва, потом снова зашумела вода, потом что-то забренчало-задребезжало.

Потом все затихо, и моя бабушка снова появилась в комнате. Уже без резиновых перчаток. Уперла руки в бока.

— Еще и новый год же сегодня! — внезапно спохватилась она. — А время сколько?

— Без двадцати шесть, — сказал я, глянув на настенные часы.

— В магазин еще успею сбегать, значит! — она бросилась к двери в спальню. — Иван, вы же мне поможете с сумками?

— Наталья Ивановна, — я поднялся и ухватил бабушку за руку. Надо было остановить этот очнувшийся электровеник. — Сегодня восьмое января уже.

— Как восьмое?! — она замерла. — Вы меня разыгрываете, молодой человек? Вчера же еще было...

Плечи ее поникли. Как будто из нее резко выдернули стержень, на котором все держалось. Она медленно побрела обратно к дивану, опираясь на мою руку.

— Эх, говорил же мне Мишка, что надо пить бросать... — вздохнула она. — Новый год проспала, это же надо!

— Наталья Ивановна, мы про кольцо говорили, — напомнил я и снова показал ей перстень.

— Ах да, мое кольцо... — она рассеянно взяла перстень у меня из рук и приблизила к глазам. — Где вы его нашли?

— А оно точно ваше? — с сомнением спросил я. — Может просто похожее...

— Эх, молодой человек! — усмехнулась бабушка. — На память я пока что не жалуюсь... Почти... Мне этот гарнитур один поклонник подарил, когда я совсем еще девчонкой была и в школьной самодеятельности участвовала. Пела и плясала. Колечко и сережки. С такими же изумрудами.

А ведь верно! Я вспомнил, где я видел точно такие же камни и черненое серебро. Не на перстне, нет, перстень этот я впервые в жизни увидел, когда он и папки выпал. Такие же камни были на серьгах в ушах бабушки. Когда она лежала в гробу.

— Но ведь могло быть и несколько таких гарнитуров, да? — спросил я.

— Могло, — кивнула бабушка. — Но это кольцо точно мое. Вот, видишь у него на ободке две глубоких царапины? Это я им зацепила край кастрюли. Палец тогда рассадила, кровищей ковер залила. А серьги у меня до сих пор.

Она встала, подошла к шкафчику и открыла его полированную дверцу. Достала зеленую бархатную коробочку. Да, точно такие же... Черненое серебро и изумруды с мутными пятнами дефектов внутри. И пустующее гнездо от кольца.

Бабушка грустно улыбнулась и вставила в него перстень.

— Давно его здесь не было... — сказала она.

— А как он пропал? — спросил я. — И когда?

— Да его Мишка стащил, — она махнула рукой. — Перед самым своим выпускным. Любовь у него была зеленоглазая, видишь ли. Только он не сказал, кто. Женился-то потом не на ней совсем!

Интересное дело... Мишка — это ведь Михаил, ее сын. Мой отец. Ну, то есть, отец Жана, конечно. Получается, это он подарил кольцо жене Прохора. А она потом мне, в смысле, Ивану. Которому почему-то было важно его заполучить и привезти в Новокиневск. Только что за дело до этой цацки самому Прохору? Который, когда его увидел, устроил прилюдную сцену... Как-то так же вроде события развивались? Теперь дело за малым — нужно встретиться со своим отцом и вызвать его на откровенность. Ха. Ну да, левый какой-то парень интересуется историей, как перед самым выпускным семейный мужик стащил у своей матери кольцо, чтобы подарить его девушке. Плевое дело. Как два пальца об асфальт...

Я блаженно потянулся. Все-таки, просыпаться без будильника — это отдельное удовольствие, по-настоящему ценить которое начинаешь, только когда у тебя фиксированный рабочий день. А сегодня у меня выходной. Суббота. Можно еще немного понежиться под одеялом, потом неспешно сварить себе кофе. В алюминиевой турке, которую я как раз пару дней назад купил на блошином рынке. Вместе со старенькой ручной кофемолкой. Сейчас я насыплю туда ароматных зерен, минут десять покручу ручку. Потом вытряхну коричневый неоднородный порошок в турку. Щепотку соли, ложечку сахара, чтобы вкус раскрылся получше. Залить холодной водой, ммм...

Мысли об этом таинстве захватили меня так, что я уже почти вдохнул запах свежесваренного кофе. Пришлось выбираться из-под одеяла и претворять этот отличный план в жизнь. Я крутил ручку и слушал, как на кухне не то переругиваются, не то просто обмениваются утренними любезностями две моих соседки. Запахло подгоревшей манной кашей.

Я сидел на своей кровати в одних трусах и крутил ручку. Все-таки, хорошая была идея — создать себе некоторую автономность. И не готовить завтрак вместе со всеми на кухне. И повезло очень, когда я ухватил с прилавка невзрачный пакетик с надписью «кофе жареный в зернах» ленинградского пищевого комбината. Где там были собраны и зажарены эти зерна — неведомо. Да и неважно. В любом случае, это лучше, чем кофейный напиток «Золотой колос», «Ячменный», «Цикорий», не говоря уж про дефицитный индийский растворимый кофе в жестяной банке. Иногда в магазинах мерцал еще молотый кофе, если удастся отловить, надо будет попробовать, что за зверь. А этот кофе... Я выдвинул ящичек кофемолки и понюхал. Этот неплох, хоть и первого сорта. Хотя, возможно, мне сейчас любой натуральный кофе покажется божественным нектаром, после той бурды, которую здесь подают в кафе под этим названием.

Я воткнул вилку своей примитивной плитки в розетку. Узор из спирали тут же начал наливаться красным. Поставил турку и навис над ней. Плита у меня совершенно термоядерная, чуть ли не мощнее газовой. Значит отворачиваться ни в коем случае нельзя. Иначе мой вожделенный кофе выплеснется и превратится из божественного утреннего нектара в бурую жижу. Еще и закоротить тут может все нафиг.

Я дождался, когда шапка пены поднялась до края, снял турку с плиты и поставил на ее место сковородку. Отколол от желтоватого бруска сливочного масла кусочек, бросил в середину. Оно зашипело и растеклось желтоватой лужицей. Теперь яйца. Три штуки.

Белок моментально запузырился и побелел.

Посолить. Теперь щепотка черного перца.

От запаха свежей яичницы в животе заурчало. Я выключил плиту и накрыл сковороду эмалированной крышкой от какой-то левой кастрюли. По размеру она подходила не очень точно, но с задачей, в целом, справлялась. И пока яичница доходит, убрал замерзшее масло обратно, в остроумно устроенный сезонный холодильник — ящик за форточкой.

Придвинул к своему дивану обшарпанную табуретку, которая у меня играла роль выходного столика. Перелил кофе из турки в чашку в красный горошек... Точно такую же, как и в «Петушке». Отломал кусок белого батона. Может, рано я масло убрал? Бутер можно было бы соорудить... Я покрутил в голове еще немного эту мысль, потом представил, как я мучительно снимаю стружку с окаменевшего на морозе бруска масла, как оно крошится и падает вместе с крошками на стол, на пол и на кровать. И махнул рукой. И так нормально. Разве что можно плеснуть в кофе ложечку коньяка. Феликс мне как раз презентовал одну бутылочку. Еще на новоселье. Как он там сказал? «В каждом уважающем себя доме должен быть хороший коньяк!»

Доев остатки яичницы, я посмотрел на часы. Половина десятого. Отлично. До двух часов у меня еще куча времени. До летной школы, рядом с которой живет Настя, добираться минут двадцать, в худшем случае полчаса.

Так что теперь можно...

Все еще было немного странно от информационной пустоты. Почти ко всему привык здесь, в Советском Союзе, кроме дозы информационного наркотика субботним утром. В будни все было проще. Я вставал, и, почти не просыпаясь, добирался до работы и включал селектор. И какой-никакой информационный поток в мои уши вливался. А в выходные взять ее было неоткуда. Я уперся взглядом в пустующую радиорозетку.

Вот что, надо бы дойти до блошиного рынка и обзавестись радиоприемником. Чтобы что-то там бормотал. Рассказывал про победы и достижения советского народа и про ужасные будни загнивающего запада. Потому что бежать за газетой перед завтраком мне было откровенно лень.

Настя жила в свечке, украшенной огромным мозаичным панно. «Смело идем к победе коммунизма!» — гласили буквы. На переднем плане парень с твердым подбородком и светлыми непослушными вихрами. Рубаха с закатанным рукавом, рука сжата в кулак. И девушка в косынке и красном, под цвет флагов, развевающемся платье. Парня будто с меня писали, конечно. Эта мозаика не сохранилась. В антисоветском угаре ее содрали с дома и налепили какую-то рекламу.

— Привет! — сказал я и протянул Насте одинокую белую розочку. В цветочный на Ленинском, тут неподалеку, как раз завезли розы, а народ еще не расчухал, так что очередь выстроиться не успела. Покупать целый букет я счел во-первых расточительным, а во-вторых — не очень вроде как уместным. Формально никаким свиданием это не было ведь. Во всяком случае, для меня. Тащить что-то к чаю, когда тебя приглашают на фирменный пирог — тоже глупая затея. А одна розочка — в самый раз. Трогательно и мило. И знак внимания, и ни к чему не обязывает.

— Привет! — скованно ответила она и поправила платье. Выглядела она... ммм... странно. Во-первых, платье было дурацкое. Старомодное такое, из жесткого искусственного шелка пестрой фиолетово-коричневой расцветки. Без намека на декольте, зато с дурацким бантом на шее. В такие платья одеваются на все праздники тетеньки под пятьдесят. Волосы были завиты крупными волнами. И, судя по тому, что лежали они монолитной глыбой, были залиты целым флаконом лака для волос. Вон того, который как раз стоит в коридоре на полочке рядом с зеркалом у нее за спиной. «Прелесть люкс». И в довершение образа, она была в туфлях на каблуках. И стояла на них не сказать, чтобы очень уверенно.

— Ой, разве уже два часа? — жеманно удивилась она. — А я даже не успела нормально одеться к твоему приходу, так и хожу в домашнем...

Обнять и плакать! Я еле сдержался, чтобы не засмеяться. И даже не потому что она выглядела смешной. Просто над самой ситуацией. Я слышал подобное какое-то невероятное количество раз. И именно от девушек при полном марафете. Явно ведь, с утра его наводила. И еще ночь на бигудях спала металлических. Ну или термобигуди с утра в кастрюле кипятила, помню, у мамы такие были.

Найти бы того человека, который вбил в хорошенькие головки юных барышень эту вот шаблонную фразу и стукнуть чем-нибудь тяжелым. По голове.

Да, отличная мысль, встретить мужчину на пороге, притворно ахнув, что одеться не успела. Только нужно и не одеваться. Взмахнуть полой распахнутого халатика, сверкнуть голым соском. Или впустить и скрыться за дверью спальни, вильнув тугой попой в коротеньких домашних шортах. И тогда он весь твой. Мыслей у него останется ровно одна. Да и та не в голове. Такое лукавство я люблю и уважаю, даже если оно дальнейшего развития не получает. А вот когда девушка в полном доспехе из вечернего платья, прически, тонны штукатурки и шпилек делает вид, что только с постели встала... Ну, такое... Впрочем, я забываюсь. Это же все-таки советская девушка. И если она приглашает домой на чай, то это может означать только то, что она пригласила меня на чай. И уже одно это для нее невероятно смелый поступок. Потому что мало ли, кто что подумает...

— Проходи, вот тут тапочки, — она снова одернула платье и неловко переступила ногами на высоких каблуках.

Стол в комнате уже был накрыт. В центре — круглый пирог, посыпанный сверху тертым шоколадом. Две фарфоровых чашки с блюдцами. Хрустальная вазочка с шоколадными конфетами.

— Настя, а разве тебе можно ходить на каблуках? — спросил я, усаживаясь на один из стульев и оглядывая комнату. Югославская стенка, телевизор с двурогой антенной, зеленые обои в крупных ромбах, люстра с множеством прозрачных висюлек. Диван-книжка, обязательный ковер на стене, тяжелые шторы на металлическом карнизе. Все, как у людей.

— Я так привыкла, — она принужденно пожала плечиком и тоже села. И с явным облегчением убрала ноги под стол.

С одной стороны, очень хотелось сейчас перехватить инициативу, глупо пошутить, рассказать байку, заставить ее рассмеяться. С другой... А почему бы не поиграть по ее правилам? У нее ведь явно в голове есть какой-то сценарий нашего свидания. Попробую для разнообразия подыграть девушке...

Глава седьмая. Не открывайте дверь незнакомцам

«Просто представь, что тебе десять, ты учишься в школе и пришел в гости к однокласснице», — сказал я сам себе, когда Настя перешла к очередному номеру ее программы — рецепту этого ее фирменного пирога.

— Это наш секретный семейный рецепт, — с воодушевлением рассказывала Настя. — У моей мамы его все соседки пытаются выведать, но она хранит тайну, как партизан!

— Очень вкусно, — я потянулся за вторым куском. — А название у этого тортика есть?

— «Три богатыря», — шепотом сказала девушка.

— Ммм... Теперь мне тоже хочется узнать этот секрет, — я подмигнул. На самом деле, вкус был очень знакомый. С детства, можно сказать. Мама пекла примерно такой по праздникам. Три коржа, один с маком, второй с орехами, третий с изюмом. И пропитано это все доброе сметаной, взбитой с сахаром. Только называлось это в ее блокноте с рецептами «Сказка». И секретный его рецепт я, конечно же, знал. Когда мне было четырнадцать, решил сделать родителям сюрприз, залез в этот самый ценный мамин блокнот и воспроизвел, как умел. Получилось не так красиво и ровно, как у мамы, и сметана категорически не хотела превращаться в нежный густой крем, но в целом, в целом... Я подумал пару секунд и рассказал эту историю. С небольшими купюрами. Не уточняя, что секретный рецепт моей мамы один в один повторял этот вот домашний торт, которым Настя так гордилась.

— А может музыку поставим? — встрепенулась Настя, когда тема кулинарии себя исчерпала. — У меня есть много пластинок!

— Отличная идея! — с энтузиазмом согласился я. Настя завозилась, перед тем, как встать, под столом что-то стукнуло. Я мысленно усмехнулся. Ну да, туфли. Те самые, к которым она привыкла, как в домашним тапочкам и скинула их с ног, как только села за стол. Благо, скатерть длинная, почти до пола. И вот сейчас торопливо пытается сунуть ноги обратно в жесткие лодочки. Когда она встала, по лицу пробежала болезненная гримаска. Похоже, ну очень неудобные туфли!

Она открыла полированную крышку старенькой радиолы «Кантата» и достала пластинку из конверта. Ансамбль «Баккара», Испания. Судя по тому, что пластинка лежала на полочке, подготовлена тоже была заранее.

Девушка осторожно подула на пластинку, сдувая с нее невидимую пыль, и склонилась над музыкальным агрегатом. Раздалось шуршание, потом нежный женский голос:

— Ooh here comes that man again

Something in the way he moves

makes me sorry i’m a lady...

Настя села обратно на стул. На лице — испуганное ожидание. Наверное, по сценарию, я должен сейчас пригласить ее танцевать. А потом — распускать руки. На что она, как порядочная девушка, должна, конечно же, отреагировать возмущенно... Нет, мне вообще не нравится такое развитие событий! Настя была миленькая, я и правда с удовольствием бы распустил руки. Сначала, правда, заставил бы ее снять эти дурацкие туфли под тем предлогом, что у нее травма лодыжки, а врачи категорически запрещают как минимум месяц носить неудобную обувь. Потом я бы усадил ее на диван и сделал ей массаж ног... И болтал бы при этом, не затыкаясь. Рассказал бы про свою работу, про нашего смешного и нелепого, но очень доброго и работящего Семена, про то, как мы всей редакцией писали фельетон про знаменитого буяна из цеха вулканизации Брыкина. Надо было написать так, чтобы и партком с профкомом были довольны, мол, жестко мы его приложили, поделом ему, дебоширу. И чтобы сам здоровяк Бричкин, реальный такой здоровяк, два метра ростом, косая сажень в плечах и кулаки размером с мою голову, не обиделся и не пришел к нам в редакцию предъявлять претензии.

Потом она бы расслабилась и перестала выглядеть, как деревянная кукла.

А потом...

Но делать всего этого я, конечно же, не стал.

— Настя, кстати, хотел спросить, а Нонна же в бухгалтерии работает? — спросил я, подавшись вперед и подперев подбородок кулаком.

— Нонна? — переспросила девушка и густо покраснела. Настолько густо, что даже через сантиметровый слой тонального крема стало заметно. — Крымова?

— Наверное, — я пожал плечами. — Или у нас на заводе несколько женщин с таким именем?

— Я только одну знаю... — пробормотала Настя. — А почему ты спрашиваешь?

— Понимаешь, я в нашей многотиражке решил сделать рубрику, посвященную личной жизни, — начал я. — В ней мы будем публиковать письма с историями и семейные советы. И до меня доходили слухи, что Нонна неофициально занимается чем-то очень похожим. Она же сваха, верно?

— Нет... Не знаю... Это все какие-то сплетни... — Настя начала заикаться.

— Настя, я никому не расскажу, честно! — я снова подался вперед и заглянул ей в глаза. — Наукой доказано, что у лучших работников все в порядке с семье и личной жизнью! Значит наша задача — улучшить личную жизнь тем, у кого она не устроена. Понимаешь?

Настя прикусила губу и с сомнением посмотрела на меня. Ну давай же, милая, выкини уже из головы этот свой жуткий сценарий идеального свидания, и давай просто поболтаем! Как приятели и коллеги.

— Ну... — замялась девушка и опустила глаза. — Я тоже про Нонну только по слухам знаю... Если я расскажу, это не будет сплетнями?

— Когда рассказываешь что-то корреспонденту газеты, это не сплетни, а предоставление информации! — глубокомысленно изрек я.

— В общем... К ней приходят, когда хотят замуж, — медленно и с трудом проговорила Настя. — Сначала она все выспрашивает, а потом просит подождать. И через неделю или две называет два или три имени. И дает советы, что нужно делать, чтобы эти мужчины обратили внимание...

— Она только с завода мужчин подбирает? — спросил я. — Или у нее ассортимент побогаче?

— Только с завода, — кивнула Настя. — Ой, нет! Маринке из планового отдела достался инженер из НИИГиПро... Значит не только с завода. А еще говорят, что у нее настоящий дар, и она никогда не ошибается. И будто мысли читает, как Джуна или Вольф Мессинг.

Я вышел от Насти, когда еще только начало темнеть. Поблагодарил за вкусный тайный торт и занимательную беседу, потом сослался на срочные дела и ушел. Никаких дел у меня, разумеется, не было. Просто не хотелось каким-то образом форсировать события. Девушка симпатичная, найдет себе нормального парня.

Хотя выглядела она как будто разочарованной, конечно.

Я сбежал по лестнице, вышел из подъезда, поежился на холодном ветру. Поднял воротник повыше. И зашагал в сторону центра. Можно было заскочить в «Петушок», а можно навестить Феликса Борисовича и узнать, как прошел его разговор с редактором «Здоровья». А еще можно было две эти вещи совместить...

Я оглянулся на дом Насти, из которого только что вышел. Нашел ее окна. Увидел, что она на меня смотрит. Помахал рукой. И пошел дальше.

Как она там сказала? Нонна выдает несколько вариантов. Значит, кроме меня у нее в запасе есть какой-то другой кандидат в мужья. Для старой девы она слишком хорошенькая. Особенно когда не наряжается в мамино вечернее платье и не уродует нежную мордашку жутким макияжем.

Почему-то чувствовал себя немного виноватым. Ну как же, не оправдал возложенных надежд и оказанного доверия. Она совершила дерзкий поступок и пригласила меня к себе домой, а я? А я взялся раскручивать ее на информацию о легендарной заводской свахе Нонне. Чем окончательно ее смутил и расстроил. Кажется.

Может, зайти в гастроном, купить бутылку вина и вернуться? Сказать, что не смог уйти, что душа моя в смятенье чувств. Верни на проигрыватель «Баккару», хочу пригласить тебя на танец и выпить с тобой по бокалу вина...

Фу. Нет, ну нафиг.

Я нагнул голову, прикрывая лицо от ветра, и ускорил шаг.

Ни к Феликсу, ни в «Петушок» я не пошел. Пока дошел до Ленинского проспекта, продрог на ветру, как цуцик, не задумываясь заскочил в здоровенный магазин «Книги». Первым желанием было обнять батарею, но я героически его подавил и пошел бродить между прилавками и делать вид, что изучаю ассортимент. Надолго задержался только у отдела с канцтоварами. Купил пару школьных тетрадок в клеточку и блокнот на кольцах. И авторучку.

Перешел в раздел художественной литературы. Бездумно скользил по корешкам с незнакомыми фамилиями. Взял томик в синем переплете, полистал. Вернул на место. Взял другой.

Прелесть книжного была в том, что здесь можно было провести продолжительное время, и никто из продавцов не станет напрягаться и требовать, чтобы ты покинул помещение. Кроме меня здесь было еще с десяток таких же замерзших прохожих, которых явно не произведения классиков и писателей соцреализма интересовали. А купить здесь что-то другое было нереально.

Я медленно обошел весь магазин и вернулся к канцтоварам. Задержался у стенда с открытками. Задержал взгляд на глянцевом прямоугольнике с вставшим на задние лапы медведем. Хм, а ведь, помнится, я такие именно карточки коллекционировал. Каждая открытка стоила три копейки. И в соседнем книжном ассортимент их периодически обновлялся. К шестому классу у меня уже была толстенькая такая пачка художественных фотографий животных. Но медведя вот такого среди них не помню...

— Можно вот эту открытку, пожалуйста. — сказал я, положив на блюдце трехкопеечную монету. — С медведем.

Продавщица с непроницаемым лицом достала из витрины сурового мишку и положила передо мной.

— У меня их младший брат коллекционирует, — объяснил я, хотя меня никто не спрашивал. — А такого медведя у него точно нет.

— Повезло вашему брату, — покивала продавщица. — Такой мишка только один был.

И улыбнулась. Я уже так привык к суровости местных продавщиц, что меня это ужасно обрадовало. Как двойная радуга, практически.

Из магазина я выскочил окрыленный и со всей возможной скоростью помчал к автобусной остановке. К черту бездельников из «Петушка», не убегут. У меня в голове замерцала идея, и теперь надо было поработать над ее воплощением.

Мысль о том, что меня, в смысле, десятилетнего Жана, сейчас может как раз не быть дома, потому что я отправился навестить бабушку, пришла мне в голову уже во дворе. В ярком свете лампы-солнца план вообще начал казаться каким-то... гм... недоработанным. Цель была довольно простая — мне нужно было пообщаться с Михаилом, отцом Жана. Можно было поступить прямо — зайти к ним в гости под предлогом интереса к состоянию Натальи Ивановны. Но тогда там будет моя мама, а это значит, что раскрутить отца на старую историю про перстень и выпускной будет совершенно нереально. Нужно было встретиться с отцом с глазу на глаз. И чтобы это устроить, я собирался привлечь... самого себя.

«Может, позвать Жана в кафе-мороженое? — подумал я, пересекая двор. Вроде бы, среди пацанов, гонящих на катке в импровизированный хоккей без коньков, меня не было. Во всяком случае, знакомого пальто в рубчик там не мелькало. Блин, неужели правда у бабушки? Или сидит дома, все еще наказанный за самовольный побег с уроков в тот раз? Или может уже какую новую проделку устроил?

Я приостановился и усмехнулся. Интересненькое же дельце я собираюсь устроить. Подкараулить пацана, угостить его мороженкой, подарить открыточку... Как раз сделать то самое, от чего все родители своих детей предостерегают. «Не разговаривайте с незнакомыми дядями и не берите у них конфетки!»

Или в восемьдесят первом так еще не делали, и все было в точности наоборот?

Никаких убийц и педофилов, и истории про незнакомых дядь на улице встречались в основном в какой-нибудь «Пионерской правде», когда там про детей-актеров писали. Мол, шла девочка по улице в музыкальную школу, тут ее заметил помреж или, еще того круче, сам режиссер будущего фильма, понял, что вот же она, его главная героиня. И подошел с вопросом «Девочка, хочешь сниматься в кино?»

И никакого двойного подтекста этот вопрос не нес. Девочка действительно становилась звездой экранов на зависть друзьям и подружкам.

Так что незнакомые собеседники на улице воспринимались не как источник опасности, а как новые возможности. Это дверь незнакомцам открывать было нельзя. Потому что, в отличие от маньяков и педофилов, воры и грабители в общественном сознании вполне существовали.

Я зашел в подъезд и остановился возле лифта. Занес палец над кнопкой и замер.

А, нет, стоп... Я же сразу после Нового года заболел. Провалялся все каникула дома, чему был жутко расстроен. Но отец скрасил мне этот больничный тем, что вместо меня сходил в детскую библиотеку и приволок оттуда целый ворох детской фантастики. Помню, что я на него насел потом с требованием рассказать, как ему удалось найти на абонементе столько интересных книжек. Потому что сам я, как ни пытался разглядывать полки, никак не мог найти там чего-то хотя бы близко похожего. Одни только повести о пионерах и их подвигах. Пару названий книжек, которые я читал в те каникулы, я даже сейчас помнил. «Гум-Гам» Велтистова и «Обыкновенная Мемба», про другую планету, которую населяли люди с серебряной кожей. А вот кто написал, не запомнил.

Хм. Получается, что караулить во двое бесполезно. Значит, придется зайти в гости. Ну, такой вот я наглый и навязчивый тип, что поделаешь...

Лифт распахнул двери, я вышел. Ноги автоматически понесли меня по знакомому маршруту. Звонок запиликал, я мысленно проговорил заготовленную фразу и набрал в грудь воздуха.

— Кто там? — раздался из-за двери хриплый голос чуть громче шепота.

— Жан? — спросил я. — Это Иван, помнишь, я приходил насчет Натальи Ивановны. Родители дома?

— Они в гости ушли, — просипел Жан из-за двери.

— Ой, как жалко! — притворно огорчился я. — А с тобой поговорить можно?

— Мама не разрешает мне открывать дверь, когда я дома один, — почти уверенно сказал Жан. Надо же, у него приступ послушания? Хотя ладно, это похвально, на самом деле.

— Ты молодец, — серьезно сказал я. — Приоткрой на цепочке, у меня кое-что есть для тебя.

Некоторое время Жан молчал. Видимо, обдумывал допустимость моего предложения в свете маминых запретов. Потом раздалось бряцанье и клацанье. Дверь приоткрылась В щели показалась мое десятилетнее лицо. Шея замотана шерстяным шарфом, на ногах — толстые вязаные носки.

— Чего вам? — сипло спросил Жан. Взгляд суровый и твердый.

— Вот, держи, — я сунул ему в руку открытку с медведем. — Был сегодня в книжном, почему-то подумал, что тебе должно понравиться.

Жан взял открытку и посмотрел. Сначала с недоумением. Потом бросил на меня недоверчивый взгляд. Потом глаза его сверкнули неподдельной радостью.

— Только дверь я вам все равно не открою, — строго сказал он.

— И не надо, пацан, — усмехнулся я. — Зайду, когда родители будут дома. Выздоравливай!

— А откуда вы узнали, что я коллекционирую животных? — спросил Жан, когда я уже развернулся, чтобы уйти.

— Догадался, — хмыкнул я. — Когда в твоем возрасте был, я сам такие собирал. Все марки, а я открытки с животными.

Я вышел на улицу. Можно было убедить Жана меня впустить, конечно. Но зачем подставлять ребенка? Кроме того, он болеет, болтать ему вредно...

Получается, что вечер у меня все еще свободен. Время детское, всего-то половина седьмого.

И тут меня как громом поразило. Так старательно изгонял из головы мысли про Прохора, Игоря и все, что с ними связано, что совершенно забыл про Аню. Которая пропала уже несколько дней назад, и неизвестно, нашлась ли. И чтобы узнать это, мне нужно всего лишь зайти в соседний подъезд и подняться на девятый этаж.

Я слушал гудение лифта и чувствовал, как по моей спине пробегает знакомый холодок, а в коленях ощущается некоторая... эээ... желеобразность. Ничего не мог с собой поделать, путь к квартире Аллы Метельевой каждый раз вызывал подобные спецэффекты.

Глава восьмая. Средство от одиночества

Дверь распахнулась почти сразу же, как я надавил на звонок, но когда Алла меня опознала, то тут же попыталась ее закрыть обратно. Ну нет, дорогуша! Ты вовсе не пацан дести лет, которому навыки «слушаться родителей, они не всегда фигню советуют» в жизни еще пригодится. Я успел подставить ногу.

— Чего тебе надо?! — прошипела Алла. Не изменилась она ни капельки, разумеется. Все такое же существо неопределенной половой принадлежности с тумбочкообразной фигурой. — Проваливай давай!

— Позовите Аню, — я удерживал дверь ногой и обеими руками в приоткрытом состоянии, а Алла с другой стороны, навалившись на нее всем телом, пыталась ее закрыть. — Вы же знаете, что я не уйду никуда!

Какое-то время Алла молча пыхтела, сосредоточенно пытаясь вытолкнуть своей ногой мою ногу. Я дверь не толкал, просто удерживал позиции, так сказать. Мне все-таки с ней поговорить нужно, и очень желательно, чтобы в разговоре присутствовал элемент доверия. А если я сейчас шибану ее дверью так, что она отлетит к противоположной стене коридора, а потом на ее лице еще неделю будет цвести фингал всеми цветами радуги, то вряд ли это придаст началу разговора нужную тональность.

Так что Алла пыхтела, я ждал.

И так минуты полторы.

Наконец, она сдалась. Опустила руки, отступила на шаг. Я приоткрыл дверь и протиснулся в прихожую.

— Тапки надень, — буркнула Алла, повернулась ко мне спиной и потопала на кухню.

— Алла, вы понимаете, что как-то страшно непоследовательны, — сказал я, переобуваясь в войлочные домашние тапочки. — Вы же сами мне сказали, что Аня пропала, ее украли и все такое. Мне казалось, что это нормально, если я зайду узнать, что случилось.

— Побеспокоился он, глядите на него, — глаза Аллы зло сверкнули. — Она, считай, неделю назад пропала, а ты только сейчас пришел.

Обеспокоенной она не выглядела. Взяла с плиты эмалированный чайник, заглянула под крышку. Выплеснула остатки кипяченой воды в стеклянный кувшин, выкрутила барашек с синенькой пимпочкой, сунула чайник под струю воды. Поставила, взяла с блюдца рядом с плитой коробок спичек.

— Чай будешь пить? — спросила она, пока я наблюдал за ее размеренными движениями. Кухонный танец, практически. Отрепетированная множеством повторений симфония. Каждый такт выверен и исполнен без единой фальшивой ноты...

— Чай будешь, говорю?! — уже погромче спросила Алла.

— А? — встрепенулся я. — С удовольствием.

Она не выглядела особенно расстроенной или обеспокоенной. Обычно люди, которые волнуются за близких, ведут себя немного иначе. Алла же была... как всегда. Сварливая, неприветливая, выражение лица — будто у нее под носом говном намазано.

— Я правильно понимаю, что Аня так и не вернулась? — уточнил я.

— Не вернулась, — буркнула Алла.

— А вы в милицию обращались уже? — спросил я.

Алла посмотрела на меня с таким видом, что мне даже на секунду стыдно стало. Как я мог задать этот тупейший в мире вопрос вообще?!

— Она как-то дала понять, что с ней все нормально? — спросил я.

— Ничего она не давала, — Алла села на табуретку напротив меня. Вода в чайнике зашумела. — Как ушла в тот раз, так и не появлялась больше.

— Вы как-то удивительно спокойны для человека, у которого близкий человек пропал, — хмыкнул я.

— Знаешь что, умник... — Алла зло прищурилась. — Ты что-то тоже не расшибаешься в лепешку, как я посмотрю. Тебе надо, ты и ищи. А я уже устала от этого вашего мельтешения.

Я промолчал. Она была права, кстати. Я и правда не разбежался спасать свою московскую подругу и соратницу. Я и сейчас-то зашел, потому что случайно рядом оказался по совершенно другому делу.

— Молчишь, да? — Алла подалась вперед. — Да до того как вы с Анькой нагрянули, у меня все было спокойно! А мне и нужно, чтобы было спокойно. И все эти ваши шуры-муры непонятные мне тут вообще ни к чему. Так что исчезла Анька, да и черт с ней.

— А вы не думаете, что ее похитили те же, кто и разгром у вас устроил? — спросил я. — И что это на самом деле ваши дела, а вовсе не ее?

— Что-то до вашего появления никаких таких дел не было, — кривя губы, проговорила Алла. Лицо ее и так не было образцом привлекательности, а с такой вот гримасой и вовсе стало уродливым.

— Ладно, выяснять сейчас, кто и в чем виноват, это какое-то тупое дело, — я вздохнул и махнул рукой. — Но может вы хотя бы приблизительно представляете, кто ее похитил? Или куда она могла пойти?

— Я же уже сказала! — прошипела Алла. — Эти все дела — ваши! Я понятия о них не имела. Я и так хожу под статьей, каждый день рискую, что вместо покупателя придет переодетый милиционер. И отправлюсь я тогда в места не столь отдаленные... А Анька — она не понимала. Вот и лезла все время, куда не просят.

— И все-таки... — мягко сказал я. — Если бы она убегала, то куда бы пошла?

— Да не знаю я! — заорала Алла. — Это же ты с ней с Москвы дружишь! Чего у меня-то спрашиваешь?

— Потому что спросить больше не у кого, — я развел руками. — Мне очень стыдно, что я сразу не прибежал. Да и вообще закрутился и забыл. А ведь Аня может быть в смертельной опасности.

— Спохватился, — буркнула опять Алла.

— Лучше поздно, чем никогда, — я пожал плечами. — Но если вы мне помочь вообще никак не хотите, то я пойду, пожалуй, в милицию. Заявлю о пропаже человека, расскажу все обстоятельства...

Я встал и даже сделал шаг к двери. Лицо Аллы побледнело, губы задрожали.

Должна не выдержать в какой-то момент.

Ну или я действительно пойду сейчас в райотдел милиции, он тут недалеко, я туда ходил за документами в стол находок. Накатаю заяву о пропаже Ани. В конце концов, это явно их работа, а вовсе не моя. Моя — статьи в газете писать.

Алла не выдержала, когда я уже почти дошел до двери. Бросилась за мной, схватила за руку.

— Нет, стой, — она с шипением выдохнула и поджала губы. — Чай не допил еще!

Я сговорчиво вернулся на кухню и сел на свое место. Алла молча налила поставила на стол две чашки, плеснула в каждую немного заварки из маленького чайника, потом разбавила ее кипятком. Плюхнула на стол открытую пачку печенья «Юбилейное».

Села. Сложила руки на столе.

— Ну вот чего ты от меня хочешь? — вздохнула она. — Пристал, как репей...

— Где искать Аню? — спросил я. — Если бы она сама сбежала, то куда бы пошла?

— В Закорск могла поехать к родителям, — буркнула Алла. — Адрес напишу тебе сейчас. Только если ее нет, ты их особо не тревожь. Аня — дурища с ветром в голове, а они у нас старенькие уже, им волноваться нельзя. У отца два инфаркта уже было.

— Ладно, — опять же сговорчиво кивнул я. — А еще? Вы точно не знаете, кто ей позвонил?

— Нет, — Алла помотала головой. — Ей постоянно кто-то названивает, как она вернулась. По межгороду несколько раз звонили. Телефон из коридора в комнату к себе забирала все время и секретничала. И парни еще постоянно. То один, вертлявый такой, пижон в клетчатом пиджаке, то второй... — она взяла свою чашку с чаем и сделала глоток. — Второй не показывался, не надо на меня глазами зыркать вот так. Слышала только, что голос мужской.

— И вы ее совсем не искали? — спросил я. И сразу пожалел, что спросил. Глупый вопрос какой-то от человека, который тоже забил на пропавшую внезапно подругу.

— Ты из меня тут чудовище не лепи, — сказала Алла уже совсем другим тоном. — Я ей и так помогаю, сколько могу. Жить к себе пустила, на работу помогла устроиться. Одеваю-обуваю, будто должна. И ни одного спасибо от Аньки ни разу не услышала. Одно только фырканье и упреки. Она, значит, королевишна, а я — позор семьи. И что-то ей не позорно при этом колбаску каждое утро на хлебушек класть и джинсы американские на попу натягивать. Так что, если найдешь Аньку, передай ей, пусть ищет другое жилье. Надоела она мне, сил нет. И это... знаешь еще что... Ты же все равно поедешь в Закорск, так ведь?

— Думаю, да, — задумчиво сказал я и кивнул. — Завтра выходной, вот и съезжу.

— Тогда я родителям посылочку собру, раз такая оказия! — Алла вскочила, торопливо утопала из кухни и принялась чем-то шуршать.

Я вышел из подъезда, поднял воротник и направился к остановке. По дороге оглянулся и нашел в бесконечном множестве светящихся окон бывшее свое. Желтые шторы подсвечены только с одного угла — у маленького меня над тахтой светилось маленькое бра. Окна кухни и второй комнаты были темными. Значит маленький я лежу, закутавшись в одеяло, и читаю книжку. А когда придут родители, скорее всего буду спать, уткнувшись в страницы. Мама на цыпочках подойдет к кровати, вытащить открытый томик у меня из-под щеки, закроет и положит на стол. А утром я буду возмущаться, что она опять забыла положить закладку, и теперь придется долго искать то место, где я остановился.

Я улыбнулся и пошел дальше. На пустыре вокруг ветер гонял крохотные снежные смерчики. Кроме меня прохожих не было. Только снежные «чертики», медовый свет фонарей и тьма. Там впереди, за Закорским трактом, еще не было других домов. Только овраги, куда мы по ранней весне лазали за пушистенькими ветками вербы, и стена леса вдалеке. Сейчас ничего этого не было видно. Только непроглядная тьма за дорогой. Через лет двадцать там вырастут настоящие бетонные джунгли, торговые центры из стекла и бетона, а сейчас...

Мне стало тоскливо. Наверное, я могу собой гордиться. Вмешался в ход истории, спас от смерти любимую, хоть и непутевую бабушку. И она теперь снова Наталья Ивановна. Жан выздоровеет, поедет к ней. И потом она снова будет его покрывать, когда ему вдруг вздумается прогулять школу. Он будет помогать ей возить тяжелые тачки с грязной посудой, играть с пациентами в шахматы и подслушивать разговоры в закутке между вторым и третьим этажом, где больные тайно себе устроили курилку, а врачи старательно делали вид, что не знали.

Все хорошо, ведь так?

Вот только... где теперь Елизавета Андреевна? Еще она непутевая неприкаянная душа, которую застрелили в девяносто восьмом на крыльце больницы шинников? Исчезла в небытие в тот момент, когда я вложил ей в руки перстенек с изумрудом?

Ветер швырнул снежную пыль мне в лицо. Я наклонил голову и зашагал быстрее.

Черт, ну почему этот пустырь всегда кажется таким бесконечным?!

Как будто уже целую вечность бреду тут один, сражаясь с ветром и бураном.

Один...

Что бы там ни произошло с Елизаветой, но здесь ее больше нет. Нет больше человека, которому я могу честно рассказать, кто я такой на самом деле. Для остальных я Иван Мельников. Даже для Веника, который зовет меня Жаном. Даже для Феликса и Ирины, которые слышали, что я там бормотал под гипнозом. Даже если я там и проболтался о чем-то, то они явно отнесли это к каким-то болезненным фантазиям ударенного мозга Ивана. Потому что правда... она... ну, в нее довольно сложно поверить.

Но ведь получается, что если случится что-то... эдакое... Кто-то сунет Ивану Мельникову в руки какой-то особенный предмет или скажет какие-то особенные слова, его разум тут же проснется и выкинет наглого квартиранта, в смысле меня, из своей головы. Так?

И что тогда со мной будет? Куда я денусь? Перемещусь в еще какое-нибудь тело или растворюсь в небытие? Рассыплюсь в пыль, как эти вот снежные вихри, которыми ветер играет, как хочет...

На тракте показались фары автобуса. Я припустил бегом, чтобы успеть. Иначе рискую окочуриться тут, пока буду следующий ждать. По выходным да еще и вечером автобусы не так уж и часто ходят. Как хотелось бы...

Запрыгнул на ступеньку, дверь захлопнулась сразу же за моей спиной, прищемив подол пальто. И водила сразу рванул с места. Я ухватился за поручень, чтобы удержать равновесие.

Перевел дух. Выдохнул. Сбросил в кассу пятачок, плюхнулся на свободное сиденье рядом с женщиной в бордовом пальто с воротником из чернобурки с лапками и натянутом на уши вязаном берете. На коленях она бережно держала авоську с зеленым ананасом и связкой зеленых же бананов. А что было в моей авоське, я даже и не знал. Алла завернула свою передачку в пять слоев газеты. Наощупь, вроде консервные банки.

Я остановился рядом с дверью своей квартиры и прислушался. Изнутри хор нетрезвых женских голосов выводил кто в лес, кто по дрова застольный хит про спустившегося с горочки милого в гимнастерке. О как... Похоже, у кого-то гости.

Я сунул ключ в замочную скважину, открыл дверь и попытался проскользнуть в свою комнату незамеченным.

Но мне это не удалось. На скрип открывшейся двери из кухни вывалилось женское трио. В центре — хозяйка Дарья, а по бокам две незнакомые женщины. Типаж «тетки на корпоративе». Волосы завиты, глаза накрашены жуткими голубыми тенями, платья с блестками.

— Вот он, девочки! — заявила хозяйка квартиры взмахнув рукой жестом конферансье. — Лизка, что я тебе говорила? Настоящий красавец, ты глянь! И серьезный такой, не то что этот твой москвич!

— Добрый вечер, дамы, — я расплылся в приветливой улыбке.

— Иван! — Дарья высвободилась из объятий своих подруг и приобняла меня. — Ты должен с нами выпить! И закусить!

— Ммм, от таких предложений не отказываются! — я подмигнул и попытался освободиться. — Дааарья Ивановна, ну дайте я хоть пальто сниму.

— Пальто — это ерунда и пережиток капитализма! — заявила другая женщина. — Сначала по рюмочке, пальто потом!

— Лизка, ты как всегда зришь в корень! — хозяйка со значением подняла палец.

— В корень, да-да, — захихикала вторая подруга. — Я бы даже сказала, в корешок...

— Иван, мы празднуем Лизкин развод! — сказала Дарья прямо мне в ухо и похлопала меня по плечу. — Она бросила своего вертлявого москвича и теперь снова свободная женщина. Лизка! За тебя... А чего мы тут стоим? Пойдемте же немедленно к столу!

В этот момент Лиза тряхнула головой, похлопала ресницами и как-то странно на меня посмотрела.

— Какое-то знакомое у вас лицо... — сказала она. — Мы раньше нигде не встречались?

Глава девятая. Должна быть в женщине какая-то загадка

Если пьяные женщины что-то решили, то пытаться им возразить — гиблое дело. Так что на кухню я, конечно же, пошел. Мне тут же вручили тарелку и стопку. А в тарелку заботливо навалили порцию мяса по-французски, по стогу каждого из трех салатов и водрузили на этот кулинарный Эверест бутерброд с двумя истекающими маслом шпротинами.

Вопреки расхожему стереотипу о том, что женщины предпочитают напитки сладенькие и слабенькие, эти дамы употребляли исключительно водку. Дарья схватила со стола бутылку «Столичной», чтобы налить новому гостю, то есть мне, убедилась, что там практически ничего не осталось, и полезла в холодильник за следующей.

— Нет, все-таки я определенно где-то вас видела! — Лиза развязно хлопнула меня по коленке. — Вы в Сочи прошлым летом не отдыхали случайно?

— В Сочи хотя бы раз в жизни отдыхает каждый человек, — усмехнулся я.

Дамы хором умилились и засмеялись. И каждая заговорила что-то свое. Дарья, наконец, справилась с крышкой заиндевелой бутылки и наполнила четыре стопки. Ну и стол водкой забрызгала, не без того.

— Давайте выпьем за Ивана! — громко провозгласила она. — Ваня, за тебя! Ну что ты сидишь, как столб? Бери давай стопку!

«А я думал, вы за меня выпьете, и мне не придется», — мысленно ухмыльнулся я. Но стопку взял, конечно, фигли тут поделаешь-то? Сделал вид, что пью. Никогда водку не любил. А в такой компании так и особенно не хотелось напиваться.

Лиза снова посмотрела на меня, отвернулась и поморгала.

— Между прочим, вы мне тоже кое-кого напоминаете, — сказал я. — Ваша фамилия случайно не Покровская?

— Покровская? — удивленно спросила она. Ее выщипанные в ниточку брови удивленно поднялись. — По отцу Житинская, по мужу — Ибрагимова. Это мать у меня Покровская.

Губы сами собой расплылись в улыбке. Почему-то я так и думал. Вот ты какая, Лизка-оторва... Забавно. Даже интересно, что там у нее в голове. Это она с Иваном раньше встречалась, или это мое краткое знакомство с ее версией из девяносто восьмого года в голове у бабушки вызвало это вот смятение?

— А ты чего не ешь-то, а? — возмутилась Дарья и сунула мне в руку вилку. — Мясо по-французски прямо пальчики оближешь! Лизка готовила!

Я сговорчиво подцепил на вилку пластик картошки. Почему это блюдо так называется? Слой тонко порезанной картошки, потом слой отбитого молотком до толщины бумажного листа мяса, потом нарезанный кольцами лук, потом толстый слой майонеза. А сверху — корка запекшегося сыра. Ах да, майонез. Французский соус же. Значит и мясо по-французски.

Сбежать мне удалось только около полуночи. Когда один из соседей вышел на кухню в семейниках и майке и принялся увещевать запевших «Ой мороз, мороз...» дамочек, что пора бы уже объявить по коммуналке отбой. И что ему-де, в отличие от некоторых, в шесть утра на работу. Дарья вступила с ним в пререкания, про меня все забыли, так что я тихонько подхватил с табуретки в углу свое пальто и ретировался в свою комнату. Запер дверь на замок, прислушался к разгорающемуся спору, усмехнулся и выдохнул.

Чертовски легко выгнать себя из дома в выходной, когда под рукой нет интернета, в который можно на весь день залипнуть и опомниться только к вечеру. А так получается, попил кофе с бутербродом, помыл посуду, постель заправил и... И все. Дозу информационного мусора можно получить, только дотопав до соседней союзпечати. Заставить себя в такой ситуации лениться ну совершенно невозможно.

Так что я оделся, погрузил в сумку пакет с «посылочкой» от Аллы и отправился на автовокзал.

Почему-то думал, что родители Аллы и Анны живут в частном доме. Вроде бы, мелькало в разговоре, что Алла помогала им с домом. Но адрес был явно в центре города. Проспект Маркса, дом четыре, квартира восемь. Так что я вышел, не доезжая до автовокзала и направился в ту часть Закорска, которая больше была похожа на город, а не на деревню. Магазины, памятник Ленину и даже кинотеатр.

Я остановился во дворе симпатичного старого дома, с лепниной, эркерами и объемными цифрами даты постройки — 1923. Пожалуй, он вполне мог бы считаться одной из достопримечательностей Закорска. Как архитектурный памятник. Правда, есть подозрение, что если содрать с него слой штукатурки до кирпичной кладки, он будет смотреться много выгоднее, но здесь в СССР с памятниками архитектуры особо не церемонились.

Я зашел в подъезд и поднялся на четвертый этаж. Остановился у добротной деревянной двери. Интересно. Получается, старенькие родители, которым Алла изо всех сил помогает, рискуя попасть в тюрьму, не то, чтобы очень и бедствуют?

Я надавил на квадратную кнопку звонка.

Шагов за дверью слышно не было, дверь распахнулась, можно сказать, внезапно. Звукоизоляция в этом доме тоже была в порядке.

— Идем, мы уже идем, готовы! — сказала пожилая дама в элегантном брючном костюме и замысловато уложенной из синевато-седых волос прической. — Ох! Вы не Пашка! А кто тогда?

Дама нахмурилась и бросила обеспокоенный взгляд в сторону коридора. Прямо за ее спиной стояли два чемодана.

— Добрый день, простите великодушно за беспокойство! — я вежливо кивнул, даже почти поклонился. — Меня зовут Иван, я в Закорске по делу, а Алла попросила меня с оказией передать вам посылку. Вы куда-то уезжаете?

— Да-да, за нами скоро должна машина приехать, — торопливо проговорила дама. — Да вы проходите, не стойте на пороге! Дорогой, тут от Аллочки кто-то пришел!

В квартире улавливалось сходство с жилищем Феликса Борисовича. Тоже все было темным, тяжелым, добротным. Основательным. Будто перекочевало в эпоху позднего Советского Союза из чуть более ранних времен. Я остановился напротив ростового зеркала в замысловатой раме из бронзовых завитков. Поправил сползшую на бок шапку. Блин, надо что ли новую купить! В этом ободранном кролике я выгляжу как школьник, который только что с горки пришел. Портфеля с оторванной ручкой не хватает.

— Вот посылочка, куда положить? — я достал из сумки газетный сверток, глухо звякнувший консервными банками.

— Дима! — крикнула женщина в сторону длинного коридора с тремя прикрытыми дверями. — Дима, ну где ты там?

Одна из дверей открылась, и в коридор выкатился кругленький упитанный дядька с лоснящейся лысиной, обрамленной со всех сторон венчиками седых волос. Назвать его дедом как-то даже язык не поворачивался, такой он был подвижный и излучающий жизнерадостность. Ну да, теперь понятно, от кого Алле досталась ее тумбообразная фигура. А вот Аня явно была похожа на маму. Такая же подвижная мимика. Лицо, несмотря на множество мелких морщинок, старым вовсе не выглядит. А седина смотрится скорее частью продуманного образа, чем знаком безжалостного времени.

— Добрый день, молодой человек! — толстячок осмтрел меня с ног до головы. — Что там за посылочка?

— Вот, пожалуйста, — я протянул ему газетный сверток.

— На кухню отнеси, — скомандовала дама. Как ее зовут, я понятия не имел. Алла написала только адрес и ничего больше.

— Сначала посмотрю, что там! — сказал отец Ани и проворно разорвал газету. Содержимое свертка удержать в руках не удалось, на пол с грохотом посыпались банки с красной икрой, зеленым горошком и еще какой-то сверток в промасленном пергаменте и полиэтиленовом пакете.

— Вот ты растяпа! — дама всплеснула руками и, кажется, хотела дать непутевому супругу подзатыльник. — Ох, Алка, я ей уже тысячу раз говорила, чтобы она ничего такого нам не присылала! Мы и без нее отлично справляемся! Куда нагибаешься?! Опять радикулит разобьет, как ты в самолете полетишь?! Ох... вы простите, молодой человек, мы сейчас в Кисловодск улетаем... Да куда Пашка-то запропастился? Мы же договаривались, что он в двенадцать как штык!!! А уже...

— Надя, еще без пятнадцати двенадцать, — сказал кругленький Дима и опустился на мягкий пуфик рядом с зеркалом. — Можем даже успеть гостя чаем напоить...

— Вежливый человек должен приезжать заранее! — элегантная Надя торопливо собирала с пола рассыпавшиеся банки. — Ох... Иван, вы уж извините нас за эту суету...

— Да ничего, я все понимаю, — кивнул я. — Кстати, еще один вопрос. Мы с Аней вместе работаем, собирались на неделе встретиться, но я до нее дозвониться не могу. Она вроде говорила, что собирается к вам заехать...

Я замолчал и выжидательно уставился на родителей Аллы и Ани.

— У Людки она, — Надя пыталась достать из-под шкафа закатившуюся туда банку. — Рано утром еще ушла, к вечеру вернуться должна.

— У Людки? На Правобережной? — наугад ляпнул я, вспомнив свою «невесту».

— Ну да, вы ее знаете? — анина мама разогнулась, собрав, наконец, всю «передачку».

— В Москве встречались, — кивнул я.

— Подождите, так вы Иван? — вдруг нахмурилась Надя. — В Москве вместе с Аней работали?

— Ну да, — осторожно кивнул я.

— Так что же вы сразу не сказали! — она хотела снова всплеснуть руками, но вовремя вспомнила про с таким трудом собранные банки и торопливо убежала на кухню. — Она все обещала с вами познакомить... Слушайте, а она же сказала, что с вами вроде несчастный случай приключился... Или это про кого-то другого было?

В этот момент дверной звонок снова ожил, выдав протяжную переливчатую соловьиную трель.

— Ох, теперь это точно Пашка, — Надя схватила один сапог. — Дима, ну чего ты расселся, одевайся давай!

Но у Людмилы меня ждал неприятный сюрприз — я тащился на правобережную совершенно зря. Дома никого не было. Ни Ани, ни Людмилы, ни даже ее отца. И такое впечатление, что не было там никого со вчерашнего дня — тропинка к дому занесена свежим снегом. Но снегопад утром закончился, а калитку явно с тех пор не открывали.

Ждать неопределенное время на продуваемом всеми ветрами берегу пруда меня прельщало слабо, так что я решил вернуться в центр. Там есть, где спрятаться от холода, и имеется какая-никакая культурная программа. Можно, например, в кино сходить. И пообедать в закусочной.

Я купил билет на двухчасовой сеанс «Пиратов двадцатого века», посидел за столиком в «стекляшке», съел расстегай с яблоком, запивая виноградным соком. Приторно сладким, но увы, никакого другого сока там не оказалось. Пить захотелось еще больше, так что я зашел в продуктовый магазин и купил бутылку боржоми. Посмотрел на часы. До сеанса еще полчаса. Черт, как же медленно время идет...

Вышел на улицу, пересек сквер с уже изрядно потрепанной снежной фигурой Деда Мороза, подошел к союзпечати. Купил «Комсомолку», неспешным шагом двинулся к кинотеатру обратно.

Фильм вызвал у меня какое-то смутное чувство. Кажется, я его уже смотрел, но он как-то совершенно не отложился в памяти. Вроде бы, фильм совсем новый, недавно на экраны вышел. Значит смотрел я его уже в сознательном возрасте, в смысле, где-то в это время как раз. Но почему-то не запомнил. А так-то он должен был мне понравиться — боевик, практически.

Народу в зале было довольно много, почти полный зал. Сиденья только неудобные. Жесткие. Ну и так непривычно после кинотеатров будущего слышать звук только с одной стороны. Зато вместо рекламы перед сеансом показали десятиминутную документалку про сталелитейное производство. Увидев заставку, все зрители младше четырнадцати разочарованно взвыли. Ну да, лотерея. Если повезет, то перед фильмом поставят мультик. А если не повезет — документальный фильм.

Я вернулся к двери в квартиру аниных родителей. Безрезультатно целую минуту или даже две давил на квадратную кнопку.

Никого. Присел на ступеньку, задумался.

Скоро уже начнет темнеть. Последний автобус в Новокиневск идет в семь вечера, и если я на него опоздаю, то рискую остаться тут ночевать. В принципе, это было бы не сильно страшно, тут есть гостиница. Правда, неведомо, есть ли там места, конечно... Эти удивительным образом занятые гостиницы для меня до сих пор не очень понятный феномен... То ли правда заняты, то ли просто администраторы работать не хотят, вот и оберегают себя от вредных посетителей табличкой «мест нет».

Но вообще дело было не в этом. Завтра на работу. А из Закорска я ну никак н успею приехать к восьми. Так что...

Я поднялся и начал медленно спускаться вниз. Вышел из подъезда, остановился. На какую-то долю секунды даже пожалел, что не курю. Сейчас было бы самое время глубокомысленно затянуться, чтобы помочь самому себе принять решение.

Хотя... Может ну ее ко всем чертям, эту Аню, а?

Ее родители сказали мне главное — она жива, здорова и спокойно перемещается на своих ногах. Никто ее не держит в сыром подвале и не втыкает под ногти иголки.

В каком-то смысле Алла права — делась куда-то? Ну и отлично. Спасать ее явно не надо, значит моя совесть чиста.

Я поднял воротник и направился в сторону автовокзала. Повернул за угол дома и... практически нос к носу столкнулся в Аней.

Ну, то есть, не совсем нос к носу, она была еще довольно далеко. Просто я ее заметил и помахал ей рукой. А вот она отреагировала совершенно неожиданно. Вдруг развернулась и бросилась бежать по улице.

— Аня, подожди! — закричал я и припустил за ней следов. — Ты куда?

— Помогите! — заверещала Аня. — Он хочет меня убить!

Что?! Я так офигел, что даже сразу остановиться не успел. Тут на меня бортанул здоровенный мужик, уронил в сугроб и всей тушей навалился сверху.

— Не уйдешь! — прошипел он прямо мне в лицо. На меня пахнуло запахом чеснока и сложной смеси сивушных масел. — Зовите милицию, я его держу!

— Да я и не собирался никуда уходить, — пробормотал я и даже поднял руки над головой.

— Ты мне зубы не заговаривай! — героический сознательный гражданин попытался буцкнуть меня кулаком куда-то в район печени. — Милиция!!!

Твою же мать... Я вывернул шею, чтобы посмотреть, куда делась Аня. Вовремя. Успел заметить, как она запрыгнула в машину. Жигули серовато-зеленого цвета зимней немытости. Номер из своего положения я рассмотреть не успел. И кто там сидел на месте водителя — тоже.

— Граждане, граждане, не толпимся, что тут у нас происходит? — раздался громкий командный голос.

— Я преступника поймал! — лежащий на мне здоровяк поставил руку мне на плечо и приподнялся. — Забирайте его! Не хватало еще, чтобы убивцы по улицам просто так разгуливали.

— Кто у нас преступник — это суд решает, — молоденький милиционер посмотрел на меня. Я изобразил на лице полнейшее недоумение и пожал плечами. — Вы слезьте, слезьте с гражданина-то.

— А ежели он убежит?! — мужик поерзал. Блин, вот идиот, а...

— Товарищ милиционер, никакой я не преступник! — возмутился я. — Увидел знакомую, хотел догнать, а этот... гм... человек зачем-то на меня бросился.

— Разберемся, — со значительным видом протянул милиционер. — Гражданин, вы слезьте, я вам сказал! Как я по-вашему должен забирать подозреваемого, если вы на нем сверху лежите?

Логичный довод наконец дошел до мозга очень сознательного, но очень тяжелого гражданина, и он поднялся. Я встал и принялся отряхивать пальто и штаны от снега.

— Документики попрошу, — сказал милиционер строго. На вид он или моего возраста или еще младше. Но может это просто лицо мальчишеское... Спорить я не стал. Сунул руку во внутренний карман пальто и достал паспорт. Протянул милиционеру.

— Ваши тоже, гражданин, — юный страж порядка ткнул пальцем в бдительного здоровяка.

— А мои-то зачем? — возмутился тот. — Я же преступника для вас задерживал, а вы с меня, значит, документы будете требовать?

— Кто-нибудь еще здесь может подтвердить, что он преступник? — милиционер обвел взглядом столпившихся вокруг зевак.

— Ну этот вот... — пожилая тетка с желчным лицом указала на меня. — Побежал. А пото вот этот... — указующий перст переместился в сторону здоровяка. — На него налетел.

— И убить он никого не пытался? — спросил милиционер.

— Да нет, вроде... — тетка пожала плечами.

— Девушка кричала еще! — сказал мужик в потертой коричневой дубленке.

— Он ей угрожал? — милиционер посмотрел на говорившего. — Где эта девушка?

— А шут ее знает... — он тоже пожал плечами. — Она с другой стороны улицы кричала.

— Ну вот видите, гражданин, никто ничего не видел, — милиционер снова обратился к бдительному здоровяку. — Так что ваши документики, попрошу.

Глава десятая. Только служебные отношения

Здоровяк качал права, зеваки галдели, молоденький милиционер с лицом отличника и зубрилы, периодически вставлял в общий шум требование предъявить документы и «Граждане, расходитесь, нечего тут шабаш устраивать!» Кажется, слово «шабаш» ему ужасно нравилось. Как и вообще эта вот наведенная суета.

Я несколько минут потоптался рядом с расширяющейся толпой. Потом понял, что ко мне как-то все давно потеряли интерес и сделал шаг в сторону. Никто даже внимания не обратил. Я пожал плечами, поднял воротник и неспешно зашагал по проспекту Маркса в сторону автовокзала. Вот ведь дурацкая штука... Когда едешь из Новокиневска в Закорск, то можно выйти пораньше, и окажешься прямо в центре. А вот по дороге из Закорска в Новокиневск автобус этой остановки не делает. Посадка только на платформе автовокзала. Новенького такого, блестящего. Который выглядит куда авторитетнее, чем в Новокиневске. Вот только есть у него один недостаток — топать от центра минут двадцать. Ну или можно автобуса дождаться, но городской транспорт в Закорске ходит совсем уж по причудливому графику. Пока ждешь, можно или ноги себе отморозить, или на последний автобус не успеть.

Неуловимой Нонны Самохиной уже третий раз не было на месте. Девочки из отдела кадров только разводили руками и лепетали что-то невразумительное. Вроде, мол, где-то тут, но отошла. В третий раз я потребовал показать мне, где ее стол, уселся на стул и устроился поудобнее.

— Что? — я оглядел удивленные лица девочек из отдела кадров. Ну как, девочек... Юных девушек среди них практически не было. Но кто скажет, что они мальчики, пусть первый бросит в меня камень. — Посижу тут и ее подожду. Вы работайте, работайте. Я вот тоже собираюсь поработать.

Я взял со стола Нонны ручку и открыл блокнот. Отдел кадров неспешно вернулся к своим занятиям. Кто-то пошел включать в розетку электрический чайник, кто-то вернулся к объяснению схемы вязания умопомрачительной кофточки, а кто-то — к животрепещущему рассказу одной из дам о вчерашнем свидании. Изредка прерывая его азартными вопросами «А он тогда что?!» и «А ты что сказала?!»

Ждать пришлось недолго, всего-то минут десять. Потом дверь скрипнула и в отдел кадров вплыла невысокая дамочка. Именно про таких, наверное, и можно сказать «интересная женщина». Красивой я бы ее не назвал вот вообще никак. Близко посаженные и довольно маленькие глаза, длинный острый нос, тонкие капризные губы. Но было в ней что-то такое... Когда смотришь, и не хочется в тот же момент отвернуться. Аура, магия, обаяние. Она была одета в фиолетовый брючный костюмчик, на шее — белый шелковый шарфик. Завязан замысловатым бантом и подколот брошью с россыпью аметистов. Волосы светлые, короткая стрижка, продуманная укладка. Лодочки на среднем каблуке. Сколько ей лет — сложно сказать. Я бы дал лет сорок пять на вид, но реальность Советского Союза была такова, что женщины здесь в принципе выглядели старше. И дело даже не в морщинах или плохой коже, а во взгляде. Кажется, что у большинства он становился взрослым прямо в день совершеннолетия. Будто где-то в СССР существовало специальное бюро, где серьезный взгляд выдавали под роспись. Исключения случались, конечно, но их было довольно мало.

— А вы, юноша, собственно, кто? — спросила Нонна, с недоумением остановившись рядом с моим столом.

— А я, Нонна Павловна, собственно, Иван Мельников, работаю в многотиражке, — ответил я, поднимаясь с ее места. — В вашем каталоге должен быть на странице сто двенадцать второго тома.

— ...и с чувством юмора, — Нонна театрально вздохнула. — И что же вас ко мне привело? Поверить не могу, что мужчина с вашими данными может быть не устроен в личной жизни!

— Хм, как-то даже заманчиво воспользоваться вашими услугами, — я почесал подбородок. — Но я к вам по другому делу.

Отдел кадров замолк. Все замерли, прислушиваясь к нашему разговору.

— Нонна Павловна, может быть, прогуляемся до Ленинской комнаты или актового зала? — предложил я. — Чтобы мы могли побеседовать, и нам бы никто не мешал.

— Да вы беседуйте здесь, мы вам не помешаем! — сказала дамочка с соседнего стола.

Нонна театрально, по-гурченковски, рассмеялась, взяла меня под руку, и мы вместе вышли из отдела кадров.

— Ну так что у вас ко мне за дело? — кокетливо спросила она, когда мы устроились на заднем ряду пустого актового зала.

Я объяснил ситуацию. Что, мол, устроенная личная жизнь и отсутствие в ней проблем — это основа основ, что хорошо работают только те, у кого в семье полный порядок. И что родной завод должен быть таким местом, где тебя всегда тепло поддержат, потому что он, считай, вторая семья. Про публикацию писем и советы рассказал.

— Ну наконец-то хоть кто-то это понял! — она закатила глаза к потолку. — Я твержу об этом уже десять лет, а меня все клеймят свахой, мещанкой и пережитком капитализма... Что вы от меня хотите? Написать обо мне статью?

— Честно говоря, пока точно не уверен, — сказал я. — Для начала я хотел просто познакомиться, потому что то, что я про вас слышал, говорит о том, что мы с вами играем на одной стороне.

— А потом? — она хитро склонила голову и стала похожа на какую-то тропическую птицу.

— Можно мечтать сразу о грандиозном, да? — усмехнулся я. — Потом я бы хотел, чтобы к «Новокиневскому шиннику» вышло приложение, посвященное целиком и полностью только семье. Куда каждый одинокий человек мог бы дать объявление о знакомствах. И каждый месяц проводились бы вечера знакомств в танцами и чаепитием. Но давайте начнем с заметки про вас в газету.

— Ох... — глаза женщины стрельнули в сторону, будто она хотела оглянуться, не стоит ли кто-то у нее за спиной. — Вы, Иван, очень молодой. Вам кажется, что это вот так легко можно устроить...

— Не думаю, что легко, — сказал я. — Как раз наоборот. Но чтобы получилось пробить стену, мне нужна помощь опытного человека, то есть вас...

— Скажите, юноша, а вы все еще одиноки, да? — вдруг спросила она.

— Можно сказать и так, — усмехнулся я.

— А не будете ли вы против, если мы с вами немного... пошушукаемся про вас? — она хитро прищурилась. — Что-то мне вдруг показалось, что страница в моем каталоге о вас не до конца правдива...

С Мишкой я столкнулся на проходной. Он выглядел хмурым, смотрел себе под ноги и что-то бормотал себе под нос, будто репетировал грядущий серьезный разговор.

— Михась, здорово! — обрадованно сказал я. — Может, по пивку? Или пойдем ко мне, я тебе новой квартирой похвастаюсь.

На самом деле, я не надеялся, что он согласится. Когда у него был такой вот смурной вид, это означало, что у него какие-то проблемы в личной жизни, и его лучше не трогать, потому что он думает и решает, а решать он все привык сам. Но неожиданно он обрадовался. Просветлел лицом, бормотать что-то перестал. И даже хлопнул меня по плечу.

— А и правда! — сказал он. — Пойдем по пивку вдарим. Вроде ребята сегодня тоже должны подтянуться.

По его «ребятам» я не особенно соскучился, я бы предпочел только с ним пообщаться. Но выбрать особенно не приходилось. В общем-то, я понимал, что пытаюсь в одну реку дважды запрыгнуть. Не получалось у нас почему-то той самой задушевной близости, как раньше, в будущем. Черт его знает, почему... Но мне все равно нравилось проводить с ним время. Хотя бы потому, что там, в будущем, он уже погиб. А здесь — вот он. Живой, настоящий, ершистый и с бесконечными проблемами с девушками.

— Слушай, Михась, — начал я, когда нам нацедили по кружке пива, и мы заняли свое место за стоячим столиком у окна. — У меня есть женщина знакомая прямо-таки невероятной красоты. Как звезда кино. Можешь ее пофотографировать?

— Очень красивая, говоришь? — Мишка заинтересованно приподнял бровь. — А она знает о том, что ты хочешь заполучить ее фотографии?

— Еще нет, — усмехнулся я. — Я поэтому к тебе и пришел. Как ты убеждаешь девушек тебе позировать?

— Вот ты спросил! — Мишка задумчиво почесал в затылке. — Это же каждый раз по-разному выходит... С одной так, с другой эдак...

— А часто не соглашаются? — спросил я.

— Обычное дело, — хмыкнул Мишка. — В принципе, подход к любой можно найти, как мне кажется... Твоя красавица в кино сниматься никогда не мечтала?

Очень неплохой получился вечерок. Наверное, это потому, что никто из мишкиных «ребят» до пивбара сегодня не дошел. Так что сначала мы обсуждали высокое искусство фотографии, потом Мишка по секрету показал мне несколько листов пробных отпечатков смелой девушки, едва прикрытой прозрачным шелковым шарфиком. Потом мы как-то втянулись в общий разговор.

Ну и потом как-то само собой получилось, что я направился не к себе домой, а к Анне. Очень уж мне хотелось рассказать ей свою идею с фотографиями.

— Ну не знаю... — с сомнением протянула Анна и сразу как-то смутилась и натянула на себя простыню. — Фотографии... Мне как-то неудобно. Незнакомый человек...

— Милая, Мишка настоящий мастер, правда! — горячо заверил я. — А ты — изумительная красавица!

— Иван, у меня есть фотографии, — Анна отвернулась. — Я в прошлом году была в фотоателье, и мне сделали три портрета.

Кажется, я подхожу к теме с какой-то не той стороны. Надо бы сменить пластинку.

— Знаешь... Когда я учился в МГУ, то нам случалось бывать на мосфильме, — сказал я, откинулся на подушку и посмотрел в потолок. — И там есть куча фотоальбомов. По ним режиссеры подбирают себе актеров на роли... Но я это немного по-другому воспринял. Как антологию всех оттенков красоты. Которая сохранится потом на долгие-долгие годы. Я листал альбомы и смотрел на лица. И это было, знаешь, очень правильно. Многие из актеров из этих альбомов уже изменились и постарели. Но на их страницах они прекрасные и полные сил.

Я прикрыл глаза и вздохнул. Как будто от восхищения. В общем-то, мне даже играть не приходилось, потому что я сейчас и правда излагал свои собственные мысли. Открыл глаза. Посмотрел на лицо Анны. В свете накрытого покрывалом торшера она выглядела загадочной и задумчивой.

— Тебе никогда не казалось несправедливым, что в людей после смерти запоминают немощными и некрасивыми? — спросил я. Не ожидая, впрочем, ответа. — Человек прожил интересную жизнь. Совершил кучу героических поступков, любил, ненавидел, работал... А запомнили его склеротичным старикашкой с трясущейся головой. Несправедливо. Неправильно.

— Это ты что ли намекаешь, что я скоро стану старухой? — глаза Анны потемнели.

— Мы все когда-нибудь станем стариками и старухами, — я пожал плечами. — Никаких сюрпризов. И если мы сами не задумаемся о том, чтобы остаться в памяти будущих поколений красивыми и полными сил, то от нас останется только беззубый портрет на памятнике...

— Дурак! — Анна с размаху треснула меня подушкой по голове, вскочила с разложенного дивана и отошла к окну. — Ужасы всякие рассказываешь!

— Милая, ну давай сделаем твои фотографии! — я скатился на пол, встал на колени и молитвенно сложил руки. — Пожалуйста, хотя бы попробуй!

— Ну... — Анна смотрела в окно, обняв себя руками. — Ладно. Только у меня одно условие.

— Все, что угодно! — пообещал я.

— Ты пойдешь со мной, — твердо сказала она. — Твои фотографии мы тоже сделаем.

Я несколько секунд помолчал, вспоминая, какая ерунда получалась с моими фотками у Мишки. Дефекты, странные тени...

— Согласен, — кивнул я. В конце концов, речь у нас пока идет о процессе, а не о результате.

Я сидел за столом Антонины Иосифовны и слушал бормочущий селектор вполуха. Это стало уже таким привычным началом дня, что мне даже не приходилось внимательно прислушиваться, чтобы вычленить из совещания важные для газеты моменты. Передо мной лежала тетрадь. На одной странице я делал пометки по селектору, на другой — свои собственные. Тему с Нонной и всяческими знакомствами я пока поставил на паузу. Что-то мне здесь не нравилось. Что-то было такое слащаво-мещанское в этом гипотетическом клубе знакомств, нужно было как-то придать этому вопросу героический флер.

Надо было отвлечься. Занять голову чем-то другим. И потом еще раз перечитать свои мысли на этот счет со свежей головой. А пока...

В дверь редакции тихонько поскреблись.

— Входи, Галя, ты же знаешь, что я здесь, — сказал я, все еще глядя на исчерканную страницу.

— Откуда ты знаешь, что это я? — спросила комсорг, останавливаясь на пороге.

— Я умею видеть сквозь стены, — хохотнул я. — Ну что ты там встала, проходи, садись, жалуйся.

— Иван, — сказала она и посмотрела на меня серьезным взглядом. — Я хотела с тобой обсудить план мероприятий...

— Так он же уже утвержден, разве нет? — я поднял на нее взгляд. — Галя, давай ближе к делу. Опять профком палки в колеса ставит? Или что?

— Тридцатое января, — сказала она с нажимом.

— Что тридцатое января? — нахмурился я. Честно говоря, как-то из головы вылетело, что там у нас по плану было назначено.

— У нас запланировано мероприятие, — она вздохнула. — Конкурс талантов. Объявление висит уже неделю. Но никто не заявляется. А мне нужно будет отчитаться о проведении...

— Галя, — я выключил селектор, в котором как раз завершилось заседание. — У меня есть пара вопросов.

Взгляд Гали стал испуганным. Я подавил желание от нее как-нибудь отмахнуться или отделаться. Какие-то совсем другие дела меня захватили, совсем даже забыл о том, что думал, что надо бы занять активную позицию и двинуть по партийной линии. Вперед, к получению бонусов и преференций. До того, как в стране начнутся перемены.

Так, встряхнись, Жан Михалыч! Надо следовать плану, раз решил.

— Я тут мельком заглядывал в список заводского комитета комсомола, — нейтральным тоном сказал я. — И знаешь, что я там увидел?

— Что? — нахмурилась Галя.

— То, что меня там нет, — усмехнулся я. — Стоп-стоп, не надо делать такое лицо! Я же не сказал, что не буду тебе помогать, но тебе не кажется, что неплохо бы тогда придать мне какой-никакой официальный статус, а?

— Комитет комсомола избирается общим собранием, — сказала она.

— Ну так давайте соберем общее собрание и переизберем заново, — я пожал плечами. — Разве не очевидно, что нынешний комитет не справляется? Я видел этих людей на заседании, им же нафиг ничего не надо. Так зачем тогда...

— Ты что, правда не понимаешь? — Галя посмотрела на меня исподлобья. — Мы не можем просто взять и выгнать, например, Костю Гривцова. У него отец знаешь кто?

— Так, я понял, — я покивал. — Часть кресел заняты прочно и надолго. Но свободные места-то есть? Ты можешь, как глава заводской ячейки принять меня хоть на какую-то должность?

Галя промолчала и опусила глаза. Так, здесь все сложнее, чем я думал...

— Так, я понял, сейчас тебя волнует конкурс талантов, — я широко улыбнулся. — Давай сначала займемся им, а про должности как-нибудь потом поговорим, лады?

— Хорошо, — Галя кивнула и отвернулась. В уголках ее глаз что-то предательски блеснуло. «Как ее занесло на эту должность вообще?» — в очередной раз подумал я.

— Что ты написала в объявлении? — спросил я. — Кстати, а почему ты в газету это объявление не принесла?

Дверь открылась, и в редакцию вплыла главная редакторша. С видом задумчивым и мечтательным. Впрочем, как всегда, так что это ни о чем особенном не говорило. Но неожиданно рано, до начала ее рабочего дня было еще как минимум полчаса.

— Ой, Антонина Иосифовна, доброе утро! — я вскочил. — Сейчас я освобожу ваш стол. Селектор недавно только закончился.

— Да ничего, сиди, — она царственно махнула рукой. — Мне нужно кое-что напечатать... — ее прозрачный взгляд надолго задержался на Гале. — И еще, Иван, нам нужно кое-что обсудить...

— Я уже ухожу, Антонина Иосифовна, — засуетилась комсорг.

— Галя, подожди, мы с тобой еще не все решили, — сказал я и удержал ее за руку.

Глава одиннадцатая. Мест нет!

Я заставил Галю повторить проблему для Антонины Иосифовны. Галя еще раз посетовала на пассивность заводчан к конкурсу талантов, потом совсем смутилась под внимательным взглядом Антонины Иосифовны, опустила голову и замолчала.

— Галя, да что с тобой такое вообще?! — возмутился я. — Ты же секретарь комитета комсомола! Почему ты ведешь себя, как первоклашка, которая урок не выучила?

— Ну я же не виновата, что никто не хочет... — огрызнулась она. — А спросят с меня. А я же не могу за всеми бегать...

— Галя, я с Иваном согласна, вам нужно было дать объявление к нам, а не вешать его на проходной, — сказала Антонина Иосифовна. — Занесите к нам текст, мы поставим его в следующий номер, хорошо?

— Хорошо, — Галя кивнула и направилась к двери.

Редакторша проводила ее взглядом, и смотрела до тех пор, пока за ней не закрылась дверь. Потом она перевела глаза на меня.

— Иван, я хотела обсудить будущие выходные, — сказала она.

— Да, я собирался к вам подойти с тем же вопросом, — я уселся за свой стол и сложил руки перед собой. — У меня такое впервые, так что я весь внимание. Готов выполнять инструкции от и до.

— Лучше даже запиши кое-что, — сказала она.

— Угу, — я открыл блокнот и взял ручку и пробормотал. — Даже самый короткий карандаш работает лучше, чем самая длинная память...

Записывать пришлось довольно много. Антонина давала короткие характеристики разным заводским шишкам, уточняла, какие именно вопросы кому задавать не следует, а про что обязательно нужно спросить. Вручила мне план вопросов, которые будут подниматься на собраниях, потребовала, чтобы я выучил все наизусть к пятнице. И взяла с меня клятвенное обещание не болтать особенно о том, что там будет происходить после завершения официальной части.

Ну да, логично. И ничего неожиданного.

Надо будет чуть позже еще спросить по-тихому совета у Эдика. А то он смотрит так, будто на меня обижен.

Феликс открыл мне дверь и сразу умчался в сторону кухни, громко топая пятками.

— Иван, вы заходите, располагайтесь, а я сейчас! — прокричал он, скрываясь за поворотом, в кухне.

«Забавный он дядька все-таки», — подумал я, стягивая пальто. Прошел в кабинет, где на столе уже стояла коробка эклеров и заварник, накрытый теплым шарфом крупной вязки. По телефону Феликс был какой-то загадочный. Даже более странный, чем обычно. Так что в каком-то смысле меня терзало любопытство.

Наконец он вернулся. Бородка воинственно всклокочена, вид растрепанный, но глаза сверкают триумфом.

— Кажется, я нашел его! — радостно заявил он, с размаху усаживаясь в кресло.

— Что именно? — я с любопытством склонил голову.

— Средство от тараканов! — объявил он. — Настоящая действующая отрава от этих ползучих поганцев! У них там революция! Они как взбесились, ходят по стенам и потолку, и сыплются, сыплются... Ох! Может быть, у меня получится от них наконец-то избавиться!

— Будем в это верить! — решительно сказал я. — В конце концов должно же хоть что-то сработать!

— Да! — он энергично кивнул, сбросил шарф с пузатого чайника и принялся разливать его по чашкам.

— Вы об этом хотели со мной поговорить? — осторожно спросил я.

— А? — встрепенулся он. — О тараканах? Что вы, конечно же нет! Просто так совпало. Разговор будет немного о другом...

Лицо его стало серьезным и даже торжественным. Он отодвинул чашки, освобождая полированную поверхность столика. Потом вынул из кармана пачку фиолетовых «четвертных». И начал выкладывать их на стол по одной. Сто... Двести... Триста... И еще две. Триста пятьдесят рублей.

Потом посмотрел на меня.

— Иван, выслушай меня пожалуйста очень внимательно, — сказал он. — Я имел очень серьезный разговор с Анатолием Львовичем. Ему материал чрезвычайно понравился, он даже готов на серию публикаций... Но...

Феликс Борисович выдержал драматическую паузу. Я молча ждал продолжения, не сводя взгляда с его лица.

— Он сказал, что для журнала всесоюзного уровня у тебя пока недостаточно... гм... — Феликс замялся.

— Званий и регалий? — подсказал я. — Вы продолжайте, я все отлично понимаю.

— Ну... да, что-то в этом роде, — Феликс облегченно выдохнул. — Он готов принять нашу работу, только в качестве автора там должно будет стоять только мое имя. Нет-нет, подожди, ничего не говори пока! Он обещает поспособствовать твоей карьере и помочь с вступлением в Союз Журналистов. Но пока... Пока только так. И эти деньги, — Феликс кивнул на купюры на столе. — Я понимаю, что это выглядит не очень хорошо. Будто я отнимаю твою славу и твое призвание... Нет-нет, не возражай пока ничего! В общем, я хочу, чтобы мы продолжали работать вместе и дальше. И я очень волнуюсь, что мог ужасно тебя обидеть. Сейчас я выйду из комнаты и оставлю тебя. И когда я вернусь, мы просто продолжим разговор. Про что угодно другое. Если ты не возьмешь деньги, я пойму. Вот... Я сказал. Теперь я удаляюсь!

Дверь резко закрылась, обдав меня потоком воздуха. Несколько секунд я сидел неподвижно, глядя на пачку фиолетовых бумажек. Вот ведь ситуация... Так и хочется спросить: «А подвох-то в чем?!» Первый раз за время пребывания в СССР у меня на руках окажется такая сумма. Огромные деньжищи, можно сказать! Можно джинсы купить и начать уже ходить с монтаной на жопе, как белый человек.

Я поморщился. Что-то я такое, похоже, имел против джинсов. Какую-то прямо жгучую обиду затаил. И возложил на ни в чем не повинные штаны с фирменной нашлепкой ответственность за разрушение моего рая. Сомнительного рая, с множеством противоречий и сложностей. Но блин! Почему-то именно здесь и сейчас я чувствовал себя по-настоящему живым.

Да и черт с ними, с джинсами! Можно подумать, я без штанов не найду, куда потратить! Я протянул руку и взял со стола купюры. Сложил пачку, убрал в карман.

Феликса не было. Интересно, почему он так странно вел разговор? Будто в ответ на его предложение я должен смертельно обидеться, хлопнуть дверью, а еще вернее — вызвать его на дуэль. В полночь, на кладбище, выбирайте оружие, Феликс Борисович!

Хе-хе.

Хотя ладно... На самом деле, можно понять его волнение. Иван Мельников, молодой амбициозный идеалист. Он вполне мог и обидеться на такое предложение. Опять же, у Феликса Борисовича вполне могут быть свои тараканы, связанные с деньгами. Я знал множество людей, которым за свою работу было реально совестно брать деньги. И предлагать тоже было неудобно.

Может быть...

— Иван? — Феликс осторожно заглянул в кабинет. — Можно?

— Конечно, Феликс Борисович, — я широко улыбнулся. Он почти прокрался к своему креслу, прикрывая глаза рукой, чтобы не смотреть на стол. Сел. Убрал ладонь от лица.

— Фух... — он облегченно вытер лоб. — Иван, вы не представляете, как я волновался...

— Феликс Борисович, да все нормально! — заверил я. — Я согласен с вами работать, даже если больше ни под одной статьей мое имя не появится. Во-первых, мне нравится наша тема, а во-вторых, это отличный опыт, который мне обязательно пригодится.

— Я чрезвычайно рад, — Феликс еще раз облегченно выдохнул. — Прямо горя с плеч!

— Ну что, и какую тему мы с вами выберем для следующей публикации? — сказал я, потянувшись за эклером.

— Как вы относитесь к острым социальным темам, Иван? — спросил Феликс. — Что если мы с вами возьмемся за белую горячку? У вас есть какие-нибудь мысли на этот счет?

— Хм... — я задумчиво прожевал откушенный кусок пирожного. — Не могу сказать, что я специалист в этом вопросе, но... А давайте! Аппетит приходит во время еды!

«И сейчас самое время открыть бар и извлечь из нее бутылочку коньяка!» — подумал я, подавив смешок. Ведь за ответственное решение писать на остросоциальную тему алкоголизма непременно нужно выпить!

Феликс действительно встал и откинул крышку глобуса-бара. Извлек оттуда бутылку с янтарным содержимым и задумчиво посмотрел на этикетку.

— Вам тоже видится в этом некоторая ирония, Иван? — сказал он и посмотрел на меня смеющимися глазами.

— Я рад, что мы друг друга понимаем, — засмеялся я.

— Кстати, Иван, какие у вас планы на... так подождите... — он вскочил и подошел к настенному календарю. Провел пальцем по числам и остановился на предпоследней субботе января. — На двадцать четвертое?

— Пока никаких, — я пожал плечами.

— Тогда приглашаю вас на наш небольшой прием, — Феликс повернулся ко мне. — Мы встречаемся небольшой и теплой компанией, играем в лото и ведем беседы. Думаю, вам будет небезынтересно.

— В лото? — удивился я. — Гуси-лебеди, барабанные палочки?

— Традиция, — развел руками Феликс. — Обычно мы встречаемся в первую субботу после Нового года, но в этот раз встречу отложили, чтобы дождаться Анатолия из зарубежной командировки. Это отец Вениамина.

— А друзья не будут против, если вы приведете на теплое сборище какого-то случайного человека? — с сомнением спросил я.

— Нет-нет, не будут! — Феликс замахал руками. — У нас есть договоренность. Чтобы наша компания не загнивала, кто-то один может привести с собой еще одного человека. В этот раз моя очередь, так что я подумал про вас. Ну что, вы согласны?

— Согласен? — хмыкнул я. — Да это я вас должен уговаривать! Знакомства в наше время стоят гораздо дороже денег!

— Вот и прекрасно! — мне показалось, или он снова облегченно вздохнул. Только в этот раз не с показательной театральностью, а по-настоящему. Словно ему зачем-то важно притащить меня на эту встречу...

«Удивительная все-таки она девушка!» — думал я, краем глаза наблюдая, как Даша ходит между столами и почти беззвучно что-то проговаривает. Она всегда так делала, перед тем, как сесть за финальную версию очередного интервью. У каждого из нас была своя настройка на текст. Эдик, к примеру, подходил к зеркалу и долго и пристально вглядывался в свое отражение. Семен отбивал ритм по крышке стола пальцами и бормотал что-то похожее на спортивные кричалки. А я рисовал рожицы. И не только. Раньше, в прошлой версии себя, рисовал я так себе, получались какие-то уродцы и уродицы. Но очень похоже, что у Ивана на плечами имелось все-таки какое-то художественное образование. Картинки выходили вполне живые и уверенные. Похожие на карикатуры из «Крокодила». А Даша вот, декламировала, будто читала студентам лекцию с выражением. Или со сцены выступала.

Она посмотрела на меня, и уголки ее губ дрогнули.

Я тоже улыбнулся и снова уткнулся в свою тетрадь. Со страницы на меня смотрел председатель профкома с головой в форме баклажана. Ну да, логично. Мне же надо написать фельетон о профсоюзных взносах. С главным посылом, что, мол, товарищи работники, а не охренели ли в в край? Как платить копеечные взносы, так за вами приходится по всему заводу бегать, а как путевки получать, так вы впереди планеты всей? Ай-яй-яй, безответственность, фу быть вами!

Я снова взялся чиркать ручкой, изображая нерадивого рабочего, улепетывающего от секретаря профкома с коробкой с надписью «Касса». Хм... Может, мне фельетон сразу проиллюстрировать? Смешнее получится...

В редакции стояла рабочая тишина. Ну, то есть, не совсем тишина. Эдик стучал по клавишам печатной машинки, по радио тихо, но отчетливо звучала производственная гимнастика, гудели под потолком лампы. Но все эти звуки было слышно только в тишине. Когда все болтают, они как-то не особо различимы.

Потом Даша снова вскочила из-за стола и принялась расхаживать. Теперь уже держа перед глазами блокнот. Она беззвучно шевелила губами и активно жестикулировала левой рукой.

— Дашка, да перестань ты уже маячить, отвлекаешь же! — Эдик с такой силой нажал на рычаг новой строки, что несчастная печатная машинка подпрыгнула. — Я уже третий раз перепечатываю!

— Какой-то ты нервный, Эдик, — Даша сочувственно покачала головой. — Валерьяночки дать? У нас, кажется, в аптечке осталась с прошлого раза...

— Лучше меня не зли сейчас, — Эдик угрожающе засопел.

— А то что? — засмеялась Даша. — В окно меня выбросишь?

— Ну вот! — Эдик расстроенно стукнул кулаками по столу. — Опять с мысли сбился... Заново придется начинать...

— Так ты пиши, как все, Эдичка, — Даша остановилась перед моим столом и оперлась на него своим очаровательно-изящным задом. — Сначала черновик, а потом только на машинке.

Из Дашиной руки в мою по столу незаметно скользнул сложенный вчетверо листок из блокнота.

Записка, милота какая!

«Сходим куда-нибудь вечером?»

— Даша, да отстань ты от него, — вступился за коллегу Семен. — Его просто вредный боров третий раз заставил статью переписывать про экспортные шины.

— Ох... — Даша отошла от моего стола, подошла к Эдику и погладила его по голове. — Прости, пожалуйста. Мне на той неделе надо будет интервью с ним делать, я заранее боюсь. Все, больше не маячу и сижу тихо, как мышка!

Даша вильнула задом и вернулась за свой стол. Вопросительно посмотрела на меня. Я кивнул.

И в редакции снова воцарилась тишина.

На работе мы с Дашей старательно делали вид, что между нами ничего не изменилось. Лишь изредка незаметно касаясь друг друга и обмениваясь многозначительными игривыми взглядами. Кажется, никто не заметил того, что между нами произошло. Семен слишком простоват, чтобы обратить внимание, Эдик слишком увлечен собственной персоной. Вот разве что эти странные длинные взгляды, которые время от времени бросала на нас по очереди Антонина Иосифовна... Но что именно творилось у нее в голове, понять было совершенно невозможно.

Я вышел из проходной первым и направился как будто к остановке, вместе с потоком других сотрудников, но по дороге свернул к круглому скверику. Наверное, летом это место пользуется большей популярностью. Сейчас скамейки были покрыты толстым слоем снега, а у возвышающегося в центре бюста ленина на голове вообще выросла целая папаха. Да и борода стала похожа на лопату.

— Ты не замерз еще? — весело сказала Даша. — На меня в коридоре напала Настя из бухгалтерии, представляешь? Хотела что-то спросить, но застеснялась. Ты, случайно, не знаешь, что?

— Не имею ни малейшего понятия, — усмехнулся я.

Она взяла меня под руку, и мы пошли гулять. Погода была на удивление отличной, легкий снежок и примерно минус пять градусов, так что мы единогласно решили, что толкаться в транспорте в такой ситуации совершенно незачем.

Как и ехать в центр. Мы же оба понимали, что потом пойдем ко мне, так что покидать район не было никакой необходимости.

Тем более, что даже здесь, в откровенно заводском районе, имелся свой небольшой «культурно-развлекательный центр». Небольшой парк, дворец культуры комбината «Химволокно», где по выходным проходили танцы, а по будним дням показывали кино, несколько непродуктовых магазинов, закусочная-стекляшка и даже ресторан «Киневские зори». В будущем это заведение будет иметь ну очень дрянную репутацию. В девяносто втором тут откроют второе в Новокиневске казино. Которое, в отличие от первого, даже не будет делать вид, что оно респектабельное, и здесь ведут дела честно. Настоящий притон для самой мразотной публики. Но сейчас еще не девяносто второй. Так что...

— Может, в ресторан? — спросил я.

— С нашими-то зарплатами? — Даша скривила разочарованную рожицу.

— Я приглашаю, — изобразил широкий жест я. — Ну что ты так странно смотришь? Нашел небольшую подработку, получил за нее денег и хочу это отметить. Составишь мне компанию?

— Хм... — Даша задумчиво подняла взгляд. — Ну раз такое дело...

Я галантно открыл перед ней Дашей тяжелую дверь, она сделала кукольный такой реверанс и замерла. Мы посмотрели друг на друга и оба рассмеялись. За первой дверью была вторая дверь.

— Ну вот и как в таких ситуациях быть галантным джентльменом? — усмехнулся я.

— Да ладно, я вроде тоже не без рук, сама открою! — Даша засмеялась, и мы вошли в фойе.

— Места все заняты! — вместо «добрый вечер, могу я предложить вам столик?» заявила полная дама копной химических кудряшек и губами, заранее сложенными в куриную жопку. Ах да, как я мог забыть...

— А почему вы решили, что у нас не заказан столик? — спросил я, оглядывая помещение. Этот холл был как бы сбоку. В нем имелся столик с табличкой «АДМИНИСТРАТОР», за которым сидела неприветливая дама, две двери туалетов с буквами «М» и «Ж», окно с деревянным подоконником и табличкой «ГАРДЕРОБ».

И дверь в сам ресторан, собственно. Двустворчатая и открытая. И больше половины столиков, покрытых ортодоксальными белыми скатертями, были пустыми, разумеется.

— А у вас что ли заказано? — нос администраторши сморщился, будто она принюхивается. Наверное, пытается на запах понять, свои мы или чужие.

Глава двенадцатая. В шумном зале ресторана...

Я сделал лицо кирпичом и полез во внутренний карман пальто за блокнотом. Незаметно сжал другой рукой ладонь Даши.

— Так-так-так, значит сигнал был не случайно, — пробормотал я и листнул страницу. — Как ваша фамилия?

— Что еще? — недовольно буркнула администраторша, дернув рукой, чтобы прикрыть табличку, где под словом «администратор» были на бумажке от руки написаны фамилия и инициалы.

— Ммм, ага... — я со значением покивал. — Крижич Е. Ю. Елена Юрьевна? Евгения Юстасовна? Екатерина Юханевна?

— Да что вы себе... — глаза администраторши забегали. Я мельком глянул на Дашу. Молодец, девочка! Она уже справилась с удивлением, сделала серьезное лицо и насупила брови.

— Имя-отчество ваше как, справшиваю? Как мне докладывать? — сурово спросил я. Изо всех сил стараясь сохранить на лице серьезное выражение.

— Мое? — растерялась администраторша. Побледнела. — Куда докладывать?

— Неважно, куда, — небрежно сказал я. — Или вы стесняетесь?

— Почему стесняюсь? — всполошилась дамочка. — Ничего я не стесняюсь... Инна Андреевна я. Иващенко.

— Так-так-так, — проговорил я, постукивая ручкой по странице блокнота. — А почему у вас на табличке указаны совсем другие данные? Или вы пытаетесь меня в заблуждение ввести, а, Инна Андреевна?

— Так это... — пальцы администраторши вцепились в край стола и побелели. — Табличку забыли поменять. Я на подмену вышла же...

— Ай-яй-яй, какая невнимательность, — я покачал головой и вздохнул. — Само по себе нарушение незначительное, но вместе со всем остальным...

Я начал выводить в блокноте каракули с очень серьезным и сосредоточенным видом.

— Что вы там такое пишете? — всполошилась администраторша. — Не надо ничего писать!

— Почему это? — живо возразил я. — Налицо злоупотребление служебным положением, халатное отношение к обязанностям, хамство в конце концов. И это я еще только на пороге! Нет, определенно, надо доложить...

— Куда доложить? — снова спросиля она.

«Да хрен его знает, куда! — весело подумал я. — В киножурнал „Фитиль“ или в программу „В мире животных“, конечно». Но ответил, конечно же, по-другому.

— Вы такая интересная женщина, Инна Андреевна, — я загадочно улыбнулся. — Наверное, у вас просто что-то случилось, да? По лицу же видно, что вы добрая и приветливая. И гостей, наверное, любите принимать?

— Я... да, очень люблю, — ответила администраторша, как будто с трудом выдавливая из себя каждое слово.

— Трудности в жизни у всех бывают, да? — я сочувственно посмотрел на нее сверху вниз. — К примеру, муж-бездельник пропил всю получку, а вам как раз на работу... А тут клиенты заходят... Можно невзначай и оговориться... И вместо «Здравствуйте, гости дорогие!» сказать «Вон пошли, места все заняты!»

— Я же не... — попыталась возразить администраторша.

— Дашенька, мы же не хотим неприятностей для этой милой дамы, нет? — спросил я, посмотрев на Дашу.

— Хм... — Даша задумчиво подняла глаза к потолку.

— Давайте вот как мы поступим, — сказал я и доверительно улыбнулся. — Мы сейчас сделаем вид, что ничего этого не было. Что мы просто шли мимо после работы и решили завернуть в ресторан неподалеку от дома. Открыли дверь, и нас там встретили радушно и приветливо. Как и полагается в заведении с высокой культурной обслуживания...

— Но все столики забронированы... — жалобно протянула администраторша. Вид она теперь имела довольно тусклый.

— Я верю в ваш профессионализм, Инна Андреевна, — я хитро подмигнул.

— Ну если вы только в баре хотите посидеть... — на неприятном лице администраторши отразилась работа мысли.

— Вот видите, я же говорил, что вы сможете найти идеальное решение, — я покивал. — Ну что, повторим нашу встречу еще раз?

Я взял Дашу под руку, и повел обратно к двери. Приоткрыл ее. Потом захлопнул. И мы медленно вернулись к столу администратора.

— Добрый вечер, мы хотели бы посидеть в вашем ресторане, — сказал я, как ни в чем не бывало.

— Здравствуйте! — тонкие губы администраторши, обведенные по контуру красным карандашом растянулись в вымученной приветливой улыбке. — К сожалению, все столики на сегодня уже заказаны...

— Ах, какая печаль! — я сокрушенно покачал головой. — Так что же нам, опять идти на мороз?

— Нет-нет, что вы! — рьяно возразила администраторша. — Разве я могу вам такое позволить! У нас есть прекрасный бар с напитками и закусками! Вы можете посидеть там, и если какой-нибудь столик освободится пораньше, то я обязательно...

— Какое прекрасное решение, Инна Андреевна! — с энтузиазмом похвалил я, отметив, что на табличке администратора сменилась бумажка. Теперь там было написано Иващенко И.А.

— Инночка, какие-то проблемы? — в дверях ресторана появился упитанный дядечка средних лет с сытенькой и лоснящейся физиономией.

— Нет-нет, Саша, все хорошо, — засуетилась администраторша. — Проводи ребят в бар, они замерзли и хотят перекусить.

— Этих? — дядечка с сомнением окинул нас с Дашей оценивающим взглядом. — А у них деньги-то есть? Пусть в закусочную идут, тут за углом. Там, говорят, бутерброды с колбасой выкинули.

— Саша, не спорь, — тихо процедила сквозь зубы администраторша. — Я же сказала, проводи ребят до бара.

На круглом лице Саши тоже отразилась работа мысли — он пожевал губами, еще раз оглядел нас с ног до головы, пошевелил бровями.

— Верхнюю одежду в гардероб сдайте, — сказал он. — У нас в пальто нельзя!

В «Кинеских зорях» я раньше не был. Только видел зал на фотографиях, в основном из криминальной хроники. Длинный зал, одна стена которого — это стеклянная витрина, закрытая от пола до потолка шторами, оформленными как театральные кулисы. Зал поделен на отсеки металлическими витыми конструкциями. Кажется, в узорах было что-то символически изображено. Закаты на берегу или что-то подобное. Стены покрыты фигурной гипсовой плиткой пополам с серо-белым мрамором. В общем-то, это больше было похоже на столовую, чем на ресторан. Разве что столики покрыты не клеенкой, а белыми крахмальными скатертями.

Но вот бар был похож на бар. Он был отделен от основного помещения ресторана чуть более непрозрачной ширмой, там имелась стойка с высокими стульями. И за ней стоял бармен, всем своим видом напоминающий английского аристократа — белая рубашка, жилетка, бабочка, полное презрения к окружающей реальности длинное лицо и нелепые усики над верхней губой.

— Ну что ж, посмотрим, чем мы можем сегодня себя порадовать, — протянул я, забираясь на высокий стул. На стойке, вложенное в прозрачный карман на деревянной дощечке, стояло напечатанное на машинке меню. Водка столичная, сто грамм, восемьдесят девять копеек, коньяк «Три звездочки», сто грамм — один рубль, двадцать копеек, портвейн «Айгешат» — сорок семь копеек, портвейн «Южнобережный» — шестьдесят восемь копеек, портвейн «777» — сорок шесть копеек.

Длинный список вин был перечеркнут, а между строчек ручкой дописано — рислинг «Абрау» — сорок девять копеек и мускат — шестьдесят восемь копеек.

Шампанское полусладкое — шестьдесят три копейки.

О, надо же, коктейли!

Сложных напитков было три.

«Янтарь», «Танго» и «Солнечный луч». «Янтарь» состоял из шампанского, лимонного ликера и мандаринового варенья. И стоил два рубля десять копеек. «Танго» — из пятизвездочного коньяка, белого портвейна, лимонного же ликера и черешневого компота. А «Солнечный луч»...

— «Солнечный луч» сегодня не наливаем, — сказал бармен, будто пристально следил за моим взглядом и точно знал, на какой строчке меню я остановился. — Импортного ликера нету.

«Фу ты, блин! — подумал я. — Какое впечатление испортил! Выглядит как настоящий английский лорд, не меньше, и это вот деревенское „нету“. Ну как же так!»

— Эх, ну как же так! — воскликнул я. — Мы сюда, можно сказать, именно из-за этого коктейля и приехали! Слышали, что у вас его готовят просто непревзойденно! И если не попробовал, то, можно сказать, жизнь прожита зря!

Даша фыркнула, подавив смех. Ну да, действительно. Мы же всю жизнь мечтали попробовать смесь яблочного сока, мороженого и импортного ликера. Даже неизвестно, какого именно вкуса.

Ну и закуски — бутерброды с колбасой, сыром и икрой, пирожки с яблоками, печенье «Ромашка» и конфетки поштучно. Только в отличие от стекляшек-закусочных, бутерброды были оформлены красиво и аппетитно. Сливочное масло выложено художественными розочками, колбаса и сыр тоненько нарезаны и уложены сложным узором, и хлеб не выглядит так, словно его перед тем, как нарезать, долго везли в грузовике по грунтовой дороге...

— Дайте нам тогда бутылочку шампанского и бутербродов... — я посмотрел на стеклянный колпак, под которым красовались эти чудеса кулинарного изящества. — Каждого вида по два.

— В баре шампанское бутылками не продаем, — высокомерно отозвался бармен. — Только бокалами.

— Да как скажете, милорд, — хохотнул я. — Тогда два бокала. И два бутерброда с икрой.

Бармен невозмутимо поставил перед нами на стойку дв обычных высоких стакана. Я сначала хотел возмутиться и спросить, почему это не бокалы на изящных ножках, но махнул рукой. Не граненые стаканы, и ладно. Слишком уж многого я хочу от ресторана на заводских задворках Новокиневска. Да и незачем бесить человека, который имеет доступ к твоей еде.

— А почему бутерброды без цветочков? — разочарованно протянула Даша. — На витрине другие...

— Девушка, на витрине бутерброды стоят уже четвертый день, для красоты, — доверительно сообщил бармен. — Если хотите, я, конечно, могу их достать, но я бы не советовал...

— Нет-нет, меня вполне устраивают свежие и некрасивые, — Даша помотала головой. Ну да, эпоха фотографирования еды еще далеко. Это в двадцать первом веке если бы он так ответит, то Даша бы тут же схватилась за мобильник и запостила во все соцсети фотографии «ожидание vs реальность», с геометкой и тэгом «никогда сюда не приходите». А сейчас она преспокойно схватила с фарфорового блюдца кусок белого батона, намазанный неровным слоем масла и негусто посыпанный сверху красными икринками.

— С вас три рубля восемьдесят две копейки, — сказал бармен.

— Хм... — я посмотрел на меню и мысленно попробовал сложить все эти копейки друг с другом.

— Четыре процента за обслуживание, — сказал бармен, как будто прочитав мои мысли.

— Как скажете, милорд, — хохотнул я, прекратив подсчеты, и положил на тарелку для денег синенькую пятирублевку. — И не давайте пока нам сдачи, мы все равно будем заказывать еще.

Царственный кивок головой, и купюра исчезла под стойкой.

— Ну что, Даша, отметим мою удачную подработку? — сказал я и приподнял стакан. Даша тоже приподняла и легонько звякнула краем своего стакана об мой. С бокалами это смотрелось бы эффектнее, конечно, но так тоже неплохо.

Вообще-то, если продолжать изображать неведомого контролера неведомой конторы, стоило бы затребовать весы и уточнить, сколько конкретно по госту должно быть в бутерброде хлеба, масла и икры. Но делать этого мне не хотелось. И без того было понятно, что икры тут вдвое меньше, чем полагается, да и хлеб, скорее всего, не тот. И остатки банок икры благополучно уже проданы с черного хода или покоятся на дне бездонной сумки так удачно сэкономившего ценный продукт повара. Но мне не хотелось скандалить и качать права. А хотелось продолжать мило трепаться с Дашей, иногда нашептывая ей на ухо всякие непристойные глупости, от чего на ее щеках начинал играть трогательный румянец.

Из основного зала ресторана раздались многообещающие звуки. Пока еще не очень мелодичные и слаженные — это музыканты только расчехлили свою аппаратуру и настраивались. Значит скоро заиграют что-нибудь романтичное.

Да и пустовавшие столы тоже начали заполняться. Зал заполнили голоса, женский смех и звон приборов.

Я заказал по второму бокалу и по бутерброду с сыром и докинул в свою «кассу» еще рубль. И как раз в тот момент, когда бармен наполнял наши бокалы, в бар вбежал мужчина.

— Шеф, грушевая есть? — жизнерадостно спросил он. — Официант сказал, что у них закончилась, в баре спросить.

— Имеется в наличии, — величественно проронил бармен. — пятнадцать копеек стакан.

— Отлично, набулькай тогда, — сказал мужчина и облокотился на стойку.

— Что с тобой? — спросила Даша и подергала меня за рукав. Я понял, что прослушал ее последние слова, потому что узнал вошедшего. Это был мой отец. Только отец Жана, а не отец Ивана.

— Добрый вечер, Михаил! — сказал я.

— О... — он повернулся ко мне и прищурился. — А я тебя знаю! Это же ты приходил к нам тогда... Ну, когда рассказал про Закорск.

— Все верно, Михаил Ильич, — я кивнул.

— Ох, как же неудобно тогда получилось, — он смущенно отвел глаза. — Я ведь даже спасибо не сказал. Слушай, а чего вы тут сидите? Пойдемте к нам за стол!

— Может не стоит? — попытался отказаться я. Для вида, на самом деле. Потому что эта встреча была сейчас ну очень кстати. Отец был явно в отличном настроении, а значит можно было урвать минутку, чтобы расспросить его про выпускной, кольцо и его тайную любовь.

— Нет-нет, я настаиваю! — воодушивился он. — Девушка, призываю вас в союзники! Что вы тут наедитесь, бутербродами и конфетками? А у нас отличный ужин, стол ломится! Ну не ломайтесь, в самом деле... эээ...

— Иван, — подсказал я.

— Иван, — отец радостно покивал, будто сам вспомнил имя. — Давайте, слезайте с этих ваших табуреток!

— Ваша грушевая, — сказал бармен и подвинул стакан с желтой мутноватой жидкостью. Отец растерянно похлопал себя по карманам.

— А можно ее в счет седьмого столика включить? — спросил он.

— У нас разные кассы, — покачал головой бармен.

— Посчитайте на меня, — сказал я, сползая с высокого табурета и протягивая руку Даше. — И давайте теперь уже сдачу.

Бармен невозмутимо бросил на блюдечко несколько монет. Я не стал их пересчитывать и просто сгреб себе в карман.

Седьмой столик оказался большим, и сидело за ним, не считая отца, семь человек.

«Похоже, у моего отца имелась какая-то тайная жизнь», — подумал я, оглядывая лица. Щелк. Мысленная база данных выдала мне уже довольно долго пылившуюся там информацию.

Биндюгин Николай, приватизировал дрожжевой завод в первых рядах, долго и изобретательно возил в Новокиневск разноцветный алкоголь в бутылках с кричащими этикетками. Паленый, разумеется. Где-то у него был цех-разливайка, но никто не мог найти свидетельства. А в девяносто шестом его убили, топорно обставив все как самоубийство. Сбросили с балкона гостиницы «Новокиневск» с пулей в голове.

Хмырина Наталья, будущая бордель-маман всея Новокиневска, правда, известная под совсем другим именем — Алиса Звонарева. А сейчас — милейшая красотка, блондинка с томным взглядом и пухлыми губами.

— У нас пополнение, — сказал мой отец, решительно втискивая дополнительные два стула. — Это Иван, прошу любить и жаловать. Он оказал мне неоценимую услугу, а я его, редиска такой, не отблагодарил! А девушка...

— Даша! — звонко ответила она сама за себя и ослепительно улыбнулась.

— Вот, точно, Даша! — мой отец похлопал по одному из стульев. — Присаживайтесь, ешьте и пейте все, до чего дотянетесь, а если кто-то будет вас обижать, жалуйтесь мне. Все слышали? Гостей беречь, холить и лелеять! И без этих ваших шуточек чтобы!

Компания весело загомонила, лысоватый Биндюгин заржал знакомым неприятным смехом, который больше всего был похож на утробные звуки, которые обычно издают зомби во всяких сериалах про ходячую мертвечину. Гыыыы... Мозгиии...

И лица такие... самоуверенно-сытые, самодовольные.

Интересные дела... Что у моего отца с ними общего?

А он, тем временем, уселся на свое место и набулькал себе в рюмку коньяка.

Глава тринадцатая. Счастье всем даром?

Ресторанная публика — это какой-то отдельный вид людей. Где бы ты ни был, в каком бы времени и какой бы стране не находился, а эти вот товарищи всегда одинаковые. Громкие, наглые, самоуверенные. С сальными глазами и шуточками.

Меня даже на секунду накрыло ощущением, что я переместился по какому-то волшебству обратно в двадцать первый век и попал на корпоратив для торгпредов какого-нибудь вафельно-карамельного цеха.

— За это нужно выпить!

— А мы не возражаем!

— Давайте я начислю что ли...

— Нет-нет, братан, у нас для этого есть специально обученный человек!

— Эй, официант! А ну-ка ком цу мир, майн либер киндер!

— Воооова, как тебе не стыдно, она же девушка!

— Ой, тогда прошу пародону, мадама! Мммм... гражданочка, а что вы делаете сегодня вечером?

— Вова, не мешай девушке работать!

— А я вроде не мешаю, ручки-то вот они!

Я принимал участие в веселье, соблюдая вежливую субординацию. Смеялся над общими шутками, изредка шутил сам, поддерживал тосты, в общем, был «хорошим мальчиком». Всерьез вроде напиваться эта публика не планировала, впрочем, алковечеринки — процесс непредсказуемый. Вроде бы только что все было чинно-благородно, и вдруг — бабах! — вокруг уже стадо жизнерадостно похрюкивающих свиней.

Ресторанный ансамбль наконец-то перестал наигрывать инструментальную музыку, солист, косящий не то под Валерия Леонтьева, не то под льва Бонифация из мультика, приблизился к микрофону и запел:

— Там, где клён шумит над речной волной

Говорили мы о любви с тобой

Опустел тот клён, в поле бродит мгла

А любовь, как сон, стороной прошла...

Лысоватый Биндюгин тут же потащил блондинистую «Алису», которую здесь все называли даже не Наташа, как ее звали по паспорту, а почему-то Лиля, поближе к эстраде. Вслед за ним потянулись другие пары. Тот мужик, который пытался клеиться к официантке, получил очередной отлуп, вернулся за столик и его глазки, будто залитые маслом, уставились на Дашу.

— Девушка, а пойдемте потанцуем! — развязно сказал он, и протянул к ней руку. Даша отстранилась.

— Владимир, вы разве не видите, что девушка не хочет? — спросил я спокойным тоном.

— А что это ты за нее отвечаешь, пацан? — он перевел взгляд мутных глаз на меня. Кажется, он вовсе не был так уж пьян. Скорее всего, он просто по жизни такой. — Девушка может и сама ответить, да, красотуля?

Я посмотрел на Дашу и обнял ее за талию. Выглядела она уверенно, и даже где-то высокомерно. Вздернула подбородок, плечи распрямила. Но рукой я чувствовал напряжение. Она прильнула ко мне вплотную, и сердце колотилось быстро-быстро.

— Я не танцую, — сказала она. — У меня на танцы аллергия!

— А мы немножечко, совсем даже с краешку постоим, пообнимаемся, а? — Вова приподнялся со стула и потянул руки активнее. Девушка отшатнулась так быстро, что стул скрипнул ножками по мраморной плитке пола.

— Владимир, вам же русским языком сказали, — я аккуратно отвел его жадные руки в сторону.

— Эй, а ну не трогай меня, ты! — заорыл он.

— Воооова, — включилась в разговор одна из оставшихся женщин. — Ну что ты опять начинаешь?

— Я начинаю?! — он вскочил и сделал жест, будто собирался порвать на груди рубаху. Одна пуговица действительно отлетела. — Все же видели, что он первый на меня полез! Кто это вообще такой? Миха, ты кого к нам за стол привел?!

— Ну-ну-ну, Вова! — мой отец вскочил и обнял приятеля за плечи, успокающе похлопывая. — Ты чего разгорячился-то так?

— А чего он! — Вова бросил на меня злобный взгляд. Я медленно поднялся. Вообще-то драка в мои планы не входила. Но скорее всего, драться и не придется. Рвать рубаху на груди, это конечно хорошо, но так-то я выше его на полголовы. И в плечах пошире. И вдвое моложе как минимум. А он меня превосходит разве что свешивающимся над ремнем пузиком.

— Мишаня, ну почему это я-то начинаю? — Вова перевел взгляд с меня на моего отца. — Я хотел чинно-культурно пригласить девушку на танец, а он меня хватает!

— Ой, Вова, перестань! — капризно протянула женщина. — Никто тебя не хватал! Иди лучше вон, из-за соседнего столика даму пригласи на танец, а то песня закончится!

Взгляд Вовы уплыл в сторону соседнего столика. За которым сидели целых четыре женщины в блестящих люрексом платьях и высоких прическах с начесом.

— Деееевушки, — сказал он и руки его автоматически потянулись в ту же сторону. — А кто это у нас такие красивые? Кто скучает? А?

Девушкам было лет по сорок, они жеманно засмеялись, и Вова, почувствовав легкую добычу, моментально забыл про нанесенное оскорбление и двинулся в сторону новых приключений.

На нужную мне тему разговор свернул только на втором медляке. Когда солист запел про «эти глаза напротив». До Ободзинского он вокалом, конечно, не дотягивал, но публику все устраивало. За столом остался только мой отец, Даша, дама, которая призывала Вову к порядку, и два ничем не примечательных тихих мужика. Правда, одного из этих «тихонь» я, кажется, тоже опознал. В будущем «Киневские зори» будут его рестораном. А пока, как я понял, он просто трудится тут на незаметной должности рядового бухгалтера.

— Кажется, у нашего Владимира любовь, — усмехнулся я, кивнув за соседний столик, где он как раз любезничал с дамочкой в красном. А она кормила его ломтиками фруктов с руки.

— Ой, скажешь тоже, любовь, — иронично хмыкнула дамочка. — Он проспится, и даже ее не вспомнит!

— Чудеса случаются! — усмехнулся я. — Неужели у вас никогда не было вот так, что видите вы человека, и — буммм! — искра, буря, безумие! У меня была история в школе. Я был влюблен в учительницу, и даже на выпускном предложил ей выйти за себя замуж!

— Ха, и ты тоже? — хохотнул мой отец.

— Что значит «тоже»? — возмутился я. — Правда, кажется, моя учительница о нашем бурном романе не знала. И когда я предложил ей руку и сердце, чтобы наши отношения узаконить, только... Ну, в общем, не восприняла всерьез. До сих пор стыдно.

— Ну нет, у меня все было куда серьезнее, — отец облокотился на стол и упер подбородок в кулак. Глаза его мечтательно затуманились. — Оооолечка... Ольга Львовна была учительницей истории. И весь десятый класс мы с ней тайно встречались. Гуляли в парках, в кино ходили, и... Ну и еще всякое... А на выпускном я предложил ей выйти замуж. Кольцо подарил. А она мне призналась, что замужем. И что у нее уже двое детей. Вот так-то...

— Вы год встречались, и ты не знал, что она замужем? — удивилась дамочка. — Невнимательный ты какой, Мишань!

— Так у нее муж военный какой-то, — развел руками мой отец. — Его отправили в какую-то дальнюю часть, а она покамест в Новокиневске осталась...

— А дети? — не унималась дамочка. — Ты двоих детей не заметил?

— Ну не заметил, получается, — криво ухмыльнулся мой отец. — Любовь ослепила. Она была такая красивая и молодая, что я был уверен, что она пришла в школу сразу после пединститута. А получается, что нет... Я тогда вспылил, потом пожалел, побежал ее искать, чтобы попросить прощения. Требовать, чтобы она развелась с мужем и выходила замуж за меня, мол пацанов вместе воспитаем. Но она уже уехала. Такие дела...

«Такие дела...» — мысленно повторил я, чувствуя как в голове медленно разворачивается осознание того, что я только что услышал. Ольга Львовна. Муж военный, двое сыновей. Он подарил кольцо Ольге Львовне. Моей матери. В смысле — матери Ивана Мельникова.

И отец Жана закончил школу в пятьдесят восьмом.

«И все такое прочее...» — подумал я и понял, что голова как-то резко опустела. И эти слова прыгают внутри, как резиновые мячики, отскакивая от твердых стенок черепа.

— Вань, с тобой все нормально? — прошептала мне на ухо Даша. — Может уже пойдем?

Чтобы незаметно улизнуть, потребовалась целая тайная операция. Потому что внезапно вернувшийся за стол Биндюгин решил, что нужно срочно играть в какую-то алкогольную игру, ему приехавший с Урала родственник рассказал. Взялся объяснять правила, я попытался вежливо сообщить, что мы уходим, но всем, включая Владимира и его новообретенной любви, обтянутой красным с блестками платьем, немедленно кинулись протестовать. Грудью, можно сказать, закрыли путь к выходу. Пришлось на время сделать вид, что никто никуда не уходит, и даже попробовать сыграть один кон в эту самую игру. По ходу дела я шепнул Даше, чтобы она извинилась и вышла попудрить носик. А потом я опрокинул на себя тарелку с салатом «Мимоза». И рыбные консервы, рис и прочее слоеное содержимое художественно рассыпались по моим штанам.

— О черт! — сказал я и вскочил. — Так, без меня не продолжайте, сейчас я вернусь!

По улице мы шли молча. Я пытался обдумывать внезапное откровение. Ну, то есть, с одной стороны, это было даже в чем-то забавно. Я мысленно называл Михаила «мой отец», потому что в прошлой жизни был Жаном, его сыном. А сейчас оказалось, что он и в этой жизни мой отец. Только вот это открытие все вообще в моей голове спутало. Получается, что Иван Мельников и Жан Колокольников — родные братья?

Бр-бр-бра... Кажется, я пытаюсь решить уравнение, где неизвестные переменные — все. Потому что, ну вот что изменится от того, что я сейчас приведу внутри своей головы логические аргументы, что переселение душ сквозь время возможно только в родственное сознание? Хотя, кстати, аргументы действительно можно подобрать. Лизка-оторва — это дочка Веры Покровской, которая сестра Софьи, которая нам приходится какой-то дальней родственницей, а значит с моей бабушкой Натальей Ивановной тоже состоит в каком-то родстве...

Так, все стоп! Ненавижу всю эту конспирологию и метафизику!

Я сжал дашину ладонь и зашагал быстрее. Домой. В мою уютную коммунальную берлогу с удобной кроватью, которая не скрипит, и автономной раковиной с холодной водой всегда и горячей, время от времени.

Даша явно хотела меня о чем-то спросить, но промолчала.

— Уф, — я закрыл дверь и дважды повернул головку замка. — Слушай, я вот чего не понимаю. Почему рестораны пользуются таким успехом? Это же... не знаю... В общем, извини за дурацкий вечер, вот что. Я думал, мило и романтично посидим, а получилось... это...

— Перестань, ты-то в чем виноват? — Даша натянуто усмехнулась. Кажется, она тоже расслабилась только мы тихонько пробрались в мою комнату и захлопнули дверь. — Но лучше в следующий раз давай в кино сходим... — помолчала, потом искоса посмотрела на меня. — Игорь очень любит в ресторане ужинать. И у него всегда так много денег, что я просто... Просто... Слушай, я понимаю, что твой брат — главный инженер теперь. Но разве у главного инженера настолько большая зарплата, что он может позволить себе ужинать в ресторане каждый день?

— Мы не особенно близки, — ответил я. — Когда я уезжал, денег у него было не так уж и много.

— Слушай, а ты не думаешь, что у нас на заводе что-то... как-то... мухлюют? — спросила Даша.

— Что ты имеешь в виду? — оживился я. Очень хотелось отвлечься на какую-нибудь другую тему и перестать перебирать внутри своей головы эти вот фактики. Колечко с изумрудом, Ольга Львовна, выпускной тысяча девятьсот пятьдесят восьмого...

— Понимаешь, я уже довольно давно работаю в газете, — Даша прошлась по моей комнате, заложив руки за спину. — Много разговариваю с начальниками цехов и прочими важными шишками... И чем дальше, тем больше мне начинает казаться, что мне выдают какую-то заготовленную информацию. А на самом деле важные вещи оказываются где-то в тени. Не в официальных документах. Я словно описываю только какую-то показуху. В которой у нас выполняется и перевыполняется план, мы передовой завод, боремся... Стремимся... И все такое... И чем дальше, тем больше мне хочется узнать, что же на самом деле происходит. Чтобы узнать, что скрывается за ширмой, которую передо мной, а значит и всеми остальными, так старательно выстроили...

Она продолжала говорить, а я смотрел на нее, слушал ее мелодичный голос, любовался азартно блестящими глазами и... узнавал себя. Вот же оно. То же самое — искать правду. Ухватить кончик ниточки и тянуть за него, тянуть, размотать весь этот вонючий клубок, вытащить на свет неприглядную правду, показать ее всем-всем-всем. Обличить, уличить, поймать на горячем. Добиться справедливого возмездия.

Чтобы... Чтобы что?

Очень двойственные чувства я сейчас испытывал, честно говоря. С одной стороны, мне было радостно, что я вижу в ее глазах отражение своих собственных мыслей и чувств. Что мы смотрим на мир одними глазами, дышим одним воздухом.

С другой... А с другой стороны, я уже прошел этот путь от самого начала и до самого конца. От момента опьянения настоящей свободной слова, когда на маховик гласности хлынул мутный поток внезапно разрешенной информации. Когда публика, стряхнув с ушей тонны макарон карамельной пропаганды «мы идеальное общество, впереди планеты всей, у нас все прекрасно — у них все плохо», радостно подставила уши под лапшу другого толка. Ту самую правду. И даже не знаю, как вышло, что словом «правда» стало называться только все самое плохое. Неприглядное. Грязное. Горькая правда, соленые факты, тошнотворные подробности.

И какой же на самом деле путь правильный?

Если говорить и писать только про хорошее, не тревожа народ живописанием несчастий, катастроф, преступлений и несчастий, то публика пресыщается сладким сиропом и перестает воспринимать прессу за достоверный источник информации.

А если начинаешь вытягивать на свет неприглядности и мусор, то публика начинает алчно требовать еще, больше, масштабнее! Еще больше дряни, репортажей из жизни мудаков и подонков, дайте нам еще этой правды!

И крайним все равно окажешься ты. В первом случае как продажный инструмент властей, не имеющий собственной воли и собственного мнения, действующий только по указке и в интересах одной группы лиц. А во втором — смакующим человеческую боль подонком, сующим свой нос туда, куда не просят, и все ради разведения шумихи и трэша.

Наверное, в каком-то идеальном мире существует равновесие. Когда правда не имеет вкуса. Когда она просто факты. Без оценок и трактовок. Но мы живем не в нем, увы.

— Как ты считаешь, Вань, мы можем что-то с этим сделать? — спросила Даша, немного помолчав.

— Ты такая красивая... — сказал я, не придумав ничего лучше. Даша обиженно надула губы. — Нет-нет, подожди. Я внимательно слушал, правда. И тоже об этом думал. Просто я не знаю, что тебе ответить. Как только пытаюсь сказать какие-то слова, то они становятся или беспомощным лепетом или демагогической чушью. Поэтому я делаю только то, что могу прямо сейчас. Любуюсь тобой.

Я подошел к ней, обнял ее за талию, притянул к себе, поцеловал. На какое-то время в комнате повисло нежное молчание. Потом она отстранилась и заглянула мне в глаза.

— А почему ты не можешь прямо сказать, что думаешь? — спросила она.

— Так я и сказал, что думаю, — грустно усмехнулся я. — Что у меня нет ответа, можем ли мы что-то сделать. Ну, то есть, мы можем, конечно. Мы же журналисты. Мы умеем искать и находить информацию и узнавать правду. Вот только...

«Действительно ли нам это надо?» — мысленно закончил я.

Я положил буквально всю свою жизнь на алтарь этой самой правды. И к чему пришел в результате? Сломанные ребра и челюсть, парочка судов, «вы уволены», и мой изломанный труп на бетонном полу заброшенного завода.

Может сейчас мне нужно переубедить Дашу? Объяснить ей, что вся эта «правда» на самом деле никому не нужна. Что если она будет слишком навязчивой и настойчивой, то добьется только того, что сломает себе судьбу. В лучшем случае, ее выкинут из газеты с волчьим билетом, а в худшем — ее тело оттает по весне где-нибудь в лесополосе. С проломленным черепом и вердиктом «несчастный случай».

Или все как раз наоборот, и мироздание мне намекает, что вот, мол, Жан Михалыч, смотри! Это твой шанс все исправить! Давай, включайся! Развороши это осиное гнездо до того, как будет слишком поздно! Сделай так, чтобы этот шинный завод не превратился в твоем времени в бетонные развалины, оскалившиеся на весь свет битыми окнами и ржавыми арматуринами! Это она пока наивная идеалистка, но ты-то прожженный шерстяной волчара. Давай же, смотри, какой вызов! Исправь эту ошибку истории, и будет тебе...

Что будет?

Счастье всем даром, и пусть никто не уйдет обиженным?

Даша открыла рот, чтобы что-то спросить, но не успела. Ночную тишину нарушил истошный женский вопль. Кричали здесь, в моей квартире.

Глава четырнадцатая. Путь к сердцу мужчины

Мы, не сговариваясь, бросились к двери и выскочили в темный коридор. Из других дверей начали высовываться заспанные лица соседей.

— Да что же это такое? Никакого покоя нету, а мне вставать в половину шестого!

— Кто кричал?

— Надо милицию вызвать!

— Что случилось? Пожар? Грабители?

— Граждане, давайте балаган не будем устраивать, может просто сон кому-то приснился плохой...

— Во сне так не орут, не надо ля-ля!

Крик не повторялся. Бла-бла-бла в коридоре тоже начало стихать. Сначала захлопнулась одна дверь, потом вторая. И только одна из дверей коммуналки как была закрытой с самого начала, так и осталась. Дверь в комнату Дарьи Ивановны.

— Да ладно, может и правда во сне кто-то кричал, — с сомнением проговорила Даша. Я даже шагнул, было, назад, к своей двери, но в последний момент передумал и решительно толкнул дверь Дарьи Ивановны. Комната оказалась не заперта, дверь распахнулась.

— Дарья Ивановна? — спросил я в темноту. — С вами все в порядке?

Раздался не то стон, не то всхлип. Я пошарил по стене рядом с дверным косяком. Потом чертыхнулся и поднял руку повыше. Да блин, где этот чертов выключатель?!

«Посмотри в шкафу», — подсказал внутренний голос с интонациями Задорнова.

— Даш, — прошептал я. — Там на столе рядом с плиткой свечка в чашке. И спички.

Чиркнула спичка. Дрожащее пламя свечи осветило комнату Дарьи Ивановны. Ковер, кровать, комод, тумба, книжная полка... Кресло под вязаной накидушкой.

— Дарья Ивановна?

Хозяйка сидела на корточках, вжавшись в угол между стеной и комодом. Одета в глухую фланелевую ночную рубашку, волосы всклокочены. Глаза открыты. И следят за моими перемещениями с диким совершенно выражением.

— Дарья Ивановна? — снова повторил я, не приближаясь и вообще не двигаясь. Только свечку протянул на вытянутой руке.

— Ты кто?! — громким шепотом проговорила она.

— Я Иван, снимаю у вас комнату, — медленно сказал я. — Что с вами? Может быть, вызвать скорую?

— Нет!!! — как можно шептать и кричать одновременно? И она будто бы попыталась вжаться в угол еще сильнее. — Только не врачи! Только не эти убийцы в белых халатах! Они все дети сатаны!

— Хорошо-хорошо, — согласился я. — Никаких врачей, только не волнуйтесь. Вы у себя дома.

— Нет! — снова этот дикий свистящий шепот. — Дом совсем другой, другой! Не здесь!

Взгляд ее стал бегающим, пальцы начали тревожно теребить узкий ворот ночнушки, будто пытаясь его расстегнуть.

— Какой сейчас год? — спросил вдруг я. На удачу. Ну вдруг, а?

— Что за дурацкие вопросы ты мне задаешь? — она оскалилась, как испуганная собака. Глаза ее начали дико вращаться, будто она следила за чем-то невидимым, перемещающимся за моей спиной по комнате. — Ты кто?

— Я Иван, — терпеливо повторил я. — Я хочу вам помочь.

— Себе помоги лучше, — огрызнулась она. — Не нужна мне никакая помощь! Кто меня сюда притащил? Где я?

— Как вас зовут, вы помните?

— Меня зовут... — начала Дарья Ивановна, и дикий бег глаз остановился. Взгляд уставился в одну точку, куда-то над моим левым плечом. Я даже оглянулся, чтобы проверить, не стоит ли там Даша. Но нет, она все еще стояла в дверях, не решаясь войти. — Меня зовут... Как ты меня назвал?

— Дарья Ивановна, — ответил я. «Будь с ними спокойным, терпеливым и доброжелательным, — вспомнились мне наставления Феликса Борисовича перед моим первым визитом в психиатрическую лечебницу. — Скорее всего, тебе придется повторять вопросы по несколько раз, так что готовься. Не выказывай ни в коем случае раздражения и нетерпения».

— Нет, только не так, — она замотала головой из стороны в сторону, и ее волосы, и так пребывавшие в беспорядке, растрепались еще больше. — Она умерла, умерла! Я видела ее гроб, а следом шли семь призраков с такими же вот свечками. Кто ты? Теперь ты пришел за мной?

— Какой сейчас год? — снова спросил я.

— Середина всего, — сказала она. — Весы. Перекресток. То место, где время останавливается и поворачивает вспять! Но никто не видит и не слышит, все слепы и глухи, и могут только втыкать мне в вены эти противные иголки. Чтобы я замолчала, ибо только я вижу правду!

— Двухтысячный? — спросил я, и тут же мысленно обругал себя последними словами. Ирина объясняла мне, почему гипноз практически не используют, как метод допроса. Потому что слишком легко наводящими вопросами добиться от допрашиваемого вообще любых результатов. Вот и я только что, кажется, сделал именно эту ошибку. Притягивая реальную действительность к своей версии.

Дарья Ивановна начала раскачиваться и что-то бормотать. Совсем как аутист. Иногда она билась затылком об стену, но ее это совершенно не волновало.

— Надо вызвать скорую, — прошептала мне в самое ухо Даша. — Это белая горячка, я уже видела такое...

Тут Дарья Ивановна резко дернулась, голова ее глухо стукнулась об стену. Хорошо, что эта стена ее комнаты общая с кухней, а то бы сосед с той стороны непременно прибежал бы учинять разборки. Она открыла глаза и посмотрела на меня.

— Иван? — удивленно сказала она. — А почему со свечкой, у нас что, опять свет отключили?

— Не смог найти выключатель, — ответил я, не задумываясь. Перемена была столь внезапной, что я как-то даже удивиться не успел. Впрочем, в прошлый раз было точно так же.

— Так в шкафу же он! — она попыталась встать, но не смогла. Видимо, долго тут сидела, колени затекли. Я протянул руку, она вцепилась в мои пальцы так, что они хрустнули. Дарья Ивановна тяжело поднялась и похромала к полированному шифоньеру, которые были практически в каждой второй квартире. Не считая каждой первой. Поддела пальцами дверцу, дернула. Та со скрипом открылась. На задней стенке был неровно выпилен кружок, и как раз в нем-то и был выключатель. Ну да. Посмотри в шкафу, я же так сразу и подумал.

— А тебе чего здесь надо-то? — спросила она, нахмурившись. — Ночь на дворе. И это еще кто?

— Это Даша, — сказал я. — Моя подруга.

— Подруга, конечно... — Дарья Ивановна окинула девушку подозрительным взглядом и покивала. Как будто сразу все про нас поняла.

— Дарья Ивановна, вы кричали, — сказала девушка. — Вы хорошо себя чувствуете? Может надо скорую вызвать?

— Что ты выдумала еще такое? — глаза хозяйки гневно сверкнули. — Скорую какую-то еще выдумала... — потом возмущение с лица ее исчезло, появилась задумчивость. — Кричала, говоришь? Давайте-ка я чайко поставлю, все равно не спите, так составите компанию...

— Сколько время? — спросила Даша, уткнувшись носом в мое плечо.

— Без двадцати четыре, — ответил я. Настенные часы освещал яркий свет луны, поэтому мне их было отлично видно.

— Если уснем, то можем будильник не услышать, — пробормотала Даша.

— Его не услышишь, пожалуй, — буркнул я, бросив взгляд на подоконник. Механическая зверюга по имени «Ракета», которую я купил, поддавшись какой-то детской ностальгии, поднимала утром такой трезвон, что, наверное, даже клиенты Веника с каталок бы повскакивали. Надо бы заменить его на что-то более нежное. В своем времени я привык просыпаться от беззвучной вибрации трекера на запястье.

— А можешь узнать адрес этой гадалки, про которую твоя соседка рассказывала? — Даша вдруг подняла голову и посмотрела мне в лицо.

— Внезапный переход сейчас был! — хохотнул я. — Ты же образованная девушка, зачем тебе это мракобесие?

— Потому что... ну... — Даша завозилась. Потом уперлась кулачком мне в грудь и села. — Мы в пионерском лагере постоянно гадали с девчонками. На картах. Прятали от вожатых колоду, потому что они нам запрещали. Не гадать запрещали, а играть. Обычно мы гадали на мальчиков. Выбираешь из колоды четырех королей, каждая выбирает себе своего, а потом начинаешь раскладывать под ними карты по очереди. И под каким выпал червовый туз, значит тот мальчик влюбился в девочку, которая его загадала. Или еще был вариант на желание. Выбираешь бубновую даму, кладешь в середину, а потом вытягиваешь три карты. И смотришь значения. Первая карта — это сбудется или нет. Вторая карта — что поможет сбыться, а третья — что помешает. И значения карт мы друг у дружки переписывали.

— Интересными делами девчонки в лагере занимаются, — усмехнулся я. — А мы как-то все больше в футбол гоняли.

— Не смейся, — смутилась Даша. — Там была только одна девочка, которая никогда не участвовала в наших гаданиях. Она вообще была странная, немного не от мира сего. Я как-то на нее насела, почему, мол. А она сказала, что у нее бабушка гадалка и мама тоже. И что по-настоящему гадание — это не вот эти вот хиханьки про «влюбился ли мальчик», а совсем другое. Я даже стащила нашу общую колоду, чтобы она мне погадала. Только вот...

Даша вздохнула и прикусила губу.

— Только я не помню, что она мне там нагадала, — она дернула плечом. — Все остальное помню. Помню, что она мне сказала, что гадать нужно непременно в полночь, поэтому мы с ней сбежали из отряда и пробрались в дальнюю беседку с фонариком и картами. Помню, что она взяла с меня страшную клятву, что я никому ничего не расскажу. А вот что именно я не должна была рассказывать, не помню...

— Получается, что ты сейчас свою страшную клятву нарушаешь? — я скрючил пальцы когтями и потянулся к ней. — Не боишься, что тебя настигнет небесная кара или что-то похожее, а?

— Вот дурак! — Даша, смеясь, оттолкнула мои руки. — Нет, ну правда, узнай адрес, а? Она вроде хорошо к тебе относится, не должна отказать...

— Хорошо, милая, для тебя — все, что угодно! — сказал я, обнимая ее за талию и притягивая к себе. — Только вот даже с твоим рассказом я так и не понял, для чего тебе это надо.

— А вдруг эта гадалка — мама той девочки? — промурлыкала Даша, снова уткнувшись носом мне в плечо. — И я смогу узнать, что...

Она не договорила. Вместо этого я услышал ее ровное размеренное дыхание.

На работу мы, конечно, явились, совершенно не выспавшимися. Правда, заметить по мне или Даше этот факт было практически невозможно. Я еще когда умывался и смотрел в зеркало, пытался обнаружить на лице хоть какие-то следы усталости и бурно проведенной ночи, но его серебристая поверхность, кое-где уже тронутая черными пятнами, показывала мне все того же эталонного советского комсомольца, который стопроцентно соблюдает режим, ложится спать строго в проветриваемом помещении и, конечно же, не имеет никаких вредных привычек.

Эх, хорошая штука — молодость! Почему же мы всегда так беспечно с этим даром обращаемся?

Хотя чувствовал я себя чуть хуже, чем выглядел...

На наше счастье именно сегодня Антонина Иосифовна оставила нас работать самостоятельно и отбыла по каким-то своим загадочным делам. И как только она ушла, мы все немедленно перестали делать вид, что работаем, тем более, что делать-то, собственно, ничего и не надо было, номер был уже готов, осталось только дождаться одобрения парткома.

Поэтому я насел на Эдика, требуя с него советов по поведению в грядущие выходные, Даша принялась красить ногти, а Семен открыл потрепанную книжку с обложкой библиотеки приключений и принялся ее с упоением читать. Закусывая печеньем, которое предусмотрительно поставил к себе поближе.

После обеда в дверь тихонько постучали.

— Можно? — в редакцию заглянула Настя. Вид она имела немного взволнованный и как будто испуганный.

— О, привет, Настя! — обрадовался Семен. — Заходи-заходи! Принесла какие-то новости, про которые нам нужно срочно написать? Бухгалтерия собирается устроить чемпионат по скоростному вязанию шарфиков?

— Я... Нет... У меня просто... — она шагнула вперед, пряча за спиной какой-то сверток. Одернула рукой кофточку. — Я вчера решила немного... ммм... попечь... Ну, у нас есть такой семейный рецепт рогаликов... И случайно замесила слишком много теста... В общем, нам столько не съесть... Так что... может быть... В общем, хочу угостить вас тоже. К чаю. Вот, попробуйте!

Она как-то очень суетливо просеменила через весь кабинет к моему столу и стала разворачивать сверток. Внутри позавчерашней газеты «Правда» обнаружилась глубокая тарелка, полная крохотных рогаликов, посыпанных сахарной пудрой.

— В бухгалтерии не смогли справиться с тарелкой печенья? — Эдик даже чаем поперхнулся. — Немыслимо! Девушка, скажите честно, вам кто-то принес рецепт новой диеты, по которой нельзя есть ничего, кроме тертой моркови, приправленной подсолнечным маслом?

— Ну... я же говорю... — Настя покраснела и не знала, куда деть глаза. — Очень много получилось, я уже всем раздала, вот... Иван, ты не хочешь попробовать? Они очень вкусные, правда!

— А я-то дурак, печеньев овсяных натрескался! — Семен вскочил и направился к подоконнику, где у нас «жил» чайник. — Сейчас свежего чайку заварим... — потом он вдруг замер, как будто осененный какой-то идеей. — Настя! А ты это сама пекла?

— Ддда, — она кивнула и еще больше покраснела.

— Ты научилась готовить, ммм! — Семен воткнул в розетку вилку от чайника.

— Что значит, научилась? — Настя попыталась изобразить возмущение. — Я всегда умела!

— Да? — Семен простодушно развел руками. — Твоя мама моей постоянно жалуется, что ты даже яичницу пожарить не можешь. И гречка у тебя получается сверху сырая, а внизу пригоревшая.

— Семен... — Настя угрожающе посмотрела на него исподлобья.

— Ой, прости! — он зажал рот рукой. — Я же не знал, что это секрет!

«Да уж, Сеня, у тебя никаких шансов!» — подумал я, изо всех сил стараясь не заржать.

— Ой, да подумаешь, — Даша дернула плечиком. — Я вот тоже готовить не умею. И даже не стремлюсь! Я не собираюсь полжизни торчать на кухне, разминая толченку и крутя котлеты.

Она встала из-за стола, танцующей походкой подошла к Насте и очень таким комсомольско-товарищеским жестом положила руку ей на плечо.

— А вам, мужчинам, только покажи, что готовить умеешь, — продолжила она. — Как сразу же начнется: «Ой, свари мне борщ!» и «пожарь картошечки». А жить-то когда, если я буду все время только поварешкой размахивать?

— Ой, я забыла сказать... — вдруг опомнилась Настя. — Печенье называется «Сонет». Иван, ты не хочешь попробовать?

— Я хочу! — Семен поднял руку, как школьник за партой. Подскочил к стулу и схватил один рогалик. Бросил его в рот целиком и захрустел. — Ммм. Вкусно как! А борщ ты тоже умеешь варить, только скрываешь?

— Иван? — Настя почти умоляюще посмотрела на меня.

— Сейчас чайник вскипит, все вместе и попробуем, — сказал я.

— Ой, а кто включил чайник, он же пустой! — воскликнула Даша, быстро выдернув вилку из розетки. — Сеня, в следующий раз тебе на голову его надену!

Даша схватила чайник и быстро простучала каблуками в выходу.

— Кстати, кружки тоже надо сполоснуть, — сказал я, тоже выбрался из-за стола. Собрал с подоконника пустые кружки и вышел. Не обращая внимания на постоянно меня преследующий взгляд Насти. Похоже, она продолжала отрабатывать на мне какие-то курсы по обольщению. В кино я каком-то похожее что ли видел уже...

Даша держала чайник в раковине под струей холодной воды и вообще ни капельки не удивилась, когда я тоже зашел в «предбанник» туалета и поставил на полочку все наши редакционные чашки.

— Как тебе не стыдно, Иван! — Даша уперла кулачок в бедро и смотрела на меня насмешливо, потом передразнила меня, кривляясь. — «Вместе и попробуем!» Девушка влюбилась в тебя, а ты ведешь себя, как чурбан.

— Как чурбан, значит... — медленно проговорил я, ухватил ее за талию и притянул к себе вплотную. Она не прижалась еще теснее и запрокинула голову. Я запустил пальцы в ее волосы — Я вроде не со всеми веду себя как чурбан...

Я коснулся губами ее губ, сжимая ее талию еще крепче. Она ответила на поцелуй с таким жаром, словно именно этого сейчас и ждала. Мы замерли, время остановилось, только горячий пульс продолжал отбивать секунды...

— Ну и что это все значит? — голос Игоря над самым моим ухом моментально вернул меня в реальность.

Глава пятнадцатая. Не самый лучший день

Даша вздрогнула. И даже не побледнела, а побелела. Как будто на одно мгновение превратилась из живого и теплого человека в пластмассовый манекен.

— Какая интересная, однако, в вашей редакции жизнь, да, Дарья? — язвительно проговорил Игорь. Растерянность и гнев на его лице сменились на холодную отстраненность и ледяное спокойствие.

— Игорь... — одними губами прошептала Даша.

В этот момент дверь снова открылась, и в туалет целеустремленно вошел парень рассеянного вида в роговых очках и клетчатой рубашке. Кто-то из инженеров, не иначе. Он был настолько погружен в свои мысли, что остановился, только налетев на Игоря.

— Ох, а что у нас тут, очередь? — растерянно спросил он.

— Свободно, — сквозь зубы прошипел Игорь и без замаха ударил кулаком в стену. Потом резко развернулся, зло оттолкнул инженера с дороги и быстрым шагом вышел из туалета.

— Игорь, подожди! — вскрикнула Даша и рванулась следом за ним. Но я ухватил ее за руку и удержал.

— Я... как-то не вовремя? — беспомощно пробормотал инженер, ухватившись за свой ремень.

— Да все нормально, проходите! — сказал я. — Мы просто чайник набрать и кружки помыть.

— А... — он что-то хотел спросить, но не стал. Просто протиснулся мимо нас в туалет и торопливо грохнул дверью.

— Надо его догнать и объяснить... — испуганно прошептала Даша.

— Что объяснить? — усмехнулся я. — Что он все не так понял? Что на самом деле я тебе соринку из глаза пытался достать? Или что ты просто спор проиграла, поэтому и...

— Но он же... Он же... — Даша заметалась. Губы ее задрожали, будто она собирается заплакать. На лице — детская обида. Ну да, видел такое уже, конечно... Обманывать мужа или парня кажется делом очень задорным и щекочет нервы. Ровно до того момента, когда он вот так не врывается. Случайно или нет. И вот тогда смешно и забавно быть резко перестает. Особенно, когда имеешь дело с таким человеком, как Игорь.

— Даша, не спеши и не пори горячку, теперь уже все равно, — сказал я.

— Не понимаю, как ты можешь быть так спокоен, — прошептала она. — Тебе что, все равно?

— Я допускал, что в какой-то момент это может произойти, — пожал плечами я, продолжая удерживать ее за руку. Не хватало еще, чтобы она действительно догнала Игоря и устроила громкую сцену прямо посреди административного корпуса. Где за каждой дверью могут найтись заинтересованные уши, которые с удовольствием запротоколируют все, что услышат и в лучшем случае просто передадут другим заинтересованным ушам, в худшем — поднимут вопрос аморального поведения на работе на товарищеском суде или, там, заседании парткома.

— Какой ужас, Вань, что же теперь делать? — Даша крепко зажмурилась, будто пытаясь уговорить реальность повернуться вспять. — Что теперь будет?

— Поговоришь с ним, когда он остынет, — сказал я. — Ну или я поговорю, если хочешь.

— И что ты ему скажешь? — Даша всхлипнула и поморгала, пытаясь справиться с выступившими слезами.

— Не знаю еще, буду импровизировать, — я улыбнулся, снова обнял ее за плечи, притянул к себе и прошептал на ухо. — У тебя воды в чайнике многовато уже.

— Ох! — Даша вырвалась из моих объятий, и выхватила чайник из раковины. Мы про него забыли, так что вода давно уже лилась через край.

До официального завершения рабочего дня осталось минут пятнадцать. В принципе, можно было и раньше уйти, но никто не торопился. Кроме Даши. Она сидела как на иголках, в праздном трепе больше участия не принимала. И когда длинная стрелка часов перескочила на девять, торопливо встала и принялась одеваться.

— Мне пора бежать, ребят, провожать не надо! — сказала она и выскочила из редакции, даже не покрутившись возле зеркала, выравнивая шапку.

— Что это с ней? — недоуменно спросил Эдик и посмотрел на меня.

— Понятия не имею, — я покачал головой.

— Странно, — Семен захлопнул подшивку старых номеров «Новокиневского шинника», где он искал старые спортивные фельетоны для вдохновения. — А пойду-ка я тоже домой...

К шести вечера я остался в редакции один. Домой я не спешил, просто сидел, раскачивался на стуле и гипнотизировал телефон. Все-таки надо было довести дело до конца, а не останавливаться на половине дороги.

Я встал, поднял трубку и решительно набрал номер своих родителей. Только Мельниковых, а не Колокольниковых.

Я откашлялся, приготовившись менять голос, если вдруг к телефону подойдет не мама. Зачем? Хм... Даже не знаю. На всякий случай, чтобы не маячить лишний раз в семейных разговорах, наверное.

— Алло? — раздался женский голос.

— Привет, мам, — сказал я. Кажется, споткнулся на слове «мама» и чуть не назвал ее Ольга. Тот случай, когда мозгом все понимаешь, но эмоции выдают какой-то сложноуловимый протест. Все-таки матерью я всегда называл совсем другую женщину.

— Иван? Что-то случилось? — голос ее немедленно стал тревожным.

— Какие глупости, мам! — запротестовал я. — Почему раз я звоню, то обязательно что-то случилось? Просто хотел спросить, что ты делаешь сегодня вечером. И пригласить поесть мороженого, например.

— Мороженого? — эхом повторила мама. — Я как-то даже...

— Мам, ты вообще давно выбиралась в кафе-мороженое? — весело спросил я.

— Давно, — она засмеялась. Принужденно так, напряженно, но засмеялась.

— Тогда собирайся! — я тоже засмеялся. — Раньше ты меня водила поесть мороженое, теперь моя очередь. Я приеду примерно через час.

До остановки я еще не дошел, но уже увидел, что там клубится толпа народу. Завод выпустил из своего чрева закончивших рабочий день сотрудников, и они всей толпой ринулись на штурм общественного транспорта. А ехать мне, считай что через весь город. С пересадкой. Я остановился и подошел к краю дороги. Да, деньги надо бы поэкономить, конечно... Но есть вещи, к которым я никак не могу привыкнуть. И раньше не мог, что уж... Толкучка в транспорте — одна из них. А здесь в Союзе это было и вовсе что-то немыслимое. Давка, ор, работа локтями, повисание на поручне в открытых дверях... В общем, черт с ними, с деньгами...

Я вгляделся в не особенно густой поток машин, выискивая зеленый огонек свободного такси. Махнул рукой. Бледно-желтая волга с шашечками на боку замигала поворотником и притерлась к обочине метрах в десяти от меня. Водитель, ясен пень, даже не подумал сдать назад, чтобы подъехать поближе. Впрочем, никаких претензий к уровню сервиса. Лучше уж через сугроб перелезть, чем пытаться впихать свое бренное тело в переполненный троллейбус.

Я забрался на переднее сидение. Хотел бы на заднее, но доступ к двери перегородила куча подмерзшего серого снега. Назвал адрес. Потянулся за ремнем безопасности.

— По счетчику поедем или как? — спросил водитель.

— А «или как» — это сколько? — спросил я, поворачиваясь к таксисту. «Хм, судя по всему, неплохо живут промышляющие частным извозом», — подумал я. За рулем сидел мужчина средних лет, весьма респектабельного вида, с густыми усами, в кожаной кепочке и кожаном же пиджаке весьма импортного вида. На стекле болталась мягкая игрушка в виде игрального кубика, на приборной панели — пачка «Мальборо».

— Пять, — с каменным лицом проговорил таксист.

Я задумался. Вообще по моим расчетам примерно такая сумма и должна получиться. Разница только в том, что сумму по счетчику водитель обязан будет отдать в кассу таксопарка, а если счетчик он не запустит, то просто положит деньги себе в карман. Я посмотрел на счетчик. Как-то по-детски хотелось, чтобы он его запустил. И чтобы циферки там менялись, отсчитывая каждый километр. Но с другой...

— Поехали так, шеф, — усмехнулся я. Таксист расплылся в довольной улыбке, ухватился за рычаг переключения передач. Щегольской такой, с розочкой внутри прозрачного шара, и машина тронулась.

Я проводил взглядом толпу на остановке. Пока я ловил такси, она стала еще больше, потому что троллейбуса пока еще ни одного не было.

Откинулся на спинку сидения и зевнул. В такси было тихо, до появления радио «Шансон» еще довольно долго, что не может не радовать. Можно спокойно помолчать и потратить время на обдумывание, например, будущего разговора с мамой.

Вот только не думалось. Я приоткрыл один глаз и посматривал на таксиста. Тот уверенно рулил одной рукой и насвистывал какую-то песенку. Интересно, почему я никогда не задумывался о том, чем живут таксисты? Это ведь целый отдельный мир, можно сказать. «Наши люди в булочную на такси не ездят!» А кто ездит? Кто такие, эти самые «не наши люди», которые могут себе позволить разъезжать на волгах с шашечками? Понятно, что такси вызывают, чтобы вовремя добраться в аэропорт или на вокзал. Тут уж как-то не до экономии, да и тащиться через весь город с тяжеленным чемоданом — это такое себе удовольствие.

— А что, интересная у вас работа? — спросил я уже вслух.

— С какой целью интересуешься, парень? — хохотнул водитель.

— Да так, природное любопытство, — ответил я.

— Умеешь водить? — водитель круто повернул руль вправо, вписываясь в поворот на практически полной скорости. Я чуть нахмурился, потому что по идее ему надо было бы здесь ехать прямо, а свернуть много позже, еще через три перекрестка. Но почему-то он предпочел уйти с главных улиц на узкую и извилистую Бородина, вдоль гаражей и железнодорожных путей.

— А кто не умеет? — я пожал плечами. — Но профессию менять не думаю, если вы об этом. Я журналист.

— А, так ты поэтому любопытничаешь? — сказал таксист. Все-таки здесь в Союзе есть какой-то противоестественный перекос... Почему-то наиболее вальяжно и вольготно ведут себя работники сферы услуг. Кассиры, продавцы, официанты... таксисты, вот. Нет, исключения случаются, конечно. Вежливые и приветливые, готовые поддержать разговор, не глядя на тебя при этом как на подданных где-то у подножия трона. Но в основной своей массе... Вот и сейчас у меня было несколько двоякое ощущение. Это я клиент. У меня есть деньги, которые я трачу на поездку с комфортом. Но при этом вид у таксиста такой, будто он мне делает огромное одолжение, что крутит баранку и доставляет меня из пункта А в пункт Б. И пачка «Мальборо» как бы невзначай напоказ выставлена. Может там уже давно какая-нибудь «Стюардесса» или «Космос»...

Фонарей на улице было совсем немного, а те, что были, далеко не всегда горели. И это были старые фонари, с металлическими «шляпками». На самом деле, мне такие нравились даже больше новых. Было в них что-то уютное.

Таксист вдруг притормозил, замигал левым поворотником и свернул к одинокой серой пятиэтажке, непонятно как вообще затесавшейся среди гаражей и складов.

— Хм, это совсем не тот адрес, — сказал я.

— Да ты не переживай, я на пару минут! — водила усмехнулся, остановился и посигналил. Потом еще раз посигналил, подался вперед и посмотрел на вверх, на дом. Судя по удовлетворенному выражению лица, тот, кому сигнал предназначался, его заметил.

Лезть с вопросами я не стал. А зачем, собственно? Вот как раз сейчас я и наблюдаю ту самую «интересность», о которой я спрашивал.

Ждать пришлось еще минут пять. Потом из-за угла дома показался человек, одетый в халат, зимние сапоги на босу ногу и наброшенную на плечи дубленку. Водитель вышел ему навстречу и оба они принялись тихо переговариваться рядом с багажником. Я наклонился вбок, чтобы видеть их в зеркале.

Ага. Вот мужик в дубленке передал что-то небольшое из рук в руки. Похоже, деньги. В темноте было непонятно, но таким жестом обычно именно деньги пересчитывают. Потом таксист кивнул, открыл багажник и извлек оттуда довольно большую картонную коробку. Тяжелую. Передал ее мужику в дубленке. Содержимое явственно звякнуло. Похоже, бутылки там.

Потом мужик с ящиком радостно направился обратно к дому. Реально радостно, разве что не приплясывал. Да и то не потому что не хотелось, а потому что ящик тяжелый и за содержимое его переживает.

А водитель сел обратно на место и включил задний ход.

— У друга дочь замуж выходит, — объяснил он, хотя я не спрашивал. — А у меня есть связи на ликеро-водочном, вот и подсобил с подготовкой.

— Хорошее дело, — кивнул я и снова откинулся на спинку кресла. Потолок такси был весь в мелких точках, которые, как и в детстве, немедленно пришли в движение, начали двоиться-троиться и создавать ощущение объема. Всегда завораживало, не знаю, почему...

— Приехали! — сказал таксист и остановился. У того самого дома на краю города, где я встречал Новый год.

— Спасибо, шеф, — я полез во внутренний карман пальто, достал несколько свернутых купюр, выбрал пятирублевую и, не без сожаления, отдал. Мысленно пообещал себе быть экономнее. А то знаю я себя — пока деньги есть, я буду жизнерадостно тратить их налево и направо, а потом буду питаться кашей «Артек» на воде с кусочками сублимированного мяса.

Я стоял перед дверью и держал палец над кнопкой звонка. Страшновато как-то, да, Жан Михалыч? Противоречиво. Почему-то в одних ситуациях для меня вообще не проблема — лезть с не очень этичными вопросами и совершенно не задумываться о том, что это может сделать кому-то больно или неудобно, но вот в других... Я вспомнил несчастные больные глаза матери во время новогоднего семейного застолья. Не могу сказать, чтобы мне очень хотелось тоже лезть со своим любопытством в историю многолетней давности. Но другого выхода не было. Так что...

Я почти успел нажать на звонок, но дверь распахнулась сама. И я нос к носу столкнулся с Игорем. Ну да, переживал об одном тяжелом разговоре, но внезапно попал на другой, о котором вообще не думал.

Игорь был явно в приподнятом настроении и куда-то спешил. Одна рука уже в рукаве дубленки, а второй он старательно пытается попасть в другой. Мохнатая шапка съехала на одно ухо.

Но когда он увидел меня, то радостное выражение с лица моментально стерлось.

— Тебе чего здесь надо? — сквозь зубы прошипел Игорь. Оттер меня от двери и прикрыл ее за собой.

— Потише, братец, это не только твой дом, — сказал я, отводя его руки, которыми он явно собирался меня толкнуть. — Ты непоследовательный какой-то. То требуешь, чтобы я мать навещал, то говоришь, чтобы убирался. Ты определись уже.

— Да что это ты такое о себе возомнил?! — Игорь угрожающе шагнул ко мне. Я приготовился уклоняться от удара, он все-таки боксер, пропущу хотя бы один, имею шанс бесславно отрубиться и скатиться вниз по лестнице.

Но не пришлось. Неожиданно клокочущий гнев в глазах Игоря угас, и вместо бледной ярости на лице снова появилось радостное выражение. Он протянул руки ко мне, аккуратно поправил воротник и стряхнул с плеча невидимые пылинки.

— А ведь и то правда, — сказал он, отвечая будто бы какому-то невидимому собеседнику. — Мы же братья, зачем нам ссориться из-за какой-то вертихвостки, верно, Иван? Кстати, ты же в эти выходные едешь в дом отдыха, да?

Я молча и задумчиво кивнул, пытаясь понять, чем это вызвана такая внезапная перемена. Вроде только что он был готов вцепиться мне в глотку, как вдруг...

— Это хорошо, — Игорь широко улыбнулся и вспомнил о том, что так и не надел до конца дубленку. — Вот что, мне пора бежать сейчас, давай потом поговорим!

Он махнул мне рукой и загрохотал ботинками по ступенькам вниз. Я проводил его взглядом, пожал плечами и снова повернулся к двери.

Теперь тянуть со звонком не стал.

Мама открыла мне дверь почти сразу же. Улыбнулась обрадованно. Порывисто обняла и отпрянула.

— Леша! — крикнула она в квартиру. — Тут Ваня пришел, хочешь поздороваться?

— Мама, а почему ты до сих пор не одета? — возмущенно спросил я. — Мы же в кафе-мороженое идем, ты забыла?

— Ой, Вань, ну что ты выдумываешь, какое еще кафе? — она махнула рукой. — В морозилке есть коробочка пломбира, и если хочешь...

— Никакой морозилки! — заявил я. — Я хочу вывести мою прекрасную маму в свет, а не посидеть на кухне! Папа, скажи ей!

— А почему это ты только маму приглашаешь? — отец облокотился о стену и скрестил руки на груди. — Я может быть тоже хочу в кафе-мороженое?

Глава шестнадцатая. Бывают же и просто сны, ведь так?

Нда, неожиданно. В каком-то смысле, даже неплохо. Практически идеальный семейный вечер. Только вот цель у меня была совсем другая.

Но вида я не показал, разумеется.

Честно подождал на пороге, пока отец и мать торопливо одевались. Потом обсуждали, где здесь поблизости есть кафе-мороженое, потому что если ехать в центр, то, скорее всего, мы успеем разве что к самому закрытию. Потом отец вспомнил, что есть кафе, на трамвайном кольце в паре остановок отсюда.

И мы, разумеется, поехали туда. Весело догнали трамвай, весело болтали на задней площадке пустого вагона.

Потом мы сидели за столиком в стеклянном кубе кафе, ели пломбир из металлических креманок, запивали его лимонадом «Буратино». Смеялись над анекдотами отца.

И кто бы знал, каких мне стоило усилий, не выказывать нетерпения! Невидимое кольцо прямо-таки жгло мой палец...

Конечно, можно было намекнуть маме, что я хотел бы поговорить только с ней, в тот момент, когда отец вышел в туалет. Но я не стал. Она выглядела такой безмятежной и счастливой, что мне просто не хотелось лезть с этим своим «мама, нам надо серьезно поговорить про моего настоящего отца».

— Леша, вот ты вспомнил! — мама рассмеялась истории отца, которую я, погруженный в свои мысли, пропустил мимо ушей. — Это жы было в то же лето, когда у нас Прохор гостил, еще в Свердловске?

— Нет, — лицо отца стало замкнутым, сразу же, как только он услышал это имя. — Другое лето.

Отец замолчал и принялся остервенело, громко звякая ложечкой, выскребать из вазочки остатки мороженого.

— Ой, Леш, прости пожалуйста, — мама положила ладонь на руку отца. — Прости, что я о нем вспомнила. Испортила такой хороший вечер... Ваня, может купишь отцу еще порцию мороженого с шоколадом, как он любит? А то у него закончилось...

— Конечно, мама, — покладисто ответил я и встал. Пока продавщица накладывала ломти мороженого, краем глаза я смотрел на родителей. Полностью разговор слышно мне не было, только отдельные слова. Несколько раз прозвучало имя Прохор, несколько раз слово «прости». Отец буркнул что-то неразборчивое.

Интересное дело. Прохор, значит. Не такое уж часто встречающееся это имя, чтобы речь шла про какого-то другого Прохора. Все возможно, конечно, но я уже начал привыкать, что случайные совпадения в моей истории — это совсем даже не случайности. Значит, Прохор у нас гостил когда-то. А потом они с отцом крепко поругались. Однако сейчас с ним активно общается Игорь. А я, пока был в Москве, маниакально старался вывести этого самого Прохора на чистую воду. Видимо, потому что был убежден, что с ним что-то не так.

Ну ладно, хоть что-то... Не расспросил маму про кольцо, зато узнал, что Прохор имеет какое-то отношение к нашей семье.

Я как будто пазл собираю. Ищу один кусочек, а вместо него попадается другой, но тоже из этой же картинки. А что будет, когда я соберу всю картинку? Я внезапно исчезну, как Лизка-оторва из головы моей бабушки?

— Тридцать две копейки, — сказала продавщица.

Я бросил монетки на тарелку, забрал креманку с мороженым и грушевую воду и вернулся за стол. За это время там более или менее воцарился мир. Только лицо мамы опять стало виноватым, а глаза — больными и печальными.

Домой я вернулся почти в полночь. Захотелось прогуляться после семейных посиделок, так что от площади Октября я пошел пешком. Благо, погода позволяла. Настроение было смутное какое-то. Пасмурное, как и небо. И отчего-то тревожное. Опять задумался о том, что я пассажир в этом времени. Безбилетник. И что в какой-то момент по «салону» тысяча девятьсот восемьдесят первого года пройдется контролер и выкинет меня нафиг.

Хотел даже купить бутылочку пива, но магазины уже были закрыты. Впрочем, так даже лучше. Еще не хватало напиваться из-за каких-то своих домыслов. Ну, не получилось у меня того разговора, который я планировал. И что? Зато узнал кое-что другое. Важное или нет? Да фиг знает. Поживем — увидим.

Я выключил верхний свет, оставил только настольную лампу на подоконнике, чтобы светила на кровать. И завалился под одеяло с книжкой Артура Конана Дойла, которую выпросил почитать у родителей. Черт, надо бы, придется, пожалуй, обзаводиться собственной библиотекой. Чтобы можно было хоть иногда сбегать от реальности...

Не сразу понял, что заснул. На какое-то мгновение показалось, что я стою в темном коридоре своей же коммуналки. Лампочка мерцает и потрескивает. И закрытые двери по обеим сторонам. Ну мало ли, начал засыпать, понял, что надо сходить отлить, встал и вышел. А проснулся уже потом...

Но нет, это была вовсе не коммуналка. Коридор был много длиннее и терялся где-то далеко в темноте. И двери. Они были одинаковые и с обеих сторон. Много-много дверей. И на каждой, кажется, что-то нарисовано. Грубыми штрихами. Словно мимо прошел некто с ведерком красной краски и широкой малярной кисточкой. И наляпал что-то.

Значит, это просто сон. Я переступил ногами и понял, что стою на полу босиком. Опустил вниз глаза. Вместо паркета пол коридора был вымощен шахматными досками. Старыми и потертыми. Хм, интересное дизайнерское решение...

Когда я поравнялся с первой парой дверей, то обе они чуть скрипнули и приоткрылись. На одной был нарисован неровный круг, на второй — треугольник. Из-за правой двери доносились звуки, какие издает проигрыватель, когда пластинка уже доиграла, но иголку с нее все еще не подняли. Шурх. Шурх.

Я толкнул дверь. В центре комнаты стояла шкатулка. Ну, то есть, этот предмет по форме напоминал шкатулку. Из темного дерева, с зеркалом на откинутой крышке и фигуркой балерины. Я помнил такую штуку, она была у моей мамы, когда я был совсем мелким, еще в детский сад ходил. Шкатулку маме привезли из Германии. Мелкому мне она ужасно нравилась, и я постоянно клянчил, чтобы с ней поиграть. Сбоку у шкатулки была тоненькая проволочная ручка, если ее покрутить, то раздавалась музыка, и балеринка начинала крутиться.

Играть со шкатулкой мама мне, разумеется, не разрешала.

А когда я пошел в школу, этой шкатулки я уже не помню. Может быть, я же и сломал. Пробрался тайком к маминому зеркалу и накрутил ручку вдоволь. Или балеринку отломал, фиг знает.

А в этой комнате стояла такая же шкатулка, только очень большая. Настолько, что вращающаяся балеринка была вполне человеческого роста. И когда она повернулась ко мне лицом, я понял, что это Аня.

Ну, допустим... Я не силен в толковании сновидений, но это явно подсознание пытается мне что-то сказать. А значит в других комнатах тоже что-то такое спрятано.

Окей, что тогда за дверью напротив?

Сначала прислушался. Тишина. Толкнул дверь.

Комната была черной — черные стены, потолок, пол. На каждой из трех стен по портрету. По центру — в вычурной золоченой раме — Лизавета. В королевском платье, высокой прическе, украшенной цветами, с пальцами, унизанными перстнями. Прямо императрица и самодержица. Я усмехнулся. Образ настолько ей не подходил, что выглядел карикатурно.

Другой портрет был скорее похож на глянцевый постер. На нем была Анна. Голая, снятая со спины. Она обольстительно изогнулась и смотрела на меня из-под ресниц. От взгляда сердце забилось быстрее, так что я перевел взгляд на третью стену. Там была Даша. В наряде невесты — белое платье, фата. Простая рама, траурная лента.

Я двинулся дальше по коридору.

На очереди следующая дверь. На которой кисть неведомого маляра нарисовала некое подобие насекомого. Видовую принадлежность я бы определять не взялся, но понятно было, что не машина и не верблюд.

И кажется я знал, кого увижу.

Но ошибся.

Там был вовсе не Феликс Борисович, а председатель профкома. Он сидел на высокой стопке бумаги, а над головой у него мерцала бледным светом паутина. Как нимб, только паутина.

Дверь напротив осталась запертой. Рисунок на ней тоже было не разобрать — просто пятно красной краски.

Следующая пара дверей. Квадрат и опять круг. Или, скорее, овал.

За одной моя бабушка и Лизка Покровская. В одинаковых летних платьях в цветочек. Сидят на парковой скамейке. Она смотрит в одну сторону, другая — в другую. Будто вырезанные из разных фотографий и наклеенные на летний Центральный парк, фото скамейки возле эстрады. Тоже в каком-то смысле памятное место. Когда в детстве с родителями в парк ходил, это было оговоренное место встречи на тот случай, если я вдруг потеряюсь.

Потом был Феликс с очень быстро меняющимся лицом. Как будто кто-то быстро-быстро подставлял картинки в вырезанный овал. Такая штука для фотографий в парке. Суешь в дырку свое лицо, и вот ты уже не просто Вася Пупкин, а героический полярник. Или, там, моряк. Только тут лицо было одно и то же — Феликса. Просто выражения на нем менялись.

Я шел по коридору. Заглядывал в двери. Рассматривал содержимое комнат. Там были лица, лица... Комсорг Галя с загипсованной рукой на фоне кирпичной стены. Огромная статуя Прохора. Как Ленин, только Прохор. Фигура его возвышалась на фоне высотки на Котельнической набережной.

Кажется, в этом сне я увидел вообще всех. И для каждого было припасено некое символическое воплощение. Правда, понять, что все это значит, у меня как-то не вышло. Я все шел и шел, а двери все не прекращались и не прекращались. Некоторые были заперты, за некоторыми были какие-то очень смутно знакомые лица. Вроде видел, но кто это?

Даже начал уставать...

Может, я уже умер обратно? И теперь буду вот так блуждать по чертогам своего разума, а он мне будет показывать мультики про всех людей, которых я когда-либо видел?

Этой мыслью меня прямо-таки обожгло. Я как раз тянулся к очередной двери, чтобы ее толкнуть. Но замер. И оглянулся назад, туда, откуда я пришел. Ничего не поменялось — коридор, двери. Никакой наползающей мистической тьмы или тумана, пожирающего реальность.

Вернулся взглядом к той двери, напротив которой стоял. На ней был нарисован перстень. Донести руку до ручки я не успел. Окружающую тишину вдруг нарушил оглушительный душеразлираюий звук. Мне захотелось заткнуть уши и зажмуриться, потому что показалось, что голова вот-вот лопнет.

Я открыл рот, чтобы что-то сказать...

Темный коридор с мерцающей лампочкой исчез. Оглушительный нечеловеческий звук превратился в просто громкий. Мистическая темнота коридора сменилась на наполовину освещенную настольной лампой комнату.

Будильник! Чертов будильник!

Я приподнялся на локте, поднял с пола это громогласное чудовище и с третьей попытки заставил его заткнуться. Снова откинулся на подушку. Что-то острое уперлось мне в затылок. Ах да, я же на книжке уснул.

Я вытащил из-под головы серый томик «Библиотеки приключений» и посмотрел на обложку. Артур Конан Дойль. Красным по белому.

Да, точно. Я еще успел перед сном подумать разочарованно, что оказывается это не какая-то новая книжка про Шерлока Холмса, которая раньше мне не попадалась, а вовсе даже «Этюд в багровых тонах». Который я, разумеется, раньше уже читал.

«Видел один советский пригородный санаторий — видел их все», — подумал я, выбираясь из автобуса перед металлическими решетчатыми воротами, над аркой которых толстенькими зелеными буквами было написано «Киневские плесы». Вообще-то мне случалось уже здесь бывать. Дважды. Один раз в двухтысячном, когда все эти кирпичные корпуса стояли заброшенными, с выбитыми стеклами. И вместо монументальной статуи девушки перед самыми воротами возвышалось уродливое непонятно что из щербатого бетона с торчащими из неожиданных мест ржавыми арматуринами.

А второй раз это было уже где-то в пятнадцатом. Когда разруху ликвидировали, дом отдыха отремонтировали и даже постарались ему придать какой-никакой европейский шик. На крышах зазеленилась современная гибкая черепица, а территорию украсили замысловатые беседки для гриля, фигуры русалок, рыб и почему-то садовых гномов. Но изжить полностью советское наследие все равно не удалось — мрачноватые утилитарные корпуса, как их ни маскируй, все равно выглядели как нечто среднее между школой, загородным НИИ и бараком для рабочих, которые плохо себя вели.

Вроде бы, где-то на черноморском побережье были прекрасные и удивительные дворцы-здравницы, вот только попасть в них простым смертным было не так-то просто. Так что приходилось довольствоваться тем, что есть.

Впрочем, общая унылость загородной архитектуры с лихвой искупалась по-настоящему чистым воздухом, высоченными мачтовыми соснами и роскошным пейзажем, открывающимся с высокого берега Киневы. Летом здесь гораздо красивее, конечно, но и сейчас было тоже ничего.

Особенно воздух порадовал. И на самом шинном заводе, и в прилегающих районах такая роскошь как, не видеть, чем дышишь, была совершенно недоступна. А здесь...

Я несколько раз вдохнул полной грудью. У меня даже голова закружилась от переизбытка кислорода.

— Иван, ты чего на месте топчешься? — Антонина Иосифовна ткнула меня в бок. — Тебе туда, вон видишь тот зеленый домик? Это администрация. Называешь свою фамилию, тебе дают ключ от комнаты.

— Воздух потрясающий, Антонина Иосифовна, — сказал я, блаженно улыбаясь. Вот ведь черт, мне даже в голову не приходило, как, оказывается, вкусно бывает просто дышать!

— Успеешь еще надышаться, — она улыбнулась одними уголками губ. — Иди заселяйся, а потом приходи в столовую. Посидим в буфете и обсудим наши с тобой дела здесь.

— Понял-принял! — я вытянулся по стойке смирно и шутейно отдал честь. Потом подхватил сумку и потопал по тропинке между белоснежными сугробами к зеленому домику администрации.

На самом деле база была довольно большая. Два больших четырехэтажных корпуса, три более мелких двухэтажных и россыпь закрытых по зиме летних домиков. Еще имелись в наличии просторные прямоугольные беседки, детская площадка с горкой, грибком песочницы с шапкой снега сверху, и всякими металлическими лазалками-качелями. А если спуститься по длинной лестнице вниз, то там еще есть пляж. Вот только был ли он в эти годы оборудован хоть чем-то, я не знал. Может и ничего там не было, только берег. А может были кабинки для переодевания и такие же грибочки, как в детской песочнице.

Я поднялся на деревянное крыльцо и открыл обитую дерматином дверь. И тут же оказался в хвосте короткой очереди в недлинном узком коридоре. Наши же, с завода. Передовики производства и примеры для подражания. Само мероприятие было рассчитано прежде всего на руководства братских заводов Новокиневска и Ярославля, но кроме «шишек» и партийной верхушки, в число приглашенных попали и простые работяги тоже. В программе мероприятий было вручение им почетных грамот и памятных подарков. Но сами они, судя по радостному предвкушению, царящему в очереди, приехали сюда в основном вкусно поесть, вкусно выпить и потанцевать.

— Следующий! — раздался из открытой двери кабинета женский голос. Моя очередь.

— Фамилия? — женщина в жилете из овчины поверх скучного трикотажного платья окинула меня с ног до головы оценивающим взглядом. — Новенький какой-то что ли?

— Мельников я, — я щелкнул каблуками. — Иван Алексеевич.

— Так, Мельников, Мельников... — она провела не очень аккуратно накрашенным ногтем указательного пальца по длинному списку фамилий в своем журнале. — Ага, вот он! Так, а ключ твой уже получил сосед. Корпус три, комната номер двести шесть.

— Как так? — удивился я. — А где я его буду искать? Запасного ключа что ли нет?

— Так в номере он наверное тебя дожидается, — отмахнулась дамочка и потеряла ко мне интерес. — Следующий!

Я пожал плечами и не стал спорить. Как-нибудь разберусь, что уж теперь. Третий корпус — это был один из двух больших. Как я понимаю, руководство заселили в маленькие корпуса, более комфортные, с удобствами в номерах. А для массовки-подтанцовки, типа меня, были предназначены как раз большие, с удобствами на этаже.

Я поднялся на второй этаж, нашел дверь с прикинченными к ней металлическими цифрами два, ноль и шесть и постучал.

— Не заперто, входите! — отозвался изнутри женский голос.

Неожиданно! Это я дверью ошибся, или мой сосед внезапно соседка?

Глава семнадцатая. Пошел работать с энтузиазмом

— Привет! — весело сказала девушка. Маленькая, хрупкая, быстроглазая. Похожая на нескладного подростка с короткой стрижкой. — Ты, наверное, Иван Мельников, да?

— С утра вроде он, — кивнул я, разглядывая соседку. — Хотя сейчас уже не уверен.

— Тогда будем знакомы! — девушка рассмеялась и протянула мне руку. — Я Саша. Саша Бергер. Из «Резиногиганта».

— Эээ... Откуда? — переспросил я, принимая рукопожатие.

— Эх ты, своих коллег знать надо! — она крепко сжала мои пальцы, а другой рукой похлопала по плечу. — Это многотиражка ярославского шинного завода. Я каждый год приезжаю.

— Подожди, а почему нас поселили в одном номере? — спросил я. — Ты же девушка!

— Очень ценное наблюдение, — Саша скривила гримаску. — По спискам я прохожу как А. Бергер, корреспондент. Четвертый год уже приезжаю, а запомнить никак не могут. Сначала протестовала, а потом махнула рукой. Не все ли равно, в конце концв? Соседи и соседи. Чур моя кровать у окна!

— Заметано, — я кивнул и бросил свою сумку на вторую кровать. Комната была крошечной, на самом деле. Из всей обстановки — две узкие односпальные кровати, аккуратно застеленные темно-зелеными с едва заметным узором покрывалами, между ними тумбочка, рядом с дверью — узкий шкаф. Над тумбочкой на стене — акварель, изображающая, по всей видимости, весенний разлив Киневы. Люстра на три рожка и лампа с простеньким молочным абажуром на тумбочке.

— Туалет в конце коридора, — объяснила Саша, предвосхищая мой вопрос.

— В котором из? — уточнил я.

— В любом, — девушка снова засмеялась. — А вот душ только в том, который направо.

— Ясно, — кивнул я, обдумывая, разложить ли мне вещи в шкаф и тумбочку или забить на это дело и оставить в сумке. Склонялся ко второму варианту. Не на месяц же приехал. — А что будем делать с ключом? Он же у нас один на двоих...

— Да ничего. У меня лично брать нечего, так что пусть дверь лучше открыта все время будет, — Саша легкомысленно пожала плечами. — Вон он торчит в замочной скважине, чтобы не потерялся.

— Принято! — я решительно скинул сумку на пол и запнул под кровать. Еще раз посмотрел на соседку и пришел к выводу, что она мне вполне нравится. Определить по этой пацанке возраст было совершенно невозможно, но по ее словам несложно догадаться, что она на несколько лет меня старше, что в возрасте между двадцатью и тридцатью особого значения не имеет. Определенно, было бы куда хуже, если бы меня подселили к какому-нибудь передовику, размером с небольшой дирижабль, видел одного такого, когда регистрировался. Или, там к зануде-очкарику, которые первым делом повесил бы на дверь правила поведения в общей комнате, которые начинались бы со слов «обувь следует снимать за порогом». Про такого мне Эдик рассказывал, есть у нас на заводе такой персонаж в транспортном цеху.

— А столовая здесь где? — спросил я.

— В клубе, на втором этаже, — Саша, тем временем, скинула сапоги и плюхнулась на кровать. Сложила ноги на деревянную спинку, которая тут же жалобно скрипнула и мечтательно улыбнулась. — Слушай, я бы провела тебе экскурсию, но у меня неделя была совершенно сумасшедшей, так что я пока посплю, ты не против? Все равно ужин еще нескоро...

Мешать, ясное дело, я не стал, а пошел исследовать территорию. Надо было найти клуб, ознакомиться с расписанием мероприятий, получить какие-то финальные инструкции от Антонины Иосифовны... Да и вообще прогуляться. Не то, чтобы я насиделся в автобусе до тошноты, но на воздух выйти мне все равно хотелось. Видимо, это мои измученные заводским воздухом легкие условия диктовали.

Клуб я нашел с первого раза. Впрочем, его сложно было с чем-то перепутать. Двухэтажное здание с внушительным крыльцом с квадратными облицованным мрамором колоннами и длинным балконом с отдельной широкой лестницей-пандусом. Через все здание натянут красно-белый транспарант: «Шинное производство — основа индустриализации СССР!» А сбоку, на сложносоставном фанерном щите — еще один плакат: «Передовикам резино-асбестового комбината — троекратное ура!

Перед клубом была квадратная площадка, из центра которой торчал штырь флагштока. Типичный такой плац, как в пионерлагере. Хм, интересно... А когда здесь просто смена отдыхающих, они тоже должны делиться на отряды, придумывать себе название и девиз и выходить на обязательное построение утром и вечером?

Черт, таких подробностей я не помнил... Может, спросить у кого?

На крыльце курили трое вальяжных мужчин в строгих черных пальто с каракулевыми воротниками. По лицам видно — серьезные шишки. Очень характерное такое выражение барского превосходства. Мимо троицы к дверям направилась шумная компания не столь изысканных товарищей — молодых, шумных, с блеском в глазах и обычной одежде — ушанки из кролика, пальтишки с овчиными воротниками, зимние ботинки весьма стоптанного вида. Но явно не комплексующие насчет своего внешнего вида. Я пристроился в хвост этой самой компании и вместе с ними и клубами пара ввалился в фойе клуба. Жизнерадостные передовики сразу же намылились подняться по лестнице, но не тут-то было!

— Куда в верхней одежде?! — раздался зычный окрик суровой женщины героических пропорций и скрученными дулей на макушке седыми волосами. Она тоже была одета в жилет из овчины поверх обычной одежды, как и принимавшая меня администраторша. Такая вот униформа загородной жизни, что уж... — Гардероб для кого поставили?!

— Да мы же ненадолго совсем, Марья Ильинична! — моментально отозвался один, самый высокий, шапка сдвинута на затылок, а из кармана пальто многозначительно выглядывает горлышко бутылки из зеленого стекла. Наверняка, из второго тоже, просто мне было видно только один карман.

— Не положено в верхней одежде, ясно вам? — отрезала гардеробщица и грохнула ладонью по деревянной полке перед собой.

— А давайте вы отвернетесь и будто не заметите, а мы вам из буфета шоколадку принесем? — заводила заискивающе посмотрел на Марью Ильиничну, но она грозно сдвинула брови. Стало понятно, что отворачиваться она не будет.

Я спорить не собирался, так что стянул с себя пальто, сунул ему в рукав шапку и протянул ей.

— Петелька на соплях держится, — заворчала тут же Марья Ильинична. — А зашить, конечно же, руки отвалятся.

— Виноват! — я браво щелкнул каблуками. — Обещаю исправиться!

Развеселая компашка, воспользовавшись тем, что я отвлек внимание грозной гардеробщицы, устроила возню с перекладыванием бутылок и закуски из карманов пальто в другие карманы.

Ну а я получил свой номерок и двинулся искать Антонину Иосифовну. Из любопытства заглянул во все имеющиеся двери, перед тем, как подняться на второй этаж в столовую. Дверь справа, та, что под лестницей, вела в торжественный актовый зал. Источником шума, привлекшего мое внимание, оказались рабочие, расставляющие стулья ровными рядами. А еще двое волокли по сцене внушительных размеров кафедру.

В коридоре вдоль гардероба имелись двери с буквами «М» и «Ж». Заглядывать не стал, ибо назначение и так было понятно. За дверью с противоположной стороны холла пряталось что-то вроде классной комнаты или малого конференц-зала. Рядом с дверью — затянутый синей тканью щит. К нему иголочками была приколота разная информация. Начиная от программы нашего мероприятия и заканчивая огрызками бумаги с не всегда понятными объявлениями. Например такое «Павел Степлищев, корпус два, четыре штуки!!!»

Я немного поизучал программу, выяснил, что через час будет торжественное открытие, а после ужина — выступление ВИА «Улыбка» и танцы. И направился наверх.

Перед входом в столовую была еще парочка дверей, маркированных буквами «М» и «Ж», и целый ряд раковин с длинным зеркалом над ними. А над зеркалом — длинный же плакат, на котором разноцветными толстеньким буквами было написано, что «Мойте руки перед едой! Чистота — залог здоровья!» Правда, никаких приспособлений для вытирания рук рядом не имелось. Видимо, знающие люди ходят в столовую со своим полотенцем. «А в туалет — со своей туалетной бумагой», — ехидно подсказал внутренний голос.

Антонина Иосифовна нашлась в закутке буфета. Она сидела за столиком одна и внимательно просматривала лежавшую перед ней газету. С самого края стола — белая фарфоровая чашка с остатками чая.

— А, Иван, очень хорошо, что вы уже здесь, — медленно проговорила она, сложила газету, под которой обнаружилась картонная папка. — Вот, возьмите. Это тезисы ваших материалов.

— Эээ... Не понял? — я отодвинул стул, ножки его противно скрипнули по полу. Сел. Придвинул к себе папку, на которой была написана моя фамилия. — Каких еще материалов?

— Которые вы напишете, когда мы вернемся, — прозрачный взгляд редакторши изучающе уставился на мое лицо.

— Так ничего же еще не началось вроде? — удивился я и развязал тесемки папки. Внутри обнаружилось несколько листочков печатного текста.

— Это официальное мероприятие, так что самодеятельность здесь не приветствуется, — сказала Антонина Иосифовна. Веско так сказала, будто готовясь к тому, что я сейчас буду спорить и отстаивать свое право на свободу слова. Я пробежал глазами по скучным казенным фразам, кивнул и посмотрел на нее.

— Понял-принял, — сказал я и захлопнул папку. — Так это значит, что можно не ходить на мероприятия?

— Что значит, не ходить? — редакторша посмотрела на меня поверх очков. — Там в числе всего прочего есть списки вопросов для интервью...

— Но там и ответы тоже есть, — усмехнулся я.

— Но это не значит, что эти вопросы не должны быть заданы, — строго сказала она. — Посетить нужно все мероприятия, и в понедельник материал должен быть готов. Три матерала, если быть точнее. Но остальные два можно будет занести во вторник и среду.

— Ясно-понятно, работаем с энтузиазмом, — я снова понятливо кивнул. Взгляд Антонины Иосифовны стал удивленным. Видимо, она ожидала, что я буду возражать, спорить и становиться в позу. Может, конечно, и стоило бы для вида поспорить, наверняка настоящий Иван Мельников так бы и сделал. Свобода творчества и самовыражения и все такое. Но я уже очень давно пережил этот период. Готовые тезисы, и надо только переписать? Отлично, значит будет меньше работы. Послоняться по мероприятию с важным видом и лезть к серьезным шишком с продуманными кем-то вместо меня вопросами? Да нет проблем, сделаем в лучшем виде. Тем более, что слушать ответы не требуется, достаточно просто дать вип-персонам понадувать щеки и почувствовать себя еще более значимыми.

— Хорошо... — задумчиво произнесла Антонина Иосифовна. — Может быть, у вас есть какие-нибудь вопросы?

— Никаких вопросов, все понятно, — я широко улыбнулся. — Все выполню в точности. Какие-нибудь еще напутствия?

— Нет, это все, — редакторша покачала головой. Нахмурилась. Черт, а ведь если бы я был шпионом, то это был бы прокол! Юный максималист ну никак не мог «схавать» без возражений такие инструкции, вопиюще нарушающие права журналиста выражать свое ценное мнение. Ясное дело, что свобода слова в СССР была мифической, но молодежи в любое время свойственно бороться против системы, а я...

— Тоня, вот ты где, — раздался за моей спиной звучный мужской голос. — А это и есть твой чрезвычайно талантливый юноша?

— Здравствуй, Витя, — взгляд ее отчетливо потеплел. В воздухе как будто заискрило. Я повернул голову, чтобы рассмотреть нового собеседника. Это был мужчина в хорошо сидящем сером костюме, без галстука, верхняя пуговица расстегнута. Аккуратные бачки, гладко выбиритый подбородок, на вид ему где-то под пятьдесят. Подтянутый, без всякого намека на пузико. Что неслабо так отличало его от большинства носящих подобную одежду и выражение лица. Обычно они бывали двух видов — дрищи от природы, на которых костюм болтается, как на вешалке, и раздувшаяся во все стороны квашня, с рвущим пуговицы пузом. А этот видимо спортом занимается и за питанием следит. Взгляд умный, пронзительный такой. Темные волосы, слегка припорошенные инеем седины.

Мужик был настолько представительным, что я не сразу заметил рядом с ним женщину. Меж тем она тоже была в определенном смысле примечательной. Про таких обычно говорят «легче перепрыгнуть, чем обойти». Невысокая, практически шарообразной формы, осветленные волосы уложены в пышный валик, выражение лица брезгливо-презрительное. Одета она была в пронзительно-синий брючный костюм и белую блузку с пышным жабо. На ногах — лаковые лодочки. То есть, она не только пальто свое в гардеробе оставила, но еще и сапоги. Хотя какое пальто? Не может дама такого положения носить пальто! Явно шубу. Из соболя или норки.

— Витя, у нас в комнате ужасно дует от окна! — капризно сказала она. — Ты говорил, что разберешься с этим!

— Конечно, дорогая, — сказал элегантный Витя, не сводя взгляда с редакторши. — Может ты пока купишь в буфете чашку кофе и пирожное? Зачем тебе со мной таскаться, пока я разговариваю с администрацией?

— Кофе? — губы женщины скривились еще более презрительно. — Ты же знаешь, что у меня давление! Да и какое тут может быть кофе? Видимость одна!

Но от руки своего супруга отцепилась и процокала каблуками к стеклянному прилавку.

— Тоня, ты занята? — спросил Витя, слегка подавшись вперед.

— Нет, мы уже закончили разговор с Иваном, — Антонина Иосифовна встала.

— Тогда давайте мы по дороге обсудим наши вопросы, хорошо? — нейтрально деловым тоном сказал мужчина. Потом посмотрел на жену, спорящую с буфетчицей о свежести бисквитных пирожных. — Дорогая, увидимся в номере!

Супруга на его слова никак не отреагировала. Антонина Иосифовна кивнула мне, и эти двое удалились. На приличном расстоянии друг от друга, будто настоящие коллеги по работе, без всяких там «шуры-муры», да-да. Интересно, кто это? Среди руководства завода я никого такого не помню, хотя вроде всех уже видел. Из Ярославля приехал? Или это кто-то из облисполкома, видел в списке несколько фамилий из управы...

Ладно, раз уж напрягать мозги, чтобы работать, мне в этот раз не требуется, значит можно послоняться по территории и посмотреть, кто тут есть кто.

К этому времени в клуб стянулось уже немало участников мероприятия, и большинство из них, как и я же, бесцельно слонялись по залам и комнатам. Давешняя компания, с которой я заходил в клуб, оккупировала столовский столик и азартно делала вид, что в чайных чашках у них налит чай, а вовсе даже не портвейн, нет-нет! В малом конференц-зале кучковались в основном представители руководства. Как знакомые, так и нет. Там тоже то и дело мелькали бутылки, кто-то играл в шашки, то и дело в ответ на рассказанные анекдоты раздавались взрывы хохота. Я некоторое время последил за игрой, послушал свежую сплетню о некоем Георгии Ивановиче, которого с должности сняли за аморальное поведение. Пофлиртовал немного со скучающей секретаршей директора — сочной барышней в красном платье и меховой шапке, снимать которую она отказывалась. Безжалостная женская мода! Почему-то по нынешним правилам хорошего тона считалось нормой носить на голове жаркий меховой колпак. То ли затем, чтобы качеством меха похвастаться, то ли чтобы прическу поправлять не приходилось...

Потом я пристроился к активной дамочке на вид немного старше меня, которая явно занималась подготовкой торжественной части — отдавала команды рабочим, постоянно сверялась с каким-то списком и вообще изображала бурную деятельность.

Она далеко не сразу обратила на меня внимание. Только после того, как отчитала одного из своих нерадивых помощников — тощего и дрищеватого парня. Я его смутно помнил, кажется, видел этого хмыря несколько раз в административном корпусе. В отличие от дамочки.

— Так, — сказала она и строго окинула меня взглядом. — Вы кто?

Глава восемнадцатая. А теперь — дискотека!

Познакомились. Дамочку звали Света, и она здесь действительно была «пати-мейкер» — ответственный организатор от горкома комсомола. В ее задачи входило проследить за тем, чтобы у выступающих все было, чтобы приглашенные артисты были устроены с комфортом, и своевременно выходили на сцену, чтобы всех хватило бумаги, графинов с водой, а почетные грамоты и памятные подарки как по волшебству оказывались под рукой именно в тот момент, когда они нужны.

И ее вся эта ситуация ужасно бесила, потому что заниматься всей этой деятельностью должна была Галя. Но Галя как-то очень вовремя загрипповала и оказалась на больничном. И ее, Свету, выдернули в последний момент. А у Гали оказалось все наперекосяк, сплошной бардак в подготовке и хаос. Так что...

— Отлично вас понимаю, Света! — заверил я. — Давайте я вам помогу!

— И чем же мне может помочь журналист? — Света окинула меня ироничным взглядом.

— Буду подавать патроны, когда вы будете отстреливаться, — засмеялся я. — Да чем угодно, Светлана! Я же тоже комсомолец, а значит должен вовремя протянуть руку помощи. Что вы там говорили про электрика?

— Второй микрофон не работает, а электрика найти не могу... — Света посмотрела в свои записи и поджала губы. — Меня все футболят в разные корпуса, и делают значительные лица. А воз и ныне там...

— Проблему понял, приступил к решению! — я шутливо отдал ей честь и развернулся на каблуках.

С электриком все оказалось довольно просто. Степаныч благополучно ушел в запой. А поскольку человек он был хороший, тихий и неконфликтный, коллеги старательно его покрывали, выдумывая, что он только что был здесь, сгибаясь под тяжестью своего ящика с инструментами, но где-то в первом корпусе проводка заискрила, так что он быстрым кабанчиком метнулся туда, устранять неисправность. А в том самом первом корпусе он, конечно же, только что был, но уже все починил и ушел. По важным делам. В хозяйственный корпус. Там надо лампочки поменять и пол пропылесосить. А пылесос никак без электрика не работает.

Прервать этот порочный круг мне помогла старушка-кастелянша, которая врать умела плохо и явно делала это без души. Я чуть надавил, и она выложила все как есть. Мол, Степаныч — хороший мужик, но тут такое дело... В общем, Ванюша, вы лучше поищите где другого электрика, наверняка же с завода завезли какого-нибудь наладчика станков, дело-то плевое, он справится...

Я вернулся в столовую и огляделся. Пока я сайгачил по территории, народу в столовой прибавилось. Народ сидел за столиками, поглощая привезенные из дома вкусности и запивая их привезенными из дома же напитками. В каком-то смысле сейчас столовая была похожа на купе поезда — на столах были разложены вареные яйца и картошка, домашние котлетки и соленые огурчики, бутерброды с вареной колбасой и печенье. Я поискал глазами ту самую компанию, первую, ребят, с которыми сам сюда пришел.

— Здорово, мужики, — сказал я, опираясь на стол. — Есть дело на сто рублей!

— Снег чистить не будем! — заявил заводила сходу. — Пусть кому надо, тот и чистит! А мы и через сугробы попрыгаем, так даже веселее!

— Да не, снег тут ни при чем! — я заговорщически подмигнул. — В общем, местный электрик, Степаныч, сказал, что работать на заводах — плевое дело, туда только одни криворукие рукожопы идут. И что у него, де, работа куда ответственнее и сложнее. И что никто из вас точно не справится.

— Да кто он такой вообще?!

— Да я... да у меня...

— Вооот, — я со значением поднял палец. — Я тоже сказал, что он свистит. И тогда он заявил, что никто из вас микрофон починить не сможет.

— Так, и где этот микрофон?! — заводила решительно поднялся. — Будет мне еще кто-то указывать, что я могу, а что нет?!

Стулья загрохотали ножками по полу, один даже упал, когда сидевший на нем парень решительно встал. Я мотнул головой и повел своих добровольных помощников в актовый зал. После короткой стычки с задерганной администраторшей корпуса, которая прибежала, чтобы нас не пустить, нам удалось пробиться в аппаратную или как там это место называется. Не очень трезвая, но вполне вменяемая компания отправила меня на сцену, возложив на меня важную функцию — говорить в калечный микрофон «раз-раз, проверка связи!»

— А ты молодец, — сказала Света, когда торжественное открытие закончилось, и вся толпа участников с радостным гомоном отправились в столовую. — Очень помог, правда.

— С тем графином неудобно получилось, — хмыкнул я.

— Да и ляд с ним, с графином, — она махнула рукой. — Главное найти новый завтра к двум часам.

— В крайнем случае, приспособим вазу, — сказал я. — Видел тут одну в комнате отдыха с телевизором во втором корпусе.

Открытие прошло без накладок. Микрофоны работали, здоровенный транспарант на задней кулисе держался прочно и не норовил свернуться все время в рулон, стулья для президиума были в порядке. В общем, все прошло как полгагается — скучно и

без происшествий. А сейчас на сцене суетились музыканты из ВИА «Улыбка». Деловито настраивали инструменты и спорили со звуковиком на своем музыкантском языке.

— Ребята, вам нужна какая-нибудь помощь? — спросил я.

Ребята на мой вопрос никак не отреагировали, дав понять, что единственная помощь, в которой они нуждаются — это не мешать. Оставалось только следить за тем, чтобы рабочие, растаскивающие ряды стульев из центра зала к стенам, чтобы освободить пространство для танцев, не бросили это дело и не ушли куда-нибудь по своим делам.

— Светлана, пойдемте ужинать? — предложил я. — Кажется, здесь все отлично справятся и без нашего участия.

— А если... — прямые брови Светы сошлись на переносице складкой серьезной озабоченности.

— Света, завтра ответственный день, — веско сказал я. — И если вы безответственно умрете от голода, то вреда от этого будет гораздо больше, чем если здесь, например, стулья не уберут.

— А если не уберут? — возразила она.

— У нас с вами половина базы передовиков производства, — усмехнулся я. — Микрофон мы починили, так что можно будет попросить у них подсобить в таком несложном деле, как пространство для танцев.

— А если у музыкантов будут какие-то проблемы? — все еще хмурясь, спросила она.

— Тогда мы воспользуемся услугами сэра магнитофона, — я по-товарищески приобнял ее за плечи. — Вот что. Я беру над вами шефство. Если что-то случится, валите все на меня. Скажите, утащил силой и накормил ужином.

— Ладно, Иван, вы меня убедили, — складка между бровей Светы наконец разгладилась, и она улыбнулась.

Ужин оказался, на самом деле, неплох. Да что там, даже хорош. К столовской еде на заводе я привык довольно быстро, и даже всякие блюда, вроде «полстакана сметаны» и «яйцо под майонезом» меня перестали смущать. А здесь в «Киневских плесах», похоже, были свои поставщики, октуда-то из деревень. И хлеб тоже возили не из Новокиневска. А может и вообще прямо на кухне пекли. В общем, вкусно было все. Начиная от сочных бефстроганов с фигурно уложенным картофельным пюре и заканчивая пышным ноздреватым хлебом, накромсанным грубыми большими ломтями.

Непростым же смертным было, наверняка, еще вкуснее. Им накрыли во втором зале столовой общий стол установленный буквой «П». Мясные и сырные нарезки, возвышающиеся над ними горки солений, загадочно поблескивающие горлышки бутылок и запотевшие бока графинов. Ну и за своими порциями горячего им тоже не приходилось стоять в очереди на раздачу, как всем остальным.

Ну да, логично. Все равны, но некоторые равнее других. На их плечах лежит большая ответственность, так что безответственно тратить их драгоценное время и силы на такую бесполезную фигню, как стояние в очереди.

Свободного места нам со Светой пришлось немного подождать. Зато теперь появилась возможность прикинуть, сколько людей всего собралось на это мероприятие. Около двух сотен. Причем, далеко не все работали на заводе. Некоторые приехали с женами и детьми, видимо за какие-то особые заслуги. Впрочем, та же Света тоже не работала не на заводе, а в горкоме комсомола. Казалось бы, ну какое дело горкому комсомола на всякие там внутренние заводские дела? Но нет, не все так просто. Заводская комсомольская организация была связана с городской. И когда у Гали возникли проблемы, ей на замену прислали Свету. И дали в помощь кого-то из бесполезных заводских активистов.

— Иван, еще раз вам спасибо! — сказала Света, когда наконец компания парней в одинаковых очках и свитерах допила свой компот и гуськом отправилась к окошечку с плакатом: «В нашей столовой порядок такой — поел, посуду убрал за собой!»

— Всегда рад помочь, — я галантно отодвинул стул, помогая Светлане сесть. Потом сел сам. — Основная моя работа начнется завтра, а слоняться без дела я не люблю.

— Вообще насчет этой вашей Гали у нас уже давно назрели... вопросы... — задумчиво проговорила Света. — Я, конечно, не следила, но мне кажется, что она очень пассивно себя ведет. На таком большом заводе как шинный, могла бы быть и более насыщенная общественная жизнь, как вы считаете?

— Я совсем недавно здесь работаю, — дипломатично уклонился от оценки деятельности Гали я. — В ноябре только из Москвы приехал.

— О, из Москвы? — Света сразу оживилась. — И где учился?

— В МГУ на журналистике, — я аккуратно сдвинул с салата кляксу майонеза в бок. Вот к чему я никак не могу привыкнуть, так это к дурацкому желанию всюду запихать эту вязкую жирную гадость. Причем не могу сказать, что в своем двадцать первом веке я был каким-то особым приверженцем здорового образа жизни, просто... — А потом меня распределили в «Новокиневский шинник».

— И как вам у нас, нравится? — спросила Света. Кажется, она положила на меня глаз. Но не в личном смысле, а очень даже в общественном. И теперь вежливо поддерживала беседу, опасаясь спугнуть. Впрочем, я примерно на это и рассчитывал. С одной стороны, понятно, что во всяких горкомах-профкомах заседает очень много «мажоров», которых усадили в теплые креслица по блату. Для безупречной биографии. Чтобы когда этот юный раздолбай станет толстым, важным и в каракулевой шапке, он мог рассказать журналистам, что с юных лет имел шило в известном месте, был активистом и энтузиастом, и документы соответствующие имеются. Вот только было одно важное «но» — кому-то в этой компании приходилось все-таки работать. Потому что даже грамотно создать видимость активности — это не то, чтобы совсем уж простая задача. Она требует и фантазии, и творческого подхода. А значит попасть в уютных кружок комсомольской элиты все-таки можно. Кто-то же должен работать за всех этих бездельников.

Так что я болтал со Светой за жизнь, легкомысленно, как будто не преследуя никаких целей, отвечал на ее вопросы. Которых она, как бы невзначай, задавала все больше и больше. И к концу ужина она уже знала, что я не женат, что у меня два брата, сестра и родители в Новокиневске, и что я очень даже не против заниматься на общественных началах общественно-полезными делами.

Снизу раздались звуки первых аккордов песни про синий-синий иней. Похоже, наши музыканты справились с настройкой своих гитар, синтезаторов и всего прочего. Столовая начала стремительно пустеть. К окошечку, куда надо было сдавать грязную посуду, выстроилась очередь еще длиннее и нетерпеливее, чем на раздачу. Света вскочила, было, чтобы тоже бежать вниз, но я ее удержал.

— Светлана, вы слышите какие-нибудь возмущенные возгласы? — спросил я. — Значит людей все устраивает, и торопиться нет смысла. А вы еще не допили компот и не доели... Кстати, что это?

— Пирожок с яблоком, — ответила Света, разломив пирожок пополам. — Я, кстати, всегда ломаю пирожки, прежде чем кусать. Ненавижу пирожки с печенью. А вы?

— А я всеядный, — я подмигнул. — И кусаю сразу, не задумываясь. Это как лотерея. Может оказаться сладенький с яблоком, а может... Хм. А у меня, кстати, не с яблоком, а с рисом и яйцом.

Руководство танцы своим присутствием не почтило. Когда мы со Светой уходили из столовой, за прикрытыми дверями вип-зала слышались громкие голоса, хлопанье бутылок шампанского и звон посуды. Понятно, у кого-то банкет, у кого-то танцы.

Удивительная это была милота, надо сказать. ВИА «Улыбка», одетые в одинаковые голубые брюки-клеш и жилетки, пели со сцены разнообразные шлягеры, светомузыка мигала не очень чтобы в такт музыке, но это никого особенно не смущало, медляки сменялись быстрыми танцами, публика становилась все смелее. Если сначала все как-то смущенно топтались возле стен, а в центр выходили только самые заводные и смелые, то уже через полчаса зал был заполнен танцующими полностью. Как-то сами собой образовывались круги танцующих. И по неписанным правилам кого-то выталкивали в центр, он там показывал, на что способен, осаливал следующего, и так далее.

Танцы.

Блестящие глаза, невинное заигрывание, искрящаяся от бурлящих гормонов атмосфера. Кто-то уже целовался в темном углу, но в целом все равно все выглядело невинно, как в пионерском лагере.

«Впрочем, возможно вчера все было не так уж и невинно», — подумал я, забирая с раздачи поднос со своим завтраком. Молочная рисовая каша, сосиски, кубик соленого сливочного масла, плюшка, посыпанная сахаром и стакан какао. Столовая была заполнена едва ли наполовину. А то и на треть. Я-то сам вчера ушел практически одновременно с тем, как музыканты закончили свое шоу, но поскольку заканчивать всем еще не хотелось, звуковик завел магнитофон, и танцы продолжились. А что, удобно. Клуб — это отдельно стоящее здание, можно шуметь сколько угодно, в жилых корпусах все равно будет не слышно. Вот все и гулеванили до упора. «Вот сейчас я бы второй раз засыпался как шпион», — подумал я. Виданное ли дело — двадцать с хвостиком, а спать ушел еще до полуночи, как пенсионер.

— Ноги гудят, капец! — радостно заявила Саша, плюхнув свой поднос рядом с моим. — Давно так не плясала!

— Ага, — согласился я.

Она продолжила говорить что-то про то, как вчера было весело, как кто-то полез на сцену, а потом с нее упал, чуть не своротив колонки и про всякие прочие занимательные подробности, которые я проспал, но я ее не слушал. Потому что как раз в этот момент в столовую вошел Игорь. Нет, вообще я знал, что он где-то здесь, просто вчера я с ним ни разу не столкнулся, повезло наверное. Удивился я по другому поводу. Вместе с ним была Даша. Ослепительно улыбалась, выглядела счастливой и крепко держала его под руку.

— Саша, прости пожалуйста, мне надо кое с кем поздороваться, — сказал я, поднялся и направился через весь полупустой зал столовой к своему брату. Они как раз остановились, чтобы с кем-то поболтать.

— Доброе утро, — приветливо сказал я, натянув на лицо улыбку.

— О, Иван, здорово! — Игорь тоже осклабился. На лице — никаких признаков неприязни. — Как сам? Как танцы?

— Отлично поплясали, — механически ответил я и посмотрел на Дашу.

— Дашута, вы поболтайте пока, я пойду завтрак нам устрою, — Игорь чмокнул девушку в щеку и решительно пошагал к раздаче.

— Вы помирились? — шепотом спросил я.

— Сама удивляюсь, — шепотом же ответила Даша. — Думала, что он теперь и слышать меня не захочет. Но как-то так... слово за слово... И он позвал меня сюда как свою невесту.

— Странно... — я бросил взгляд в сторону деловито составляющего тарелки на поднос Игоря. Он выглядел веселым, бодрым и даже каким-то... вдохновленным что ли.

— Мы после завтрака собираемся на лыжах покататься, пойдем с нами? — вдруг предложила девушка. — Тут можно лыжи напрокат брать, и лес очень красивый. Все равно мероприятия только после обеда начинаются. Поехали, а?

— А Игорь не против будет? — хмыкнул я.

— Так это он и предложил тебя позвать, — проговорила Даша. — Говорит, что недоразумения надо решать сразу...

Глава девятнадцатая. Снег кружится, летает, летает...

Домик лыжного проката стоял на отшибе, за хозяйственными постройками, рядом с незаметной боковой калиткой. Если бы не знал, куда идти, фиг бы я обратил внимание на прилепившееся к забору ничем не примечательное одноэтажное здание, покрашенное почему-то в веселенький розовый.

Но вел нас Игорь, который шел уверенно, будто был здесь далеко не впервые. Вообще-то, первым моим желанием было отказаться. Мало того, что я не очень-то любил зимние виды спорта, так еще и ситуация какая-то насквозь непонятная. И бодрый Игорь, охваченный спортивным рвением... Но пока я крутил в голове эти все сомнения, враг мой язык уже произнес:

— Отличная идея, Даша! Конечно же, я в деле!

Внутри пахло деревом, лыжной мазью и кожей. Распорядителем над лыжами была бабушка бодрого вида в синем спортивном костюме и наброшенном на плечи овчином жилете.

— Захотели на лыжах покататься, ребятишки? — радостно спросила она, когда мы трое вошли в пустой холл лыжного проката. Он был совсем крохотным, ненамного больше моей коммуналки. По бокам — две низких скамейки как будто из спортзала. Ну и дверь в склад с лыжами. — Хорошее дело, воздухом дышать полезно! А еще и снега навалило, красота в лесу сейчас!

— А дистанция размечена? — расстегивая молнию на своих изящных сапожках на высоких каблуках, спросила Даша.

— А то как же! — бабушка хлопнула себя по бедрам. — Зеленые метки — три километра, желтые — пять километров, красные — семь километров. Вот как за калитку выйдете, так сразу и увидите все.

Я отстегнул жесткие ботинки от лыж «Быстрица» и принялся переобуваться. Что-то мне во всей это ситуации не нравилось. Тревожило, как будто камешек под пяткой. Будто я должен что-то вспомнить важное, и тогда пазл сам собой сложится. Но в голову ничего не приходило, так что ничего не оставалось, кроме как завязывать короткие хвостики шнурков, натирать лыжины бруском «Висти» и поддерживать разговор в жизнерадостном ключе. И поглядывать на Игоря незаметно, чтобы понять, что же он такое задумал. Не может же быть, что он просто так решил нам все простить и забыть. Ну а что такого? Покатаемся на лыжах, пожмем друг другу руки, в конце концов, мы же братья... А братья не должны ссориться по таким пустякам.

Внутренний голос поднял табличку «Сарказм».

Игорь Мельников, которого я знал, точно не отличался великодушием. Особенно в вопросах вольного отношения к его собственности. К которой женщины он тоже относил, как и большинство деятелей дикой экономики девяностых.

Тут дверь распахнулась, и внутрь ввалился запыхавшийся парень. Опять же смутно знакомый, сталкивались на заводе. Просто сложно запомнить всех несколько тысяч сотрудников, даже если регулярно их лица видишь.

— Игорь Алексеевич! Уф! — заполошно выдохнул он, схватившись за стену. — Хорошо, что я успел вас тут застать!

— Что-то случилось? — Игорь деловито поднял голову от своего ботинка.

— Да! — посыльный энергично закивал. — Там Прохор Иванович говорит, что отчет неполный, а остальные бумаги найти не может. А ему нужно...

— Так у меня в портфеле же... — начал Игорь, потом махнул рукой. — Ай, ладно, я не объясню вот так просто. Дашута, Ваня, вы езжайте катайтесь, тогда, а меня труба зовет. На обеде увидимся!

Брат торопливо скинул лыжные ботинки и сунул ноги обратно в свои.

— Так может потом покатаемся? — нерешительно спросила Даша.

— Нет-нет, начатое нужно завершать! — Игорь похлопал Дашу по плечу. — Вот и Зинаида Захаровна вам тоже скажет!

— Конечно надо идти кататься, ребятишки! — тут же включилась смотрительница лыжного склада. — Такая погода отличная, а воздух какой!

— Воздух — это да, — покивал я. Игорь накинул дубленку, махнул нам рукой и выскочил на улицу. Громго грохнула притянутая тугой пружиной дверь. Мы с Дашей переглянулись.

— Ну что, ты готова? — спросил я.

Вообще-то было и правда чудо как хорошо. Лыжню слегка припорошило, со вчерашнего дня явно никто еще не катался. Но воздух, ммм... Я прямо-таки пьянел, вдыхая его. Снова словил это забавное ощущение. Как только я пытался целиком и полностью контролировать движения, то становился неуклюжим и неловким. Лыжи проскальзывали, палки втыкались как-то по-дурацки, пару раз даже чуть позорно не упал. Но стоило мне отвлечься и предоставить телу действовать самостоятельно, как включалась моторная память, движения становились отточенными и ловкими, и я начинал скользить между белоснежными сугробами как настоящий гонщик. Просто Иван Мельников явно лучше катался на лыжах, чем Жан Колокольников.

— Странно, что никто не катается, правда? — спросила Даша, когда мы приостановились на краю небольшой горки. — Здесь лучше, чем на нашей лыжной базе, красивее, вид такой на Киневу прекрасный...

— Даша, так что у вас произошло, может расскажешь? — спросил я.

— Ну... — Даша смутилась. — Я после того, как... Ну... В общем, я не находила себе места и решила позвонить. Чтобы понять, как мы теперь. Даже если он обругает и скажет, что знать меня больше не хочет, то это все равно лучше, чем неопределенность.

— И что? — спросил я, когда пауза затянулась.

— Он предложил встретиться и поговорить, — продолжила девушка, стягивая с руки варежку. — Очень сухо так. Я думала, что не хочет по телефону объясняться. Потом мы встретились. Поговорили. Сначала он был очень зол. Цедил сквозь зубы, обзывался по-всякому. А потом... Не понимаю я, что случилось. Он вдруг переменился в лице. Сказал что, мол, нет, он так не может. Что любит меня и не хочет потерять. И что если я готова оставаться его невестой, он меня прощает. Ну, взял с меня слово, что такого не повторится еще. И мы пошли в ресторан. Вот. Все... Ой, поехали уже дальше, а то я начинаю мерзнуть...

Я оттолкнулся палками и скатился с горки вниз. Остановился красивым виражом и повернулся к Даше. Махнул ей, мол давай, съезжай уже! Она немного помедлила, потом тоже скользнула по склону вниз. Но не удержала равновесие, взмахнула палками и упала на бок.

Я слушал, как она смеется, а по спине пополз липкий холодок. Я вспомнил. Первая жена Игоря, Мисс Очарование на первом новокиневском конкурсе красоты. Когда это? Восемьдесят седьмой? Восемьдесят восьмой? Там тоже была лыжная прогулка. В Союзе уже началась гласность, так что гибель девушки прогремела во всех газетах. Я листал эти архивы. Дело было скандальным и очень шумным. Карина Светина, юная студентка института культуры, вторая красавица города отправилась кататься на лыжах с лучшим другом Игоря Мельникова, потому что сам он не смог, у него были какие-то дела. И этот лучший друг, как оказалось, тоже был в нее тайно влюблен. Вызвал ее на серьезный разговор, признался в чувствах, попросил ее руки и сердца... И когда она гневно отказала, всадил ей в печень нож. И бросил ее тело в заснеженном лесу. Во всяком случае, именно так это дело преподнесли широкой публике журналисты.

Бывший лучший друг сел за жестокое убийство. Безутешный Игорь, потерявший сразу же и друга, и молодую жену, остался весь в белом.

— Сейчас я еще раз скачусь! — Даша поднялась на ноги и стала неуклюжей елочкой взбираться по склону обратно наверх. — Даю слово, у меня получится!

— Даша, не надо, — окликнул я. — Иди сюда.

— Что-то случилось? — Даша оглянулась, снова неловко взмахнула палками, но на ногах удержалась. Улыбка с ее лица медленно сползла. Она начала переставлять лыжи, чтобы развернуться, потом тихонько чертыхнулась, наклонилась и отстегнула крепление.

— Что с тобой? — спросила она, втыкая лыжи в сугроб. — Ты побледнел весь, как будто привидение увидел.

— Ну да, привидение, — покивал я. Вот и как сейчас ей объяснить? Что в будущем ее Игорь станет настоящим мясником, и что у него уже была супруга, чье мертвое тело нашли после лыжной прогулки в лесу? — Слушай, меня вдруг что-то накрыло ужасным предчувствием, будто случится что-то плохое...

— Ваня, ну что плохого тут может случится? — Даша неуверенно засмеялась.

— Да что угодно, — криво усмехнулся я. — Лес, зима, мороз.

— Ой, да какой там мороз, даже минус десяти нет! — отмахнулась Даша.

— Медведь, — сказал я. — Даш, давай просто вернемся обратно на базу. Лучше ты посмеешься над моей мнительностью, чем... Тихо!

Я закрыл ей рот ладошкой и прислушался. Где-то вдалеке, в ватной зимней тишине леса раздавался мерный стрекот снегохода. Я торопливо отстегнул лыжи, выдернул из сугроба дашины и швырнул сразу всю эту пачку «дров» в сугроб.

— Что ты делаешь? — прошептала Даша.

— Не спрашивай, ладно? — быстро ответил я. — Давай потом посмеемся.

Я схватил ее за руку и потащил в сторону от лыжни. Ноги тут же провалились в рыхлый снег по колено. Черт, вот ведь засада — прятаться в зимнем лесу в обычной одежде! Ясным солнечным утром. Да надо быть слепошарым идиотом, чтобы нас не заметить...

Я прислушался. Стрекот приближался. Насколько он еще был далеко, сложно сказать, мы все-таки были под горкой. Я сделал еще шаг. Нога провалилась в пустоту, и меня потащило вниз.

Как там? Смешанные чувства? Я больно стукнулся задницей об корень дерева, проехался по стылой земле, в другой корень больно царапнул горящую на холоде щеку. Но зато я обнаружил укрытие. Небольшой овражек, прикрытый сверху корнями косо стоящей сосны. Под снегом его не было видно, а сейчас сплетение корней прикроет нас так, что сверху будет незаметно.

— Даша, давай сюда!

— Ты сумасшедший! — прошептала она. Но послушно села на попу и съехала вниз тоже. «Следы бы еще замаскировать...» — подумал я, но в этот момент двигатель взревел практически у нас над головой — снегоход въехал на тот пригорок, с которого мы скатывались.

Даша открыла рот, чтобы что-то спросить, но я снова закрыл ей рот ладошкой и свое шумное дыхание тоже постарался унять. Только сердце стучало так, что казалось, что снег с веток от его звука скоро осыпаться начнет.

— Да стой ты, говорю! — раздался совсем рядом с нами мужской голос. — Глуши мотор!

Двигатель зафыркал и замолк. Раздался скрип снега под чьими-то ногами.

— Я же говорил тебе, не сюда они поехали! — снова тот же голос. — На прошлой развилке, наверное, свернули.

— Да не было там никого на развилке, я смотрел! — второй голос, хриплый, как у заядлого курильщика.

— Глазами на жопе ты смотрел что ли? — второй заржал. — Ну и куда они по-твоему поехали?

— Ехали по желтой трассе точно, — неуверенно проговорил «курильщик» и заперхал. — Что, будем возвращаться? Или покурим?

— Потом покуришь, — безжалостно сказал первый. — Надо было раньше выезжать, а ты что? «Да куда они с лыжни денутся? В два счета нагоним...»

— Так мы назад? Или вперед? — спросил курильщик.

— Да куда вперед-то, там точно никого не было, смотри, лыжня снегом завалена вся, — первый мужик сплюнул. — Назад давай. Там две развилки было, наверное на одной просмотрели.

Двигать взвыл, заглушив голоса. Захрустел снег под гусеницами снегохода. Потом звук стал удаляться.

Где-то еще с пару минут я лежал неподвижно, крепко сжимая Дашу в объятиях и не убирая ладонь от ее лица. Пока она тихонько сама не убрала мои пальцы.

— Думаешь, это они за нами? — прошептала она.

— Черт их знает... — пробормотал я. — Лучше быть живым параноиком, чем мертвым оптимистом.

— Ваня... — начала девушка.

— Ты этот лес хорошо знаешь? — перебил я.

— Вообще не знаю, — проговорила Даша. — Я в «Киневских плесах» только летом была.

Нда...

Так, как бы сориентироваться? Две развилки. Обе уходили с нашей «желтой» трассы вправо. Значит туда они и поедут нас искать. От «Бурана» мы точно не убежим, так что если увидят, то по любому догонят. Значит надо как-то не пересечься.

— Надо спуститься к Киневе, — решил я. — Берегом доберемся до санатория и поднимемся по лестнице.

— Там же обрыв высоченный... — сказала Даша. — А лыжи?

— Да и черт с ними, — я махнул рукой. — Скажем, что потеряли, заплатим штраф или что там еще... Палки возьмем.

— Ты сумасшедший... — повторила Даша, но уже с другим выражением. Похоже, больше ей этот лес безопасным тоже не казался.

Сказать, конечно же, оказалось сильно проще, чем сделать. Как мы на этом заснеженном обрыве ноги себе не переломали, хрен его знает. Я внизу еще и провалился по пояс в снег и промочил обе ноги в каком-то роднике или что-то подобное. Брести берегом было с одной стороны вроде и недалеко, меньше километра, но каждый шаг в снегу то по колено, то по пояс давался с диким трудом. Еще и лыжные ботинки были ну вообще никак не приспособлены к долгим пешим прогулкам. Они скользили, будто смазанные лыжной мазью. Хорошо, что я догадался палки лыжные захватить, иначе вообще был бы трындец.

Лестница была, мягко говоря, далека от парадной. Я вообще чуть ее не пропустил. Если бы носом не уткнулся в кабинку для переодевания, даже не посмотрел бы на высокий берег. Снежный поход по берегу казался совершенно бесконечным. С одной стороны — скованная льдом Кинева. С другой — крутой берег с шумящими наверху соснами. Ну ладно, не шумящими. Ветра сегодня не было, так что полная тишина стояла. Из всех звуков — только наше пыхтение. Отличная романтичная прогулка, ничего не скажешь.

Лестница была деревянная и без перил. Точнее, у части лестницы перила были, но кое-где они сломались. То ли под грузом снега, то ли прожитых лет. Но в любом случае даже такая лестница была лучше, чем никакая лестница. Потому что взобраться на песчанный заснеженный обрыв без нее было бы не то, чтобы вообще невозможно...

— Уф, выбрались... — Даша бросила лыжные палки и повисла у меня на плечах, тяжело дыша. — Ну ты даешь... Вот уж не думала, что простая лыжная прогулка превратится в... такое.

— Согласен быть посмешищем, — усмехнулся я и перевел дух. Народ уже явно ожил после вчерашнего. Группа особо задорных парней и девчонок оккупировали здоровенную ледяную горку и катались с нее на коровьей шкуре. На крыльце клуба толпились курящие, кто-то просто бродил туда-сюда.

— Надо срочно переобуваться и переодеваться! — Даша резко отпрянула от меня. — А то воспаление легких схватим, особенно ты, с промокшими ногами.

— Тогда потопали в лыжный прокат, — я кивнул головой в сторону розового домика.

На самом деле, не так уж долго мы и отсутствовали. Это нам казалось, что мы там целую вечность боремся с сугробами, поскальзываясь и задыхаясь, в реальной жизни и пары часов не прошло. Мы повинились перед Зинаидой Захаровной, на пальцах объяснили ей, где примерно мы потеряли лыжи, потом Даша помчалась к себе, принимать горячий душ, в комфортабельный двухэтажный корпус «для белых», а я пошел в клуб. Как бы мне ни хотелось сбежать в свою комнату и залезть под два одеяла, но ковать железо нужно было пока горячо. Наверняка сейчас у Светы весь афедрон в мыле, и ей потребуется какая-никакая поддержка. А отдавать это ответственное дело на откуп бесполезным заводским активистам я не хотел.

Света взяла меня в оборот, как только я переступил порог клуба. Разумеется, что-то было не готово. А еще у этой Гали совершенно неразборчивый почерк. И коробка с реквизитом одна куда-то потерялась. И еще почетные грамоты до сих пор не подписаны, а вручать их надо будет уже через пару часов...

В общем, до обеда у нас было столько дел, что не факт, что на сам обед время останется.

Я шел следом за Светой и тащил картонную коробку с памятными подарками. Ноги жутко гудели, горели щеки, и в горле было некоторое... першение. Но в остальном все было нормально. Наверняка лучше, чем было бы, если бы мои подозрения оправдались. Что там должно было произойти? Эти двое нагнали бы нас, всадили бы Даше под ребро нож, а меня скрутили как виновника? Или нас бы обоих сбросили с обрыва, чтобы потом безутешный Игорь страдал, что в один день потерял и брата, и невесту? Или как вообще?

— Иван! — окрик был резким, как удар хлыста. На плечо мне опустилась тяжелая рука и Игорь развернул меня к себе лицом. — Где Даша?!

Глава двадцатая. Лучше быть молодым, здоровым и богатым...

— Спешила в душ, когда я ее в последний раз видел, — спокойно ответил я. А хорошо играет, стервец! На лице прямо и неподдельное беспокойство, и праведный гнев, и тревога.

— Ты мне зубы не заговаривай! — рыкнул он и навис надо мной всей своей грозной фигурой. — Где ты ее бросил?

— Да нигде я ее не бросал, — я удивленно похлопал глазами. Народ вокруг начал останавливаться и собираться вокруг нас. — Игорь, да что с тобой? Мы покатались на лыжах и вернулись. Теперь я помогаю Светлане, а Даша сказала, что в душ пошла, ноги промочила.

На секунду в голове промелькнула мысль, что вдруг он Дашу подловил уже где-то на территории и уволок обратно в лес, и сейчас она уже... Да нет, не может быть. Времени прошло совсем немного, да и народу по территории слоняется куча. Не рискнул бы.

— Ага, я же вижу, что у тебя глаза забегали! — Игорь схватил меня за грудки и тряхнул. Я чуть н выронил коробку.

— Да ты объясни толком, что случилось-то? — я посмотрел на Свету, которая нетерпеливо постукивала ногой по полу, пожал плечами.

— Я же тебя русским языком спрашиваю... — прорычал он мне прямо в лицо.

— Игорь? — раздался от входа голос Даши. — Что тут у вас происходит?

Вот теперь глаза забегали у Игоря. Растерянность, непонимание, досада. И если и были у меня какие-то сомнения, что брат собирался устроить нам «несчастный случай на лыжной прогулке», то сейчас они окончательно рассеялись. Но справился с собой он быстро. Вот на его лице уже радость и облегчение. Он отпустил мою рубашку и круто повернулся на пятках к Даше. Порывисто ее обнял.

— Игорь, ты что? — Даша через его плечо посмотрела на меня круглыми глазами. — Я, конечно, тоже рада тебя видеть, но мы же расстались всего пару часов назад...

— Просто мне сказли, что... — начал он потом отстранился от Даши и бросил в мою сторону быстрый взгляд. — Неважно. Хорошо, что на самом деле все в порядке. Хотел тебя обедать позвать.

— А что, уже разве пора? — невинно проговорила она. — Я думала, что минут пятнадцать еще есть.

— Значит в буфете посидим, чаю попьем, — раздраженно бросил он, схватил ее за руку и двинулся к лестнице, волоча за собой как на буксире.

Полноценно пообедать у нас не получилось. Только забежали на пять минут в столовую, сжевали всухомятку на бегу пару пирожков и снова погрузились в административную суету. Потом я старательно делал вид, что конспектирую торжественные речи и веду список лауреатов почетных грамот и получивших памятные часы с гравировкой. Потом опять слушал речи.

Но на самом деле нет.

Я ломал голову над тем, как же мне выбраться из этой идиотской ситуации. Да, теперь я совершенно точно знал, что мой брат Игорь хочет меня если не убить, то упечь в тюрячку. Только что мне делать с этой информацией? Идти в милицию? Очень смешно. А доказательства? Ну, хоть какие-то... Подслушал разговор двух хмырей на «Буране», пока сам прятался в сугробе? И что же они такого сказали? Искали кого-то? Ах да, конечно. Кто-нибудь из них сказал, что ищет конкретно Ивана Алексеевича Мельникова и примкнувшую к нему Дарью? Может быть, они уточнили, что не просто искали этих двоих, а собирались причинить тяжкий вред их здоровью? Что, тоже нет? Ах, какая жалость... Ну может хотя бы есть хоть какие-то доказательства, хотя бы косвенные, что отправил этот снегоход догонять ничего не подозревающих лыжников некто Игорь Алексеевич Мельников? Мммм... Тогда какие ваши доказательства?

От этого спора с воображаемым следователем в своей голове я и сам начал сомневаться в том, что нам с Дашей что-то вообще угрожало. Может я просто придумал все это, а? А Игорь на самом деле отличный парень, и ничего плохого в виду не имел? А то, что он сцену публичную устроил, так это просто... ну... беспокоился. Все-таки, его невеста ушла в зимний лес, а ее возвращения он и не видел...

Я тряхнул головой и попытался вслушаться в речь гундосящего в микрофон оратора. Голос был знакомый, я его каждое утро слышал в селекторе. И вещал он обычные вещи — про выполнение плана, взятые обязательства и прочие ничего не значащие вещи. Ничего важного сегодня не скажут, я внимательно изучил тезисы. Все важные вещи уже давно решены в кабинетах, здесь в «Киневских плесах» никто никаким опытом, конечно же, обмениваться не намерен. Сегодня руководство вечером ждет еще один банкет, а всех остальных — торжественный ужин, в который будет помимо всего прочего входить по бутылке шампанского на стол, праздничный концерт и танцы. Тоже видел списки. Там парочка каких-то юмористов-сатириков, акробатический этюд, танцевальная импровизация, и прочее, прочее... Ну и вчерашнее ВИА «Улыбка» как музыкальное сопровождение танцевального вечера.

Начался перерыв. Я вскочил со своего места и рванул задавать положенные подобострастные вопросы разным шишкам. Решив, что сейчас можно точно не греть голову проблемой Игоря хотя бы потому, что вокруг полно народу. А пока я среди людей, я в безопасности.

Вечером воскресенья я вернулся домой. С гудящей головой и деревянными ногами. Мышцы даже не то, чтобы болели, скорее слегка поднывали. Так что я в очередной раз осознал, как хорошо все-таки быть молодым и сильным. Если бы я в своей прошлой версии попытался пережить такие же выходные, то сегодня представлял бы собой хнычущую развалину. В ночь с субботы на воскресенье я еще и плясать пошел до упора. Чтобы на меня косо не поглядывали из-за излишней правильности. Кто именно на меня должен был поглядывать косо и по какой причине — я как-то даже сам не понял. Но ведь мне двадцать два. А тут — музыка, выпивка, девушки, настроенные на флирт и заигрывание. И идти спать? Да ладно! Ты что, старый дед?

Но все-таки пару полезных контактов я на этом мероприятии заполучил. Менее полезной была соседка по комнате Саша, журналистка из ярославского «Резиногиганта», ну а второй, конечно же, Света. Которая практически насильно всучила мне все свои контакты — домашний и рабочий телефоны, адрес горкома комсомола, и как ее там отыскать. И взяла с меня клятвенное обещание выйти на связь на этой же неделе. Не позже среды.

На самом деле, она хотела, чтобы я в понедельник проявился, но я сказал, что понедельник у меня расписан по самые уши, надо статьи писать. А вот в среду обязательно!

— А вот и Иван! — раздался над моим ухом голос хозяйки моей комнаты как раз в тот момент, когда я ковырялся ключом в замке. — Что-то тебя не видно было, загулял что ли?

— Работать за город ездил, Дарья Ивановна, — я выпрямился и посмотрел на нее. Выглядела она бодрой и оживленной, даже немного чересчур. В пальцах она тормошила цветастый платок с бахромой. Если бы я ее раньше не видел, то решил бы, что она волнуется.

— А тут про тебя Лиза спрашивала... — загадочным голосом проговорила хозяйка и стрельнула глазами. — Запал ты ей в душу, видать. Понравился. А расскажи, кто он, а чем занимается, то да се.

Я сначала хотел спросить, какая Лиза, потом понял и вовремя прикусил язык. Еще раз посмотрел на Дарью Ивановну. А ведь я тоже что-то хотел у нее спросить... Крутилось что-то такое в голове, нозило, как комар над ухом... Ах да, точно!

— Дарья Ивановна, а помните, вы недавно рассказывали про какую-то особую гадалку? — спросил я.

— Гадалку?! — хозяйка сначала нахмурилась, будто не понимает, о чем я. Потом лицо ее просветлело. — Ах да, точно! Есть у меня гадалка. И что?

— Моя подруга просила узнать ее адрес, — сказал я. — Можно такое как-нибудь устроить?

— Эта вертлявая модница которая? — сварливо спросила Дарья Ивановна и сложила губы в «куриную гузку». — Вот же бесстыжая девка...

— Дарья Ивановна, — я укоризненно покачал головой. — Так можно адресочек? А я обещаю даже вашу Лизу в кафе мороженое сводить за это.

— Какой ты шустрый, однако! — Дарья Ивановна вздернула подбородок. — А кто тебе сказал, что она с тобой пойдет мороженое есть? Она дама свободная и требовательная...

— Да я же от всей души, Дарья Ивановна! — я широко улыбнулся. — Так дадите адресочек?

— Подожди, не уходи, — хозяйка толкнула свою дверь и скрылась в комнате. А я устало привалился к косяку. Хотелось уже дойти до кровати и уснуть до самого утра.

«Забавно, — подумал я. — Опять это раздвоение...»

Эта усталость, от которой мне хотелось скрыться под одеялом, кажется ощущалась только у меня в голове. Это я, Жан Михалыч, устал. А вот тело Ивана при этом было вполне бодрым. И я бы даже сказал, способным даже на еще парочку подвигов. Вчера ночью я довольно много обнимал разных барышень, с одной даже целовался в темном углу, но дальше этого дело не пошло, так что сейчас в крови молодого Ивана Мельникова бурлил весьма ядреный гормональный коктейль. Такой, что еще чуть-чуть, и я стану с любопытством даже на Дарью Ивановну поглядывать. Может быть, бросить вещи и двинуть к Анне? Рассказать, как я провел выходные, чайку попить, и все такое прочее...

— Значит так, Иван, — Дарья Ивановна вышла из своей комнаты, прижимая к груди листочек в клеточку. Но сразу мне его не отдала. — Марья потомственная гадалка и колдунья, она кого попало принимать не будет. Прямо с порога может выставить, так что если ты задумал просто какие-то хиханьки и поразвлекаться, то лучше сразу не ходи.

— Да что вы, Дарья Ивановна! — с самым искренним видом сказал я. — Никаких хиханек, все серьезнее некуда!

— Тогда слушай правила, — она подошла практически вплотную, так что я чувствовал приторный запах ее духов. — Сначала позвони вот по этому телефону. Трубку снимет мужчина или женщина, все равно. Тебе нужно сказать, что ты от Дарьи, и что тебе нужен дружеский совет. Потом надо назвать свои имя-фамилию, год рождения и прочее, что спросят. И повесить трубку. Через три дня Марья решит, принимать тебя или нет.

— И как я об этом узнаю? — хмыкнул я, протянув руку за бумажкой, которую хозяйка все сжимала в руках. Но она не отдала.

— Еще раз позвонишь, и тебе скажут, — заговорщически сообщила она. — Все понял?

— На память пока что не жалуюсь, — усмехнулся я.

— Повтори, что надо делать! — потребовала хозяйка.

— Позвонить, сказать, что от Дарьи, рассказать о себе все, что спросят, — перечислил я. — Перезвонить через три дня.

— Дружеский совет! — сделав большие глаза, сказала Дарья. — Ты забыл сказать, что тебе нужен дружеский совет.

— А, это пароль такой? — я понятливо покивал. — Все, теперь точно запомнил, все сделаю, как вы сказали.

Дарья Ивановна наконец-то отдала мне адрес и телефон той особенной гадалки. Я мельком глянул. Ага, частный дом где-то в районе Вагонки. Райончик так себе, всегда был местом притяжения разных маргиналов. Впрочем, то место, где я сейчас живу, тоже сложно назвать благополучным. Только здесь окрестности шинного завода, а там — вагоноремонтного.

Поняв, что Дарья Ивановна вознамерилась мне еще что-то рассказать, я спешно ретировался к себе в комнату и захлопнул дверь.

Перевел дух.

Разделся. Умыл лицо, посмотрел на свое свежее и бодрое лицо в зеркале. Забрался под одеяло. Заложил руки за голову и уставился в потолок.

Вот же засада.

Я не устал. Должен был, весь мой жизненный опыт вещует, что я сейчас просто обязан отрубиться за буквально-таки минуту. Но нет. Спать еще не хотелось совершенно. Причем это явно была не бессонница тревожная, а вовсе даже молодой задор и здоровый организм.

Я посмотрел на часы. Всего-то начало десятого.

Закрыл глаза. Понял, что зря вспомнил Анну, когда стоял у двери. Теперь ее образ прямо-таки настойчиво лез в мысли и требовал, чтобы я перестал прикидываться умудренным годами пенсионером, а вернул бразды правления этим организмом другой голове, которая несколько ниже пояса...

Да вот же...

Я отбросил одеяло. Встал. Снова оделся, заглянул в свою кухонную тумбу, вроде у меня там был припрятан пакетик шоколадных конфет, остались от новогоднего заказа.

Подошел к двери, невольно прислушался.

Вроде бы Дарья Ивановна в коридоре не топталась и случайных собеседников не подкарауливала.

Так что я выскользнул из квартиры незамеченным и двинул к остановке.

В общаге Анны сегодня дежурил не вредный старикашка Лев Ильич, а его сменщик. Помоложе, раза в два пошире правда не менее вредный. Кажется, чтобы попасть на должность вахтера, надо в каком-то специальном месте сдать экзамен на особо мерзкие черты характера, иначе никак не получится занять теплое кресло человека, в чьей власти либо «пущать», либо «не пущать».

И, судя по воинственно заблестевшим глазкам нового вахтера, он был уверен, что я отношусь ко второй категории.

— А вы еще к кому, молодой человек? — он подозрительно прищурился и окинул меня взглядом с ног до головы. — Что-то я вас не припоминаю!

— Я вас тоже впервые вижу, так что мы в равном положении, — я весело подмигнул и извлек из кармана пропуск. Убедил Анну, что я же все равно буду к ней приходить. И если каждый раз я буду изобретать разные творческие способы прошмыгнуть мимо бдительных глаз вахтера, то однажды мои русые кудри примелькаются, и меня начнут бить... Она цитате рассмеялась, и пропуск мне вернула. Мой же, который сама когда-то и отобрала в порыве ярости.

Так что сейчас я спокойно сунул в щекастенькое лицо нового вахтера документ и прошел мимо него к лестнице.

Поднялся на второй этаж, постучал в знакомую дверь.

Внутри что-то упало и покатилось. Потом что-то снова упало. Потом раздались торопливые шаги, и дверь распахнулась. Лицо Анны было взволнованным и разрумянившимся. Волосы слегка растрепаны, пальцы торопливо завязывают пояс халата.

— Что-то случилось? — спросил я. — Невовремя?

— Да! — отрывисто бросила Анна.

— Оу... — я сделал над собой усилие, чтобы не выглядеть ну совсем уж разочарованным. Что ж, Анна — взрослая женщина, в конце концов, мы ни разу не договаривались о том, что наши отношения эксклюзивны, и ни с кем, кроме меня, она не встречается... А позвонить перед тем, как приезжать — это целый немаленький квест. Начиная от поиска двухкопеечной монеты, которые не всегда оказывались в горсти мелочи, рассованной по карманам, и заканчивая тормознутость вахтера, который может тупо не успеть позвать к телефону Анну Аркадьевну за то время, которое отводится автоматом на разговор. В общем...

— Ну что ты встал на пороге?! — раздраженно сказала Анна, схватила меня за руку и затащила в комнату. Дверь захлопнулась.

В комнате царил настоящий разгром. Во всяком случае, сначала мне так показалось. По всем поверхностям валялись вещи — платья, юбки, нижнее белье, какие-то прозрачные и полупрозрачные шарфики. Пол усыпан чуть ли не ровным слоем туфлями, босоножками, высокими сапогами и изящными тапочками с помпонами.

Я перевел взгляд на Анну. Фланелевый халат она явно накинула поверх другой одежды. Из-под полы торчало розовое кружево. И лицо было при полном параде — глаза подведены стрелками, ресницы накрашены... А растрепанные волосы...

Кажется, до меня понемногу начало доходить, что это она тут устроила.

Уф, прямо облегчение... Может я и не вовремя, но не потому что есть какой-то другой мужчина.

Я шагнул к Анне вплотную и взялся за узел пояса ее халата. Полы распахнулись, и под пуританским изделием советской легкой промышленности оказался легкомысленный розовый пеньюар. Прямо-таки полупрозрачная одежка диснеевской принцессы. Разумеется, все мысли, кроме одной, моментально из моей головы вылетели. Я притянул Анну к себе и впился в ее губы, чувствуя парафиновый вкус ее помады.

Хотел я сначала расспросить ее, что тут такое случилось, но этот вопрос потерпит какое-то время.

— Надо дверь сначала запереть... — задыхающимся шепотом проговорила Анна мне в самое ухо.

Глава двадцать первая. Претти вумен...

— Ваня, может я не буду фотографироваться? — нежно промурлыкала Анна, уткнувшись в мое плечо.

— Так, я не понял сейчас, откуда вдруг появилось такое решение? — я чуть отстранился и заглянул Анне в лицо. Тщательно наложенная косметика размазалась, но от этого она стала выглядеть еще красивее.

— Я сегодня весь вечер примеряла свои платья и прочее… — она снова прижалась ко мне теснее. — И ничего не могу выбрать…

— Милая, ты прекрасна как в одежде, так и без нее! — заявил я и скользнул ладонями по крутым изгибам ее тела.

— Ты что, хочешь, чтобы я позировала… голой?! — Анна напряглась.

— Я бы соврал, если бы сказал, что не хочу, — прошептал я ей на ухо. — Ох как бы мне хотелось повесить твою обнаженный портрет во всю стену своей комнаты, ммм…

— Да за кого ты меня принимаешь?! — Анна уперлась ладонями мне в грудь и попыталась отстраниться. Но я ее удержал.

— Анна, да подожди ты возмущаться, — усмехнулся я. — Вообще-то, если говорить серьезно, идея была не в этом. Понимаешь, я до сих пор чувствую себя виноватым, что наврал тебе тогда, что у меня отец режиссер. И на самом деле, мне бы очень хотелось однажды увидеть тебя на экране. Подходящих связей мне, увы, не подвезли, но хоть что-то мне сделать хочется все равно. Мишка — отличный фотограф. Лучший из всех, кого я знаю. Если он сделает твои фотографии, можно будет отправить их на мосфильм, ленфильм и… ну, в общем, во все те места, где режиссеры ищут себе актрис. Понятно, что фотографий может быть недостаточно, но это в любом случае будет шанс. Кроме того, у тебя останутся на память отличные фотографии. Понимаешь меня?

— Но… но ты же будешь со мной, да? — неуверенно спросила она.

— Конечно, милая, — я прижал ее еще теснее.

— Тогда помоги мне выбрать, в чем фотографироваться! — Анна гибко вывернулась из моих объятий и вскочила.

Анна крутилась передо мной в разных платьях-юбках-брючках примерно до трех ночи. Я чувствовал себя героем всяких девчачьих фильмов, где мужчина сидит рядом с примерочной. Хотелось даже музыку включить подходящую. Смотреть на Анну в разных нарядах мне ужасно нравилось. Я бы, честно говоря, и дальше смотрел, просто ее довольно обширный гардероб закончился.

Самое удивительное в этом гардеробе было то, что там не было вещей из советского “масс-маркета”. Одежда была стильной, подобранной со вкусом и отлично сидела на ее не самой стандартной фигуре. Я и раньше обращал внимание на то, как она одевается, но сейчас просто бросилось в глаза…

— Аня, сейчас будет, наверное, неожиданный вопрос, но где ты одеваешься? — не удержался я. — Такие вещи в магазинах не продаются…

— Ну… — она почему-то смутилась. — Платья заказывала в трикотажном ателье. Остальное сшила сама…

— Не может быть! — вырвалось у меня. — Ой, прости! То есть, это совершенно потрясающие вещи, очень стильные, у тебя настоящий талант!

— Ваня, я по образованию портниха, — она отвернулась к окну. — Я после восьмого класса приехала в Новокиневск и поступила в швейное училище. Мечтала стать модельером одежды.

— И что случилось потом? — осторожно спросил я. Тон ее голоса был довольно нерадостный. Как будто это была часть какой-то драматичной истории.

— Да тебе наверное неинтересно будет слушать эти бабские байки, — она все еще на меня не смотрела.

— Наоборот, очень интересно! — я встал с кровати, подошел к ней и обнял ее со спины. — Я вдруг понял, что почти ничего о тебе не знаю. Ну, кроме того, что ты восхитительно красива и должна блистать на киноэкранах.

— Я родилась в Бодровке, — она грустно усмехнулась. — В школу ездила в райцентр на автобусе. Там восьмилетка. Родители меня отправили в Новокиневск, чтобы я поступила в сельхозтехникум. Чтобы потом вернулась обратно в деревню. Я сначала так и думала, не представляла, что можно как-то по-другому. Год даже отучилась. И поняла, что в деревню ни за что не вернусь. Бросила сельхоз, поступила в швейное. Решила, что доучусь, потом поступлю в институт легкой промышленности на модельера-конструктора. Но не поступила, по конкурсу не прошла. Надо было как-то устраиваться, потому что в деревню я возвращаться не хотела. И я… вышла замуж. Точнее, я сказала родителям, что вышла замуж, потому что он… был несвободен. Поселил меня в квартире на Веселова. И приезжал. Я писала родителям письма, говорила, что все хорошо, что я после сельхозтехникуме поступила в институт и вернусь настоящим агрономом. А потом я забеременела. И мой… муж… выкинул меня на улицу. Мне пришлось возвращаться в Бодровку. И рассказывать правду.

Она замолчала. Я тоже молчал, только обнял ее покрепче. Такие вот жизненные откровения — это всегда очень странная штука. Их рассказывают чаще всего очень спокойным тоном, потому что все давно уже отболело и пережито. Но когда представляешь себе, что происходило в душе человека тогда, в тот момент…

Девчонка, едва-едва восемнадцати лет. Беременная. Которой надо признаться своим дремучим деревенским родителям, что она все это время, про которое они думали, что она учится на агронома и вот-вот вернется в родную деревню образованным и уважаемым человеком, она была любовницей женатого мужчины, который выкинул ее на улицу, как только она стала неудобной. Ну, такое…

— Мать меня жалела, а отец… — она не то всхлипнула, не то усмехнулась. — А отец нет. Сказал, что, мол, откуда в подоле принесла, туда и тащи теперь. И выгнал. У меня денег тогда было только на билет на автобус до Закорска. Я ночь просидела на лавочке рядом с автостанцией. Осень, холодно. До сих пор помню, как мне казалось, что утро никогда не наступит.

Она рассказывала дальше. Не плакала, даже позывов таких явно не было. Хотя подробностей, на которых можно было бы и всплакнуть, было предостаточно. Она мыкалась всю свою беременность, работу найти не получалось, никто не хотел брать будущую мать-одиночку на нормальную работу. Потом повезло, устроилась техничкой, мыть подъезды. Поселилась в подвальной конуре вместе с ведрами-швабрами и прочим инвентарем. Упала духом, думала, что все, жизнь закончена. А когда увидела сына, что-то в ней поменялось. Она вытерла сопли, бросила свою конуру в дворницкой, взяла все накопленные деньги и купила подержанную швейную машинку. Расклеила объявления и принялась шить на заказ. Круглосуточно. С младенцем.

Участковый взял ее на карандаш, грозил статьей за тунеядство, соседи постоянно писали кляузы. Но в тот момент она уже не боялась. И не переживала. Устроила ребенка в ясли, потом устроилась работать консьержкой. Уже благодаря новому гардеробу, который она себе устроила из остатков ткани с заказов. В доме, где она работала, жила в основном богемная публика. Она не сказала, но, похоже, именно в этот момент у нее появилась тайная мечта стать актрисой. Но годы шли, а мечта все не приближалась. Портновское ремесло позволяло ей выглядеть, как звезда, но дальше этого дело не шло. Потом опять ее красота сыграла с ней злую шутку. Один из обитателей дома подкатил к ней свои киви. А она отказала. И ее уволили с теплого места. Она снова оказалась на улице. Год они с сыном мыкались по углам, пока какая-то добрая душа не подвернулась вакансия кастелянши общежития шинного завода. Платили мало, зато обеспечивали жильем. Потом снова все наладилось, сын оказался мальчиком талантливым и целеустремленным, и когда закончил школу, уехал в Москву и с первого раза поступил в бауманку.

— Хорошо, что теперь все хорошо, — сказал я, когда мы уже снова лежали в кровати.

— Я тоже так думала, — вздохнула Анна. — До прошлой недели…

— А что случилось на прошлой неделе? — спросил я осторожно.

— Снова появился Прохор, — она вздохнула. — Позвонил в общежитие. Лев Ильич мне передал записку, что звонил Прохор, хочет встретиться и обсудить со мной судьбу нашего сына. И оставил телефон.

— Нестеров? — спросил я.

— Что? — Анна подняла голову, ее глаза в блеснули в темноте.

— Фамилия у твоего Прохора Нестеров? — уточнил я.

— Да, — чуть помедлив, ответила она. — А ты откуда знаешь?

— Да так, совпадение странное просто, — ответил я. — Он из Москвы недавно приехал в Новокиневск и ведет какие-то дела с нашим заводом.

— О… — Анна замерла. — Я не знала про завод.

— Про него в позапрошлом номере “Новокиневского шинника” была статья.

— Я не читаю “Новокиневский шинник”, — смущенно проговорила Анна. — Я вообще не читаю газеты. Только журналы.

Надо же, какое совпадение… Этот чертов Прохор, кажется, вообще везде наследил. Моего отца потряхивает от одного упоминания его имени, мой брат ест у него с руки, а Анну он выкинул на улицу, когда она была еще совсем девчонкой. Прелестно.

И еще он что-то мутит с шинным заводом. И, судя по всему, с чем-то еще, вот только доказательств его преступной деятельности у меня нет.

— Ты позвонила? — спросил я.

— Нет, — она качнула головой. — И не хочу. Но он знает, где я. И мне страшно, что он снова сломает всю мою жизнь.

“Было бы что ломать…” — подумал я, но тут же своей мысли устыдился. Ясен пень, Анна не была суперзвездой, у нее не было роскошных апартаментов на Котельнической набережной, астрономических счетов в сберкассе и прочих жизненных благ. Но жилось ей весьма неплохо. Со спокойной уверенностью в завтрашнем дне. Неплохим приработком от швейных заказов, которые она все еще брала, но теперь редко, за все подряд не хваталась. Сын учится в лучшем техническом вузе страны, несмотря на, прямо скажем, весьма извилистый и не особо благополучный жизненный путь. Все наладилось. И тут появляется этот хрен моржовый, которому семнадцать лет назад ребенок от юной любовницы был нафиг не нужен, а сейчас, когда он оказался пацаном одаренным, а главное — почти взрослым — он вдруг превратился из досадной фигни в “нашего сына”. Ну да, ну да…

— И не звони! — вырвалось у меня. — Пошел он на хрен, урод!

— Но он же… — она споткнулась. — Знаешь, это была первая мысль, которую я подумала. Чуть сразу не выбросила эту дурацкую записку. А потом… Понимаешь, он же стал большим человеком… Если он поможет Илюшке и устроит его на работу после института, то… Ну и вообще, раз он сюда позвонил, значит знает, где я живу. И может сам прийти. Так что может лучше позвонить самой и поговорить.

— Милая, дело твое, конечно, но за любую волосатую лапу приходится потом платить, — сказал я.

— Зато Илье не придется мыкаться потом, как мне… — она вздохнула.

— Аня, Прохор… очень нехороший человек, — проговорил я. — Ты и твой пацан отлично справились и без него. Сейчас он ему уже нафиг не нужен, поверь.

— Но ведь он же может и испортить жизнь, а не помочь… — сказала Анна.

— И что он теперь тебе сделает? — запальчиво спросил я и прикусил язык. А не дурак ли я, что сейчас убеждаю Анну послать лесом весьма серьезного и очень плохого человека? Я же совсем не знаю ее сына. Вдруг парню и правда придется в кассу помощь человека из министерства внешней торговли? Вдруг это его шанс перед тем, как страна развалится, получить себе какой-нибудь особо жирный кусок пирога?

— А ты говорила Илье, кто его отец? — спросил я.

— Конечно же, нет! — возмутилась Анна. — Я сказала, что его отец полярник. И что он погиб в экспедиции еще до его рождения.

Мы болтали до утра. Тему Прохора и сына Анны благополучно свернули, снова взялись обсуждать ее образы на будущей фотосессии. Потом зазвенел будильник, и я помчался запихиваться в битком набитый троллейбус, чтобы ехать на работу.

Я пришел в редакцию, стянул с себя пальто, включил селектор, включил чайник. Надо бы в редакцию что ли кофе достать. Сейчас бы очень пригодился, после бессонной-то ночи…

Селектор бормотал, я превращал тезисы, выданные мне Антониной Иосифовной в готовую статью, написанную моим слогом и прихлебывал чай. Потом замер и даже какое-то время послушал совещание внимательнее.

Что-то изменилось после мероприятия. Речь директора перестала быть уверенной, он больше не требовал отчетов, а как будто виновато просил. И кое-кто из начальников цехов отвечали ему довольно резко. Прямо непозволительно резко. И неделю назад за подобный тон любой из них пулей вылетел бы из своего теплого кресла и отправился бы в лучшем случае улицы подметать. А сейчас наш биг-босс сидел и терпел. И даже как будто извинялся, что терпит недостаточно самоотверженно. Игоря не было, вместо него говорил его новоназначенный зам. Даже не знаю, значило ли это что-нибудь…

— Антонина Иосифовна, у нас что, увольняют директора? — спросил я сразу же, как только редакторша вошла. Она пришла самой первой сегодня. Еще даже девяти не было.

— Статья уже готова? — спросила она, медленно снимая пальто.

— Почти, — я бросил взгляд на исписанные тетрадные листы. — Точнее, на две трети.

— Вот и займитесь, — прохладно проговорила она и, молча, прошествовала к своему столу. Который я к этому моменту уже освободил и пересел за свой. “Похоже, и правда увольняют”, — подумал я, склонившись над тезисами. По лицу Антонины Иосифовны было понятно, что продолжать разговор она не намерена. И вообще как-то не в духе.

Ну и ладно. Я выбросил на время из головы мысли о кадровых перестановках в верхах и занялся своими прямыми обязанностями — писал о великих свершениях на ниве шинного производства, догоним и перегоним, и это вот все. Помнится, когда-то давно, в будущем, подобные задания я среди себя называл “писать для мусорной корзины”. Обычно они касались заказанных рекламных текстов. Заказчики желали, чтобы в газете на полполосы были расписаны их многочисленные достоинства, причем без особой фантазии — лепи штампы друг на друга, получай одобрение. Я в начале карьеры пытался даже что-то доказать, объяснял заказчикам, что толку от такой статьи никакого, что ее никто читать не будет, потому что она неинтересная. Предлагал поработать с новостными поводами и форматам, но все было без толку. В конце концов воевать я перестал, перегорел. Ляпал, не задумываясь, бесконечные “креативный подход и неизменное качество”, и забывал сразу же. Здесь была та же история, только штампы другие. Но и их я уже знал наизусть. Так что не прошло и сорока минут, как статья была готова.

Пока я дописывал, на работу явились все остальные сотрудники редакции. Задумчивая Даша, нервно-бодрый Эдик и странно молчаливый Семен.

Эдик попытался шепотом у меня спросить, как все прошло. Но пристальный взгляд прозрачных глаз редакторши вернул его на место. Определенно, она не в духе. Причем довольно сильно не в духе. И меня начало терзать любопытство пополам со стыдом. Любопытство было вполне оправданным — если на заводе грядут какие-то важные перестановки, то нас это в скором времени напрямую коснется. А стыд… А стыдно было, потому что я был в том месте, где произошло это самое нечто, последствия которого вот-вот грянут, а я этого даже близко не заметил. На лыжах катался, танцы танцевал… Да уж, что-то я теряю хватку. Во времена оны я бы запах надвигающейся неведомой фигни почуял бы обязательно…

Раздался телефонный звонок. Антонина Иосифовна схватила трубку. С той стороны говорили много, но что именно — расслышать не получалось. Сама же редакторша отвечала очень коротко. Да. Да. Нет. Нет. Да. Договорились.

Потом она встала, накинула пальто и торопливо покинула редакцию. Молча.

— Ну и что это все может значить? — нахмурился Эдик, когда шаги Антонины Иосифовны затихли. — Иван, ты можешь что-нибудь объяснить?

— Ах, если бы! — я развел руками. — Вчера, когда мы разъезжались по домам, все было нормально…

Соврал. Я понятия не имел, нормально там все было или нет. Мы вообще не сталкивались с с вечера субботы. Ее холеного Витю видел в обед, но тоже не обратил внимания, в какой тональности проходили его беседы. Ну, прогуливался он с кем-то по аллее между корпусами…

— Иван… — сказала Даша и замолчала. Показала глазами на дверь с видом “нам нужно срочно поговорить, придумай пристойный повод”. — Блин, хотела что-то спросить, забыла что. Вот голова дырявая…

Глава двадцать вторая. ...какой-то хитрожопый товарищ!

Нормального разговора не получилось. То ли день был такой неудачный, что всем сотрудникам административного корпуса приспичило шнырять туда-сюда все время, то ли мне самому не очень-то хотелось разговаривать. И я даже отлично понимал, почему. А что я скажу, собственно? Я ведь действительно не представлял, что делать дальше, и как сделать так, чтобы Игорь отвлекся на какие-нибудь другие дела. Просто погладить испуганную Дашу по голове и пообещать, что все будет хорошо? Впрочем, только это я и успел...

Мне надо подумать, вот что. Как следует разложить все факты по полочкам и прикинуть, что можно с этим сделать, чтобы выкрутиться из ситуации с наименьшими потерями. Значит нужно или засесть дома и расписать все подробно на листе бумаги. По схемами, причинно-следственными «солнышками» и квадратом Декарта для принятия решений. Такой способ я умел, но не любил. Почему-то каждый раз, когда я пытался думать письменно, то все результаты казались мне игрушечными. Следствие профессии, по всей видимости. Я уже столько раз врал бумаге, что даже встроенный в мозги детектор самообмана давно сбоит и перегревается. Вторым вариантом было пойти гулять по улице. Вышагивать, отбивать пятками размеренный ритм. Прокручивать в голове мысли, постепенно очищая их от шелухи.

Идея была бы хороша.

Если бы не зима. Зимой в Новокиневске вообще не так уж много вариантов погоды, подходящей для пеших прогулок. Да и хрен бы с ним, со снегом, ветром и даже минусовой температурой! Чтобы думать ногами, требуется, отрешенность и размеренность. Которой довольно трудно достичь, когда под ногами то комки наледи, то раскатанные длинные полосы льда, припорошенные снежком, то просто грязно-снежное месиво, в котором вязнешь, а потом приходился останавливаться, чтобы вытряхнуть это все из ботинок.

И все время следить, чтобы не навернуться. Ну или чтобы кто-то на тебя не навернулся.

В общем, прогулка — это хорошо. Но не в январе...

Имелся и третий способ. Откровенный разговор. Проговорить вслух умному и внимательному собеседнику. Впрочем, умность и внимательность опционально. Достаточно, чтобы собеседник просто иногда кивал и подавал признаки жизни, пока я болтаю. Работал стенкой, в которую я кидаю мячики своих мыслей. Такого тоже хватает, чтобы разобраться. Но нужен именно что живой собеседник, а не собственное отражение в зеркале.

Значит...

На самом деле, у меня было не так много вариантов.

— А, Иван, замечательно, что вы пришли, входите! Входите! — Феликс Борисович распахнул мне дверь, а сам умчался в сторону кухни, громко хлопая шлепанцами. Для Феликса это было нормально, я давно уже привык. Я закрыл дверь на замок, разулся, стянул пальто. Сунул ноги в гостевые тапки и привычным маршрутом прошел в кабинет. На столике не было в этот раз ни привычных эклеров, ни лимонной нарезки на тарелочке. Там лежал раскрытый журнал. Контрастные черно-белые фотографии с глубокими тенями и четкими линиями. Я взял журнал в руки. Выхватил из текста несколько предложений.

Да, это была моя статья. Иллюстрированная мишкиными фотографиями. По коже побежали мурашки, сердце забилось сильнее. Ни разу за все время нашей дружбы с Мишкой мы не работали вместе. Не было ни одного материала с моим текстом и его фотографиями. Это был первый такой.

И, черт меня побери, он был офигительный!

Бывали статьи проходные. Бывали такие, о которых хотелось забыть сразу же, как только их утвердили в номер. Бывали хорошие, которыми я был доволен, в целом. Молодец, возьми с полки пирожок, Жан Михалыч, все-таки ты профессионал, и можешь работать в любом состоянии. Какие-то вызывали досаду. Не дотянул, не дожал, пересыпал пафоса там, где было не надо.

А бывали... вот такие.

Когда читаешь и не веришь, что это я написал. Сам, своими собственными пальцами. Своими мыслями и чувствами.

Тоскливый взгляд худощавого мужчины сквозь решетку на окне. Женщина с потрясающим профилем держит перед собой растопыренные ладони, словно пытается от чего-то защититься. Парень, сгорбившись, сидит на стуле.

Не понимаю, как Мишка этого добился. Я же был в этой больнице, видел ее убогость, обшарпанные стены, пол со щелями в палец. И на фотографиях это все тоже было, только каждая чешуйка краски казалась продуманной частью композиции, а из каждой щели в полу выглядывало не то вековечное зло, не то инфернальное безумие.

Эстетика отвратительного.

— Я знал, что вас нужно оставить с этим журналом наедине, — тихо сказал Феликс Борисович, когда я закрыл журнал и вернул его на столик.

— Мы отлично поработали, Феликс Борисович, — сказал я и наконец-то сел. Губы сами собой расплылись в улыбке. — Даже если завтра меня убьют, то все уже было не зря.

— Иван, что за глупости ты говоришь?! — возмутился Феликс. — Что значит, убьют? С чего вдруг такие ужасные мысли?!

Он замер над открытым глобусом, ухватившись за горлышко бутылки и посмотрел на меня.

— Не обращайте внимания, — усмехнулся я и смахнул с уголка глаза выступившую слезинку. — Иногда я просто слишком сентиментален. Особенно вот в такие моменты.

— Иван, точно все в порядке? — Феликс прищурился. — Под этой статьей нет вашего имени, может быть, я был некорректен?

— О, нет-нет, Феликс Борисович, с этим как раз все в порядке! — я рассмеялся. — Главное, что сам материал увидел свет. И люди его прочитают. И задумаются. А есть там мое имя или нет, им ведь на самом деле неважно...

— Им может и неважно, — нахмурился он. — А вам?

— Вы удивительно чуткий человек, Феликс Борисович, — сказал я серьезным тоном. — Я и в самом деле хотел кое о чем поговорить. Но это не имеет отношения к нашей с вами работе. Просто мне нужен... умный собеседник. Умеющий хранить тайны.

— Так... — Феликс вытянул бутылку из глобуса и поставил ее на стол. Добавил хрустальные рюмки. Сел в кресло, сделав жест, отбрасывающий назад фалды несуществующего фрака. — Давайте мы с вами для начала отметим нашу публикацию. А потом я весь ваш.

Я рассказал ему все. Ну, почти все. Без уточнения, что на самом деле меня зовут Жан Михайлович Колокольников, и я прибыл из будущего. О своем пробуждении в морге, об авторучке с раздевающейся девушкой в красном, которая каким-то волшебным образом оказалась в кармане моего брата. О Прохоре, которого я пытался безуспешно вывести на чистую воду. О лыжной прогулке. Об Ане, которая убежала от меня в Закорске с криками и воплями. Об Анне и ее сыне, поступившем в Бауманку. О матери. О настоящем своем отце, с которым случайно столкнулся в ресторане.

Он внимательно слушал. Покачивал головой. Иногда отводил взгляд и поворачивался ухом, словно, чтобы лучше слышать. Не перебивал. Не возражал. И даже не пытался долить еще коньячка в наши рюмки, чего я, на самом деле, опасался больше всего. Хотелось сохранить трезвый рассудок, по крайней мере, пока я это все излагаю.

Было еще кое-что, чего я опасался. Я рассказывал ему эту историю с именами. И, называя каждое, нервно напрягался и вглядывался в лицо Феликса. Как будто ожидая блеска узнавания в его глазах. Опасался, что в каждый момент может оказаться, что он тоже каким-то боком имеет ко всему этому отношение. Например, что Прохор — это его какой-нибудь давний приятель, а с моим отцом, тем, который Михаил, а не Алексей, они играют в бильярд каждый четверг. Но нет, ничего такого не происходило.

Потом я замолчал и посмотрел в сторону окна.

Феликс тоже молчал, ухватив себя пальцами за подбородок.

— Мне нужен совет, — нарушил я молчание. — Совет взрослого человека, не имеющего ко всей этой истории никакого отношения.

— Хм... — многозначительно изрек Феликс Борисович, переплел пальцы и хрустнул суставами. — А вы не думали обратиться в милицию?.... Хотя нет-нет, беру свои слова обратно! Боюсь, что милиция в этой ситуации... не будет полезна... А может быть...

Глаза Феликса затуманились, он надолго задумался. В моей голове тоже крутились шестеренки мыслей, правда скорее вхолостую. Безвыходная какая-то ситуация. У меня нет ничего конкретного, одни подозрения и старая история с подаренным кольцом. Я подавил смешок. Отличная вообще ситуация. Я сижу перед психиатром и рассказываю ему, что меня хотят убить. Мой брат и еще один хрен из министерства внешней торговли. Сейчас он поправит очки и скажет: «Ну что ж, батенька, мы с вами имеем типичный случай мании преследование...»

— Иван, я думаю, вам стоит написать в прокуратуру, — вдруг сказал Феликс Борисович. — Или в КГБ. Анонимно. Поделиться своими подозрениями, приложить к письму все соображения, возможно, кое-где сгустить краски.

— Эээ... — я удивленно заморгал. — Но у меня же нет никаких доказательств...

— Поиск доказательств, молодой человек, это не ваша забота, — назидательно проговорил психиатр и поднял указательный палец. — У соответствующих контор для этого есть целые отделы, в обязанности которых входит реагировать на подобные сигналы. Если этот ваш Прохор Нестеров действительно нечист на руку, то подобное внимание к его персоне его по меньшей мере отвлечет.

— Но разве есть гарантия, что соответствующие органы просто не выбросят мое обращение в корзину, как что-то незначительное? — спросил я.

— Вероятность такая, разумеется, есть, — сказал Феликс, откручивая крышечку на бутылке. Янтарная жидкость полилась в рюмки. — Иван, у меня сейчас есть очень большой соблазн списать то, что вы мне рассказали, на вашу не в меру разыгравшуюся юную фантазию. Но за время нашей работы я успел достаточно вас узнать, чтобы понять, что вы, конечно, человек не без странностей, но к пустым подозрениями не склонный. Кроме того, ваше умение обращаться с русским языком — это... это... В общем, я бы на вашем месте приложил все усилия, чтобы ваше письмо не выбросили в корзину. Уверен, если вы постараетесь, то сможете это сделать.

Мне не спалось. Я ворочался на кровати в гостевой спальне Феликса Борисовича и обдумывал его совет. Мы говорили почти до двух ночи, прикидывая, как могли бы повести себя все герои данной драмы. Сошлись на том, что в мою пользу играет то, что ни Прохор, ни Игорь не очень бы хотели пачкать руки напрямую. Ну то есть, вероятность того, что мой брат заявится прямо в редакцию и пальнет в меня из двустволки на глазах у всех исчезающе мала. Это позже, в будущем, хоть и не очень далеком, Игорь поверит в собственную безнаказанность и охамеет. Но там и времена будут другие, и страна другая тоже. А сейчас...

А сейчас в моих силах предотвратить если не все, то хотя бы кое-что. Не знаю, что уже у Игоря за душой. Понятно, что он уже не в белом. Но вот насколько не в белом?

Черт, похоже, Феликс все-таки прав, и мне нужно перепоручить эту работу специалистам. У которых, в отличие от меня, арсенал инструментов расследования неизмеримо шире. И тогда... возможно... возможно...

Я уснул.

Мне снилась какая-то фантасмагория, которую хороший специалист по снам наверняка бы разложил на отдельные символы и знаки. А хороший психотерапевт усмотрел бы там кучу фактов о моих проблемах и детских травмах.

Но поскольку я не был ни тем, ни другим, то для меня это были просто какие-то тревожные и фантастические картинки. В какие-то моменты я вроде даже просыпался и пытался удержать их в памяти. Но когда зазвенел будильник, я начисто забыл вообще все.

Да и хрен с ним. Зато все сомнения, которые ночью крутились в моей голове по поводу моих дальнейших действий растворились вместе с ночными видениями.

Дело за малым — написать. Но это, вроде как, моя профессия. Уж не меня ли это вчера вечером прямо-таки распирало от гордости за себя и свое прыткопишущее перо?

Ночью меня парили всякие ярлыки, типа «стукач» и «доносчик». Как-то так сложилось в моей голове, да и не только в моей, что обращаться в правоохранительные органы — это плохо. И сразу же превращает тебя в презренного предателя или что-то вроде того.

Черт, вот откуда берутся такие мысли, а?

Я подавил смешок. Фразу «сам погибай, а товарища выручай» придумал явно какой-то хитрожопый товарищ. Так и здесь. Стукачом быть плохо, донос — это позор! Ну и кому у нас выгодно такое положение вещей? Всяким ушлым типам, вроде Прохора.

Ладно, сегодня никаких дел после работы. Иду домой, закрываю дверь на клюшку и сажусь писать оперу. Авось и правда выгорит, кто его знает?

Антонина Иосифовна сегодня в редакции не появилась. Позвонила в девять утра, отдала руководящие указания и бросила нас на произвол, так сказать, судьбы. Впрочем, мы не особенно переживали. Тем более, что занять свободное время нам было чем — сначала Эдик и Семен бурно обсуждали чемпионат СССР по шахматам в Вильнюсе и спорили, кому в результате отдадут первое место — Псахису или Белявскому. Ни о том, ни о другом я даже не подозревал, но наблюдать за спором было чертовски интересно. После обеда в редакцию несмело постучали. Даша, Эдик и Семен разом замолчали и посмотрели на меня. Я пожал плечами, подошел к двери и распахнул ее.

— Ой! — Настя отскочила, чуть не выронив тарелку, замотанную полотенцем. На ней были новенькие джинсы и пушистый красный свитерок до талии. Волосы завиты и уложены, стойкий запах лака для волос все еще ощущался. Будто она перед тем, как постучать в дверь, вылила на себя полфлакона «Прелести». — Иван... Я... У меня.

— Привет, Настя, — сказал я и посторонился. — Проходи, мы очень рады тебя видеть!

И сделал за ее спиной своим коллегам «страшные глаза». В конце концов, девушка не виновата, что кто-то ей выдал пачку идиотских советов и теперь она старательно им следует. Откуда она вообще может узнать, как правильно себя вести, когда окружающий мир к личной жизни советских граждан относится крайне противоречиво. С одной стороны положено заводить семью и жить в мире и согласии, с другой — о базовой первооснове этого самого мира и согласия говорить нельзя. Табу.

— Я вчера у подруги задержалась, не успела переодеться, — скороговоркой сказала девушка, стоя в середине редакции. Щеки ее покрылись румянцем, который даже толстый слой тональника скрыть не смог.

— Отличные джинсы, — улыбнулась Даша. — Где достала?

— Так они давно уже у меня... — слегка заикаясь, ответила Настя. Я тихонько вздохнул и отвернулся. Еще разок поговорить с этой Нонной что ли? Чтобы перестала юных дев плохому учить? Ну ведь как в плохой комедии же, право слово...

Вранье давалось Насте с чудовищным прямо-таки трудом. Понятно, что она врет, было далеко не только по лицу. На джинсах, которые будто бы у нее давно, даже складки не разгладились. Так они выглядят, когда их только-только достали из пакета и сразу же надели.

— Мы вчера с подругой новый рецепт пробовали, — сказала Настя, поставив на стол тарелку. — Кажется, необычно получилось... Это французский рыбный пирог.

— Нет, определенно в бухгалтерии что-то случилось, раз чтобы справиться с пирогом, тебе приходится в редакцию обращаться! — хохотнул Эдик, но сорвался с места самым первым.

— Ммм, как вкусно пахнет! — Семен тоже вскочил. — А не познакомишь с подружкой, которая так хорошо готовит?

— Дурак ты, Семен! — Даша выдала нашему спортивному обозревателю звонкого щелбана. — Сейчас я чайник поставлю. Настя, да ты садись! Кстати, свитерок отличный тоже!

— Иван, ты не хочешь попробовать? — спросила Настя и умоляюще посмотрела на меня.

— Настя, ну что за вопрос! — возмутился я. — Конечно же, хочу! Можно сказать, даже мечтаю попробовать!

Следующие минут пятнадцать мы жевали. Блюдо и впрямь оказалось неплохим. Этакая вольная фантазия на тему киша с лососем. Только лосося, за неимением, заменили рыбными консервами.

— Иван, я хотела с тобой поговорить... — сказала Настя почти шепотом и коснулась моего локтя. — Можно?

Глава двадцать третья. А хороший был план. Жалко, что невыполнимый...

— У меня случайно есть два билета в драму на сегодня... — выпалила Настя, как только мы вышли за дверь. — С подругой собирались, но она... у нее... бабушка заболела, и надо срочно было... В общем, не хочешь сходить со мной, а?

Я вздохнул. Ну обнять и плакать же, а! Вот чего тебе, Жан Михалыч, спрашивается, нужно? Хорошая же девушка! Веснушки на носу миленькие, едва заметные. Фигурка отличная. Прямо-таки нежный цветочек. Чистый лист, табула раса... У меня один приятель был, который считал, что жениться надо только на таких. Правда со скидкой, что лет ей должно быть не больше восемнадцати. Типа, чтобы все по закону, никакой педофилии, но жену себе воспитает сам. Пока ее не испортили подруги, социум и феминизм. Третью жену он вообще с девятого класса «пас». И когда я его последний раз видел, хвалился, что уж этот-то опыт точно будет удачным, ошибки прошлого учтены и задокументированы, так что...

Настя была постарше. Но такая наивность в ней детская. Так она трогательно смущается, претворяя в жизнь подкаты, которым ее явно кто-то совсем недавно научил. Так чего же я теряюсь? Милая барышня, практически не испорченная, бери и воспитывай, как тебе надо. Последняя фраза в моих мыслях прозвучала голосом того самого трижды женатого приятеля.

— Иван? — Настя потормошила меня за рукав. — Тебе, наверное, некогда, да? Ты прости, что я предложила...

— Нет-нет, я о своем задумался, — торопливо ответил я. — Конечно же, я с удовольствием составлю тебе компанию. В драме, говоришь? Во сколько начало?

— В семь тридцать, — быстро сказала Настя. И разве что не подпрыгнула от радости. И тут же полезла в сумочку за билетами. — Вот, давай они у тебя будут, а то я растеряша настоящая, будет глупо, если мы придем, а я их где-то посеяла...

— Встречаемся на крыльце в семь-пятнадцать? — уточнил я. — Кстати, скажешь по секрету, какие цветы ты любишь больше?

— Цветы... я... — глаза Насти снова забегали. Кажется, я задал вопрос не по сценарию. — Розы. Белые. Только сейчас же холодно, они замерзнут...

— Да я просто так спросил, для общего развития, — я подмигнул и дружески потрепал ее по плечу. Черт, вот и рад бы я отнестись к ней серьезно, но вот хоть ты тресни — никак! Даже когда намеренно пытаюсь на сиськи смотреть, все равно никакого движения. Как младшую сестренку воспринимаю или что-то подобное. Переживаю за нее, что она вцепилась в плохого парня, в смысле, меня. Ну, в каком-то смысле плохого. Не настроенного на серьезные отношения и ковку новой ячейки общества в компании с отдельно взятой хорошей девушкой Настей. — Пирог, кстати, обалденный. Очень вкусно!

— Ой, тогда я пойду, да? — пролепетала Настя. — До вечера тогда, хорошо? Извинись перед ребятами, что я вот так сбежала, ладно?

Она шла по коридору, а я смотрел ей в спину. Опять-таки, старался на задницу, обтянутую новенькими Levi’s, но получалось на походку. Сначала она почти бежала, вся скукожившись и наклонив голову. Потом оглянулась, встретилась со мной взглядом, и словно вспомнила какой-то урок. Выпрямила спину, задрала подбородок и до лестницы шла медленно, старательно виляя бедрами.

«Обнять и плакать...» — снова подумал я и вернулся в редакцию.

Я сидел за своим столом и раскачивался на стуле. Антонина Иосифовна каждый раз просила меня этого не делать, потому что однажды я обязательно навернусь и сломаю себе шею. А я все-таки восходящая звезда, и у меня большое будущее. Глупо будет погибнуть на самом взлете из-за какого-то дурацкого стула. Я каждый раз от ответ на ее увещевания клятвенно обещал, что больше никогда. И даже держался вроде последнюю неделю. Когда она следила. Но сегодня ее не было. А на столе передо мной лежали два сероватых клочка бумаги. Билеты в драмтеатр.

— ...и представляете, Шушарин вырвался вперед прямо перед самым финишем! — Семен рассказывал какую-то очередную спортивную байку из истории завода. Активно гримасничая и размахивая руками, как всегда.

— Сеня, а у тебя есть парадно-выходной костюм? — задумчиво спросил я.

— Чего? — Семен замер, стоя на одной ноге, и посмотрел на меня.

— Ну давай, соображай быстрее! — хохотнул я. — Костюм — это пиджак и брюки. Носят обычно с рубашкой и галстуком, когда в приличные места ходят, например, в театр.

— Иван, что еще за инсинуации? — возмутился Семен. — Конечно же, у меня есть костюм!

— С выпускного остался? — язвительно заметила Даша.

— Да что вы... — Семен обиженно насупился. — Нормальный костюм. В прошлом году купил. Я, между прочим, в драму на все премьеры хожу...

— Сеня, ты чего надулся-то? — я вышел из за стола и приобнял коллегу за плечи. — Я же не просто так спросил, у меня, между прочим, серьезное дело есть. Которое требует серьезного костюма. И букета цветов еще.

— Иван, ты решил Семену свидание с кем-то устроить? — быстрее всех сообразил Эдик.

— А это, между прочим, не вашего ума дело! — заявил я и подтолкнул Семена к двери. — Пойдем, Сеня, посекретничаем, а то нас здесь не любят.

Семен выслушал мою идею с каменным лицом. Он молча уставился на билеты в театр в моей руке и задумчиво поскреб в затылке.

— Как-то это... — проговорил он и нахмурил брови. — А сама Настя будет не против такой замены?

— А это все уже от тебя будет зависеть, Сеня, — хмыкнул я. — Если не будешь вести себя, как дурак, то все получится.

Сеня молча задумчиво сопел.

— Ну давай уже, решайся! — я легонько тряхнул его за плечо. — Настя же твоя детская любовь, неужели тебе не хочется сходить с ней на свидание?

— Это так заметно, да? — Сеня шмыгнул носом.

— Сеня, поверь моему опыту... — я откашлялся. Опыту, ага! Так-то Иван Мельников помладше Семена. — То есть, чутью. На самом деле вы идеальная пара! Только ты тормозишь, а она не понимает пока.

— Но она же на тебя вешается, — Семен бросил на меня быстрый взгляд и покраснел.

— Да ей просто мозги кто-то запудрил, вот она и мается ерундой, — я поморщился. — В общем, Сеня, считаю до трех. Вот билеты в театр. Время встречи — семь пятнадцать на крыльце драмтеатра. Я бы на твоем месте уже бежал домой стрелки на брюках отглаживать, но ты решай сам, конечно. Раз... Два...

Не дожидаясь третьего счета, Семен выхватил у меня из руки билеты.

Фух. Прямо гора с плеч.

— Ну вот и отлично! — я широко улыбнулся и похлопал коллегу по плечу. — Дерзай, Сеня! И у тебя все получится! И пойдем уже обратно в редакцию, а то наши товарищи того и гляди остатки пирога без нас сожрут.

— Нет-нет, подожди! — Семен ухватил меня за рукав и зашептал. — А как мне себя вести-то? Ну, чтобы ей понравиться... Ты говоришь, если не буду вести себя как дурак, а я... у меня...

Я посмотрел на растерянное лицо Семена и фыркнул, подавив смешок. Ну вот что ему сказать сейчас? Задорные комплименты говорить вот так вот за один торопливый разговор в коридоре не научишь... Будет заикаться, краснеть и выглядеть еще большим идиотом, чем обычно.

— Сеня, вы же знакомы чуть ли не с младенчества, да? — спросил я.

— Ну да, мы же живем в соседних квартирах! — Семен покивал.

— Так какого черта ты у меня еще и совета спрашиваешь? — хмыкнул я. — Веди себя, как всегда.

— Если я себя буду как всегда вести, то и она себя будет как всегда вести! — резонно возразил Семен.

— Она любит розы, — сказал я. — Белые. В общем, Сеня, ты взрослый мальчик уже, давай сам мозги включи!

Я взялся шагнул обратно к редакции, но Семен снова ухватил меня за локоть.

— Иван, да подожди ты! — умоляюще сказал он. — Ты же ничего мне не рассказал!

Я снова представил себе в роли тренера по пикапу. Как я с важным видом вещаю, что надо девушке говорить и как, чтобы она точно согласилась в тот же вечер прыгнуть тебе в постель. Даже почему-то услышал гнусавый голос закадрового переводчика, который озвучивал мои слова: «Все телочки, Семен, будут только и мечтать, чтобы залезть к тебе в штаны. Тебе нужно просто не мешать им это делать!»

— Так, слушай сюда, — я развернулся к нему и шутливо ухватил его за грудки. — Будешь ныть, отберу билеты и сам пойду. Так что, воспользуешься шансом, или дальше будешь вздыхать и...

Хотел сказать, дрочить под одеялом, но остановился. Как-то грубо бы прозвучало. А Семен на самом деле отличный парень. И наивной Насте подходит куда больше, чем я. Театр любит, оказывается...

— Ладно, — Семен для верности спрятал руку с билетами за спину. — Ладно, все понял, отстал... Только, слушай... Может ты все-таки сначала со мной пойдешь? Ну, скажешь, там, что, извини, мол, Настя, вообще некогда оказалось, на минутку заскочил, Семена вот по дороге встретил... Ну, чтобы не смотрелось, что мы с самого начала все подстроили, а?

— Уболтал, черт красноречивый, — я хлопнул его по плечу.

«Детский сад, штаны на лямках!» — подумал я, наблюдая из-за угла, как Настя и Семен поднимаются по ступенькам ко входу в театр. Умилительная картина, просто сил нет! А молодец Семен, что меня сюда притащил, вот что. Если бы он один с билетами заявился, есть шанс, что Настя бы вспылила, они бы поругались, а потом я бы оказался козлом, что устроил вот это все. А тут встреча прошла, конечно, слегка напряженно, особенно в начале, когда девушка увидела нас двоих. Но потом я напрягся, сделал виноватое и растерянное лицо, сказал, что всей душой стремился, но случились неотложные дела, так что я думал, что придется просто встретиться с ней и предложить продать билет одному из мерзнущих на крыльце ценителей сценического искусства. Что поделаешь? Желающих много, а билетов мало! А тут Сеня...

Да и Семен не подкачал, молодцом! Сначала слегка растерялся, что-то там бекал и мекал, но когда речь зашла о театре, он принялся болтать с таким знанием дела, что с лица Насти даже недовольное и обиженное выражение пропало.

Я попрыгал на месте, чтобы привести в чувство одеревеневшие пальцы на ногах. Блин, хоть валенки покупай! Да и хрен с ним, что выглядят так себе, зато тепло! Я быстро пошагал к проспекту Ленина. В принципе, время еще детское, так что вполне успею потратить вечер именно так, как и собирался — запереться дома и набросать тезисы анонимки в КГБ.

С одной стороны, к анонимкам меньше доверия, с другой — боюсь, что к настоящему допросу я не готов. Все-таки, воспоминания Ивана Мельникова так и остались для меня за непроницаемой завесой. Ирина со своими сеансами гипноза вроде устроила пару проблесков, но дальше тусклых вспышек дело не пошло. Никакого инсайта или лавины образов. Словно не было в этой голове до меня никакой другой личности со своим прошлым, какими-то загадочными делишками, зашифрованными в блокноте и всем таким прочим...

Я засек приближающийся к остановке троллейбус и ускорился. Пустая светящаяся коробка с рогами остановилась на светофоре, так что если сейчас быстро перебежать дорогу, то я успею запрыгнуть. Чуть не навернувшись на обледенелом тротуаре, я перебежал на мигающий сигнал зеленого, поравнялся с тронувшимся троллебйсом и помчал за ним. Зима и нерегулярно ходящий транспорт как-то очень быстро отучают от снобского: «Вот еще, бегать! Раз не успеваю пешком, значит это был предыдущий!»

И я почти успел.

Точнее, я успел. Запрыгнул на подножку задней площадки как раз в тот момент, когда он тронулся. Сначала я подумал: «Вот сучок, он же видит, что я еще не зашел!» Собирался протиснуться в прижавшие меня двери, дойти до кабины и устроить этому водиле разнос. Ну бесит меня этот синдром вахтера у каждого второго, не считая каждого первого! Прямо в морду хочется дать!

Но тут я кое-что заметил. Отпустил поручень набирающего ход троллейбуса и спрыгнул на тротуар. Не удержался на скользкой подошве своих ботинок и растянулся на неровной наледи.

Повернулся на бок и снова посмотрел в сторону причины того, из-за чего я так внезапно передумал ехать.

Нет, мне не показалось. Рядом с белой волгой, припаркованной у кованого забора железнодорожной больницы действительно стояла Аня. Лисий воротник, вязаная шапочка с задорным помпоном, красиво струящиеся по меху локоны с рыжей искрой. И она так увлечена беседой с кем-то, сидящим внутри, что совершенно не обратила внимания на мой совсем даже не героический пируэт.

Первым порывом было немедленно вскочить, ухватить ее покрепче, чтобы не убежала, и потребовать объяснений. Не всего происходящего, вряд ли она вот так возьмет и все выложит. Но вот историю про бегство в Закорске очень бы хотелось послушать...

С третьей попытки я поднялся, ухватившись за фонарный столб. Чем больше торопишься, тем нелепее выглядишь, всегда так. Из окна волги Ане что-то передали. Что-то небольшое, что она немедленно спрятала в сумочку. Окно медленно поползло вверх, Аня выпрямилась и летящей походкой направилась в сторону площади Советов.

Подожду, пожалуй, ее догонять. Установлю, так сказать, наружнее наблюдение. Волга замигала повторотником. Блин, темно! Нифига не видно, кто там внутри! Шашечек нет, значит это не такси, а чья-то личная машина. Ну или ведомственная. Проводил ее взглядом, запомнил номер. Даже не поленился приостановиться, достать из кармана блокнот и накорябать буквы и цифры карандашом. Не выпуская из рук лисий воротник Ани. Она не торопилась. И как будто даже пританцовывала. Так может идти только человек в хорошем настроении. Под грузом проблем двигаются иначе — сгорбленно, тяжело...

Меня она так и не заметила, хотя я чуть ускорился, чтобы оказаться почти у нее за спиной. Не хотелось по-глупому ее упустить. Заметит — сделаю вид, что здесь случайно, встрече обрадуюсь, навру что-нибудь...

Она прошла мимо остановки, задержалась на минутку у союзпечати, купила свежий номер «комсомолки», на перекрестке повернула налево, вдоль главного корпуса политеха. Приостановилась и посмотрела на рабочих, которые натягивали поперек улицы транспарант, на которым белым по красному было написано: «Участникам ежегодной конференции — привет!»

Перед Комсомольским проспектом она замедлилась. У боковых ворот больницы даже остановилась и полезла в карман. Достала крохотную записную книжку, полистала страницы. Потом сунула ее обратно в карман, посмотрела на часы на запястье, и ускорилась. Настолько, что перебралась через сугроб, не доходя до перекрестка, и перебежала улицу.

Вот черт, неужели она меня заметила и пытается «стряхнуть хвост»?

Я замешкался. Повторить ее маневр, и тогда она точно меня увидит. А если побегу на светофор, то она может свернуть во дворы, и тогда я черта с два за ней успею.

Я наклонился и сделал вид, что завязываю шнурок. Стараясь не выпустить ее из вида.

Аня , тем временем перебралась через сугроб на другой стороне улицы, весело огрызнулась сделавшей ей замечание старушке с сумкой на колесиках и повернула в обратную сторону, к проспекту Ленина.

Зараза... Я выпрямился и пошел за ней по этой стороне.

Налетел на какого-то прохожего, чуть опять не навернулся.

— Под ноги надо себе смотреть! — возмутился дядька в мохнатой собачьей шапке. — Несутся, как оголтелые, совсем уже обнаглели!

— Прошу прощения, — пробормотал я, стараясь обойти решившего прочитать мне нотацию мужика. — Правда очень спешу!

— Ты глаза-то разуй! — мужик продолжал топтаться передо мной, закрывая обзор и мешая пройти.

Я вытянул шею, выглядывая из-за его плеча. На перекрестке загорелся зеленый, и со стороны площади на улицу свернула другая волга. Черная. Замигала поворотником и сразу же притерлась к обочине. Аня снова перебралась через сугроб, открыла дверцу еще до того, как машина остановилась, и нырнула внутрь.

— Я с тобой разговариваю вообще-то! — продолжал быковать прохожий, на которого я так и не обратил внимания.

Черная волга взревела и пронеслась мимо меня. Я проводил ее взглядом.

Ну да. Конечно. Неожиданно.

Номер этой машины я знал...

Глава двадцать четвертая. Культура и просвещение

Никогда у меня не было страха чистого листа.

Даже наоборот. Каждая свежая страница вызывала у меня прилив энтузиазма и желание немедленно покрыть ее узором из букв и знаков.

Но сегодня нашла коса на камень, можно сказать.

Я смотрел на открытую тетрадь и не мог заставить себя написать ни строчки. В голове крутилось все, что угодно, только текст, который должен на этой странице появиться.

Я посмотрел на часы. Половина двенадцатого. Значит я сижу над этой тетрадкой уже третий час. Твою же мать...

Я швырнул ручко в стену и встал. Прошелся туда-сюда по комнате.

Долбаная Аня, весело запрыгнувшая в служебную машину Прохора спутала в моей голове все. Главное, непонятно почему. Казалось бы, после нашей памятной встречи в Закорске, где она убежала от меня с воплями и после того, как Мишка рассказал, как видел ее в кафе в обществе Игоря, можно было уже и не удивляться. Ну, то есть, лица он не разглядел, но я был уверен, что друг увидел ее именно с ним. Не знаю почему.

Получается, что девушка, в которую Иван Мельников был влюблен, с самого начала не была ему... кем?

Я снова посмотрел на тетрадку.

Что мне, черт возьми, мешает?

За свою жизнь я написал километры текстов. В том числе и тех, которыми я вовсе не горжусь. И вот сейчас мне надо сесть и внятно изложить для товарищей в строгих костюмах свои подозрения о том, что Прохор Нестеров вовсе даже не преданный строитель коммунизма. И что надо бы перетряхнуть его дела и вывести на чистую воду.

Написать донос.

Я закрыл глаза.

До-нос. А-но-ним-ка.

Как там было у Довлатова? Мы проклинаем товарища Сталина, но ведь кто-то же написал эти четыре миллиона доносов... Цитата неточная, но смысл какой-то такой.

Что сложного написать четыре миллиона первый?

Ну давай уже.

Спешу довести до вашего сведения...

Хочу поделиться подозрениями, но, к сожалению, не обладаю доказательной базой...

Прошу обратить внимание...

Черт возьми, не поднимается рука.

Глупо, конечно. Вообще-то, если я этого не сделаю, то существует немалая вероятность, что мой хладный труп найдут где-нибудь в мусорном баке. Или не найдут вообще. То есть, от моего дара складывать буквы в слова сейчас напрямую моя жизнь зависит, а у меня, понимаете ли, писательский блок. Творческий кризис, мать его за ногу!

Да и хрен с ним.

Я закрыл тетрадь, подобрал с пола ручку, выключил свет и лег спать.

И отрубился на удивление быстро. Спал без всяких мистических видений, озарений или символических снов.

И вынырнул из небытия уже под истеричное дребезжание утреннего будильника.

Мишка явился под конец рабочего дня. Уже одетый и с явно тяжелой сумкой. А я что-то так увлекся своими письмами в редакцию, что совсем забыл, что именно на сегодняшний вечер у нас назначена фотосессия Анны.

— Михаил? — Антонина Иосифовна среагировала на его появление первой. — Что-то случилось, или вы принесли нам новые фотографии?

— Сегодня я не по этому делу, Антонина Иосифовна, — Мишка остановился в дверях и привалился к косяку. — Собираюсь забрать у вас Ивана. Он же говорил, что собирается уйти пораньше?

— Хм... — редакторша перевела взгляд на меня и задумчиво нахмурила брови. Ну да, не говорил. Забыл, закрутился и вообще...

— Антонина Иосифовна, у меня все готово уже, вот, — я положил на ее стол три письма с подколотыми к ним моими комментариями и молитвенно сложил руки. — Можно я пойду?

— Вообще-то у меня к вам был один разговор... — медленно проговорила она. — Но до завтра потерпит. Можете идти, конечно.

Я немного переживал за Анну. Вдруг на нее опять нападут сомнения и неуверенность, и придется ее уговаривать? Но нет, все было нормально. Она ждала нас в холле общежития, уже одетая и с сумкой своих вещей.

Новокиневское культвпросвет училище, которое потом превратится в колледж культуры, было местом в определенном смысле уникальным. Если смотреть на него со стороны, то вообще сложно подумать, что это в этом мрачном здании из серого кирпича обучаются музыканты, певцы, артисты и массовики-затейники. Его вообще инстинктивно хотелось стороной обойти. Даже здоровенный фанерный щит с лозунгом: «Культура и просвещение — оплот духовного обогащения СССР!» как-то не убеждал, что входить в подобное здание — это хорошая идея.

Может быть, разные последователи метафизических теорий не так уж и не правы, и у мест действительно существует какая-то особая аура?

Дело в том, что когда это здание строилось, то задумывалось оно вовсе не как учебное заведение. А вовсе даже как женская колония. Его возвели где-то в тридцатых годах, и до пятидесятых оно работало по своему прямому назначению. Сейчас ворота были открыты, и колючей проволоки над забором не было, но она все равно как-то... ощущалась.

Впрочем, внутри тревожный холодок быстро рассеялся. Прямо в холле кучковалась компания парней и девчонок, одетых под дикарей — в юбки из обрезков ткани разных оттенков зеленого, цветные бусы из папье-маше и цветочные гирлянды. Верховодил этой бандой высокий кучерявый парень с вплетенными в волосы куриными косточками.

— Так, Илья! — громко сказал он, опуская самодельный бубен из раскрашенной коробки от печенья. — Когда девчонки кружатся, ты должен уже подпрыгивать. А ты ворон ловишь! Давайте еще раз повторим! — тут он заметил нас. — Так, товарищи, проходите уже быстрее, не мешайте нам репетировать!

Мы протиснулись к будке вахтерши.

— А, Мишенька! — седенькая бабушка-божий одуванчик ласково улыбнулась. Лицо ее стало тут же похоже на печеное яблоко, кажется, я даже запах корицы почувствовал. — Вы проходите-проходите. Ребятишкам завтра выступать, а зала для репетиций свободного нет. Вот они и попросились в холле...

— А фотостудия? — тревожно спросил Мишка.

— Вот ключик, Мишенька, — похожая на птичью лапку рука старушки высунулась в окошко и вложила в мишкину руку здоровенный ключ с жестяной биркой. Видимо, еще от старых времен замки остались. — Владлен Германович просил только тебе передать, никому больше!

Мишка махнул нам рукой, мол, двинули за мной. А в холле снова раздался ритмичный бой бубнов и барабанов и дикарские выкрики.

Да уж, эклектика. Сочетание несочетаемого. В этом запутанном лабиринте мрачных и темных коридоров по всем признакам должны раздаваться крики боли и ужаса, стоны безысходности или, на самый крайний случай, висеть гробовое молчание. Но звуковое сопровождение было совершенно неподходящим. То нестройно играли всякие музыкальные инструменты. То раздавался театральный манерный хохот. То кто-то хором пел что-то задорное. Один раз в узком месте нам попался клоун.

— Стойте! — сказал он, выставив вперед ладонь. — Смотрите, как умею!

Он громко взвыл, изображая рыдание, и от его лица в нашу сторону брызнули струйки воды.

— Вот же идиот! — Мишка беззлобно оттер его в сторону, стряхивая с пальто капли воды. А клоун, заливисто хохоча, умчался куда-то вглубь очередного темного коридора.

Черт, а тут забавно! Почему я в юности не рассматривал культпросвет как возможное место для получения образования? В университете такого не увидишь... Может посоветовать самому себе? Позвать в кафе-мороженое, рассказать, что в городе есть такое вот заведение...

— Вот, мы пришли! — Мишка сунул здоровенный ключ в замочную скважину ничем не примечательной двери. Замок скрежетнул, дверь со скрипом открылась. — Осторожно, тут ступеньки! Сейчас свет включу...

Мишка канул в темноту, через минуту внутри вспыхнул свет.

Помещение было полуподвальным, без окон, с высоким потолком и абсолютно черными стенами.

— Анна, переодеться можно вон там, за ширмой, — Мишка ворочал штатив с прожектором. — Я пока подготовлю все. Ваня, ты сядь где-нибудь в сторонке, вон там, на кубиках, например. И сиди как мышь, не мешайся!

Я шел рядом с молчаливой Анной и изредка на нее поглядывал. Оны была задумчива и смотрела себе под ноги. Но по губам то и дело скользила мимолетная улыбка.

Нарушать молчание не хотелось. Все и так было прекрасно. Я первый раз наблюдал, как работает Мишка, и это был настоящий восторг. Первое время Анна чувствовала себя скованной, зажималась, смущалась в ярком свете прожекторов, но мой друг терпеливо ей что-то объяснял, указывал, куда смотреть, как положить руки, как двигаться. И буквально через каких-то полчаса она раскрылась и засияла. Превратилась в настоящую королеву, ослепительную и величественную.

А я смотрел, как передо мной творится магия, и даже счет времени потерял.

И даже пропустил тот момент, когда Мишка всего парой фраз убедил ее раздеться. У меня чуть крышу не снесло, если честно.

Как он это делает, вообще? И как у человека, с таким даром убеждения, вообще постоянно возникают проблемы с женщинами?

Интересно, о чем она сейчас думает? Вряд ли о том, чтобы сказать «мне так стыдно, на самом деле я не такая...» Очень уж мечтательное выражение у нее на лице. Как будто она только что побывала в мире своей детской мечты.

— А вы давно знакомы с Михаилом? — спросила она.

«Лет сто!» — чуть не вырвалось у меня.

— Примерно с ноября, — ответил я.

— Странно даже, вы общаетесь, как старые друзья, — по губам Анны снова скользнула улыбка.

— Родственные души, наверное, — сказал я. — Мишка такой человек, невозможно не влюбиться.

И мы снова замолчали. Я нашел ее руку и легонько сжал пальцы в пушистой варежке. Снег кружился в теплом свете фонарей, прохожих на улицах в этот час уж почти не было...

Мы так и дошли до самой общаги пешком. Не хотелось ни стоять на остановках, ни забираться потом в грохочущие полупустые коробки.

— Я когда-то мечтала сниматься в кино, — сказала Анна, когда мы свернули с проспекта Ленина к общаге. — И как-то так жизнь расставила все, что я даже любительскую театральную студию бросила. Мол, ерунда это все. Пустые мечты и трата времени. А сегодня вдруг поняла, что зря. Что надо было пробиваться, не смотря ни на что...

— Так еще не поздно начать, — сказал я и снова сжал ее пальцы. — Мишка сделает фотографии, надо будет сразу же отправить их во все киностудии.

— Да поздно уже, наверное, — Анна вздохнула. — Мне ведь уже не двадцать...

— Ну и что? — я обнял ее за плечи и повернул к себе лицом. — В сорок лет жизнь только начинается.

— Ой, да много ты в этом понимаешь! — Анна рассмеялась и шутливо толкнула меня в грудь.

«Побольше, чем ты думаешь...» — подумал я.

— Ты смотри! Если ты не разошлешь свои фотографии на киностудии, то я сам это сделаю! — пригрозил я. — Попрошу Мишку, чтобы он мне тоже отпечатал комплект...

— Ох... — она крепко зажмурилась и покраснела. — Мне теперь так стыдно... Я же крутилась там голая перед совершенно чужим человеком.

— Ммм... И я бы еще раз посмотрел на кое-какие позы... — я коснулся губами ее губ.

Разумеется, я не выспался. И чуть не опоздал к началу селекторного совещания. Вбежал, надавил на клавишу, и только потом принялся снимать пальто. На первых фразах даже не прислушивался, потом замер посреди редакции. Вместо директора совещание вел его заместитель. В остальном все было как всегда — отгрузки, поставки, рацпредложения, выполнение плана...

Антонина Иосифовна появилась, когда слово взял начальник транспортного цеха. Без стука тихонько вошла в редакцию и присела на угол стола. Я попытался встать, чтобы уступить ее место, но она махнула рукой, чтобы я не беспокоился.

Странно. Она пришла не в пальто, значит уже давно здесь.

Определенно, на заводе что-то происходит. И ставить редакцию в известность об этом «чем-то» явно никто не собирался.

Я стал слушать совещание внимательнее, пытаясь уловить подтекст. Который явно слышала во всем этом Антонина Иосифовна, судя по ее тревожному лицу. Впрочем, может я просто накручиваю, а ее проблемы вовсе даже не в бормотании селектора. Может быть, высокомерная жена ее высокопоставленного Вити узнала о ее существовании и накатала жалобу в партком завода, а может еще что-то... В прошлый раз вопрос о ее неблагонадежном родственнике я замял при помощи стакана воды, но не исчез же он...

Дальше тревога только усиливалась. До обеда редакторша сидела на своем месте и что-то торопливо писала. Потом принялась выдвигать ящики своего стола, пересматривать все подряд бумаги. Что-то возвращала на место, что-то сминала и бросала в мусорную корзину. Мы все сидели тихо и только переглядывались. Где-то в полдень в дверь редакции постучали.

— Я открою! — сказала Антонина Иосифовна и неожиданно быстро сорвалась со своего места. Это было так непривычно. Обычно она двигалась плавно и медленно, будто под водой. А тут — стремительно, даже суетливо... Пришедшего она не впустила, вышла к нему за дверь сама.

— Что происходит? — одними губами спросил я и посмотрел на Эдика. Тот пожал плечами. Даша на меня не смотрела. Она уткнулась в стол и тоже что-то торопливо писала. Или делала вид, что пишет.

Антонина вернулась минут через десять. Оглядела нас всех потускневшим взглядом.

— Ребята, вы заканчивайте тут свои дела, а мне нужно уйти, — сказала она.

И вышла.

— Так что у нас происходит? — повторил я свой вопрос и посмотрел на Дашу.

— Директора арестовали, — сказала она. — Я видела милиционеров у его кабинета.

— Может они по другому делу тут были, — нахмурился Эдик.

— Не думаю... — Даша поджала губы и снова уткнулась в свой блокнот. Я присмотрелся к ней внимательнее. Что-то с ней тоже определенно не так. Сегодня она была сильнее накрашена. Обычно она довольно умело пользовалась макияжем — реснички подкрасить, блеск для губ, там... А сегодня прямо полная боевая раскраска, как будто она не на работу, а на дискотеку собралась. На шее повязан пышным бантом шелковый шарфик. Раньше она так тоже не делала.

Она подняла голову и бросила на меня короткий взгляд. Опа... У нее что, синяк? И какой-то след на шее, чуть-чуть краешек заметно поверх шарфика.

Семен и Эдик принялись выдвигать версии, почему милиция у кабинета директора — это еще не означает, что его арестовали. Мол, сигнал могли принести. Может вообще награду, в прошлом году один инженер, когда был в патруле народной дружины, умудрился преступника задержать, так милиция приехала ему медаль вручать, все видели. А может директор их сам вызвал, потому что из его кабинета что-то украли. Ну и вообще, у директора может быть друг-милиционер, приехал навестить, что такого-то?

— Вы вообще слепые, да? — неожиданно зло воскликнула Даша. — Глаза-то откройте. Медаль ему приехали вручать... Да еще с прошлой недели было ясно, что к этому все идет. На заводе проверка была, выявили хищение в особо крупных размерах. Тоже мне, журналисты!

Даша с грохотом отодвинула стул и бросилась к двери почти бегом. Эдик и Семен ошалело переглянулись.

— Что это с ней сегодня? — проговорил Эдик и посмотрел на дверь. Даша, выходя, грохнула ей так, что с потолка до сих пор сыпалась штукатурка.

— Она странная сегодня... И Антонина тоже... — задумчиво сказал Семен. Который уже второй день ходил с постоянной улыбкой во все лицо. По его веселому и жизнерадостному виду было понятно, что поход с Настей в театр был вполне успешным. — Кстати, я недавно читал, что на женское настроение как-то влияют лунные циклы. Ну, что в полнолуние они могут быть раздражительными и злыми, а на растущую луну...

Дослушивать познавательную лекцию я не стал. Поднялся и пошел догонять Дашу.

Она стояла у окна в самом конце коридора. Плечи ее вздрагивали.

— Даша, — я обнял ее за плечи. — Ты плачешь?

Она повернулась ко мне. Глаза ее были сухие, но красные, воспаленные. Теперь, вблизи, стало отчетливо видно, что синие тени маскируют свежий кровоподтек под бровью. На скуле тоже синяк. Умело замазанный тональником, но все равно заметный, если приглядываться.

— Даша? — я вопросительно заглянул в ее глаза. — Хочешь рассказать мне, что произошло?

Глава двадцать пятая. Как сложить слово "вечность"?

— А сам-то как думаешь? — зло огрызнулась Даша. Потом сжала губы, отвернулась и прильнула ко мне. Спрятала лицо у меня на груди. — Ваня, во что мы с тобой ввязались, а?

Она заговорила быстрым шепотом. А я слушал. Игорь, конечно. Вчера у них случился разговор на повышенных оборотах, в котором мой брат сначала громко и фальшиво возмущался дашиной распущенностью из-за того поцелуя, который он застал. Потом его вроде как попустило, он еще раз признался в любви и начал задавать туманные вопросы. Сначала про меня. Зондировал, насколько мы близки, и что из того, что я знаю, я рассказал Даше. Увещевал, что на самом деле я вовсе не такой простой парень, каким пытаюсь казаться. Что на самом деле я запудрил Даше мозги, чтобы было сподручнее вынюхивать. Что Такое уже было, чтобы Даша не обманывалась. И что он ее прощает, потому что она чистая и наивная девочка и просто поддалась моему обаянию, а я ее просто использую и брошу, когда добьюсь того, что мне нужно.

А потом перешел к другому разговору. Еще более неприятному. О Прохоре. О том, что он, Игорь, подозревает, что Прохор хочет его кинуть.

— И он хочет, чтобы ты шпионила за Прохором? — спросил я.

— Ну... да, — Даша крепко зажмурилась.

— И что ты ответила? — спросил я.

— Чтобы он поискал себе какую-нибудь другую Мату Хари, — горько усмехнулась Даша. — И тут он вспылил. И вывалил на меня кучу ругательств. Обозвал такими словами, которых я даже никогда не слышала. Сказал, что если я сейчас не начну думать головой, а не каким-то другим местом, то он завтра же пойдет в комитет партком и расскажет всем, что я распущенная девка. Чтобы меня на товарищеском суде пропесочили, а то и выпнули с завода с волчьим билетом. Потом сменил пластинку. Сказал, что я дура недальновидная, и что можно ради будущего и немного потерпеть, а не разыгрывать тут целочку. И что если ему удастся от Прохора избавиться, то мы с ним будем жить как сыр в масле. «Дашенька, ты же хочешь быть обеспеченной дамой, а не женой вшивого инженера на одной зарплате».

— Да уж, — я погладил Дашу по волосам.

— И вот что мне теперь делать? — девушка отстранилась и снова отвернулась к окну. Посмотрела на троих рабочих, сгрудившихся вокруг забарахлившего погрузчика и что-то громко и экспрессивно обсуждающих. — Чем он занимается, твой брат? Я ни черта не поняла, только то, что это как-то связано с этим новым цехом, куда простых смертных не пускают.

— Вряд ли чем-то хорошим, — проговорил я.

— Он конечно же, утверждает, что это Прохор мошенник, взяточник и все такое, — сказала Даша. — А он хочет его поймать за руку и вывести на чистую воду. И если я ему помогу, то... В общем...

— А чего ты сама хочешь, Даша? — спросил я.

— Ты серьезно сейчас спрашиваешь? — девушка заглянула мне в глаза и подозрительно прищурилась. — Игорь про тебя сказал, что ты...

— Да мне вообще плевать, что он там про меня сказал! — зло выплюнул я. — Он тебя ударил. Он предложил тебе выйти за него замуж, и тут же пытается подложить под московского чиновника, чтобы компромат на него насобирать. Да твою мать... Даша, да, я спрашиваю серьезно. Чего ты сама хочешь?

— Чтобы это все как-то закончилось, — Даша оперлась ладонями о пыльный подоконник и ткнулась лбом в оконное стекло. — Только это какое-то слишком фантастическое желание, никакой золотой рыбки не хватит...

Я стоял под часами на площади Советов и перескакивал с ноги на ногу. К остановке подкатил очередной желтый лиаз и хлопнул открывающимися дверями. Куцый поток пассажиров выбрался из салона, но мамы среди них опять не было. Она опаздывала уже на пятнадцать минут. Вот я дурак, блин! Сам же назначил встречу на улице, что мне мешало предложить сразу в кафе встретиться? Ну или хотя бы в ЦУМЕ, чтобы не на холоде торчать... Как-то повелся на то, что потеплело до целых минус пяти и не подумал, что это все еще минус. А мои отличные чехословацкие ботинки на холод вообще не рассчитаны.

Как же без мобильника-то плохо... А вдруг она вообще не сможет прийти? Ну, например, отец ее на пороге тормознул, не поверил, что идет со мной встречаться, они опять поскандалили, а я тут мерзну и жду. Может, позвонить из автомата?

Так, хватит. Можно зайти в «предбанник» ЦУМА и оттуда следить за остановкой. У нее ярко-вишневое пальто, не пропущу.

И только я двинулся приводить свой отличный, хоть и запоздалый, план в исполнение, к остановке подкатил еще один автобус.

— Ох, Ваня, прости! — начала оправдываться мама чуть ли не от самой остановки. — Соседку встретила. А с ней не переговорить — не переслушать! Замерз ведь уже?

— Да нет, что ты, мам, отличная погода сегодня, — дипломатично сказал я. — Хочешь прогуляться или пойдем в «Лакомку»?

— Да ужинала я уже сегодня, — мама махнула рукой, взгляд ее вильнул. — Деньги тратить еще... Прогуляемся. Снежок такой сегодня, все пушистое, сказка!

— Тогда пойдем на аллейку, — я чуть не взвыл от разочарования. Ну ладно, сам дурак. Не развалюсь.

На самом деле, было действительно красиво. Пушистые деревья, снег в свете фонарей переливается радужными звездочками. Невесомые снежинки кружатся... Романтичное зимнее очарование, а не погода.

Мы неспешно шли по аллейке центрального проспекта. И город вокруг нас выглядел как на новогодних открытках. Но главное, что меня все еще продолжало радовать — это количество машин. Вообще-то проспект Ленина — одна из самых загруженных улиц. Но пока что даже в часы пик здесь не случалось пробок. Надо же, как все-таки быстро изменилась жизнь!

Мама радостно болтала о всяких разных вещах. Рассказывала про рецепт нового тортика, который она вызнала по секрету у двоюродной сестры своей подруги. Про парикмахера-волшебника. Про очередь на новый диван, которая вот-вот должна подойти.

Я слушал, иногда вставлял подходящие реплики, и не спешил переводить разговор в нужное мне русло. Неприятная, должно быть, тема. Зачем торопиться?

Когда мы дошли практически до стадиона «Динамо», я понял, что ждать подходящего момента бесполезно.

— Мама, расскажи мне о моем отце, — сказал я, дождавшись паузы в ее бесконечном монологе.

— Что? — она даже остановилась. — О Леше? А что о нем рассказывать, ты вроде и так все знаешь...

— Ты же понимаешь, о ком я спрашиваю... — мягко сказал я. — О настоящем отце. Его же Михаил зовут, правда?

— Я не... — взгляд матери стал испуганным. Больным. Затравленным. — Откуда ты...

— Мам, я не собираюсь тебя ни в чем упрекать, — сказал я и улыбнулся. — Просто хотел поговорить об этом. Я уже взрослый человек, понимаю, что жизнь по-всякому может обернуться...

Мама зашагала вперед, как механическая кукла. Она смотрела себе под ноги и молчала.

— Это уже так давно было, — тихо проговорила она. — Я даже не думала, что... И все-таки... Откуда ты знаешь это имя? Его ведь никто вообще не знает, даже твой отец. Он знал только, что я ему изменила, но не знал, с кем. И мы больше никогда потом не встречались.

И снова замолчала.

— Да неважно, просто знаю, и все, — отмахнулся я. — Можно сказать, случайно получилось. Совпадение. Стечение обстоятельств. Из-за кольца.

— Какого еще кольца? — мама снова остановилась и посмотрела на меня.

— Серебряного такого, с изумрудом, внутри которого туманные пятнышки, — ответил я.

— Но ты же совсем маленький был, ты не мог этого помнить! — воскликнула мама.

— Много думал, потом увидел во сне, — я усмехнулся, чтобы придать разговору какую-то менее серьезную окраску. — Расскажи про это кольцо, пожалуйста. Мне эта загадка теперь просто покоя не дает!

— Ну... — растерялась мама. — Мне тогда было ужасно одиноко. Лешу отправили на Урал, но квартиру пока что не подготовили, так что я осталась в Новокиневске с мальчишками. Ждать, как всегда. А Миша... Он был такой любознательный, такой непосредственный. Мы сдружились, много смеялись. Много гуляли по городу. Была весна, так красиво все цвело... А потом он мне подарил кольцо и предложил выйти замуж. И я как будто очнулась и испугалась. Что я делаю? Струсила. Потом Леша нас перевез к себе. Но получилось так, что... В общем... Кольцо я оставила. На память. И держала его в шкатулке у украшениями, в которую Леша никогда не заглядывал.

Сначала она сбивалась и спотыкалась. Потом, похоже, нахлынули воспоминания, голос окреп, и она принялась рассказывать ту старую историю с такими же интонациями, как будто она новый рецепт запеченой рыбы излагает. Или описывает, как соседи скопили денег на новый холодильник.

Ей почти удалось отмазаться. И первые года два-три отец даже не думал, что я не его ребенок. Напела про недоношенность, про то, что я оказался на удивление крепким и живучим, еще что-то такое. А раскрылось все случайно и по-идиотски.

Мелкий я был ребенком любопытным, и мамина шкатулка с украшениями меня притягивала, как магнит. И однажды, когда у родителей были гости, я пробрался в родительскую спальню, выпотрошил шкатулку и вытащил этот самый перстенек. И вышел со своей «добычей» к гостям. Мама разнервничалась сильнее, чем следовало. У отца снова всколыхнулись старые подозрения, началась разборка, бензинчика в которую плеснул еще и Прохор. То ли он опознал украшение, то ли ляпнул про рога отца просто потому что по природе своей человек-говно... В общем, это был ужасный позор. И особенно неприятно было то, что все произошло при куче свидетелей.

Потом, когда все разошлись, обогащенные свежими сплетнями, отец насел на маму, и она повинилась. Все ему рассказала, ну, за исключением раскрытия личности любовника. А кольцо это пропало. Отец в пылу ссоры швырнул его в стену, а потом оно так и не нашлось.

— Наверное, это Прохор забрал, — вздохнула мама. — Сглупила я, конечно, когда вообще это кольцо взяла. Надо было сразу вернуть, но я что-то замешкалась, а потом надо было спешно собираться и уезжать.

— Да кто такой этот Прохор вообще? — вырвалось у меня.

Мама странно на меня посмотрела, будто я сморозил что-то дикое.

— Лешин двоюродный брат, — проговорила она. — Зойки, бабушкиной сестры сын.

— И они с тех самых пор и не общались? — а, черт с ним, сгорел сарай — гори и хата! Раз уж я уже задал дурацкий вопрос, можно продолжать и дальше. Наверное, можно было как-нибудь иначе заставить маму проговорить очевидные вещи, которые Ивану Мельникову и без нее прекрасно известны, но я что-то замерз, и все мои способности к беседе на экивоках как-то увяли.

— Нет, конечно, — мама посмотрела на меня еще более странно. — Они разругались окончательно недавно совсем, когда мы в Новокиневск переехали. Но что там случилось, я не знаю. Но Леша с тех пор даже имени Прохора на дух не переносит.

Я вернулся домой в глубокой задумчивости. Посмотрел на валяющуюся на полу тетрадку. Ту самую, в которой я так и не написал донос на Прохора Нестерова.

Сердце гулко бухнуло, в ушах зазвенело. Как бывает, когда только что избежал чего-то страшного и непоправимого.

Колени даже задрожали.

Я изо всех сил напряг память. Ну давай, Жан Михалыч, пошевели уже извилинами! Не было в будущем никакого Прохора Нестерова! Братья Мельниковы были, а Прохора, Даши и Ани не было! Я же под лупой просвечивал биографию Игоря, когда журналистское расследование вел! Так глубоко, как сейчас, я не забирался, но уже в восемьдесят пятом нигде в его окружении не мелькала фамилия «Нестеров». Что это значит?

Это значит, что эту фигуру он смахнул с доски раньше.

И я чуть было не сделал это своими руками.

Давай, умник, думай дальше. Вспоминай, складывай кусочки пазла, теперь они все перед тобой.

Кто сказал, что за покушениями на тебя и за неприятностями Аллы стоит именно Прохор?

Кто все время был рядом, когда я, а точнее, еще не я, а настоящий Иван Мельников, вцепился в Прохора, как клещ, пытаясь собрать на него компромат?

И кто буквально вчера вечером весело запрыгнул в служебную черную волгу в министерскими номерами?

Я выдохнул. Стянул пальто, убрал его в шкаф. Прошелся по комнате. Снова взял тетрадку и пролистал ее пустые страницы.

Этот Прохор может быть вообще ни в чем особенно не виновен. Ну, то есть как... Он же чиновник. Если покопаться, то там наверняка найдется, к чему прицепиться, чтобы отправить его в места не столь отдаленные. Но здесь и сейчас...

Может быть, я и в дом-то к Прохору попал, потому что мы родственники. Девок водил, чувствовал себя хозяином. А что закрутил с его женой...

Так всякое случается, что уж.

Допустим, я был вхож в его дом. Навещал, гостил и все такое. И была у меня подруга-возлюбленная Аня. Которая просто в нужный момент роняла нужные слова.

И заветре...

А потом мы с ней приехали в Новокиневск. И меня убили в первый же день. Нужные люди внезапно оказались в нужное время в нужном месте. Идти в которое я совершенно не собирался, потому что у меня были другие планы совсем.

Кто-то должен был сказать, где меня искать.

Значит я к этому моменту или сделал то, что был должен. Или свернул в опасном направлении.

И потом Игорь еще.

«Отцепись от Прохора...»

Осколки памяти всплывали, вспыхивали искрами, крутились перед глазами. Я разжал пальцы, и тетрадка упала на пол.

Ну давай уже, вот же он, вывод.

Который напрашивается сам собой, ясно же, как белый день!

Я несколько раз крепко зажмурился. Сел на кровать.

Но ведь в настоящей истории и меня здесь не было. Иван Мельников выпал с балкона и разбился в ноябре тысяча девятьсот восьмидесятого. И не написал никакой донос на Прохора.

Значит, у Игоря под рукой оказался другой инструмент, который это сделал.

Даша?

Пальцы зашевелились, как будто в поисках смартфона. Как будто в тумане блуждаю. Сижу в ледяных чертогах разума и пытаюсь из осколков собрать слово.

Хоть какое-нибудь.

Впрочем...

Ну и что, что я не знаю, куда делись все эти люди? Если мне не попалось информации о них в будущем, это вовсе не значит, что они все трагически погибли, умерли при невыясненных обстоятельствах или пропали без вести. Может просто...

Тут я на себя разозлился. Что именно «просто», а, Жан Михалыч?

Или во мне заговорили кровно-родственные связи с Игорем, и я пытаюсь про себя его выгородить? Твою мать, да я же знаю про его жизнь все!

Так почему же я до сих пор продолжаю надеяться, что его еще можно как-то изменить? Что это он не с самого начала был отморозком, это его злой дядя Прохор испортил!

Я шепотом выругался матом.

Полегчало.

И даже вроде как забрезжило в голове какое-то подобие плана дальнейших действий.

Я потер кулаками глаза, взял чайник, набрал в него воды и поставил на плиту.

Надо перестать крутить эту карусельку в голове, попить чайку с печеньем и лечь спать. За ночь мысли утрясутся, встанут на свои места, вот тогда и выводы буду делать.

Проснулся я до будильника и успел выключить его до того, как он заголосил на весь квартал. Сварил себе кофе, намазал бутер маслом, предусмотрительно оставленным с вечера в тепле. Открыл книжку Конан Дойля.

Без пятнадцати восемь натянул пальто и вышел из дома. До работы мне тут два шага, без всякой толкучки. Хорошо все-таки, когда не приходится ездить. Если бы не воздух этот кошмарный, то идеальный был бы район...

Я распахнул дверь в редакцию и замер на пороге.

На месте Антонины Иосифовны сидел незнакомый мужик. В сером костюме, шея затянута галстуком так, что кажется, он собирался на нем повеситься, темные волосы гладко зачесаны на пробор. И выражение лица такое, будто у него под носом что-то протухло.

— Ну что вы встали на пороге? — сказал он, подняв на меня глаза от стола редакторши. — Вы же на работу пришли? Входите, давайте знакомиться.

Глава двадцать шестая. Больше никакого рок-н-ролла...

«Нда... Не повезло нам...» — думал я, слушая монотонный монолог нового главного редактора. Он сказал, что зовут его Сергей Семенович Торопыгов, что раньше он возглавлял дальневосточное отделение газеты «Красный флот». Что сюда его перевели по состоянию здоровья. Что он очень недоволен тем, как у нас поставлены дела. Плохо поставлены. Развели бардак. Предыдущий редактор относился к своим обязанностям наплевательски. Но теперь он, Сергей Семенович Торопыгов, это непременно исправит.

Тут открылась дверь, и в редакцию влетел запыхавшийся Семен.

— Ребята, там такое произошло! Просто атас! — с круглыми глазами воскликнул он. — Ой. А вы кто?

Сергей Семенович смотрел на Семена немигающим змеиным взглядом. Тот заметался, будто этот самый взгляд его приколок к косяку, как булавка бабочку. Он посмотрел сначала на Эдика, потом на меня, потом на Дашу.

Потом взгляд его вернулся к Сергею Семеновичу, который стоял перед монтажным стендом, где, как ему казалось, его лучше всем видно.

— Я спортивный обозреватель, Семен Колпаков, — пролепетал Семен.

— Ах вы вы кто... — Сергей Семенович посмотрел в свой журнал. — Вы числитесь в газете внештатным корреспондентом. Согласно новому графику, вы обязаны появиться в редакции во вторник с девяти до десяти ноль-ноль. Сдать материалы объемом сто пятьдесят строк. А в остальное время должны находиться на рабочем месте, согласно штатному расписанию. Вам все понятно?

— Ээээ... ааа... — Семен опять заметался, в глазах его не просто читался, а прямо таки светился ядовитым неоновым светом вопрос, который он не решался задать вслух. «Что за херня происходит?!» и мольба «Можно вернуть как было, пожалуйста...»

— У вас есть какие-то вопросы, Семен? — холодно спросил новый главный редактор.

— Нет, — буркнул Сеня и спешно ретировался.

Дверь захлопнулась. Я спешно попытался отделаться от ощущения, что это была не привычная плохо подогнанная редакционная дверь, которую чтобы открыть приходилось чуть приподнимать. А неподъемная и непрошибаемая дверь тюремной камеры.

А наш новый главный редактор продолжил свой монолог. Он сообщил, что избавился от корректора, поскольку считает, что если кто-то из нас не способен писать без ошибок, и за ним требуется приглядывать, это означает профессиональную непригодность. И что с этого момента у нас появится график «проколов и косяков». Мера временная, потому что ему, Сергею Семеновичу, надо оценить потенциал вверенного ему коллектива. Кроме того, он убежден, что штат нашей многотиражки непомерно раздут. И как минимум один штатный сотрудник здесь лишний. А то и два. И вообще он убежден, что материалы газеты должны писать рабкоры. И именно с ними, судя по документам, с которыми он успел ознакомиться, работа у нас велась из рук вон плохо.

— С этого дня каждый из вас должен будет отмечать время своего прихода в редакцию и время своего ухода из нее, — Сергей Семенович потряс тетрадкой, на обложке которой печатными буквами было написано: «ЖУРНАЛ УЧЕТА РАБОЧЕГО ВРЕМЕНИ».

— Что, и когда в туалет ходим, отмечаться? — ухмыльнулся Эдик,

— Несомненно, — утвердительно кивнул новый редактор. — И в туалет, и в столовую, и на перекур, и по рабочей надобности. Все ваши перемещения должны быть зафиксированы. Далее... — он обвел немигающим взглядом кабинет и уставился на подоконник. Туда, где стоял наш чайник, пакет с печеньем, вазочка с карамельками и прочие чайные вкусности. — От этого безобразия нужно немедленно избавиться. Для вас организовали полноценное питание в столовой, еда на рабочем месте недопустима.

Он говорил, гововорил и говорил. В подробностях расписывал наше светлое будущее в условиях соблюдения графика и трудовой дисциплины. О том, что так и только так мы сможем вывести газету на достойный уровень и искоренить разгильдяйство.

А наши лица становились все грустнее и грустнее.

Он заклеймил позором прическу и яркую рубашку Эдика. Потребовал, чтобы уже завтра тот явился на работу в подобающем виде. Потом сфокусировал внимание на джинсах Даши.

— Наша легкая промышленность выпускает достаточное количество одежды, чтобы не нацеплять на себя тряпки иностранного производства, — скзаал он. — В свободное от работы время вы можете одеваться как хотите, но на работу извольте являться нормальной одежде.

Когда он наконец-то замолчал, в редакции повисла гробовая тишина. Кажется, даже лампы дневного света под потолком перестали жужжать «не по уставу». Чтобы новый редактор не призвал их к порядку и не потребовал жужжать в строго определенной тональности.

— Есть вопросы? — сказал он и еще раз обвел нас плотоядным змеиным взглядом. — Нет вопросов. Очень хорошо. На этом совещание окончено, можете приступать к своим прямым обязанностям.

Он вернулся за свой стол и продолжил ревизию стола Антонины Иосифовны.

«Ничего себе, перемены...» — подумал я, утыкаясь носом в свою тетрадку. Похоже, Антонина вчера уже знала, что ее уволят. Просто нам ничего не сказала. Наверное, чтобы не расстраивать. Или ей не хотелось говорить о причине этих кадровых перестановок.

Друг на друга мы почти не смотрели. Не знаю, какие чувства испытывали остальные, но лично у меня доминировала досада. Наша многотиражка была отличным местом с очень классной атмосферой. Здесь было здорово и работать, и просто находиться. А сейчас...

Сейчас даже не знаю.

Уволить молодого специалиста, то есть меня, было довольно сложно. Но можно.

И этот наш новый редактор как раз сейчас принялся развешивать и раскладывать по редакции инструменты, которые ему могли в этом вопросе помочь.

Вряд ли, конечно, он прямо сходу задался целью меня изжить, но он ясно дал понять, что нас много. И кого-то он обязательно уволит. По результатам соревнования в профессиональных качествах.

Даша разломала ложкой котлету на маленькие кусочки и перемешала их в картофельным пюре в однородную массу. Подняла взгляд на меня.

— Кто-нибудь знает, что случилось с Антониной? — озвучил мучивший всех вопрос я.

— Представления не имею, — сказала Даша и отодвинула тарелку. — Что-то аппетита нет... Кошмар какой-то. Не представляю, как теперь работать...

— Да уж, это не редактор... — хмыкнул Эдик и тряхнул волосами. — Это ЭсЭс какой-то...

— Ребята! — раздался от входа в столовую голос Семена. — Хорошо, что вы здесь! — Он подскочил к нашему столу и плюхнулся на свободный стул. — Вы как, держитесь?

— Ты что-то знаешь, Сеня? — растерянно спросила Даша.

— Я вчера на работе задержался и случайно подслушал разговор девочек из отдела кадров, — Семен подался вперед и говорил задыхающимся шепотом. — И они обсуждали, что Антонина уволилась. Что еще две недели назад подала заявление по собственному желанию, но вчера было разбирательство, и у нее в трудовой будет совсем другая запись. И что они вообще не уверены, что ее не арестовали...

— Две недели назад? — повторил Эдик. — И нам ничего не сказала?

— А еще вчера напали на главного инженера, — Семен продолжал пучить глаза. — Я видел, у него синяк. А второго, говорят, вообще пырнули ножом!

— Кого второго? — спросил я, похолодев.

— Ну этого, из министерства, на черной волге ездит который, — объяснил Семен.

— Прохора Нестерова? — уточнил я, хотя было и так понятно.

— Ну да, наверное, — кивнул он. — Не знаю, как его зовут. Он же в футбол не играет. И в настольный теннис тоже...

— Убили? — сердце помимо моей воли забилось сильно быстрее. Неужели я опоздал?

— Неа, — мотнул головой Семен. — Короче, они вчера закончили дела с этим новым цехом, и этот министерский должен был ночью уехать обратно в Москву. А перед поездом они с Игорем пошли в ресторан. И где-то там по дороге на них напали. Повезло, что патрульная машина милицейская рядом оказалась. Шпана разбежалась, скорую успели вызвать, и министерского отправили в больницу. Очень плох, но живой. Ну, во всяком случае, так говорили сегодня.

— А в какую больницу? — вырвалось у меня.

— Хочешь навестить? — подозрительно прищурилась Даша.

— Да нет, профессиональная привычка, — деланно расслабился я. — О событии нужно собрать максимально полное количество информации, если есть такая возможность.

— В хирургии в шинниках он лежит, — охотно ответил Семен.

Я незаметно выдохнул с облегчением. Мысли в голове закрутились как-то очень бешено. Значит так, надо сейчас будет позвонить Наталье Ивановне и попросить провести меня в больницу под каким-нибудь благовидным предлогом. Ну, или просто обходным путем, наверняка же санитарки его знают... Кровь из носа надо поговорить с Прохором! Я уже и так достаточно протормозил, и дела приняли какой-то совсем уж угрожающий оборот.

А, черт... Позвонить, как же! Использование телефона не по служебной необходимости будет немедленно запротоколировано же! Новый редактор — новые правила.

Ладно, позвоню из автомата.

Тут я понял, что все трое внимательно смотрят на меня и чего-то ждут. Похоже, мне задали какой-то вопрос, но я увлекся своими мыслями и его прослушал.

— Что? — переспросил я.

— Как думаешь, он правда кого-то из нас уволит? — повторила Даша.

А. Понятно. Пока я размышлял, ребята в нескольких словах описали Семену, что наговорил нам новый редактор. С легкой руки Эдика, его теперь между собой все называли исключительно ЭсЭс.

— К гадалке не ходи... — вздохнул я. — Если мы не придумаем способ, как бы нам убрать его из этого кресла.

— У меня мурашки по спине, когда он смотрит, — пожаловалась Даша. — Он ненормальный какой-то, я его боюсь...

— Надо разузнать о нем побольше, я думаю, — сказал я. — Может найдется что-нибудь в его биографии, за что его можно уволить...

— Да где это видано вообще?! — эдик хлопнул ладонями по столу. — Он мне постричься велел... Мы же не в армии, как он вообще может такое требовать? И как моя прическа влияет на мои профессиональные качества?

— Весь мозг в волосы уходит, — хохотнул я. — Во срежешь лишнее, и станешь гигантом мысли.

— Что за шуточки вообще? — обиделся Эдик.

— А что делать, плакать что ли? — я пожал плечами. — Не спорю, фиговая ситуация. Но просто так мы не сдадимся. Побарахтаемся еще...

— Так, я иду в профком! — Эдик решительно встал. — В конце концов, защищать мои права — это их обязанность!

— Удачи, — механически сказал я.

Пока что никаких идей как справиться с новым редактором у меня не было. Не то, чтобы я чувствовал полную беспомощность в этом вопросе, просто голова была занята совершенно другим. А что до ЭсЭса... Ну что ж, подумаю об этом завтра. В конце концов, у нас есть как минимум месяц соревнования, в своих журналистских навыках я был уверен, а чтобы выработать хоть какую-то стратегию, надо все-таки чуть побольше человека узнать.

— Ох! — Эдик посмотрел на часы. — Между прочим, товарищи журналисты, мы с вами опаздываем с обеда уже на десять минут!

Мы торопливо подхватили подносы с недоеденным обедом и поспешили к окошку для грязной посуды.

Я вышел из будки таксофона и потопал к остановке. Наталья Ивановна не сказать, чтобы особенно мне обрадовалась, но оказалась дома, никаких планов на вечер у нее не было, так что к идее, что я заскочу поговорить отнеслась благосклонно. Намекнула, что будет не против какого-нибудь булькающего подношения. Что, мол, беседа бодрее проходит, если в нее добавить мадеры, вермута или красного полусухого. Этот намек я, конечно же, проигнорировал. Бабушка выслушала мою просьбу, склонила голову, пристально глядя на меня, будто выискивая какой-то подвох, но в конце концов кивнула. Сказала, приходить завтра утром к одному из боковых входов в больницу, даже схему нарисовала.

— Если он не в реанимации, твой этот родственник, то спокойно сможешь пройти, никто слова не скажет, — сказала она.

Дело было за малым — придумать уважительную причину, по которой я завтра не явлюсь на работу. Это Антонине я мог просто позвонить и отпроситься, не особенно заостряя внимание на причинах моего отсутствия на рабочем месте. Но с ЭсЭсом этот номер явно не прокатит.

Но у меня на этот счет имелась одна заготовка, которую я пока что не использовал. Ну и все равно собирался когда-то этим заняться.

«Вот и пригодились мне документы донора», — подумал я, сидя в не очень чтобы светлом коридоре в очереди других таких же заспанных социально ответственных граждан. Большинство совсем молодые, похоже, студенты. Из семи человек в очереди, пятеро парни. Если бы у меня не было карточки, то даже не знаю, сколько бы времени мне пришлось потратить, чтобы попасть, наконец, в эту очередь. Забирали кровь в маленьком одноэтажном здании почему-то за территорией больницы. Честно говоря, я был немного даже удивлен. Как будто не кровь тут сдавали, а стеклотару или что-то подобное. Впрочем, может другие донорские пункты иначе выглядят, а я выбирал ближайший к больнице шинников.

Очередь двигалась довольно быстро. Похоже, за дверью работало несколько медсестер, откачивающих из организмов добровольцев кровь.

— Следующий! — раздался требовательный женский голос сразу же, как только дверь открылась, и оттуда вышел рыжий бледный парень. Рукав на правой руке расстегнут, рука сжата в локте. — Юноша, не надо вам сдавать кровь больше, вы слишком нервный! Так, кто следующий?

Я опомнился и вскочил. Моя очередь.

«Да уж, прямо-таки походно-полевые условия!» — подумал я, окидывая взглядом комнату. Кафельные стены, на полу — коричневая плитка. Два больших окна, вместо штор стекла до середины закрашены белой краской. Четыре кушетки. Не тех, на которых можно удобно прилечь в положении полулежа. А обычных плоских лавки.

— Сюда проходите! — молоденькая медсестра у окна помахала мне рукой. — Раньше уже сдавали кровь?

— Конечно, — кивнул я.

— Рукав задирайте тогда, что вы как новенький-то? — она взяла из металлической коробочки иглу, при взгляде на которую меня даже слегка замутило. Я как-то привык, что иглы в двадцать первом веке во-первых тоненькие, а во-вторых — одноразовые. А у медсестички в пальцах была прямо-таки труба нефтепровода какая-то.

Она перетянула мне руку оранжевым жгутом и резко так потянула на себя. Надавила пальцами на сгиб локтя.

— Хорошие вены, — сказала она. — Ну давайте, кулачком работаем!

Я несколько раз сжал и разжал кулак. И медсестра, без всяких предварительных ласк, всадила кошмарную иглу мне под кожу.

«Блин, вот будет позорище, если сейчас в обморок грохнусь...» — подумал я. В голове заполошно метались приобретенные в двадцать первом веке страхи. Многоразовые иглы. СПИД, гепатит, сепсис, куча еще всего на свете...

На самом деле как-то особенно больно не было. Сгиб локтя вообще не такое уж чувствительное место. Скорее само зрелище, как толстенная игла в пальцах медсестры рыскает под кожей было не очень приятным.

Потом она прижала иголку пальцем, другой рукой сдернула с бицепса жгут. На головке иглы набухла темно-красная капля. Девушка подставила под нее пустую стеклянную пробирку.

— Держите сами пробирку, раз не в первый раз! — скомандовала она. Я осторожно взял стеклянную трубочку из ее руки. Прислушался к себе. Вроде все нормально. В обморок Иван Мельников падать не собирался. Если кто и напрягся от всей этой процедуры, так это я. Для меня же было в новинку видеть, как мне в вену суют чуть ли не пыточный инструмент...

Первая пробирка наполнилась, медсестра забрала у меня ее и вручила вторую. В первую воткнула пробку, цветным мелком нарисовала на ней какой-то знак и сунула в подставку. К другим таким же пробиркам с темно-красной жидкостью.

Я успел к назначенному Натальей Ивановной часу. В кармане у меня были два талона на бесплатные комплексные обеды, справка, согласно которой меня за отсутствие на рабочем месте сегодня следовало не ругать, а погладить по голове и поставить в пример другим сотрудникам. Как образец гражданской сознательности и вот этого всего. И даже денег заплатили. Шестнадцать рублей, тридцать две копейки. Как рассчитывалась эта сумма, я не понял. Но и вникать не стал, надо было уже поторапливаться.

Голова слегка кружилась, но не то, чтобы я как-то особенно заметил потерю примерно полулитра крови.

Маскарад, конечно, был такой себе — белый халат, шапочка. И войлочные тапки. Мою одежду Наталья Ивановна спихала в мешок и сунула под стул.

— Твой Нестеров какой-то, наверное, непростой человек-то, да? — спросила она, когда мы поднимались по узкой боковой лестнице. — В первую палату его положили, без соседей.

— Ну да, непростой, — кивнул я. — Из Москвы приехал, в министерстве внешней торговли работает.

— Ах вот оно что... — протянула бабушка, и взгляд ее стал заинтересованным. Она поправила продуманно выбивающиеся из-под шапочки локоны. — А он интересный мужчинка... Женат?

— Да, — усмехнулся я.

— Ну, жена не стенка, можно и отодвинуть, — задумчиво проговорила Наталья Ивановна. Расстегнула пуговицы халата, под которым обнаружилось кокетливое платье, красное в белый горох. Ну да, некоторые люди не меняются...

— А охрана перед палатой есть какая-нибудь? — спросил я.

— Какая еще охрана, что ты выдумываешь? — бабушка махнула рукой с наманикюренными ноготками. — Значит так, там дежурит сегодня Галка, сейчас я ее отвлеку, а ты прошмыгнешь в палату. Понял?

Я кивнул. Подождал, пока Галка и моя бабушка зацепятся языками, и прошмыгнул в приоткрытую дверь первой палаты. И плотно закрыл ее за собой.

Бокс был маленький, на две койки всего. Шторы плотно задернуты, в палате полумрак. Одна кровать пустая, а на другой...

Да уж, ничего себе его отделали. Голова Прохора была забинтована, правая сторона лица — сплошной кровоподтек. Глаза закрыты.

Я придвинул к кровати стул и сел. Он вздрогул. И глаза его открылись. Точнее, один глаз. Второй был заплывший.

— Прохор Иванович, — тихонько сказал я и коснулся его плеча. — Прохор Ивавнович, вы меня узнаете?

20 февраля 2023 года.

Эта часть приключений Жана Колокольникова в Советском Союзе закончена.

Но продолжение уже здесь — https://author.today/work/254639

Content

Звезда заводской многотиражки — 3

Глава первая. Memento mori

Глава вторая. Чего хотят женщины?

Глава третья. Мы выбираем, нас выбирают...

Глава четвертая. Если к другому уходит невеста...

Глава пятая. Это очень хорошо, даже очень хорошо

Глава шестая. Ты катись, катись колечко...

Глава седьмая. Не открывайте дверь незнакомцам

Глава восьмая. Средство от одиночества

Глава девятая. Должна быть в женщине какая-то загадка

Глава десятая. Только служебные отношения

Глава одиннадцатая. Мест нет!

Глава двенадцатая. В шумном зале ресторана...

Глава тринадцатая. Счастье всем даром?

Глава четырнадцатая. Путь к сердцу мужчины

Глава пятнадцатая. Не самый лучший день

Глава шестнадцатая. Бывают же и просто сны, ведь так?

Глава семнадцатая. Пошел работать с энтузиазмом

Глава восемнадцатая. А теперь — дискотека!

Глава девятнадцатая. Снег кружится, летает, летает...

Глава двадцатая. Лучше быть молодым, здоровым и богатым...

Глава двадцать первая. Претти вумен...

Глава двадцать вторая. ...какой-то хитрожопый товарищ!

Глава двадцать третья. А хороший был план. Жалко, что невыполнимый...

Глава двадцать четвертая. Культура и просвещение

Глава двадцать пятая. Как сложить слово "вечность"?

Глава двадцать шестая. Больше никакого рок-н-ролла...