Егор Алексич

Шиза

Шиза

1. Начало

Сколько жизней человек проживает одновременно? Самым логичным ответом для большинства будет что-то типа «жизнь одна» или «живем один раз». Совсем другое дело, если вы зададите такой вопрос бинарнику или поличеловеку, людям с более чем одной личностью. Правда, точно ответить сможет только бинарник, а вот поличеловек и сам вряд ли понимает, сколько в нем вмещается альтеров. А вот такие как я, бинарные люди или бинарники, имеют одновременно строго две личности. Хотя, и тут есть пара вариантов: бесконтрольное ДРИ или его модификация. Когда-то давно я прочитал, что ДРИ — диссоциативное расстройство идентичности — раньше считалось редким психическим отклонением. Сегодня этот диагноз перестал быть заболеванием, а стал основой для редкой военной профессии. Но обо всем по порядку.

Итак, представьте, что вы периодически оказываетесь в разных местах, в незнакомой одежде, вокруг что-то происходит, а вы абсолютно не помните, что было до этого, и как вы сюда попали. Вам еще повезет, если такие приключения начнутся в детстве, как это произошло у меня, и вы не успеете натворить ничего серьезного. Но представьте, что может случиться и так, что вы уже взрослый человек и вдруг обретаете себя, ну например, в отделении полиции с наручниками на запястьях, и этот факт становится весьма неприятным сюрпризом. А ещё разные люди знают вас под разными именами и помнят разное ваше прошлое. В общем, это и есть бесконтрольное ДРИ, и оно то еще развлечение. Неконтролируемая смена личностей в одном человеке приводит к плохим последствиям для доминантного альтера, то есть основной личности, ну и конечно для тела. И в какой-то момент вас всё-таки повезут на обследование и выяснят, что в вашей голове уживается в лучшем случае два альтера, две идентичности. В худшем их может быть невообразимо много, но это уже, скорее, чудо. И поверьте мне, если вы попали на такое обследование, то в одной из перспектив все одновременно проживаемые жизни будут ограничены стенами палаты. Тогда уже не будет никакой разницы, сколько этих жизней, если они все похожи. Другая перспектива — жить полноценно, но по заданию.

Диссоциативное расстройство идентичности мне диагностировали в двенадцать лет. Если бы у меня были родители, то они, наверное, отказались бы от меня. А может наоборот, стали бы лечить, ухаживать и жалеть. Могу только догадываться, так как диагноз застал меня в детском доме. Среди бесчисленного множества детей лишь один я оказался таким «особенным». Никогда не узнаю, что бы сделали родители, зато хорошо помню, что делали мои сверстники, товарищи по сиротскому несчастью. Пока мне удавалось скрывать от всех раздвоение сознания, мои чудачества никто не воспринимал всерьез, считая их какой-то игрой. Но потом всё же по какой-то причине меня отправили на обследование, а злобная и мерзкая медсестра детдома рассказала всем о моем диагнозе. И я из безобидного чудака разом стал потенциально опасным для общества психом. Нас с моим альтером по очереди обзывали, били, запугивали, оборачивали в простыню и таскали по полу, запирали стоя в узких шкафах или скрюченными в ящиках для учебного инвентаря. Нас начали травить, и меня, и мою вторую идентичность, существовавшие в одном теле. Единственным спасением были книги. В таком детском аду иметь альтернативный вариант действительности, описываемый в книгах, — это был выход для заблудшего мозга. Ну или заблудшей души. На фоне давящей со всех сторон агрессии она быстро покрылась своеобразной оксидной пленкой. Окислом, мешающим другим агрессивным средам разъедать сознание дальше.

Когда издевательства сверстников стали приобретать всё более изощренный и регулярный характер, меня перевели в другое учреждение. Уже медицинское. Наверное, та медсестра поспособствовала избавлению от меня. И следующий год я провел словно в тумане, окутавшем внешний мир. Тумане от таблеток и уколов. Я почти не мог читать, так как часто не получалось сфокусироваться на тексте. Но когда отпускало, быстрее нырял с головой в страницы редких книжек, которые удавалось выпросить. И часто это была медицинская литература, справочники, даже инструкции. Я не мог связно говорить из-за заплетающегося языка. Но говорить было почти не с кем. Тогда нашим с альтером основным развлечением стал геометрический узор обоев на стене, в который можно было смотреть бесконечно, каждый раз находя новый путь в нарисованном лабиринте. Но я не обижаюсь на врачей. Они со временем дали мне то, что у меня до этого не было — они каким-то образом соединили нас. Если раньше мои личности в определенный отрезок времени могли существовать только по одной, меняя друг друга независимо от моего желания или обстоятельств, то после курса так называемого «лечения» я наконец-то встретился со своим вторым «я».

Это было нечто! У меня неожиданно появился собеседник. Да еще какой! Он точно был взрослее меня. Ну это чувствуется, когда разговариваешь с человеком и слышишь его опыт, мудрость простых слов, дозированную грубость, ленивую краткость. Он был умен, но не умник. И у него был характер. Этакий импульсивный правдолюб, идейный воин, поборник чести. Это, конечно, всё слова из книжек, но именно ими я бы и описал его. Стоило мне только обмолвиться врачам о нашем контакте, как начались новые обследования и тесты. Испугавшись, я отказался от своих слов, но было поздно: режим лечения скорректировали, и туман превратился в темноту. Меня какое-то время продержали в искусственной коме, о чем не стесняясь рассказал один из врачей. Но я запомнил этот урок навсегда и стал чаще держать язык за зубами. Со временем меня стали меньше пичкать препаратами, отчего мы с внутренним другом сошлись во мнении, что быть «овощем» гораздо выгоднее.

Меня зовут Эрик Левин. Моего друга, а точнее мою вторую личность, зовут Мэл. Мое имя числилось в документах, я не знаю, кто меня так назвал, так как родителей своих не помню. Мэл мне представился сам.

После «интенсивной терапии» и комы, нас почему-то поселили в палату с однотонными желтыми стенами. Какое это наказание — однотонные стены без лабиринтов и узоров! Еще не стало книг. Мы лежали, сидели и ходили по палате не издавая ни звука вслух. Отстраненный взгляд и постоянное молчание было лучшей имитацией недееспособности. Зато между собой мы незаметно для всех разговаривали. Рассказывали друг другу о тех злоключениях и издевательствах, которые терпели по очереди в детском доме. И тогда становилось понятно, откуда были синяки на спине, о происхождении которых я не помнил. Или почему был сломан палец у Мэла, а он не знал, как это произошло. Я думаю, его побивали за то, что он был слишком умен для детского тела, но недостаточно хитер, что бы скрывать это. А меня потом за компанию.

Когда мне исполнилось шестнадцать, случился новый переезд. Тут я уже терялся в определении статуса учреждения. Синяя подсветка помещений напоминала больничные палаты, но бетонные стены не вязались с привычной обстановкой. Первые несколько дней нас не трогали, оставили одних. Не было врачей, медсестер, таблетки и уколы не назначали, только сделали несколько заборов крови. Снова предложили книги, подсовывая их на поднос с едой. Мы с Мэлом внешне молчали, а между собой строили догадки, куда же нас занесло на этот раз.

Однажды открылась дверь и в палату-камеру вошел мужчина в военной форме. Это само по себе уже было событием, так как я больше привык к белым халатам.

— Добрый день, Эрик. Меня зовут майор Титов. Можно просто «майор». И твою вторую личность я тоже приветствую. Не познакомишь нас?

Фраза показалась мне слишком пафосной. Ну кто так говорит «я тоже приветствую»? Мы не спешили вступать в разговор, помня о том, что «овощем» быть гораздо безопаснее. Я молчал и блуждал взглядом по стене, в поисках какой-нибудь точки, за которую можно зацепиться чтобы уставиться.

— Ответь ему. — почему-то шепнул мне Мэл внутри головы, словно Титов мог его услышать. — Но будь осторожен.

Я всё же посмотрел на мужчину, слегка отклоняясь от имитации «овощного» состояния, рассмотрел его форму, лицо. Высокий и широкоплечий, сильный, волевой. Это так в книжках писали о героях в форме. А форма сидела идеально, ни одной лишней складки, ни одной ворсинки. Наверное, так не бывает, если ей часто пользоваться.

— Здравствуйте. Я не могу. — ответил я с привычным спокойствием, ведь нетрудно оставаться эмоционально нейтральным, если живешь так уже не один год.

— Это почему же? — возмущенно спросил Мэл внутри, и возмущение его было скорее шуточным, чем настоящим.

— Вот как? И почему же? — спросил более спокойный майор.

— Вы же знаете, они самостоятельны. — ответил я.

— Да, знаю. — кивнул майор Титов, — Но всё же думал, что у тебя есть какой-нибудь канал связи со своим «альтер эго». Ну или хотя бы ты можешь рассказать что-то про него.

Я снова уставился перед собой и молчал. Рассказывать не хотелось. Я уже был уверен, что майор читал моё клиническое дело, и нашел в нем тот случай, когда я проговорился о разговоре с Мэлом.

— Эрик, я перейду к делу, если ты не против. — сказал майор и, не дождавшись моей реакции, продолжил. — Буду откровенен: то, что ты имитируешь стагнацию своих умственных способностей, аморфность и вялость, нас не вводит в заблуждение и нисколько не смущает. Активность твоего головного мозга, которую мы дистанционно инспектируем с момента твоего появления здесь с помощью магнитоэнцефалографии, показывает, что ты больше притворяешься «овощем», чем являешься им на самом деле.

— Откуда он знает!? — не менее возмущенно, чем в прошлый раз, и даже гораздо громче завопил Мэл.

Я даже не ожидал от него такой громкости, и мне стоило усилий не вздрогнуть. Одно дело голос в голове, а другое — вопли.

— Даже сейчас, во время нашего разговора, идет непрерывный анализ, показывающий всплески ритмов. У тебя весьма снижено проявление альфа-ритмов, говорящих о повышенной функциональной активности и отсутствии состояния расслабленности. Всплески тета-ритмов говорят о спутанности сознания в определенные моменты и об измененном состоянии твоего сознания в целом. Еще одной особенностью являются всплески мю-ритмов во время телодвижений, что не соответствует норме. Словно твой мозг иногда живет отдельно от тела. Все эти наблюдения вполне соответствуют диагнозу.

— Извините, но я уже слышал что-то подобное и многое другое про свои отклонения. И все эти лекции заканчивались назначением новых таблеток. Вы не похожи на врача. Зачем вы мне это рассказываете? — посмотрел я на него, надеясь, что синяки под моими глазами выглядят достаточно ярко, что бы хоть как-то смутить посетителя.

— А я не врач, я ученый. И хочу предложить тебе работу. — уверенным тоном выдал майор, хотя заявление о принадлежности к ученым не вязалось с его внешностью.

— Вот так ничего себе. — Мэл даже присвистнул, а я снова не выдал удивления.

Почему-то подумалось, что если мой альтер Мэл попросит тело, и я ему отдам контроль, то Мэл найдет о чем поболтать с майором. Вообще, из нас двоих именно Мэл был любителем поговорить. А я любителем его послушать.

— Я недееспособен и уже давно никуда не выходил из палат, кроме как на процедуры. Какой из меня работник с таким диагнозом? Вы собираетесь на мне что-то испытывать, какие-нибудь препараты? Но я тут сразу отказываюсь. — выпалил я.

— В том-то и дело, что твоё, так сказать, расстройство давно открыто не проявляется. Даже точно скажу, когда пропали проявления: сразу после вывода тебя из искусственной комы. Мы считаем что твоя вторая идентичность просто пока не проявляется, хотя не исчезла совсем. Не могу сказать, по какой причине и для чего выбрали именно коматозное состояние твоего лечения в тот момент, но вижу результат. И, считаю, он не стопроцентный. И теперь вопрос времени, когда твоя вторая идентичность вернется. Потому что ритмы головного мозга остались в той же структуре. — Титов внимательно смотрел на меня, произнося эти слова. А я начал понимать, что бесконечно дурить врачей или вот таких ученых в форме не получится. — И нет, я предлагаю совсем не испытания препаратов. Я предлагаю выйти из этой палаты и после некоторой модификации стать полноценны членом общества. Но если откажешься, боюсь, твоя судьба будет связана исключительно с дальнейшим лечением.

— Спроси его, что это за модификация? Хотя я уже согласен. — взволнованно шептал Мэл внутри моей головы.

— А что за модификация? И что за работа? — поддался я.

— Переносчик. Доставка специфического груза в разные точки. Модификация — это подготовка сознания к получению груза. — при этом Титов сделал некий вращательный жест рукой около своей головы, словно описывая траекторию этой самой модификации.

— Я не понимаю.

— Доставка чужого сознания, помещенного рядом с твоим доминантом. Его запишут в тебя, если уж выражаться как можно проще. — он слегка прищурился, продолжая всё так же внимательно меня разглядывать. — Но я слышу тебя, видел твои тесты, и думаю, что тебе не свойственен упрощенный язык. А такому в палате не научишься даже по книжкам.

Умный майор слишком много знал про меня. Не буду же я ему объяснять, что беседы со второй личностью, которая оказалась поумнее доминанты, научила меня кое-чему и помимо книжек. Видимо, опыт Мэла получения тумаков за ум несвойственный возрасту передался и мне.

Майор продолжал говорить, а я всё обдумывал его слова, выхватывая на слуховой периферии часть информации и накладывая её на свои мысли. У меня, конечно, был выбор: или остаться наедине с подтвержденным ДРИ, или согласиться на предложенную майором работу. Если бы я выбрал первый вариант, то путь во взрослый внешний мир для меня был бы закрыт, и моя вселенная довольно долго ограничивалась бы какой-нибудь палатой с центром в виде больничной койки. Во втором варианте мне обещали модификацию, отсутствие дальнейших контактов с любыми врачами, кроме медиков военных лабораторий, «интересную работу и увлекательные путешествия». Я почему-то тогда подумал, что интересная работа на военных и обещанные им путешествия обязательно должны быть связаны с риском для жизни. И что мне оставалось выбрать? Что лучше: снова разглядывать узор на стене под действием укола, смазывающего ощущения реальности и сдвигающего тебя в пространстве, или попасть в новую, опасную, но яркую и сверхэмоциональную реальность? Или «если уж выражаться как можно проще» — сдохнуть от препаратов в палате или быть убитым на войне? Прочитанные мной книги, лозунги на плакатах и стенах, начитанные агитки из динамиков общественных громкоговорителей, всё это давало однозначную рекомендацию воевать как все. Как мои родители, которые, наверное, погибли на войне, как все другие родители остальных воспитанников детдома. Тем более с палатами и уколами я уже был знаком достаточно, до тошноты. Ещё и Мэл всё повторял «Я согласен, я согласен…», словно это его спрашивал майор.

Майор в общих чертах рассказал о предстоящей работе, а еще объяснил мне разницу между моно и бинарными людьми. С его слов причиной появления понятия «бинарная личность» было отнюдь не диссоциативное расстройство личности, описанное в учебниках по психологии и методичках по психиатрии. Корень этого разделения лежал намного дальше в истории общественных отношений. Оказывается, когда-то люди могли общаться через специальные коммуникационные каналы, называемые «социальные сети». Этот термин раньше мне встречался в книгах, я примерно представлял процесс взаимодействия людей в этих сетях, но так и не понял, как это было реализовано технически. Майор не стал вдаваться в подробности, а лишь объяснил так:

— Не заморачивайся сейчас нюансами, потом узнаешь больше, если захочешь. Суть, которую я пытаюсь тебе сейчас донести, в другом. Люди общались несколькими способами, но выделим два основных: лично и обезличено. Лично — это понятно как, когда все собеседники присутствуют в одном месте в одно время. А вот общение в этих коммуникациях заключалось в том, что никто не видел, кто с другой стороны экрана терминала.

— Это как? — всё еще не понимал я.

— Я говорю, не заморачивайся. Ну представь, что ты в своем детдоме с соседней комнатой записками обмениваешься и не видишь, кто на самом деле тебе пишет. Так вот, люди общались друг с другом не видя собеседников. Они начали представляться другими именами, использовать чужие лица, выдумывать прошлое, приписывать несуществующие качества, иметь иные привычки и так далее. Улавливаешь?

— Они использовали другие личности?

— Именно! Они создавали себе вторые личности в этих социальных сетях, могли быть даже другого пола и иной национальности. И так практически у всех на земле появилось минимум по второй личности. Ученые тогда это назвали синдромом бинарных людей. Оттуда и пошло слово «бинарник» или «бинарный человек». И чем дольше это происходило, тем больше существование выдуманных личностей накладывало свой отпечаток на реальный мир. Это тебя природа наделила ДРИ. А люди прошлого века сознательно заимели себе по этому расстройству в качестве элемента культуры, элемента общественных отношений. К концу двадцать первого века ученые и врачи забили тревогу, социальные сети срочно начали запрещать, пошел шквал депрессивных расстройств, суицидов, всплесков агрессивного поведения. Много лет эту культуру обезличенного общения все государства вытравливали из своих обществ. Но с тех пор осталось понятие бинарников и монолюдей. Кстати, этот феномен невозможности отказа от выдуманных личностей в то время позволил массово выделить первых бинарников, у которых диагностировали ДРИ. Но как это лечить придумали не так уж и давно. И именно лечение этого расстройства показало, что это никакое не расстройство, а очень удобный способ проведения военных операций.

Еще он рассказал, что монолюди бояться всех, кто не похож на остальных, кто выбивается из толпы себе подобных. Не любят уродов, поэтому некоторым, кто может себе позволить, коррекция ребенка делается еще в утробе матери. Не любят умников, поэтому система образования нацелена на выпуск хорошо управляемых и не сильно задумывающихся над смыслом жизни членов общества. Про смысл жизни — это я сам додумал. А к бинарникам осталась та особая историческая нелюбовь, как к наследию эпохи всеобщего помешательства. Но зато теперь у военных есть система модификации, которая гасит активность альтера, оставляя свободной доминантную личность.

Он тогда рассказал настолько много и настолько серьезные вещи, что я ощутил, как Титов открывает мне какой-то новый неизведанный мир, который начинается за порогом этой палаты. И, честно говоря, так приятно было, что он не подбирал слова попроще, использовал научные термины, словно знал, что я его понимаю, верил, что я достоин общения на равных. Приятно, несмотря на его подозрения на счет моего словарного запаса.

— Понимаешь, Эрик, мы ученые не можем жить в одной плоскости с остальным миром. И в то же время мы не придавлены им. Поэтому нам остается лишь одно место — возвыситься над остальными, над всем миром, над обществом. Всё дело в цели: чем выше цель, тем больше тебе позволят подняться над другими все те, кто заинтересован в её достижении. Мы военные ученые, и наши правители определили нам роль в битве. Она очень простая: мы должны использовать любые методы для достижения победы. Мой метод склонения тебя к сотрудничеству тоже очень простой: я хочу тебе раскрыть глаза на реальное положение вещей в этом мире, на обычность монолюдей и на неповторимость бинарников.

— Вы бинарник. — я даже не спрашивал, а просто утвердительно заявил это.

— К сожалению нет, Эрик, я обычный. Знаешь, раньше была пословица: одна голова хорошо, а две лучше. Так вот, бинарники имеют те самые две головы, которые способны думать одновременно. Причем у каждой свой опыт, прошлое и набор мыслительных конструкций. А подсознание у них общее. Вот и результат — бинарники думают быстрее, прогнозируют дальше, просчитывают глубже.

Двойственные чувства породил в нас с Мэлом этот майор Титов. С одной стороны, он говорил всё красиво, логично, пользовался терминами и умело применял их, насколько я мог полагать. Но с другой, он иногда слишком возвышенно произносил речь, словно выступал не передо мной, ну и Мэлом, про которого он не должен знать, а еще и перед несколькими сотнями слушателей. Или неестественно менял интонации по ходу рассказа, что выглядело не всегда нормальным. Но мы с Мэлом списали эту манеру говорить на его принадлежность к ученым кругам. Да и нам ли рассуждать про нормальность.

2. Первый раз

Не трудно догадаться, что я согласился на предложение майора. Мэл вообще был в восторге и радости.

— Ты представляешь, мы увидим мир! — шептал он вечером перед сном.

— Ну, допустим, не мир, а войну. — отвечал я ему.

— Ой, не придирайся к словам. Прав был майор Титов, вся твоя жизнь — сначала детдом, а потом больничная палата. Ты жизни-то не видел!

— Можно подумать, ты видел. — уже в полудреме буркнул я, вроде даже вслух.

Ничего, если что, скажу, что стал разговаривать во сне.

— Уж поверь мне, побольше твоего. Я же тебе столько рассказывал.

— Где ты мог видеть-то? Ты так же со мной жил в детдоме и сидел в палатах. — тема была скользкая, обычно после таких намеков он затыкался. Но это было именно то, что сейчас требовалось. Очень хотелось спать.

— Я знаю, ты теперь считаешь меня только голосом в голове, после того, как мы перестали меняться телом и объединились. — казалось, он не обиделся и продолжал мечтательным тоном. — Многие люди склонны приписывать свои удачные поступки некому внутреннему голосу. Они так называют интуицию, стереотип такой. И рассказывают друг другу: внутренний голос подсказал мне сделать это, сделать то. А на самом деле, в отличие от тебя, у них ничего внутри нет, иногда даже души. Вот у тебя есть я, настоящий внутренний голос. Эти моночеловеки выдумывают себе внутренний голос, который умнее их, лучше и удачливее. Это похоже на рассказ про выдуманные для общения личности, которые все снаружи надевают, как маски. Монолюди, похоже, вообще склонны к выдумкам. То личности придумывают, то внутренние голоса.

— Ты зануда. Спокойной ночи. — ответил я про себя, переворачиваясь на другой бок.

На следующий день меня выпустили из палаты, которая оказалась частью медблока военной базы. Вот, оказывается, куда меня переместили. За мной закрепили санитара, который помог мне провести первые дни адаптации на базе, потому что во время долгого сидения в палатах я, видимо, отвык от людей. Они меня пугали и раздражали. И от большого пространства отвык. Детский дом тоже был большим, можно было свободно передвигаться в пределах огороженной территории. Но череда больничных палат сузила мое представление о размерах мира. И вот я снова попал в открытый мир, который казался слишком большим для меня в тот момент. База, как и детдом, тоже была огорожена забором, серым, высоким и бетонным. Видимо, каждый открытый мир имеет свои границы.

Как оказалось, страхи быстро проходят, если исправно принимать розовые пилюльки, которые давал мне санитар. Пилюльки успокоили и меня, и Мэла, до этого постоянно раздражавшего меня своими разговорами. Альтер стал расслабленным и всё меньше болтал. А всего через пару дней, занятых подписанием каких-то бумаг и обследованиями, нас допустили к подготовке. И я окончательно забыл о своих проблемах с внешним миром, о боязни пространства, и даже перестал замечать людей.

Затем в течении шести месяцев меня муштровали, натаскивали, учили всему, что должно было мне помочь выжить при проходах через зону боевых действий. Я тогда не очень-то представлял, что такое эта самая зона. Но судя по содержанию обучения, основной моей задачей была мимикрия, маскировка, слияние с окружающим миром и незаметное перемещение. Никаких прямых столкновений, никаких контактов с врагом. Меня конечно учили обращению с холодным и огнестрельным оружием, но более усердно я учился гриму, актерскому мастерству, ползать по пластунски на огромные расстояния, лежать неподвижно часами, есть траву и лягушек, задерживать дыхание, сооружать схроны, мастерить оружие из подручных средств, бесшумно ходить, не спать несколько дней подряд. Надо было отдать должное Мэлу — он учился вместе со мной, а иногда соображал даже лучше меня. И не считал зазорным иногда что-то подсказать, посоветовать.

За полгода никто не становится хорошим бойцом, рукопашником, стрелком. Зато за это время даже дети учатся отлично играть в прятки. В любом месте — в лесу, в населенном пункте, на болоте и в куче других мест, куда меня раз в неделю вывозили с инструкторами на проверку усвоенного материала, — я учился играть в прятки. Надо признать, что мои способности и возможности не приводили инструкторов в восторг. Меня вообще чаще отчитывали и называли «валенком», а я тогда не понимал смысла этого слова. Но месяца через четыре у меня начало что-то получаться, и меня стали ловить хотя бы не сразу после старта имитированной облавы. Я даже удостоился скупой похвалы старшего инструктора, когда украл у него сапоги, пока он нежил свои пятки в теплой луже учебного болота. Правда сперва он хотел мне навалять, но я сказал, что в таком случае сапоги не отдам.

Еще меня учили складывать мудры. Инструктор почему-то называл это «уроками патриотизма» и приговаривал «Я научу вас родину любить…». Я послушно заучивал фигуры из пальцев и кистевые жесты, а перед сном частенько складывал их под подушкой. Почему считалось, что мудры должны привить мне любовь к родине, я не понял, но вот то, что они настраивали на смирение с судьбой, это я усвоил хорошо.

— Это твой первый раз. — сказал мне сухенький старичок в белом халате и толстых очках, прилаживая на голову шлем с кучей проводов. Я лежал на обычной кушетке, отгороженной несколькими белыми ширмами от остального пространства большого бетонного кабинета, а рядом стояла внушительная стойка с какими-от приборами, провода от которых уходили за одну из ширм.

— Только те, у кого есть емкость, могут принять в себя еще одну личность. Мы, монолюди, так не умеем. А вам, бинарникам, природа дала уникальный шанс послужить своей стране. Вы — новые люди. — произнес зачем-то короткую речь майор Титов за его спиной.

— Поехали. — скомандовал старичок, казалось даже не обратив внимания на слова начальника.

Потом вспышка, пролет через короткий радужный тоннель, а за ним темнота, словно я снова погрузился в кому. Очнулся я от едкого запаха, а когда открыл глаза, то увидел, что старичок убирает ватку от моего лица. Видимо, я потерял сознание. Перед глазами плясала радуга, размывая всё, на что я смотрел. Голова гудела. Никаких ощущений присутствия новой личности я не ощутил, о чем и сказал старичку, снимающему в этот момент с меня шлем.

— Еще бы ты почувствовал. Я бы тогда весьма удивился. А тебя бы послали на исследования. — ответил тот. — Иди выспись.

Он так и сказал «исследования», а не обследование. И я сделал вывод, что из переносчика можно быстро перейти в разряд подопытного животного, которое смело препарируют в случае интересующего отклонения. Достаточно показать это самое отклонение. Это как рассказать, что разговаривал с голосами в голове, и они отвечали.

А на следующее утро произошло то, что я никак не ожидал, хотя это должно было когда-нибудь случиться. Меня выпнули с базы. Причем, мне даже карту не дали, заставив ее запомнить и заучить адрес пункта назначения. Дали только небольшой рюкзак, содержимое которого я даже не успел посмотреть, и наручные часы, первые в моей жизни. Процесс сборов прошел как-то быстро и неожиданно — подъем, моцион, завтрак и вот уже под нос суют карту и ведут через территорию.

— А ты чего ожидал, что будут специальные проводы? Церемонию прощания хотел? — спросил с усмешкой майор Титов, провожая меня к большим зеленым воротам, отгораживающим базу от внешнего мира. — Это война, Эрик, а на войне учатся в процессе. Хочешь научиться плавать, как говориться, прыгай за борт. А сидя на базе ничего не добьешься. Ты хорошо показал себя в подготовке, не подведи нас и на реальном задании. Дальше поддержки и связи не будет вплоть до точки назначения.

Вцепиться в ворота и повиснуть на них мне не позволило чувство гордости. А страх сковал мой язык и заставил выйти с территории базы молча. Так что меня никто не выталкивал, и внешне мой исход выглядел боле-менее пристойно. Я догадался сложить за спиной мудру Земли, и пришло понимание — назад пути нет, а раз нет, значит надо топать вперед. Так что топал я за ворота с осознанием того, что лучше отойти и сдохнуть чуть подальше, что бы не опозориться, обделавшись от страха на глазах у всех. А если моё бездыханное тело найдут потом в мокрых штанах, то мне это уже будет до лампочки.

Я позвал Мэла, но мне никто не ответил. В этот момент я осознал, что внутри меня была какая-то необычная тишина, и в тоже время она не была одиночеством. Что-то другое, какое-то новое ощущение. Припомнилось, что после сеанса со шлемом, я ни разу не слышал Мэла, голос внутри меня молчал. Он молчал даже когда я ложился спать, но я не задумался об этом. Общение с ним уже вошло в привычку, а она делает объект привыкания обычным, «не особенным», поэтому перестаешь обращать на него внимание под действием отвлекающих мелочей. Как привычка дышать, о которой не задумываешься. Вот и я совсем не обратил внимания на то, что Мэл молчит. Как там говорил майор, «гасить альтер» и «оставлять доминант»?

И вот теперь представьте ощущения парня, которого без объяснения причин только что выгнали из дома с одним рюкзаком в руках и адресом тётки в Сарданске. Еще у него был брат или близкий друг, который больше с ним не разговаривает. Шок, угнетение, поиски причин постучаться в родную дверь и попросить прощения. И это еще при полном отсутствии опыта общения с внешним миром. Я тогда не сразу понял, откуда у меня ощущения реальности существования тётки, почему вспоминаю Сарданск, и с чего бы вдруг я начал прикидывать, на чем добраться — на автобусе, попутке или поезде.

Через пару часов пешего марша по дороге, по пути думая о Мэле и вообще о ситуации, я добрался до ближайшего населенного пункта. И узнал это место. Вот только тогда меня и накрыло. Да накрыло так, что я схватился за столб дорожного указателя, так удачно оказавшегося рядом, схватился за живот и сложился пополам в попытке совладать с приступом внезапной рвоты. В глазах всё плыло, миллионы кадров в секунду о каких-то событиях проносились у меня в голове, в ушах звенело, как после взрыва. Откуда я знаю, что это после взрыва?

— Нажрутся с утра! — услышал я неприятный бабий голос где-то сбоку. — Слышь, паря, валил бы ты в кусты.

— Слышь, мать, не голоси. Контуженный я. Могу и обидеться. — огрызнулся я выпрямляясь и стараясь продышаться.

«Какой я, нафиг, контуженный?» — орал я сам себе в тот момент. Повернувшись в сторону голоса, я обнаружил автобусную остановку и огромную тётку, сидящую внутри. Вот бывает голос женский, а бывает бабий. В данном случае голос соответствовал внешности владелицы: на остановке сидела баба бабой. Растянутая кофта линяло-бордового цвета, белый платок на голове, какая-то непонятная торба у ног. А на ногах валенки. Летом. Я, кстати, тогда и узнал, что такое валенки. А еще у неё были злые узкие глазки над красными, аж свекольными щеками.

— Если и контуженный, то водярой левой. — не унималась тётка.

Но её словесные домогательства меня мало волновали. В тот момент мне до жути было интересно, что за воспоминания пронеслись вихрем у меня в голове, почему я сказал про контуженного, откуда я знаю, что эта серая убогая будка из бетона и досок есть остановка автобуса, и какая связь между свеклой и щеками.

Не желая участвовать в дальнейшей перепалке, я пошатываясь обошел остановку, и скрывшись от придирчивого крысиного взгляда прислонился спиной к стене, уперев затылок в холодный бетон. Немного отпустило, за воротник поползли холодные мурашки. Как там говорил майор? «Бинарники имеют две головы, которые способны думать одновременно».

Я посмотрел на свои руки, все пальцы были на месте. А мне почему-то вдруг показалось, что когда-то мне оторвало указательный и большой на левой руке. Чьи это воспоминания, чья это память? Кто я? Судорожно скинув рюкзак, полез внутрь, словно там были спрятаны все ответы. Вываливая вещи себе под ноги, перетряхнул всё, и обнаружил только небольшой запас одежды, деньги и документы. На мое настоящее имя. Ну хотя бы я — это я. Значит доминирующую личность мне не «погасили», как сделали с Мэлом. Может в этом и заключалась свобода, что при любых обстоятельствах личность Эрика Левина останется доминирующей, что бы я всегда оставался собой? Интересная у меня эволюция: сначала одно тело с двумя независимыми личностями, потом одно тело с двумя объединенными личностями, теперь одно тело с одной личностью и непонятным аппендицитом чужого сознания? Псевдопамять, похоже, досталась мне от подсаженного альтера, у которого нет двух пальцев, он контуженный и знает о Сарданске и жизни в целом гораздо больше, чем я. И еще он Мэла выместил. Тогда это объясняет даже то, как меня без особого пиетета вытурили с военной базы — мол, не маленький, сам разберешься. «Хочешь научиться плавать — прыгай за борт». Эх майор, майор, мог бы и предупредить.

Как ни странно, но после этого самокопания, а так же после выкладки мудры Окно мудрости, стало гораздо легче. Я ведь уже жил с двумя личностями в голове, мне не привыкать.

— Эй, не вздумай там отхожее место устроить. — вдруг опять встрепенулась бабища из остановки, видимо почуяв мое присутствие сквозь стену.

Пора было сваливать. Не хотелось, что бы инцидент с моим припадком собрал других свидетелей, которых могла привлечь своими воплями эта злобная карга. Подняв выпотрошенные вещи и утрамбовав их беспорядочно в рюкзак, я по обочине пошел вдоль центральной дороги через поселок Черпаклы, который узнал перед приступом. Я, ну или тот, кто был во мне, похоже уже тут бывал.

Через час я был в Имбирске. Часов у меня отродясь не было, поэтому я часто вскидывал руку, что бы посмотреть на них. Повинуясь чужой интуиции, направился на автовокзал и хотел было сразу попросить в кассе билет до Сарданска, но что-то меня одернуло, и я остановился в паре метров от касс. Ну не может быть всё так просто. У меня же военное задание, я же на фронт должен пробраться, какой автобус в таком случае? Покрутив головой я нашел то, что обязательно должно было тут быть: карту с обозначением линии фронта и маршрутами пригородных автобусов. Война войной, а автобусы ходили по расписанию. На восток от Имбирска автобусное сообщение было налажено отлично, о чем свидетельствовали зеленые пунктирные линии аж до Нурлана. Но нам туда было не нужно. А на запад в сторону Сарданска, где ждала меня чья-то тётка, можно было доехать только до городка Инва. Оранжевая жирная линия буферной зоны была обозначена по реке Сухра, посередине между Инвой и Сарданском. Это была предельная граница, куда могло попасть гражданское население. А вот не менее жирная красная линия проходила через Шадым, Орозай, Сарданск и выше на север. Это и была линия фронта.

Теперь ясно представляя, что мне нужно, я взял билет до Инвы. Уже к вечеру я был в десяти километрах от конечной точки моего автобусного маршрута, на окраине поселка Аргат, решив не оставаться в городе на виду у военных патрулей. Ночевал я конечно же в лесу. Траву, лягушек да и прочий подножный корм есть не стал, заблаговременно купив на автостанции протеиновый батончик и маленькую бутылку воды. Засыпая я подумал, что это однозначно лучше, чем сидеть в больничной палате. Не хватало только разговоров на ночь с кем-то понимающим, с кем-то вторым «я».

Следующие два дня я шел пешком в Сарданск. Убивая время за раздумьями, я вспоминал прошедшие полгода, свое обучение, тот разговор с Титовым, благодаря которому я оказался здесь, людей, с которыми довелось встретиться. Вспоминал и рассказ майора о поколении людей с вымышленными личностями. За отсутствием лишнего времени, я так и не разобрался в технических деталях, не понял, как же они могли так массово общаться не видя друг друга. Майор говорил о терминалах, но военные вычислительные машины не были предназначены для гражданской связи. А уж что бы весь мир был подвержен такому синдрому, то тут одних военных терминалов мало. Упоминание этих «социальных сетей» в книгах, прочитанных мною когда-то, тоже не раскрывало всей картины. Зато в таком обществе я был бы нормальным, а не как сейчас, когда за нормальных считают только монолюдей.

Поля чередовались с лесом, лес после Сухры сменился моим любимым болотом. Сухру, я кстати, преодолевал вплавь, украв в ближайшем поселке полиэтиленовый мешок и несколько пластиковых бутылок для создания из них подобия плавсредства, в котором заодно спрятал одежду и рюкзак от намокания. На берегу реки пришлось немного посидеть в кустах, пережидая пока патрульный катер скроется за поворотом реки. Все таки граница буферной зоны охранялась. А вот поселок, в котором я воровал бутылки, был безжизненно пуст, так что это даже не кража была, а так, подбор брошенного. За рекой несколько раз натыкался на патрули, но вспоминая то, чему учили, прятался в траве или кустах, окутанных лианами хмеля. Засыпая вечером я снова думал о преимуществах романтики приключений над путешествиями в рисунок обоев под действием уколов. Для первого раза у меня достаточно всё гладко и легко получалось. К вечеру третьего дня своего путешествия я достиг своей цели, оказавшись на окраине Сарданска.

Подойдя к городу с востока, как вёл меня более менее прямой путь от Аргата, и перебравшись через небольшую реку по дырявому от попадания снарядов мосту, я спустился по насыпи и сидел под этим мостом около часа. Я чего-то ждал, сам не зная чего. Где-то вдалеке ухали взрывы, иногда слышалась стрельба. В ближайшей обозримой местности были видны полуразрушенные и уцелевшие многоэтажные дома. Стены украшали черные пятна копоти, словно картинки из классического психотеста Роршаха. Разбитые дороги с воронками на асфальте и обочинах. Ветер носил мусор по обожженной и выщербленной земле. Таким стало мое первое впечатление от войны: звук далеких взрывов, запах гари, Роршах на стенах и выжженная трава под ногами. То ли мой личный страх, то ли опыт переносимого альтера не давали мне выйти из укрытия. В конце концов меня отпустило, и я уговорил себя пойти искать точку назначения. Зря что ли я тащился сюда, что бы провалить задание отсиживаясь под мостом?

Необходимый мне Ярмарочный переулок весьма удачно нашелся сразу за железной дорогой, остатки которой опоясывали город. Название улицы я прочел на табличке, висевшей на единственной оставшейся стене одного из домов. Чуть дальше стояли еще почти целые многоэтажки, зияющие проемами выгоревших окон и идеально круглыми дырами от попадания снарядов или ракет. Как же можно было по жилым домам-то стрелять? «Тетка из Сарданска» должна была ждать меня в доме номер восемь, но оказалось, что дома такого уже не существует. На месте, где он должен был стоять, лежала груда обломков бетона и кирпича. Я в растерянности стоял и смотрел на поверженный дом, сомневаясь в адекватности выданного мне задания.

Но долго терзать себя сомнениями не пришлось. Как бы я ни старался передвигаться бесшумно, контролировать всё пространство вокруг себя, не оставаться долго на одном месте, сливаться с местностью, передвигаться быстро, всё же нашелся кто-то тише, незаметнее и быстрее меня. Я узнал это, когда мне в затылок уперлось что-то твердое, и характерно щелкнул предохранитель. Этот звук невозможно перепутать ни с чем.

— Кого-то ищешь здесь? — услышал я шепот за спиной.

Медленно подняв руки и не оборачиваясь я сказал, первое, что пришло на ум, понимая нелепость ответа:

— Да вот к тётке шел.

— А где живет твоя тётя? — без какого-либо удивления спросил шепот.

— Ярмарочный переулок, дом восемь.

— Как тебя зовут?

— Э… Э… Эрик… Левин. — всё же я струхнул и стал заикаться.

Вот тебе и «гладко и легко для первого раза». Теоретически я пришел с той стороны фронта, где должны были находиться наши военные силы. Но мало ли какие диверсионные группы шастают по городу. Тут я снова услышал щелчок предохранителя.

— О, да ты вообще быстро дошел. Можешь опустить руки. Пошли на опознание. — сказал человек за спиной уже нормальным голосом и выйдя из-за моей спины не оборачиваясь пошел вперед.

Это был невысокий мужчина в городском камуфляже играющего серо-зеленого пикселя и шлеме такой же раскраски. Пиксельный рисунок периодическим смещался по ткани, «играл» при изменении падающего света или окружающего фона, на котором находился боец, так что фигура казалась постоянно размытой. Серый броник, серая разгрузка стабильной расцветки. Свой автомат он закинул на плечо. Я даже не успел удивиться его беспечности, с какой он открыл мне свою спину, как сзади сказал уже второй голос:

— Только не дури. — и снова раздался знакомый щелчок. Да что у них за привычка такая, баловаться предохранителями? А когда я инстинктивно попытался повернуться, что бы посмотреть на говорившего, тот добавил: — Смотри вперед.

Меня продолжали контролировать. Похоже, это не они беспечные, это я зеленый. И странное ощущение: какая-то часть меня на это обиделась, а какая-то забавлялась ситуацией.

Следуя за первым бойцом, который иногда почти полностью сливался с бетонными стенами, я шел молча, пытаясь услышать шаги за спиной. Но даже сейчас, когда ко мне не надо уже было подкрадываться, второй сопровождающий шел абсолютно бесшумно. Поворачиваться, чтобы проверить его наличие, я не решался. Наша группка забрела в очередные развалины, хотя я ожидал, что мы должны искать уцелевшее здание с командным пунктом внутри. И тут идущий впереди откинул грязный лист фанеры от стены, потыкал пальцем в какой-то бугорок на кирпичах, и к моему удивлению часть стены с шипением отошла в сторону, оказавшись хорошо замаскированной дверью. За ней оказался узкий тоннель с наклонной лестницей, уходящей куда-то вперед и вниз. Голубая приглушенная подсветка ступенек снова напомнила освещение больницы. Не самая моя любимая ассоциация.

Возглавляющий наше шествие боец пошел вниз по лестнице, я шагнул за ним, а сзади послышалось шипение и щелчки закрывающейся двери. Я не оборачивался, но все же наконец-то ощутил присутствие человека за спиной по вибрации металлических ступеней. Лестница упиралась в еще одну дверь. Первый коснулся двери, прожужжал зуммер, и боец сказал:

— Тётя, встречай племяшика. Апостол тринадцать.

Тяжелая дверь так же с шипением отъехала в сторону. За ней оказалось широкое бункерное помещение с низким потолком. Бетонные стены освещались настенным фонарями всё того же голубого свечения. Напротив входа стояла массивная капсула с горизонтальными прорезями, видимо защитный огневой рубеж. А по бокам от капсулы еще два бойца с оружием на изготовку. Вот эти ребята были экипированы гораздо внушительнее моих конвоиров. На охранниках были композитные латы, делающие их похожими на роботов с картинок из фантастических журналов, которые мне довелось видеть в детдоме. Вытянутые шлемы с прорезями, как на капсуле. Никаких разгрузок, лишь по массивному пулемету в руках, эти бандуры невозможно ни с чем спутать.

Первый мой сопровождающий слегка обернулся и жестом показал следовать за ним. Словно я мог куда-то еще пойти. Он подошел к стене справа от входа, стянул баллистические очки на подбородок и приблизил лицо к небольшой панели. Из панели тут же вырвался красный лучи и заплясал по глазам бойца. Затем раздался приятный женский голос:

— Апостол тринадцать, опознание завершено. Совпадение биометрических параметров сто процентов.

Боец повернулся ко мне и показал пальцем сначала на меня, потом на панель на стене. Разъяснений не требовалось. Я подошел к стене и так же приблизил лицо к панели. В зрачках тут же заплясали красные всполохи, и я инстинктивно зажмурился. Прозвучал неприятный зуммер, а сзади ненавязчиво подсказали:

— Еще раз. Глаза не зарывай.

Я послушно приблизился к панели, красные точки снова заплясали в глазах, и на этот раз я пересилил себя. Тот же женский голос произнес:

— Назовите себя.

— Эрик Левин. — ответил я неуверенно. Не то, что бы я был не уверен в том, что меня сейчас зовут Эрик Левин, а сама ситуация, новизна событий и присутствие вооруженных людей лишали уверенности в себе.

— Эрик Левин, опознание завершено. Совпадение биометрических параметров сто процентов. — ответила мне панель.

— Пошли. — сказал мне Апостол-13.

Я слегка ошарашенный отправился за ним. Когда мы удалялись по коридору, начинающемуся за капсулой, я услышал, что у панели началось опознание второго сопровождающего, и всё же решился обернуться. Но так как коридор делал плавную дугу, из-за которой уже было не полностью видно вход в бункер, то я лишь мельком увидел такого же как Апостол-13 невысокого бойца в аналогичном пиксельном камуфляже с закрытым маской лицом. Единственным отличием было то, что вместо каски на его голове был какой-то прибор. И чего, спрашивается, было скрываться от меня?

Ведущий сделал несколько поворотов в пустых разветвлениях коридора и остановился у одной из дверей. После набора короткого кода на боковой панели дверь, прошипев, отъехала в сторону и боец посторонился, пропуская меня вперед. Я посмотрел на него, ожидая каких-то пояснений, но их не последовало. Оставалось только шагнуть в открытую дверь, что я и сделал. Как только я переступил порог, дверь с непременным шипением вернулась в закрытое положение. Апостол-13 остался снаружи.

А внутри меня ждала та самая «тётка из Сарданска». Я сразу понял, что это она. Высокая, статная, я бы даже сказал «породистая» дама неопределенного возраста. Легкомысленная молодость когда-то сошла с ее лица, а вот годы придали особые черты некой серьезной и уверенной в себе красоты. Почему-то я подумал, что в ней в равной степени сочетаются властность и доброта. Из под белого лабораторного халата проглядывалась штабная форма. Странное сочетание, обычно или одно, или другое. По крайней мере на учебной базе я такого не видел.

Следующая череда мыслей кольнула мое основное сознание: а много ли ты, мальчик, видел в своей жизни женщин, что бы вот так через разглядывание человека несколько секунд уже делать выводы о его моральных качествах и уж тем более оценивать женскую красоту? Почему-то вспотели ладони.

— Здравствуй, племянничек. — сказала она, а потом улыбнувшись добавила: — Здравствуй, Эрик.

— Здравствуйте. Но мы же не родственники? — спросил я. Меня всё еще давила неуверенность, преследовавшая с первого щелчка предохранителя, и я на всё реагировал с сомнением.

— Как знать, как знать. — ответила она улыбаясь. — Но все объяснения чуть позже. А сейчас давай завершим то, ради чего ты здесь оказался. Миссия должна быть завершена. Проходи, ложись на кушетку. Не стоит терять время.

И она прошла вглубь кабинета. Я только после того, как оторвал от нее взгляд, обратил внимание на помещение, в которое попал. Серые бетонные стены сменились белым пластиком, несколько ширм как и на базе, минимум мебели. И стойка с оборудованием как близнец той, что была у старичка в очках с толстыми линзами. Это однозначно была лаборатория, кабинет врача или процедурная. Ну, в общем, помещение с медицинским уклоном. Я поежился. Хоть последнее время военная медицина не сделала мне ничего плохого, а даже наоборот, но все же опыт более раннего времени оставил не самые приятные впечатления от медицины в целом, которые иногда всплывали.

В кабинете больше никого не было, но похоже дополнительный персонал не требовался. «Тётушка» справлялась сама: подсунула мне под шею плотный валик, когда я укладывался на кушетку поверх рыжей клеенки, надела на голову шлем, пощелкала тумблерами на стойке. Я завалился даже не раздеваясь и не снимая ботинок, решив только скинуть рюкзак прямо возле кушетки. В этом видимо был какой-то свой смысл, что меня с порога без лишних приготовлений подключили к аппарату, не дав даже скинуть верхнюю одежду. Но в то же время, спешки в движениях никакой не было.

Вспышка, радуга, темнота. Снова ватка возле носа, едкий запах. Только рука, убирающая ватку, была мужской. Я дернулся, попытался сфокусировать глаза на человеке, приведшем меня в чувство, и с удивлением обнаружил, что вижу двух мужчин в форме. Вот это фокус, вместо одной неизвестной теперь два неизвестных.

— Твою мать! — радостно завопил внутри Мэл.

— Твою же мать! — удивленно повторил я вслух, хотя раньше избегал подобных выражений.

Эта неожиданность — возвращением моего второго альтера — была покруче всех предыдущих. Значит его не стерли, просто он временно уступил свое место в моем бинарном сознании другой личности.

— Весьма эмоционально. — спокойно заметил один из мужчин.

— Весьма. — повторил второй таким же тоном.

Я привстал, свесил ноги с кушетки и потер глаза, потом виски. Отходняк от процедуры был не из приятных. Хотя когда отходняки от чего-либо можно было назвать приятными. Сфокусировавшись на посетителях, я сразу отметил, что они сидят в на своих креслах в абсолютно одинаковых позах: откинувшись на спинки, положив руки на подлокотники так, что кисти расслабленно свисали, правая нога каждого была закинута на колено левой. Потом они как-то синхронно пошевелились. Не похожие друг на друга ничем внешне они, тем не менее, создавали впечатление близнецов.

— Привет, Эрик. — сказал тот, что был слева, который и в первый раз заговорил первым.

— Привет. — снова повторил второй.

— А это еще кто такие? Эр, что происходит? Нам надо поговорить. Только вот без этих вот… — Мэл в моей голове снова напомнил о себе.

Как же я был рад его слышать. Ну что бы мне не говорили, что мол стать моночеловеком и избавиться от ДРИ — это путь в нормальную жизнь, я в тот момент подумал, что у меня своя нормальность, и меня это вполне устраивало раньше. Общество ведь судит не по мыслям и голосам в голове, а лишь по внешним проявлениям любого альтера, хоть основного, хоть дополнительного.

— Привет. — ответил я севшим голосом. — Водички нет? В горле пересохло.

Мужчины переглянулись, потом первый кивнул второму, и тот встал, сходил куда-то за ширму и вернулся со стаканом воды, который и протянул мне. Я жадно пил, параллельно разглядывая их поверх кромки стакана. Еще я тянул время, ожидая, что будет дальше, но как только второй вернулся в кресло и принял прежнюю позу, они снова замерли. Я пил и смотрел на них, они не шевелились и смотрели на меня.

— Вы так и будете в гляделки играть? — проворчал Мэл.

Я поставил пустой стакан на кушетку рядом с собой и снова посмотрел на мужчин.

— Я так понимаю, вы что-то хотите мне сказать? — всё же не выдержав обратился я первый.

И они засмеялись. Абсолютно одинаково.

— Ты нам понравился. — сказал первый.

— Да, понравился. — поддакнул второй.

А я подумал, что такая манера их парного общения скоро может просто взбесить.

— Извините? — я постарался придать лицу угрюмое выражение, нахмурил брови, смотрел изподлобья.

Первый снова посмотрел на второго, но на этот раз второй кивнул первому, и тот заговорил:

— Итак, Эрик, мы тот, кого ты переносил сюда. Как меня зовут не важно, да и по условиям службы есть режимы секретности, которые не предусматривают открытый обмен именами. Понял?

— Нет. — честно признался я.

— Ну что непонятного в словах «режим секретности»? — удивился первый. Второй молчал.

— Я не понял, что значит «тот, кого переносил»? Про имена не надо объяснять, не тупой.

— Ты нес моё… — начал первый.

— Наше. — вставил второй.

— Наше сознание. — поправился первый и продолжил: — Твоя боевая задача заключалась в доставке сознания с базы обучения на линию фронта. Здесь моё… наше сознание клонировали в разные носители. Твоя первая миссия по доставке тоже являются частью обучения. У меня две специализации: взрывное дело и первичное обучение переносчиков. Про саперную работу скажу только то, что теперь, благодаря ментальному клонированию в нашем подразделении есть взвод одинаково хорошо обученных и опытных саперов. Вот для чего ты будешь переносить разные личности на фронт. Обучение переносчиков заканчивается тем, что вас, бинарников, наделяют дополнительным альтером и забрасывают во внешний мир. И вот как раз этот дополнительный альтер и проводит обучение полевой работе в первый раз. Этакая практическая работа плюс экзамен в одном флаконе.

— Вообще, ты очень хорошо сработал, у тебя великолепный уровень восприятия и межличностной эмпатии. — без паузы продолжил второй. — Ты, конечно, удивился своим знаниям населенных пунктов, вторичной памяти, непроизвольным рецидивирующим воспоминаниям. Но войдя в сопряжение с моим… нашим сознанием и не конфронтируя, ты полностью полагался на чужой, на наш опыт. Для первого раза, поверь мне, это очень и очень хороший показатель. Армия не ошиблась рекрутировав тебя.

Я молчал. А что было говорить? Ведь они, или он, рассказывал мне то, о чем я догадывался.

— Представь, что мы были весьма опытным грузом, который в целях обучения сам вел тебя к конечной точке. Это лучшая методика внедрения в службу, самый правильный способ показать новичку процесс. Ну как бы еще юнец вроде тебя, проведший жизнь в детском доме и больничных палатах так спокойно ориентировался в городской среде, разбирался в общественном транспорте, шел по прямой такое расстояние через лес и болото. Улавливаешь? Да, мы читали твое досье, как и любого рекрута, которого брали на первую практику, так что не обижайся. — снова взял слово первый. — И вот еще: капитан просила тебе объяснить, что «Тётушка» это позывной, по которому мы её называем здесь. Это что бы ты не удивлялся, почему флэшбэки были связаны с теткой из Сарданска.

А я подумал: какая прелесть — сидят два тела с одной личностью и что-то рассказывают другому телу с двумя личностями.

3. Опасное задание

С тех пор я стал Шизой-7. Моё имя было забыто, Эрик Левин перестал упоминаться. Мне присвоили позывной «Шиза-7». «Шизой» армейские величают бинарников, а зачем нужен был порядковый номер, мне не объяснили.

Присвоение позывного и отказ от имени являлось некой традицией посвящения в армейскую службу. Или даже традицией принятия в семью, если можно так сравнить. Нет, конечно в моем окружении не было никаких дружеских отношений, всё строго и сугубо по уставу. Та первая «тётушка из Сарданска» само собой оказалась никакой не родней даже подсаженной мне личности. Просто выданный позывной стал признаком того, что теперь я в армии свой. И даже не контракт, даже не бумаги о неразглашении, ни форма. Позывной.

За два года работы я влился в окружающий мир, и за моими плечами было несколько успешных заданий. Кого я только не доставлял на фронт и оттуда. В какие только передряги не встревал. Было страшно, было весело, было интересно. И я бы никогда не вернулся в прежний детдомовский или больничный образ жизни. Романтика книг теперь была не нужна, хватало приключений в реальности, но читать я не перестал, и в свободное время частенько заваливался с книжкой на койку.

При каждой подсадке «груза» — переносимой личности — мой Мэл на время исчезал. И чем дольше длилась миссия, тем больше мне его не хватало. Перерывы между заданиями мы заполняли внутренним общением, во время которого Мэл рассказывал мне о том, что видел во время очередного задания. Это было очень интересно, слушать рассказ про себя от третьего лица, которое постоянно наблюдало за твоими приключениями. Еще Мэл не стеснялся в выражениях и оценках моих действий, поэтому его информация была особо ценной, так как была полной и правдивой. Ну разве второе «я» будет врать?

А еще ко мне «прилипало» кое-что от подсаживаемых личностей. Каждый переносимый альтер оставлял какие-то свои воспоминания, личный опыт, профессиональные знания. Ненавязчиво, не конкретно. Снились чужие сны. Что-то оставалось в памяти, что я мотом мог спустя время вспомнить и даже где-то применить. Прогресс моей службы толкнул меня со ступеньки рядового на ефрейторское звание, да там и оставил. Потому что переносчикам звания вообще были не нужны. Мне не предстояло никем никогда командовать, заниматься какой-то другой службой. Всё, что я мог, это быть переносчиком. Поэтому звание ефрейтора мне дали за быстрое выполнение одного из сложных заданий, а потом просто пожимали руку и хлопали по плечу по завершению миссий.

Я уже не боялся войны. Ко всему привыкаешь и к войне тоже. На гражданке все тоже жили в ощущении войны, насколько я помнил. Она нам передавалась из поколения в поколение, образ постоянно существующего врага въелся в наш быт, стал неотъемлемой частью нашего общества. Но попав на передовую я понял, что эти «заочные» отношения с врагом не сравнятся с прямым контактом. Когда ты сидишь по переносицу в холодной луже с комком земли и травы на голове и смотришь на проходящих в паре метров от тебя людей в чужой форме, обвешанных оружием, когда слышишь их чужой язык, вот тогда ощущение врага перестает быть виртуальным, а начинает жить с тобой в реальности. Запах пороха, дым пожаров, стрельба, взрывы, лужи крови и части тел на земле и кустах — это тоже всё война. И мертвые гражданские тоже война. Вот их всегда было безумно жалко, что наших, что чужих. Одинаково жалко. Оказывается, что даже высокоточные конфликты профессиональных военных идут на территориях, где живут обычные люди. Они почему-то не уходят со своих мест, или их не всегда выпускают. При этом военные с двух сторон встречаются не в чистом поле, как это писалось в детских книжках про войны далеких веков, а входят с двух сторон в населенный пункт, убивают друг друга, заодно сравнивая этот самый пункт с землей. Превращая его в могилу для всех гражданских. Детей, стариков, женщин. Я не знаю, почему не проводили предварительной эвакуации с мест боестолкновений, спрашивать нельзя по уставу. Мэл мне тоже не мог ничего сказать. Но к войне привыкаешь.

В общем, через пару лет из меня получился много знающий и весьма удачливый переносчик, который пролезал «без мыла» там, где обычному вестовому или фельдъегерю путь был заказан. Мое отношение к работе строилось не только на жажде приключений, нет. Периодическая опасность и угроза жизни должна была быстро выбить подобную дурь из моей головы. И выбила. Зато вместо этого я ощутил принадлежность к высокому, к правильному. Я защищал родину. Я с детства знал, что она в опасности, что враг хочет захватить наши земли, поработить население и присвоить ресурсы. Такие банальные истины все впитывают, так сказать, с молоком матери. Все всегда знали, что наша Орматия в опасности. Культура нашего гражданского общества, воспитанного в наследственной войне, с детства пропитывала нас любовью к нашей земле, к нашему государству. Мы считали, что эта война, эта вечная оборона от врага позволила нам вырастить такое сплоченное и крепкое общество истинных патриотов. Ну если быть точным, то считали мы так, потому что это доносилось из динамиков, излагалось в лозунговых надписях на стенах детского дома, печаталось в газетах. И вот у меня появилась возможность защитить то, что остается за моей спиной каждый раз, когда я иду в сторону фронта. Это было сильное чувство, мотивирующее с каждым разом всё сильнее. Из Эрика Левина родился Шиза-7, искренне переживающий за свою страну, за оборону своей родины.

Однажды в казарму прибежал рядовой и передал от подполковника Титова приказ явиться на личную встречу. Хоть я иногда и пресекался с тогдашним майором, а теперь уже подполковником, на базе, но такое персональное приглашение было чем-то новеньким. Я вышел в след за умчавшимся солдатом, закрыл свою комнату и отправился в здание канцелярии. У меня было определенно привилегированное положение относительно рядового состава, в казарме мне была выделена отдельная комната для проживания, в то время как остальные жили в общей коечной на двести человек. Но учитывая специфику моей работы и позывной, претензий не было. Я не сторонился людей, но и не стремился быть к ним ближе. Друзей не завел, врагов не нажил. Для общения на базе мне хватало Мэла. А приключения на заданиях компенсировали остальные ощущения.

Титов сидел в кабинете и задумчиво курил.

— Заходи. — махнул он мне рукой, когда я шагнул через порог его кабинета.

Подполковник встал, подошел к окну и распахнул его. Затушив сигарету в хрустальной пепельнице на подоконнике, он сделал несколько пассов рукой изображая, что выгоняет дым на улицу. В пепельнице торчал ежик окурков.

— Здравия желаю. Вызывали?

— Садись. Надо поговорить. — Титов ткнул пальцем в ряд стульев у стены. — И брось ты эту солдафонщину, «здравжелы» свои. Ты не на службе, а работаешь тут, так что не обязательно косить под солдата. Раздражает, чесслово. Да чего ты у стенки-то сел, тащи суда стул, садись напротив. Вот так, да. Твои успехи по службе дошли до высокого командования. И сам понимаешь, успехи рядового — это победа генерала. Хотя ты не рядовой, а я не генерал, но суть такая: ты молодец, и я молодец. А с молодцам в армии что делают? Правильно: дают важные задания.

Он снова разговаривал со мной тем самым тоном, как тогда в палате, в первую нашу встречу. В нем не было уставного официоза, Титов был этакий старший брат, друг и покровитель.

— Сейчас что-то будет. — поддакнул Мэл моим ощущениям.

— В общем, на этот раз всё серьезно. — Титов посмотрел мне прямо в глаза. — И отказаться от приказа, как ты сам понимаешь, невозможно. Предстоит пересечение линии фронта, проход в тыл врага, контакт с группой сепаратистов, доставка им важного груза. Для начала подпиши вот это.

Титов толкнул мне по столу листок бумаги. Я не дотрагиваясь до листка бегло пробежал по его содержанию. Допуск к секретности по форме ноль. Я даже не знал, что такая есть. Прав был Титов, от приказов не отказываются, их исполняют без обсуждения, не смотря на разницу между службой и работой. А любое слово Титова для меня приказ. Я подписал.

— Звездец. — уныло сказал Мэл.

Подполковник встал, прошел от стола к шкафу, выдвинул один из ящиков, запустил туда руку. Я ожидал, что он что-то достанет, но услышал только щелчок, и комнату наполнил давящий гул. Такой тихий, еле различимый, но хорошо ощущаемый телесно, словно между ушами вибрирует натянутая резинка. Обычно именно там слышится голос Мэла. Затем подполковник прошел к двери и запер её. Таких подводок к заданию у меня еще не было. Пора было согласиться с мнением Мэла о характеристике ситуации.

— Это по инструкции. Слушай внимательно. Моя задача помимо инструктажа объяснить тебе важность нового задания. — сказал Титов, а я подумал, что он и инструктажи-то никогда не вел. Так что скорее всего его основная задача это вбить мне понимание этой самой важности. — Твой очередной груз является командиром высшей степени подготовки. Такого человека мы не можем открыто послать через линию фронта, даже в группе сопровождения. Большая группа привлечет излишнее внимание, любые способы десантирования будут отслежены, а нашей стране очень важна секретность этой миссии. Из всех переносчиков наивысшие показатели успешности операций у тебя, поэтому после тщательного отбора на задание выбрали именно Эрика Левина, позывной «Шиза семь». Если до этого ты гулял по передовой, то нынешняя прогулка будет глубоко в тыл. Ты отправляешься в саму Азарию. В Варгон.

И тут у меня все внутри похолодело. Это не просто за линию фронта. Это девятьсот с лишним километров вглубь вражеской территории. Моя вера в свою удачливость, патриотизм и почитание армейского устава, похоже, готовы были дать сбой. Даже Мэл внутри промолчал, видимо пребывая в таком же шоке, как и я. Титов сделал паузу, оценил мое состояние и продолжил:

— Вижу, ты понимаешь, насколько это глубоко и сложно. Мы не можем никак доставить этого человека туда, кроме как с помощью тебя. Одновременно пойдут еще две группы. Одна будет идти параллельно твоему маршруту и в случае опасности оттягивать внимание на себя насколько хватит состава группы. Вторая группа пойдет с другого направления и понесет часть оборудования для трансплантации сознания.

— Извините, товарищ подполковник, но в точке назначения даже нет оборудования? — нарушил я правила субординации задав вопрос без разрешения.

Подполковник пропустил вольность и ответил:

— Пока нет. У противника нет подобной технологии переноса сознания. И мы сильно рискуем неся технологию внутрь Азарии. Но выбора нет. У нас впервые появился шанс развить наступление изнутри вражеской территории. Сепаратисты состоят из бывших военных и гражданских, но если мы доставим оборудование, то во главе ячеек встанут опытнейшие бойцы, командиры, люди в абсолютной степени лояльности. Они сумеют не только организовать начальную работу в тылу врага, но и самостоятельно расширят контингент привлеченных и заинтересованных. Люди узнают, что мы несем мир, что Орматия это страна-победитель, что мы сильны и всепрощающи. Люди по ту сторону фронта наконец-то узнаю правду, а не ту дикую пропаганду, которой их пичкаю все эти десятилетия. Для нас это шанс открытия второго фронта внутри станы противника, шанс разворошить его логово и оттянуть силы с передовой.

Я молча переваривал услышанное. Подполковник немного побуравил меня взглядом, видимо ожидая какого-то ответа или комментария, и не дождавшись продолжил:

— Итак, сегодня ты отправляешься в Сарданск и поступаешь в распоряжение начальника научной части, позывной «Тётушка». Вы уже встречались. В этот раз до границы буферной зоны тебя довезут. У реки тебя передадут патрулю, который и доставит тебя к капитану. Там ты получишь груз и дальнейшие инструкции. Заданию присвоена повышенная степень секретности. На этом у меня всё. Вопросы есть?

Вообще, я привык, что это выражение в нашей среде являлось риторическим и сопровождается быстрым «Вопросов нет!». Поэтому не дал шанса Титову закончить:

— Есть.

Подполковник даже застыл с открытым ртом, не успев произнести заключительный пассаж.

— Слушаю. — все же выдавил он из себя, как мне показалось, слегка недовольно.

— Товарищ подполковник, я даже не зная деталей операции понимаю, что это возможно билет в один конец. Так глубоко в тыл врага еще никто не ходил, по крайней мере из нашей части. Я прав?

— Допустим.

— И если никто там не был, откуда получена информация о сепаратистах? Откуда у меня будет уверенность, что я выполю задание? — спрашивая это, я, честно говоря, ожидал услышать отговорку о секретности и что-то типа «приказ есть приказ».

Но Титов помолчал, глядя на меня, потом откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок. Я тоже почему-то туда посмотрел, словно там был написан ответ.

— Связь. У нас есть связь с этой группой. Это вообще-то не твоего уровня допуска информация, но раз ты подписал нулевой уровень, то что-то можешь услышать. — подполковник продолжал смотреть вверх, а я уже перевел взгляд на него. — Когда мы с тобой первый раз встретились, я тебе рассказывал о коммуникациях прошлого. Специальных коммуникациях.

— Социальные сети? — вспомнил я.

— Ой, да это туфта по сравнению с общими возможностями такой связи. — Титов аж скривился. — Социальные сети это была просто игрушка для пользователей, это просто какая-то маленькая часть, крупинка той огромной сети, которая связывала весь мир. После массовых психозов сознательного раздвоения людей всего мира эту глобальную сеть стали рубить на куски. Ну не только, конечно, из-за этого, тут еще политика, границы, войны. В общем, эти куски существуют и сейчас. Теперь это военные коммуникации. Но кто-то нашел способ связывания отдельных кластеров глобальной сети между собой. Мы имеем возможность связаться с теми, кто находится и в Азарии в том числе, с их военной группой, которая не согласна с местным режимом, с теми, кто хочет изменений. Они вышли на нас сами.

— А это не провокация? С целью получить оборудование по клонированию сознания.

— Нет! — резко ответил подполковник. Слишком резко, и я подумл, что он тоже склоняется к этой версии, но у него свой приказ. — Разведка и контрразведка тоже не зря свой хлеб едят, всё проверялось не один год. И даже не два. Еще вопросы?

А вот это уже точно был риторический вопрос, который произносят со смыслом «хватит уже спрашивать».

— Никак нет. Разрешите идти собираться? — я встал по стойке «смирно».

— Иди. Только сборов не будет. Из моего кабинета сразу в путь. — мрачно сказал Титов. — Да и чего тебе собирать-то? Удачи, Эрик.

Последние слова он произнес как-то печально, с какой-то смесью тоски и сожаления. Словно уже знал, что отправляет меня в именно один конец.

4. В путь

К вечеру того же дня я был в Сарданске. Как и обещал подполковник, меня сначала довезла до буфера пара суровых и молчаливых ребят, а потом двое таких же молчаливых, только в другом камуфляже, довезли меня до границы города.

— Кого я вижу! — услышал я знакомый голос, вылезая из броневика.

У обочины дороги стоял Апостол-13. Да, это был однозначно он, хоть как и в прошлый раз я не видел его лица под маской и тактическими очками.

— Здравия желаю, прибыл по… — начал я.

— Оставить, солдат. — оборвал меня боец, и дождавшись, пока броневик развернется и покатит в обратную сторону, добавил. — У меня задача первично опознать и препроводить. В разговоры не вступать. Так что пошли. Ты, похоже, важная шишка, раз разговаривать нельзя.

И он, посмеиваясь, пошел вперед. А я привычно увязался следом, в это раз оглянувшись в поисках его напарника. Напарника не было.

Мы опять бродили по развалинам города. За прошедшее время, казалось, ничего не изменилось, новых разрушений не прибавилось, а восстанавливать разрушенный войной город никто не собирался. Я начал узнавать здания, которые видел в первый свой учебный поход, отмечая всё те же пугающие дыры от ракет, потеки омытой дождем гари Роршаха.

И вот та же стена, тот же или весьма похожий грязный лист фанеры, шипение двери и голубой тоннель. Процедура опознания один в один, как в прошлый раз. Отличием было только то, что за капсулой меня встретила сама Тётушка.

— Здравия… — начал было я, но женщина молча развернулась и пошла вглубь коридоров бункера. Мне ничего не оставалось делать, как заткнуться и последовать за ней, хотя я ощущал себя весьма глупо. Это же армия, есть же порядок, а тут какая-то детская игра в молчанку.

— А она всё так же ничего. — шепнул мне Мэл.

Я оставил его замечание без ответа, хотя был с ним согласен. Я пока только в книжках читал, что есть женщины, которые с годами только расцветают. А тут вот такой пример воочию, так сказать. На этот раз на ней была капитанская штабная форма без халата. Если Апостол ходил в пиксельном «комке», то капитана я второй раз видел в форме сотрудника штаба, напоминающей скорее деловой костюм, если бы не погоны. Значит капитан не выбирается на поверхность, а работает, скорее всего, лишь в своей научной части.

Когда мы вошли в процедурную, Тётушка пропустила меня в кабинет, а затем заперла за мной дверь. Я ожидал, что она тоже включит глушилку, как Титов, но обошлось без этого. Чему я был весьма рад, так как после утреннего сеанса у меня болела голова.

— У меня приказ по подсадке вам груза. Так же мне запрещено задавать вам вопросы и отвечать на ваши. Поэтому давайте обойдемся без лишних разговоров. — строгим тоном учителя из детдома объявила мне она.

Вот есть красивые, приятные люди, весь шарм с которых слетает, едва они начнут говорить. Здесь была как раз такая ситуация. Когда-то, в тот первый раз она улыбалась и располагала к себе, а сейчас эта перемена из доброй Тётушки во властную Тётку неприятно удивила.

— Фия, стерва! — восхитился Мэл.

Ему-то она похоже даже еще больше понравилась.

— Ложитесь на кушетку и ждите. — скомандовала капитан.

— О, я бы не отказался, что бы и она прилегла с нами! — захихикал Мэл у меня в голове.

От такого его поведения мне стало почему-то стыдно. Не за смысл сказанного, а за манеры и неуместность реплик. Это как у нас в детдоме была девочка одна, вся такая милая и приятная. Она совершенно не умела петь, но очень любила это делать. И когда она пела, все переглядывались, отводили глаза, и смущенно улыбались. А потом в один из таких моментов какой-то мальчик крикнул «Да заткнись, дура! Ты совсем не умеешь петь!». И снова всем стало стыдно, но уже за этого мальчика перед ничего не понявшей маленькой девочкой с белыми кудряшками и большим розовым бантом. Те, кто не умеют петь, очень любят это делать, а те, кто не умеет слушать, очень любят затыкать другим рты. Сейчас мне было неудобно за свою вторую личность, пусть даже никто его не слышит кроме меня.

Я отправился на кушетку. Дождавшись, пока я улягусь, капитан отработанным жестом сунула мне валик под шею. Вот только шлема не было. Вместо этого надо мной появился светящийся диск, издававший легкое гудение и щелчки. Потом я услышал удаляющиеся шаги и шипение двери. Капитан ушла из лаборатории, чем меня весьма удивила. Я смотрел на диск перед собой и вспоминал, что это операционная лампа, кажется их еще называют хирургический фонарь. Сколько времени я лежал, не знаю, но показалось, что долго. И вдруг — вспышка, радужный тоннель, темнота.

В этот раз из темноты я вынырнул сам, чего не бывало ни разу. И еще было ощущение, что я словно проснулся, а не очнулся после обморока. Я потянулся, посетовав, что кушетка какая-то жесткая, а потом сообразил, что слышу шум ветра, щебет птиц и жужжание комара над ухом. Резко открыв глаза, я обнаружил, что лежу в траве. Над головой раскачивались кроны деревьев, сквозь которое пробивалось солнце. Совершенно опешив от увиденного, я приподнялся на локтях и попытался осмотреться. Опыт работы уже отучил меня делать резкие и необдуманные движения, вскакивать в полный рост, суетиться. Лучше уж это сделать полулежа, чем сразу найти себе проблем.

За спиной раскачивались деревья, а передо мной лежала равнина, утыканная редкими островками леса. Я совершенно не понимал, где нахожусь и как сюда мог попасть. Потом мой взгляд упал на рюкзак у моих ног. И это был мой рюкзак, который я оставил на базе. Помассировав виски и протерев глаза, я потянулся к нему. Странности начала миссии конечно весьма напрягали, но приказ есть приказ и нужно вписываться в ситуацию и действовать. В рюкзаке всё было разложено так, как я бы сам уложил. В нужных отделениях привычные мне мелочи, санитарно-гигиенические средства, аптечка, вещи. Я быстро осмотрел себя и обнаружил, что одет в гражданскую одежду. Хотя на кушетку заваливался в форме. Меня переодели, прежде чем уложить сюда, на травку под деревья. Снова продолжив рыться в рюкзаке, я нашел кое-что несвойственное моему обычному снаряжению — навигатор. Обычный туристический навигатор, с помощью которого меня учили ориентироваться на местности. Давали сначала запомнить карту, а потом я шел по маршруту через какие-то промежутки времени сверяя свою память с показаниями навигатора. Так, кстати, очень удобно контролировать своё чувство места, когда постоянно анализируешь отклонения от маршрута. Но потом, в реальных заданиях, я ни разу не получал эту игрушку с собой.

Включив устройство, я дождался, пока произойдет подключение к спутникам, и на маленьком экране отобразится мое местоположение. Еще немного потыкав кнопки, я вывел весь маршрут. И тут всё встало на свои места: меня положили, или можно сказать выбросили, на опушку леса в нескольких километрах от Сарданска как раз по направлению в сторону пункта назначения — Варгона. Маршрут показал мне восемьсот тридцать километров пути и обещал провести меня за семь с половиной дней. Самонадеянный гаджет, видимо никогда не ходил по местам боевых действий, где скорость перемещения вообще нельзя прогнозировать. Понятно, что никакую карту почти в тысячу вёрст я бы не запомнил, так что без этой электронной игрушки я могу вообще петлять очень долго так и не найдя свою конечную точку. Пункт назначения был не адресом, а просто точкой в пригородном лесу. Я вспомнил об одном весьма неприятном моменте: мне придется пересекать линию фронта, которая за последнее время была сдвинута от Сарданска в сторону Азарии.

Не долго думая, я навел порядок в рюкзаке, встал и зашагал в нужном направлении. Ломать сейчас голову над запретами со мной общаться, глушителями разговоров, на способ выброски меня на местность смысла не было, так как на это у меня было еще минимум семь дней пути.

Стояла хорошая погода, навигатор показывал время первой половины дня. Я чувствовал себя бодрым, и это явно служило следствием того, что мне дали выспаться, а не выводили из темноты с помощью привычной ватки с нашатырем. Интересно, где я высыпался — на кушетке или в этой траве? Трава была высокая, и передвигаться было неудобно, не то, что лежать. Но зато в любой момент при обнаружении опасности я мог укрыться в этой траве. Для чего на одном плече закрепил маскировочную сеть, что бы накрываться ей в случае появления дронов воздушного наблюдения. Масксеть была тоже гражданского образца, похоже охотничья. Ботинки, штаны, куртка на мне, да и все вещи в рюкзаке были тоже исключительно туристические, без какого-то намека на армейскую принадлежность. Видимо по легенде я заблудившийся турист. Но кому нужна эта легенда на территории Азарии.

Прошагав около часа, я выудил мысль, болтающуюся с краю от основных забот: в рюкзаке не было еды и воды. Ну еды, бывало, и раньше не давали с собой, заставляя питаться подножным кормом или воровать его в брошенных населенных пунктах. Ну или не брошенных. А вот бутылка воды всегда должна была быть. Сейчас мне даже пустой тары не положили. При таком солнце и темпе ходьбы пить захочется очень быстро. Пришлось доставать навигатор и искать отметки родников и населенных пунктов. Первое было предпочтительнее, так как любые контакты мне ни к чему. Но вот отсутствие тары для набора воды всё равно требовало визита к местам цивилизации. Так как родников мне гаджет не показал вообще никаких, то выбор был очевиден. Тем более какая-то деревня маячила прямо по проложенному курсу. До линии фронта было еще далеко, так что на подконтрольной нам территории можно было опасаться только своих же военных патрулей, хотя и с ними встречи были противопоказаны.

Через некоторое время я подошел к нескольким строениям, раньше бывшими жилыми домами. Подошел через лесок, максимально приближающийся к населенному пункту, избегая накатанной дороги и тропок. Подобные предосторожности стали уже привычкой, хотя судя по состоянию домов и других надворных строений скрываться было не от кого. Деревня была практически уничтожена. Не осталось ни одного неповрежденного дома, сарая или забора. Сохранившиеся стены были похожи на решето, по ним явно прошлись из мелкокалиберного автоматического оружия. Странная тактика, ведь проще по окопавшемуся врагу было ударить с расстояния чем-то покрупнее, чем расстреливать дома почти в упор, о чем свидетельствовала кучность стрельбы. Ну да не мне судить, я не пехотинец, а всего лишь переносчик грузов.

Присев между тонких стволов ольхи, я всё же не спешил идти внутрь деревни, а сматывал масксеть с плеча и слушал сквозь посвистывание слабого ветера, не раздастся ли лай собаки, карканье ворон, или не послышится ли запах дымка. Но никаких признаков человека не наблюдалось, только раскачивались деревья и шумели листвой. Удалось рассмотреть то, что мне как раз сейчас было нужно: через несколько домов от меня, у центральной дороги стоял покосившийся колодец. Оставалось надеяться, что он не успел обсохнуть.

И только я встал, что бы двинуться к своей цели, как до меня донесся звук, который заставил меня снова присесть и даже вжать голову в плечи. Я услышал шёпот. Неразборчивый, бессвязный. Почему-то мурашки пробежали по шее вверх к затылку. И мне показалось, что сейчас снова, как тогда на первом задании, что-то упрется в него и щелкнет предохранитель. Или не предохранитель, а боёк. Стараясь не делать резких движений, я начал медленно поворачиваться сначала в одну, потом в другую сторону, пытаясь найти того, кто мог рядом так тихо шептать. И никого не обнаружил, словив новую порцию неприятных мурашек. Посидев еще немного, я убедил себя, что это ветер так играл листвой деревьев, а потом обругал за страх перед глюками. Надо же было выдумать такую глупость! Шёпот!

Резко встав, на этот раз вопреки своим же привычкам плавного перемещения, я отправился к колодцу прямиком через разрушенные дворы. Сквозь деревянные заборы проехали на чем-то тяжелом, создав широкий коридор. Рядом с одним из домов нашлось то, что было нужно: пластиковая бутылка с заворачивающейся крышкой достаточно чистого вида. Немного попинав мусор у покосившегося крыльца, я нашел еще одну такую же. Этого было достаточно.

А вот колодец меня слегка разочаровал. Поднимать из него воду было решительно нечем, так как на вороте отсутствовали и цепь и ведро. Ну хоть вода внизу была. В рюкзаке был репшнур, к которому я привязал одну из бутылок и железяку, найденную рядом. С таким грузом бутылка уверенно утонула, правда горлышком вниз, но я подергал веревку и с удовлетворением услышал бурление выходящего из бутылки воздуха. Через несколько минут обе бутылки были наполнены, и я запихал их в рюкзак, предварительно закинув внутрь таблетки из аптечки.

И снова послышался шепот. Я резко присел, прижавшись к колодцу, стал оглядываться. На этот раз деревьев не было, да и ветер поутих, так что оправдать свой страх шумом листвы не получилось. Снова не обнаружив никого, я утер внезапно выступивший пот со лба и пригибаясь быстро ретировался от колодца к ближайшему леску, стараясь придерживаться маршрутного направления. Я оглядывался по сторонам, гладил затылок, пытаясь согнать мурашки, а сам почему-то начал думать о том, что это шепот людей, погибших здесь. Мне почему-то показалось, что это их неупокоенные души еще остались в своих родных домах и не хотят уходить в иной мир. И именно они хотят рассказать мне, живому человеку, забредшему в их мертвое поселение, что здесь случилось. Я особо никогда не верил в посмертную мистику, хоть и читал много разных книг про души, призраков. Но сейчас что-то меня заставило подумать именно об этом, о призраках этой деревни.

В общем, последние несколько десятков метров до леса я уже бежал, не пытаясь даже пригибаться. И потом еще с километр не останавливался. Остановился только тогда, когда мое дыхание само стало походить на хриплый шепот. Вот и набрал водички. Вспомнив о воде, я выудил из рюкзака бутылку и сделал несколько глотков. Затем сложил дыхательную мудру, продышался и восстановил душевное равновесие после неожиданно нахлынувшего страха перед мистицизмом разрушенной деревни, перед таинственным шепотом.

Где-то вдалеке послышались сначала несколько раскатистых взрывов, а потом частая автоматная стрельба. Вот эти звуки меня пугали почему-то меньше, чем мои слуховые галлюцинации. И я понял, что приближаюсь к линии боестолкновений, к месту непосредственного контакта наших и врагов. Стрельба слышалась где-то впереди и правее, поэтому я не раздумывая пошел влево от маршрута. Сверившись с навигатором, я взял курс на одиннадцать часов от маршрута и по моим расчетам, должен был отклониться от места боевых действий примерно на километр.

Но если я уходил от места активного контакта, это не означало, что в другом месте проход будет абсолютно свободен. Отнюдь. Как я и ожидал, через несколько сот метров показались наземные укрепления наших войск, передвигающаяся техника, нитки окопов. К этому времени я уже повязал масксеть наподобие плаща, соединив ее еще шнурком на груди. В панаму напихал травы, так что бы она размывала силуэт головы и шеи. Передвигаться пришлось уже медленнее и на полусогнутых ногах, а когда показались орматские солдаты, я перешел в лежачее положение. Без документов даже своим попадаться не нужно.

Мне нужен был коридор среди наших войск. Лежа на животе, я изредка медленно поднимал голову, что бы получше рассмотреть все возможности прохода. Но возможностей в этом месте было мало. Через окопы переть напролом точно нет никакого смысла, так как если я даже нырну и вынырну из окопной ямы незамеченным, то ползти через открытое пространство на врага будет чистым самоубийством без отсутствия специальной экипировки. Её можно соорудить на месте, прикинувшись кучкой травы и веток, а затем медленно, очень медленно двигаться вперед. Но этот вариант я решил приберечь на крайний случай. Уж больно муторно вязать такую снарягу.

Не найдя ничего подходящего, я решил двигаться еще левее вдоль укреплений. За спиной снова слышались взрывы и стрельба примерно с того же места, что и раньше. Бои ведь идут не по всей линии фронта, а обычно в нескольких ключевых точках с целью получения тактического преимущества. А остальной фронт напряженно вглядывается друг в друга на позициях сдерживания. Ну иногда могут широкой лентой пропесочить из артиллерии что с одной, что с другой стороны. Или сначала с одной, а потом с другой. А затем снова стычки идут по отрезкам.

Наш южный фронт, насколько я знал, был сейчас в состоянии позиционной войны с легким перевесом с нашей стороны. За последние два года нам удалось отбросить врага от Сарданска, но в то же время потерять центральную часть фронта, где противник ломился к столице. Вот там было жарко, там мы несли потери. И мне стоило благодарить высшие силы, что я работал здесь. И я не считал это трусостью или малодушием, просто патриотизм и отвага, по моему мнению, не должны перевешивать разумное чувство самосохранения.

Ползти было привычно. Ползти было приятно. Мне всегда казалось, что если я максимально касаюсь телом земли, то она меня обнимает и защищает. А вот если стоишь на ногах, то открыт, виден и беззащитен. Полз я долго, периодически останавливаясь и осматривая позиции наших. Всё ближе ко мне проезжала техника, появились артиллерийские орудия, склады, палатки, и всё больше было расстояние до окопов. Видимо тут как раз была глубокоэшелонированная оборона, за одной линией окопов стояла другая, за опорными пунктами начинались следующие. А там, откуда я приполз, была более узкая линия нашей обороны, что и давало противнику повод на вялые попытки прорыва.

И тут я заметил то, что заставило немного участиться сердцебиение. На открывшейся мне поляне, куда я подполз в уже начинающихся сумерках, стояли на приколе «крылья». Вообще-то по сути это легкий малогабаритный дельтаплан, но из-за черного цвета их прозвали «крылом ворона» или просто «крылом». Таким умел пользоваться любой пехотинец, десантник ну и переносчик, конечно. Я даже в одном из заданий как-то его использовал.

Охранял поляну всего лишь один часовой, да и тот вел себя весьма расслабленно. С наступлением темноты если тут не будет яркого освещения, а такого на прифронтовых позициях просто не бывает, я с легкостью могу украсть одно «крыло». Трудность была в другом: как воспользоваться катапультой. Дельтапланы без проблем можно было запустить только в горной или холмистой местности. А армии некогда приспосабливать местность под себя, армии нужна мобильность и скорость развертывания. Поэтому «крыло» со своим пилотом выстреливалось из катапультирующей установки с абсолютно ровной местности. Катапульта стояла на той же полянке, я даже знаю как её взвести, но вот отправить себя в полет, находясь на ложементе, я никак не смогу. Нужен кто-то, кто нажмет на спуск. Идея перебросить себя ночью сразу через позиции как наши, так и вражеские, была шикарная, но вот осуществление ее казалось невозможным.

Что бы не мерзнуть и не впадать в отчаяние я начал ползком нарезать круги вокруг поляны с «крыльями». Ну нарезать, это громко сказано, так как делал я это со скоростью улитки. На третьем круге план созрел. Не идеальный, даже абсурдный и несколько преступный по отношению к своей армии, к своей стране. Но чрезвычайные ситуации требуют нестандартных поступков. А заброс меня в Азарию я считал ситуацией весьма чрезвычайной как по сути происходящего, так и по цели задания.

Темнота не заставила себя долго ждать. А ночь в лесу это как концентрированный сгусток тьмы, что только на руку тем, кто хочет остаться незамеченным. Зажглись дежурные красные фонари приглушенного освещения. Я заметил в отдалении несколько курсирующих патрулей, которых выдавали зеленые подсветы от приборов ночного видения. А вот моего часового, охраняющего полянку, таким прибором не снабдили.

Я полез в аптечку и на ощупь нашел нужные мне таблетки. Их специально делают кубиками, что бы ночью можно было нащупать. Через три минуты после приема можно уже было достаточно хорошо различать предметы вокруг себя, а через еще пять черно-белая картинка окружающего мира маячила перед глазами. Взглянув на часового, я увидел то, что меня весьма порадовало, хотя должно было расстроить с точки зрения веры в армию: часовой дремал, прислонившись спиной к дереву. Скорее всего, охранял он поляну в наказание, так как иначе его бы экипировали ПНВ или хотя бы сменили на вечерней проверке постов. Ну и ведет он себя соответственно, ладно хоть под дерево не улегся, а героически борется со сном как и подобает солдату орматской армии, стоя во весь рост. Правда утром его ждут неприятности.

Переместившись на четвереньки, я подкрался к часовому.

— Прости, брат. — шепнул я тихо и кольнул его иглой, которую заранее выудил из аптечки.

Вообще, моя аптечка это верх медицинского искусства. Или фармакологического, если уж быть точным. И я уже несколько раз убеждался, что даже оружие не столь эффективно, как правильно подобранные медикаменты в нужный момент. Вот и сейчас солдат упал на подкосившихся ногах даже не проснувшись. В последний момент я успел поймать тело, смягчив падение не столько из гуманности, сколько из соображений скрытности.

Дальше предстояло самое сложное, так как в одном моменте операции я был слегка не уверен. Да честно говоря, я вообще не был уверен, что с катапультой получится, но другого способа угона «крыла» я не придумал. Подобрав выпавший автомат, я отстегнул рожок и выщелкнул десять патронов себе под ноги. Снял штык-нож с пояса бойца, вынул из ножен, соединил их вместе и получившимися кусачками вынул пули из гильз, ссыпая порох в подставленный шприц из аптечки. Плотно утрамбовав порох в корпусе, я придавил его поршнем, обрезал выступающий шток поршня кусачками и расклинил щепкой. Так себе фиксация, но мне главное, что бы порох не высыпался, а потом поршень все равно выбьет направленным взрывом. На сопло шприца я накрутил защитный колпачок иголки, предварительно её выбросив и затолкав в колпачок жгутик из ватки, пересыпанной тем же порохом. Уж не знаю, хватит ли времени горения такого фитиля, но других средств под рукой не было. Соломинку бы от коктейля сейчас сюда — её длины точно бы хватило, а еще лучше и сам коктейль. Но выбирать не приходилось.

Собрав штык-нож и сунув его в рюкзак, я еще раз извинился перед часовым за то, что его завтра ждет гауптвахта за потерю оружия. Но мне нужнее. Потом я подобрался к заветным «крыльям». Все они были одинаковы на вид, так что выбирать не было смысла, и я побыстрее переместился к катапульте, по ходу прихватив ближайшее к ней «крыло». Установив его на ложемент, я подошел со стороны взводящего воротка. И как можно медленней повернул его на один оборот. Да будет отмечен наградами тот солдат, который обслуживал и смазывал эту боевую единицу армии Орматии: катапульта не издала не единого звука! Только еле слышные щелчки механизма спуска, откатывающегося назад по станине. Даже рессоры лука не скрипнули, хотя точно такие же рессоры стояли на армейских грузовиках и ужасно скрипели и гремели во время движения. Стандартизированные запчасти применялись в разных изделиях и могли служить заменой друг другу в случае выхода из строя какой-либо единицы. Проще говоря, если бы враг разбил катапульту для дельтапланов, то ее бы разобрали на запчасти для грузовиков, и наоборот.

Взведя катапульту, я присел и внимательно осмотрелся, пытаясь обнаружить патрули. На расстоянии мое ночное зрение действовало плохо, а черно-белая картинка не давала увидеть зеленые отблески приборов ночного видения. Но любое свечение, будь оно зеленым или красным, как у осветительных фонарей, виделось мне ярким белым пятном. Передвигающихся пятен в ближайшем обозримом пространстве не наблюдалось, и оставалось надеяться, что патрулей по близости нет. Я снова прильнул к катапульте, на этот раз к механизму спуска. Установив свой шприц с порохом под подпружиненный язычок, цепляющийся за зубья станины и удерживающий тетиву с нагруженым ложементом, я улегся под «крыло» и втиснулся в лямки подвеса. Шлем одевать не стал, так как мешала панама, а снять ее я забыл. Настал момент истины: полечу ли я на «крыле» или пролечу со своей затеей. Зажигалка, которую я, кстати, тоже спер у спящего часового, хотя где-то в недрах рюкзака была и своя, послушно высекла искру и запалила маленький язычок пламени. И его сейчас наверняка увидят в ПНВ патрули, так что тянуть нельзя. Я изогнулся, пытаясь дотянуться до своих пяток, и кое-как достал до фитиля. В глазах заплясали белые пятна от огня и искр пороха на вате. Я резко выпрямился и схватился за трапецию. В путь!

Раздался хлопок, и мой желудок провалился куда-то в район коленей, глаза резко заслезились и меня вышвырнуло в небо. Сработало! Я, как когда-то учили, отклонил трапецию дельтаплана от себя набирая высоту. Земля уходила из под ног и мое ночное зрение начало терять свою четкость, а еще, видимо, мешали слезы. Пришлось всё же скинуть панаму и потянуться за шлемом, болтающимся совсем рядом с головой. Как я еще при взлете им по кумполу не получил? Панама ушла куда-то вниз, наверняка ее завтра найдут. А это все таки улика. Я даже не удосужился проверить, срезаны ли на ней маркировочные бирки. Ну зато не форменная кепка, на которой вообще был бы написан позывной.

Шлем получилось водрузить на голову со второй попытки, так как при первой я чуть не потерял управление, держа трапецию одной рукой. Но всё обошлось, и я закрыл лицо пластиковым забралом. Приятным бонусом оказалось наличие компактного ПНВ на шлеме, который я сразу-то и не заметил. Теперь находящиеся подо мной просторы просматривались гораздо четче, но только картинка все равно оставалась черно-белой. Таблетка для ночного зрения продействует еще пару часов, после чего нужно будет обновить.

Итак, теперь я был ночным летуном. Подо мной пронеслись палатки, машины, окопы и вот я уже летел над пустым пространством между своими и врагами. Наверняка за спиной обнаружен хлопок моей самодельной петарды, усыпленный часовой и пропажа «крыла». Но вот тревогу не поднимают, скорее всего опасаясь ответной реакции с другой стороны линии разграничения, над которой я сейчас пролетал. Я обернулся, что бы посмотреть на позиции своих, на родную землю, которую я так поспешно покидал. И увидел, как луч поискового прожектора шарит в небе, как к нему подключается второй, третий. А вот это было совсем не хорошо. Ошибся я про «не поднимают тревогу».

Словно услышав мои опасения, азарийцы тоже зажгли прожекторы и стали шарить в небе над своими позициями. И я был уже совсем близко к ним. Набранной высоты еще хватало, потоки ветра искать не было времени, поэтому придется планировать на запасе высоты. Я заложил вираж вправо, так как крайний правый луч, как мне показалось, шарил в небе с какой-то ленцой, не сильно уходя из вертикального положения. А вот остальные неистово шастали по темному небу. Отклоняясь на вираже я терял скорость, поэтому пришлось потянуть трапецию на себя, что бы снижаясь придать ускорение своему «крылу». Мало, слишком мало опыта, что бы вот так в ночи быстро нащупать потоки воздуха и снова взмыть повыше. Хотя я бы и днем, наверняка, не сделал бы этого достаточно быстро, как того требовала боевая обстановка. Всё же уметь пользоваться «крылом» и быть в составе отряда летунов это разные вещи.

Вот подо мной появились окопы врага, за ним вторая линия, дальше какие-то непонятные укрепления, потом всё внизу скрыл лес. Я благополучно отклонился от поисковых прожекторов и только успел этому порадоваться, как внезапная мысль пронзила мое сознание: лес! А моё «крыло» всё ещё шло на снижение. Я толкнул трапецию от себя, но сделал это панически резко и тут же потерял скорость. Хоть ночной лес и был одним сплошным темным пятном, но верхушки деревьев было видно отчетливо. И они приближались. Попытка поднять дельтаплан привела только к тому, что я стал снижаться медленнее, но всё же снижаться. Прямо на деревья. Мой план переброски через линию фронта перестал мне казаться шикарным, а где-то внутри забилась паника: я сейчас как кусок мяса нашампурюсь на одно из деревьев подо мной.

В общем, всё примерно так и случилось. Когда верхушки деревьев критично приблизились, я почувствовал удар по ногам, меня крутануло, «крыло» завалилось вбок, и весь черно-белый мир закрутился вокруг. Я иногда зажмуривался, а иногда смотрел, как ветки хлестали по пластиковому щитку шлема. Потом я увидел быстро приближающийся к моему лицу ствол дерева, и моя голова взорвалась миллионом звездочек. Если бы я был в панаме, голова взорвалась бы брызгами.

Теряя сознание я снова услышал шепот.

5. Знакомство

— Икар хренов. — услышал я совсем близко чей-то голос.

От этого голоса я очнулся, но как меня и учили, не подал вида. Значит меня уже обнаружили, а так как я всё же перелетел через линию фронта, то рядом однозначно враги.

Судя по ощущениям, я висел головой вниз, руки и ноги были не зафиксированы, а подвешен я был за тело. Что-то мне подсказывало, что я еще нахожусь в стропах дельтаплана, а этой не так уж и плохо, значит есть еще шанс разобраться с ситуацией. Надо только определить, где враг, заставший меня врасплох, и как его можно нейтрализовать. Не мой, конечно, профиль, не моё любимое занятие, но война и не этому учит.

Враг молчал. Я прислушался, стараясь определить, где он находится или передвигается, и подготовиться к контакту. Но вокруг был только шум листвы, где-то скрипел ствол дерева, слышались голоса птиц. Сквозь веки пробивался свет, значит я болтался без сознания достаточно долго. А висеть головой вниз вроде как не рекомендуется, может прилить много крови в мозг, и с ним что-то да произойдет.

Осторожно приоткрыв глаза, я увидел ствол дерева, уходящий вниз. И до этого низа, до земли было метров десять. То есть я висел почти на самых верхушках деревьев и не упал на землю после крушения. Стоп! А как тогда враг сюда поднялся?

Но враг молчал и не выдавал себя. Всё же открыв глаза полностью, я аккуратно осмотрелся, стараясь не шевелится. Никого не было видно. Тогда я повернул голову сначала в одну, потом в другую строну. Голова резко отозвалась болью, шею заломило, но все же переселив все неприятные ощущения я старательно покрутил головой. Никого. Вряд ли я мог кого-то не заметить на десятиметровой высоте, так как спрятаться тут было практически негде. «Крыло» было насажено на верхушку сосны, а мое тело болталось ниже в стропах подвеса, подергиваясь в такт дереву, раскачиваемому ветром. Потянувшись, я ухватился за стропы и, выбрав их, принял вертикальное положение. Голова заболела сильнее, но хотя бы глаза перестали вылезать из орбит. И еще в какой-то момент я услышал треск материи, и меня резким рывком опустило на метр. «Крыло» рвалось, нужно было скорее поменять точку фиксации, иначе мне грозило всё-таки закончить неудачное приземление. Проблема с поиском врага как-то сама собой отошла на второй план.

Десять метров до земли это очень много. Репшнур, лежащий в рюкзаке за спиной, меня выдержит, вот только нужно достать его аккуратно, не раскачиваясь. Что я и попытался сделать. В попытке изогнуться и расстегнуть верхний клапан рюкзака, не снимая его, я вспомнил как совсем недавно гнулся, зажигая фитиль своей импровизированной петарды на катапульте. Похоже, я скоро стану очень пластичным и изворотливым. Рюкзак поддался, и я нащупал заветный репшнур. На душе стало легче от этой маленькой победы, но ситуация тут же вновь сравнялась: «крыло» снова затрещало и скинуло меня еще на полметра. Ну зато я стал немного ближе к земле.

Перекинуть веревку через ствол в выше толстой ветки получилось не с первого раза, мешал мой страх сделать резкое движение. Пальцы плохо слушались. То ли затекли, то ли натянутые до предела нервы мешали им.

— Саморазвязывающийся для спуска надо. — вдруг произнес тот же голос.

И тут до меня дошло, откуда я слышу врага. Или не врага. Я просто слышу новый голос в своей голове, как когда-то слышал Мэла. А теперь всё то же самое, но это точно не Мэл. Ощутив, что мне не хватает воздуха от того, что я, оказывается, задержал дыхание и весь замер, судорожно вдохнул. По спине к затылку снова побежали мурашки страха, которые меня мучили в той разбитой деревне, где я набирал воду. И вот тут мне пригодился весь мой больничный опыт жизни с диссоциативным расстройством идентичности: я сделал пару глубоких вдохов и начал вязать саморазвязывающийся узел. С одним голосом в голове я уже жил, так что и с другим справлюсь, с ума не сойду, проверено. Хотя пот со лба все же пришлось вытереть.

Справившись с узлом, я скинул один конец шнура вниз, а второй пропустил через подвес дельтаплана. И снова полез в рюкзак через голову, на этот раз чувствуя себя немного увереннее. Вот и пригодился штык-нож, которым я по очереди обрезал стропы подвеса. После освобождения из своей марионеточной привязи, мое тело полетело навстречу стволу. Но во второй раз я к этой встрече был уже готов и спружинил ногами. Через пару минут я был на земле. А еще через пару сматывал репшнур.

— Неплохо. — сказал голос.

— Да, неплохо. — ответил я ему мысленно, ожидая бурю эмоций и вопросов со стороны нового альтера в своем сознании.

Но он замолчал. А я не стал настаивать на продолжении, понимая кого мне подсадили и новизну ситуации для этой личности. Ни один альтер, ни один груз со мной не разговаривал. И всегда возвращался Мэл. Что-то произошло в моей голове, что заставило меня слышать свой груз. Возможно, это повлиял удар. Возможно, я слишком долго провисел вниз головой. Возможно все эти обстоятельства одновременно. А еще может быть, что мне записали груз как-то по особенному. Гадать можно бесконечно.

Закинув репшнур на место, а штык-нож приладив сзади вдоль ремня, я осмотрел одежду, задрал её и осмотрел тело в тех местах, где оно болело. Ничего страшного: ушибы и ссадины, головная боль, небольшой тремор в руках. Снова на помощь пришла аптечка: пару стимуляторов, заживляющий спрей, обезболивающее. Шлем валялся под деревом, но поднимать его я не стал, он свою функцию выполнил. Вместо него я нашел в рюкзаке платок и повязал его как бандану поверх головы.

Навигатор показал небольшое отклонение от маршрута, но мне это было не важно. Главное, что я перебрался через линию фронта и цел. А остальное выправлю по ходу выполнения задания. И я не спеша зашагал в нужном направлении, прислушиваясь и внимательно осматривая путь перед собой. Улетел я скорее всего не очень далеко, не настолько вглубь вражеского тыла, что бы игнорировать присутствие вражеских солдат вокруг.

Как оказалось, мои опасения были совершенно обоснованы. Менее чем через километр я наткнулся на пеший патруль. И хорошо, что я был готов их встретить, а они меня нет. Мы разминулись не доставляя друг другу неприятностей. А я сбавил скорость передвижения и стал в некоторых укрытиях замирать и еще более тщательно изучать местность. Пеший патруль может охранять только стационарные укрепления, иначе для патрулирования использовали бы дронов или наземную технику. И это точно был патруль, а не разведгруппа или авангард пехоты, так как шли они с оружием на плечо, а не на изготовку.

И вот тут меня настигла новая, свежая и необычная мысль: а откуда ты, парень, знаешь, что вражеские солдаты воют и вообще себя ведут именно так, как ты подумал? Не было же данных разведки о противнике, не было вообще понимания противника, так как вся моя работа была связана с хождением вдоль линии фронта со стороны Орматии с редкими углублениями на вражескую территорию. Так что откуда такая уверенность, откуда эти знания? И я догадывался откуда.

Забравшись под широкий куст и поправив примятую траву за собой, я убедился, что меня не смогут обнаружить ни с одной стороны. А затем обратился внутрь себя:

— Эй, вылезай давай. Нам еще долго идти вместе.

Молчание. Я когда-то уже знакомился со вторым альтером, опыт есть.

— Слушай, не упирайся. Нам обоим будет легче, если ты снова начнешь говорить и просто будешь держать меня в курсе дел. Я всё же не бывал на этой стороне, а у тебя подготовка видимо получше моей, раз ты разбираешься в тонкостях. Кстати, ничего что я к тебе на «ты»? — закинул я уловку.

— Да ничего. — попался «груз». — Но я тоже «выкать» не буду.

Я молча улыбался. Почему-то мне показалось, что характер у него под стать Мэлу, и они бы вдвоем в одном теле не ужились.

— Ты меня и правда слышишь? — неуверенно спросил голос.

— Правда. — ответил я.

— А как это возможно?

— Ну ты разве не знал, куда твое сознание трансплантируют? Я же переносчик.

— Ну… Я… — замялся «груз». — Знал, но у меня это впервые. Просто не предполагал, что переносчик сможет разговаривать со мной.

На этот раз промолчал я. Что-то мне не хотелось ему объяснять особенности своих взаимоотношений со вторым альтером и признаваться, что я не совсем обычный бинарник. Еще я сильно рисковал, так как после выгрузки этого альтера его получатель запросто расскажет, как общался с переносчиком.

— Слушай, у нас с тобой одно задание на двоих, одно тело и одно подсознание. Твоя память будет ассимилироваться с моей… — начал я объяснять, и ощутил, что мне приятно было почувствовать себя старшим в дуэте наших личностей.

— Память? Ты получишь мою память? — резко перебил меня вопросом «груз».

— Не совсем так. Если ты переживаешь за свои интимные секреты, то скорее всего они останутся с тобой. — успокоил я его, хотя сам не до конца был уверен в том, в чем его убеждал. — Просто часть твоих навыков, привычек и опыта перейдет ко мне, так как моя личность является доминантной. И я управляю этим телом, так что ты можешь со мной говорить, но влиять на действия можешь только опосредовано, через мнение и прежний опыт.

Кстати, про управление телом я тоже не был до конца уверен. Мало ли какую травму головы я получил на этот раз. Всё меняется, может поменяться и доминанта. От этой мысли меня передернуло. Хорошо, что мысли и внутреннее общение двух личностей имеют четкую границу.

— Давай договоримся: мы выполняем одну миссию, поэтому будем помогать друг другу. — сказал я.

— Хорошо. — осторожно ответил «груз».

— Сейчас самое время расставить точки над «и». Перед заданием я подписывал формуляр о допуске нулевого уровня. Поэтому я не знаю, что нам с тобой можно обсуждать, а что нельзя. Но ситуация у нас нестандартная, так как для меня это первый заброс в Азарию, а ты, по видимому, подготовлен лучше. Так? — продолжал я допытываться.

— Ну не то что бы… — и я понял, что «груз» как-то юлит в ответах.

Что же, его можно было понять. Для него тоже первый раз, только в пересадке личности. И она, наверняка, подписался под таким же уровнем допуска. Поэтому и не знает, что можно сказать верблюду, который тащит его сознание как второй горб на себе в какие-то неведомые дали. Может и нельзя ничего. Вот отправляющие со мной вообще не имели права разговаривать. Апостол-13, Тётушка.

— Слушай, я понимаю, что и ты не имеешь права что-то рассказывать. Разговаривать-то вообще тебе со мной запретили? — не унимался я.

— Нет. — ответил голос и это было логично.

Я бы сейчас очень удивился, если бы ему запретили говорить со мной, если он пять минут назад вообще не знал, что с переносчиком можно говорить. Ну хотя бы в этом он не врет, а на таких маленьких проверках по мелочам и строится вынужденное доверие. Для бинарника недоверие между альтерами есть прямой путь в клинику.

— Хорошо. Итак, каждый говорит то, что имеет право раскрыть. Как мне тебя называть хоть, это не секретно? Можешь придумать имя. — тут я дал слабину в принуждении к правде, так как имя или позывной как раз и были первыми пунктами секретности всегда и везде.

«Груз» помолчал достаточно долго, и я успел подумать что буду звать его «груз» и дальше. Еще послушал лесную тишину вокруг, но опасностей не обнаружил.

— Зови меня Лот. — ответил голос.

Интересно, это имя или позывной, прозвище или придуманный на эту миссию псевдоним?

— Хорошо, Лот. Приятно познакомится. Зови меня Эр. — ответил я.

С моей стороны это и не имя, вернее только часть, зато напоминает произношение одной буквы. Так что пусть тоже гадает, что я ему назвал сейчас.

— Теперь я пошел вперед, Лот. — сказал я. — Если твои навыки меня будут вести, то я справлюсь сам. Если у меня что-то будет получаться неправильно и я подвергну нас опасности, просто предупреди меня, хорошо?

— Хорошо. — без промедления ответил тот, что было хорошим знаком. Значит начинает привыкать.

И я аккуратно выбрался из под куста, снова поправив траву за собой.

За два часа мы вышли на нужный маршрут. Примерно семьсот пятьдесят километров было еще впереди. Пока нам везло и мы передвигались преимущественно по лесу. Пару раз натыкались на пешие патрули, и я всё гадал, что же они охраняют. Потом, повинуясь внезапному инстинкту, я перешел в лежачее положение и ползком описал дугу вокруг одной из лесных полян. Когда я рассмотрел, что было на поляне и по её периметру, ответ был получен: патрули охраняли входы в подземные укрепления, один из которых и был расположен на полянке, в окружении камер видеонаблюдения. У нас бункеры в основном имеют распространение в тылу, где в них работает верховный правительственный аппарат.

Я снова вернул маскировочную сеть на плечо и по совету Лота привязал к ней пучки травы и широких листьев с разных деревьев. Додуматься до этого я мог бы и сам, хотя стоит признать, что его совет был уместным и своевременным, так как цвета окружающего пейзажа все таки отличались.

— Странно, что мы еще ни разу не попались. — заметил Лот.

— Это почему же странно? Переносчики в основном этим и занимаются — не попадаются. — замечание было несколько обидно.

— Много раз по этой территории ходил?

— Нет. — признался я, но уточнять, что ни разу, не стал, хотя это и так было понятно.

— Часто скрывался от систем видеоконтроля местности?

— Нет.

— Я уверен, что нас где-то да засекли. Если камеры у входа в бункер еще можно увидеть, то скрытые точки наблюдения ты заметишь. Плюс датчики движения, сейсмодатчики, тепловизоры. Почему за тобой не идут? — Лот говорил спокойно, но я чувствовал его волнение.

Или это подозрительность звучала в его голосе. В его голосе в моей голове. За время общения со своим «родным» вторым альтером Мэлом я научился чувствовать его настроение, какие-то изменения тона, даже эмоции. Я конечно сомневался и убеждал себя, что его эмоции не совсем настоящие, они имитируются в моем сознании. Но это было с тех пор, когда мы объединились с ним. А до того времени, когда он еще периодически получал контроль над нашим телом, он был настоящим, и эмоции его были настоящими. Самокопание, рефлексия в общении с Мэлом скорее мешали, наводя на ненужные мысли. А вот с подсаженной личностью, которую я сейчас переносил, этот опыт пригодился. Плюс ассимиляция памяти, похоже, способствовала лучшему пониманию его эмоций. И я понимал, что врать или утаивать от Лота не получится.

— Возможно ведут наблюдение за другой группой. — сказал я ему.

— Какой другой группой? — встревожился Лот. — Ты не упоминал! Что за группа, в каком направлении движется? Какой состав? Цели?

Да он не знает ничего о сопровождении! Вот это уже делало ситуацию интересной. Специалист по организации подрывной деятельности, коим я считал Лота, идет, или точнее перемещается, вслепую? Он не знает о второй группе. А знает ли он о группе доставки оборудования для пересадки сознания?

— Лот, я сделал ход. — сказал я. — Теперь твоя очередь. Скажи и ты мне то, что я не знаю.

Дальше снова шли молча. Я не собирался давить на него, а ждал, когда он действительно сделает ответный шаг навстречу нашему доверию. И он, похоже, это понимал.

Вдруг лес резко оборвался, и я как вкопанный застыл: перед нами был обрыв, а под ногами открывалась бездна огромного карьера. Я резко припал к траве, увидев, что в карьере мечется техника и снуют люди. Теперь звуки двигателей и крики командиров достигли моих ушей. Раньше мы не могли их слышать, так как стенки карьера отражали, а лес на границе котлована поглощал в своем шуме остатки звуков.

Экскаваторы, бульдозеры, грузовики, громадные горизонтальные бурильные установки, бетоновозы огромных размеров. Чего тут только не было. И вся техника была в черно-зеленых цветах. Это были военные. Да и какое гражданское строительство возможно рядом с линией фронта.

Я увидел, что прямо под нами в стенку карьера вгрызаются несколько бурильных машин, а в некоторых местах из этой самой стены выезжают грузовики, вывозя на себе грунт. Противник рыл тоннели в сторону фронта.

— Что они делают? — не выдержал я.

— Наступают. — холодно ответил Лот.

— Под землей?

— Именно так. Ты просил ответный ход, изволь: если с одной стороны фронта земля и воздух закрыты плотным артиллерийским огнем, то с другой стороны найдут пространство, неподконтрольное противнику. Эта техника и эти солдаты пройдут несколько десятков километров в сторону фронта…

— И упрутся в свои же бункеры! — закончил я за него.

— А вот и нет. — так же бесстрастно ответил Лот. — Бункеры стоят на несколько десятков метров выше и являются точками базирования разведки и прикрытия. Они, кстати, связаны между собой, и перемещение личного состава между ними невозможно отследить. Так что в любой момент времени в любом месте из под земли может появиться рота или батальон. А подземные тоннели нужны для доставки техники, продовольствия, боеприпасов, личного состава в бункеры.

— Армия муравьёв какая-то. — хихикнул я, но Лот не отреагировал.

Мы снова молча полежали на краю обрыва, а я старался осмотреть карьер, что бы понять, с какой стороны его проще обойти.

— Нам нужно оружие. — сказал вдруг Лот.

— Это против правил. Я не вступаю в открытые стычки с врагом. И не люблю убивать. — от самого предположения, что мне придется снова делать то, что я так не люблю, меня даже замутило.

— Нелетальное. Я не призываю тебя к убийствам и даже рад тому, что ты ценишь чужие жизни. — его признание было слегка неожиданным. — Но я хочу, что бы при встрече, ты был готов защищаться, а не пал гордым воином. Вон, посмотри, над центром котлована, видишь?

Я взглянул и увидел дрон. Мощный черный корпус, четыре штанги с пропеллерами, куча камер на брюхе. Я таких и не видел никогда. Казалось, он висел неподвижно, словно нарисованный в воздухе. Но вдруг настолько молниеносно переместился на несколько десятков метров вправо, что я аж оторопел. Таких скоростей я тоже никогда не видел.

— Это глаз. Он один осуществляет наблюдение за всей территорией котлована. Через какой-то промежуток времени, он начнет облет по периметру. Если мы не уберемся, то он нас засечет. И вышлет группу быстрого реагирования. — похоже, Лот знал, что говорил, явно проходил через подобную ситуацию. — Так вот, я хочу быть готовым к встрече с этой самой ГБР, даже если тебе покажется, что глаз прошел мимо и не заметил тебя.

Словно повинуясь силе слова, «глаз» резко пошел против часовой стрелки вдоль стенки котлована, как раз на уровне среза земли. И нам повезло, что он пошел сначала в дальнюю от нас сторону, иначе бы я просто не успел спрятаться. Но и так времени хватило только на то, что бы немного отползти назад и накинуть на голову маскировочную сеть. Через пару секунд после этого словно огромный жук перед нами пронесся «глаз». Скорость его была просто потрясающая. Как вообще он мог что-то отслеживать в таком полете.

— Тикаем. — зачем-то шепнул Лот, хотя его никто, кроме меня, не мог услышать.

Что-то резануло в этом слове, но я не придал значения. Смысл был понятен, надо уносить ноги.

— Думаешь, он нас заметил? — спросил я.

— Уверен. — безапелляционно ответил Лот. — Он постоянно фиксирует изменение местности и сравнивает с предыдущей версией.

Я быстро отползал от края котлована, стараясь держаться под низкими ветками кустов и молодых деревьев. О направлении не задумывался, просто отползал подальше.

— Сверься с навигатором. — подсказал Лот. — Нужно держаться подальше от обозначенных дорог, так хоть тебе на голову машиной не наедут неожиданно. И мне тоже.

Я так и сделал. И оказалось, что ползу именно в направлении обозначенной на карте дороги. Немного подумав, я скорректировал направление так, что бы отползать от дороги и огибать котлован одновременно.

— От котлована не удаляйся. — понял мою задумку напарник.

Он ведь теперь на самом деле мой напарник.

— Я просто обогну его.

— Нет. Мы дождемся темноты, и ты спустишься вниз.

— Это с какой еще стати? — я весьма удивился. — Нас же ищут уже по твоим предположениям.

— Ищут это еще не значит, что найдут. Заодно и посмотрим на твои умения по маскировке и уходу от погони. — Лот был спокоен, как мой инструктор на учениях, а после этих слов я засомневался, что это я старший в нашей двойке. — Внизу большое количество военных строителей и немного охраны. Прикрытие со стороны осуществляет какое-нибудь военное подразделение, но оно находится обычно на расстоянии. У местной охраны при себе должны быть шокеры. Как минимум, нам нужен один такой.

— А как максимум? — не удержался я.

— Боевое. На всякий случай.

Мне не нравилась эта идея, но исходя из необычности, даже чрезвычайности, обстоятельств, приходилось себя убеждать в правильности решений более опытного Лота.

— Лот, а откуда ты столько знаешь? — решил спросить я. — Рота глубинной разведки?

Альтер помолчал, а потом всё же ответил:

— Можно и так сказать.

Я еще хотел что-то спросить, раз появилась такая возможность, но вдруг услышал звук двигателя машины. И треск ломающихся веток, словно кто-то огромный идет через лес не замечая препятствий. Это кто-то двигался в нашу сторону.

— Я же говорил, заметили. — спокойно заметил Лот. — Хорошо, что ты сетку успел накинуть, и тебя, скорее всего, приняли за изменение ландшафта. Если бы обнаружили человека, то сейчас бы тут ломилась облава на всех парах. А так у тебя есть шанс всех обмануть. Прячься.

Судя по звукам двигателя и трещащих веток, машина была еще достаточно далеко, так что имелось время осмотреться. Вскочив из лежачего положения и максимально пригнувшись, я быстро начал перемещаться от дерева к дереву, прячась за кустами, приседая в зарослях малины, и вообще стараясь максимально сливаться с ландшафтом. Лежа это было бы делать удобнее, но я не сороконожка или змея, полз бы гораздо медленнее. На глаза мне попалось упавшее дерево, вывороченное не так давно с корнем из земли. Я кинулся к корневищу, на ходу доставая из бокового кармана рюкзака кусок полиамидного полотна, который использовал и как дождевик, и как тент, и как подложку при ночевке на мокрой земле. Закутавшись в него, я кинулся в углубление, оставшееся после вывороченного корня дерева, прислонился спиной к земле, висящей на корнях. Подогнув ноги под себя, я нагреб немного земли, прикрывая колени. Земля была рыхлая, с кусками веток и множеством прошлогодних листьев, так что мне не составила труда закопать себя по пояс. Затем, укутавшись поплотнее и накрыв голову, я высунул одну руку и, ухватившись за корень покрупнее, начал его активно трясти. На голову и плечи мне посыпалась земля, перемешанная с такими же листьями. Буквально за пару минут я завалил себя полностью. Даже если где-то и осталось видно немного укрывного тента, то из-за пятнистого цвета различить его между землей и листьями будет невозможно.

— Оригинально. — заметил Лот.

Я замер, полностью превратившись в слух. Полотно и слой земли с листвой глушили большинство звуков, но рокот двигателя я всё же ощущал. Машина двигалась уже близко. Вот она остановилась, и я напряг слух, почти перестав дышать. Сердце билось равномерно, не заглушая звуки вокруг. Лот благоразумно молчал, не отвлекая и не мешая.

Машина поехала дальше, удаляясь от нас. Лишь через пару минут я потряс головой ссыпая с себя немного земли и осторожно высунулся из под тента. Великан, ломающий лес, удалялся вдоль кромки котлована.

— Весьма недурно, Эр. — похвалил меня Лот. — Посиди еще так немного, мало ли назад пойдут.

Но назад никто не пошел. Грузовик или бронетранспортер, я так и не рассмотрел, что это был за транспорт, ушел от нас быстро. Выбравшись, я лишь оценил ширину просеки, оставленной поисковым транспортом, да глубину колеи. Да, что-то большое.

— Я ведь никогда не сталкивался с переносчиками. — признался Лот. — Теперь хоть познакомлюсь с вашей профессией.

6. Вор

До темноты оставалось еще немного времени, и я решил вздремнуть. Тренированный сон, когда ты даже в дрёме контролируешь все шорохи вокруг, это конечно не совсем тот отдых, который восстанавливает силы, но всё лучше, чем ничего. Я могу спать или дремать что под обстрелами, что прячась с головой в болоте. Один раз даже во время обучения заснул дрейфуя в озере. Подвело то, что тогда я еще по неопытности решил повернуться во сне на бок и хлебнул воды.

Вынырнул из сна я от какого-то шепота. Он мне напомнил тот, что испугал меня у колодца, или тот, который звучал перед тем, как я потерял сознание ударившись головой о ствол дерева после своего «авиакрушения». Такой же неразборчивый.

— Лот? — позвал я.

— Что? — ответил тут тот же.

— Это ты?

— Что я?

— Шепчешь?

— Нет. — ответил тот, как мне показалось, не очень искренне. — Тебе приснилось или ветер.

Я не ответил. Но это точно был не ветер. В этот раз, конечно, может и приснилось. И как только я подумал об этом, в памяти неясно прорезались обрывки сна, содержание которых обычно забываешь, как только открыл глаза.

Мне снилась красивая девушка. Незнакомый ускользающий образ. Русые длинные волосы, развивающиеся на ветру. Венок на голове. И белое платье с красным орнаментом по вороту и на груди. Я никогда раньше не видел такого узора, словно рисунки детского калейдоскопа в красных тонах с немногими черными вкраплениями перенесли на ленту. Черты лица размывались, но я был уверен, что она очень красивая. И вот орнамент я видел четко. Она стояла и смотрела на меня. Я не помню, что было вокруг, словно всё было окутано туманом или облаком, а посреди этого облака стояла она.

— Эй, ты собираешься идти дальше или будешь лежать? — вывел меня из задумчивости голос Лота.

— Что? А, да, что-то задумался… — я встряхнулся, сбрасывая с себя сонное оцепенение.

Проверив снаряжение, закрепив рюкзак и подвязав все шнурки на куртке я попрыгал, проверяя, не трясется ли что-то, выдавая меня. Низкая луна уже висела ярким плафоном почти над головой, и я решил не принимать таблеток для зрения. Осторожно прокравшись сквозь лес, я приблизился к краю котлована. Да, похоже и таблетки мне не понадобятся, и дельце будет не из легких.

Дно котлована ночевать не собиралось. Всё было ярко освещено, техника сновала как и прежде, рабочие носились, работа кипела.

— И зачем надо было ждать ночи? — удивился я.

— Ночью все кошки серы. — непонятно ответил Лот. — На той стороне котлована пологий спуск и жилая зона. Нам туда. «Глаз» работает, так что топай через лес.

Не видя смысла спорить с ним, я молча отправился в указанном направлении. Альтернативой этому был бы только спуск по практически отвесной стене на голову работающим строителям, но при таком освещении это было бы самоубийство. А противоположная сторона котлована была немного темней, и прожекторы стояли реже.

Час я потратил на то, что бы обогнуть обрыв и приблизится к тому месту, куда вел меня Лот. Он оказался прав, пологий спуск в котлован присутствовал, и на этой широкой площадке, через которую уходила дорога вниз, стояли многочисленные контейнеры. Судя по окнам в них, это были жилые модули. В некоторых окнах горел свет, иногда перемещались люди, но в целом здесь было намного тише и темнее, чем внизу, где шла стройка.

— Пробираемся в какой-нибудь домик и ищем шокер? — решил я посоветоваться с Лотом.

— Ну глупи, тут этих домиков слишком много, что бы вычислять, в каком из них живет охрана. Да и личный арсенал, наверняка, на замке. Искать домик, а потом взламывать стойку с оружием это слишком долго и опасно. Ты мне доверяешь? — вдруг неожиданно спросил Лот.

— Нет. — быстро ответил я, надеясь, что он уловит грань между шуткой и правдой, и поймет.

— Согласен, еще рано. — похоже он расценил верно. Кто-то мне говорил, что большинство неудобной правды говорится в шутливой форме. — Но тут придется довериться. У меня опыта в диверсионной работе побольше будет, так что давай договоримся: я говорю, что нужно сделать, а ты сразу делаешь.

— Я марионетка? — снова пытался пошутить я.

— Именно. Я говорю — ты сразу и точно выполняешь. Цель у нас одна, опыт разный. А ты вообще мне тело можешь передать на время? — вдруг спросил напарник.

— Нет! — резко ответил я.

— Да расслабься, я шучу. — усмехнулась у меня в голове вторая личность.

Он только что напугал меня тем, что я могу откатиться в детство, когда было неконтролируемое ДРИ. Ну и шуточки!

— Ладно, поехали. — Лот снова стал серьезным. — Видишь группа модулей на тринадцать часов? Аккуратно, но быстро подберись к ним и найди тот, в который можно попасть.

Я пригнулся и мелкими шагами засеменил, снова прижимаясь к кустам или держась в тени деревьев. До домиков было совсем недалеко, так что это расстояние я быстро и без проблем преодолел.

Ни в одном модуле не горел свет, но это ничего не значило: жители могли или отрабатывать ночную смену, или попросту спать внутри. Обследовав дверь ближайшего модуля, я понял, что войти «через парадную» не получится: электронный замок на двери требовал карты доступа. Я мимолетно удивился, что в отсталой, как я считал, Азарии, у полевых строителей такие технологии. По моим представлениям, им бы больше подошел навесной амбарный замок, а еще лучше кол, подпирающий дверь.

Перемещаясь от модуля к модулю, я вскоре нашел то, что мне было нужно: створка одного из окон была неплотно прижата к раме. Потянувшись и толкнув створку, я убедился, что окно не закрыто. Я присел у стены.

— Чего сидим? — поинтересовался Лот.

— Ты сказал найти, я нашел. — ответил я ему.

Хорошо, что голоса в моей голове слышны только мне.

— А ведь точно. — ухмыльнулся напарник. — Залезай внутрь и ищи одежду. Внизу все были в желтых комбинезонах и белых касках.

Я выпрямился, снова дотянулся до окна и медленно открыл створку окна. Взявшись за край рамы, подтянулся и заглянул внутрь. И почти ничего не увидел, так как лунный свет в модуль не проникал. Стараясь не шуметь и опираясь ногами о стенку модуля, я потянулся еще выше и взялся за верхний переклад рамы, а затем практически повиснув в оконном проеме, бесшумно перенес свое тело внутрь. Всё это время я держал глаза закрытыми, что бы они привыкли как можно скорее к темноте, и чутко вслушивался к малейшим шорохам внутри модуля. Как только мои ноги коснулись опоры, я всё же услышал то, что заставило меня распластаться на полу: в комнате резко всхрапнули. Хозяин модуля спал внутри. Открыв глаза, я осмотрелся. Маленький модуль почти полностью был занят мебелью: вдоль одной стены стояла двухъярусная кровать, слева от окна, в которое я залез, стоял письменный стол, а у противоположной стены два узких шкафчика.

На нижнем ярусе кровати кто-то спал, причмокивал и иногда всхрапывал. Второй ярус был пустой. Я аккуратно переместился к шкафчикам и потянул за дверку первого, а потом и второго, когда выяснилось, что первый пустой. Зато во втором шкафу меня ждала награда: несколько комбинезонов и одна каска на верхней полке. Не дожидаясь подсказок, я так же бесшумно вылез через окно. И начал напяливать комбинезон, уже догадываясь, о каких кошках говорил Лот.

Оказалось, что рюкзак под комбезом стал горбом, а впереди у меня болталась материя, обтягивающая, видимо, приличное пузо настоящего владельца. Недолго думая, я переместил рюкзак на груди и увеличил плечевые лямки, таким образом превращая рюкзак в имитацию живота. Когда с комбинезоном было закончено, Лот сказал:

— Погоди, каску не надевай. Найди что-то тяжелое и компактное и прикрепи внутрь каски между сферой и внутренней обвязкой.

Я молча пошел исполнять. Естественно, самым тяжелым и компактным оказался овальный булыжник, который хорошо влез в указанное место. Но когда я надел каску, то оказалось, что камень давит мне на темечко.

— Давит. — пожаловался я.

— Это ненадолго. Теперь нарезай круги по освещенной части лагеря и немного пошатывайся. Нужно, что бы тебя заметили и заподозрили в пьянстве. Старайся держаться окраины лагеря, поближе к кустам или деревьям.

— Я могу еще песни петь. — заметил я.

— Лучше делай всё молча. Ты что, азарийский язык знаешь и песни?

— Так они же они на нашем говорят. — удивился я.

— На вашем… — начал было резко Лот, но осекся и не стал продолжать, добавил уже спокойнее: — Может и на нашем, только по-другому. В общем, лучше молча.

Я не стал спорить и пошел, слегка пошатываясь, по гравийной тропинке между квадратными домиками. И на меня на самом деле пару раз обратили внимание проходящие мимо люди в таких же желтых комбинезонах и касках. Они останавливались и смотрели мне вслед, а я упорно шел дальше, входя в замедленный вираж на очередном повороте тропинки.

Когда показался очередной встречный, то Лот быстро проговорил:

— Когда подойдет охранник, не вступай ни в какие разговоры, а просто выруби его каской и оттащи в лес. Всё нужно сделать быстро и бесшумно.

И на самом деле, встречный оказался одет не в желтый комбез, а в черную униформу с какими-то знаками различия. Как только он приблизился ко мне и произнес «Стояти!», я одной рукой сорвал с себя каску и, продолжая движение руки, наотмашь ударил охранника по голове. Утяжеленная булыжником каска исполнила свою функцию на отлично. Охранник мешком стал оседать на тропинку, но упасть я ему окончательно не дал, а подхватив под мышки поволок в ближайшие кусты. Охранник был тяжелый, моя каска мешалась, поэтому я просто ее выкинул куда-то в траву.

Как только я достиг со своей ношей спасительной темноты кустов, Лот тут же сказал:

— Быстро подбери каску.

Всё еще помня о его наставлении о моем подчинении, я без вопросов метнулся на поляну и после недолгих поисков вернулся с каской в рук. И только после этого спросил:

— Еще кого-то вырубать будем?

— Нет. — ответил Лот. — Драка пьяного рабочего с охранником это происшествие, а вот каска с камнем внутри — это оружие и признак диверсии. Тут сразу военполы появятся. А так есть шанс, что местная администрация постарается не придавать огласке инцидент и самостоятельно найти пьянчугу, которого ты изображал.

— Как-то всё сложно. — буркнул я и снова взялся за охранника.

Оттащив его дальше в лес и проверив пульс, я убедился, что не лишил его жизни, от чего на душе стало как-то легче. Обшарив тело, я покидал все вещи, что нашел, на траву рядом с ним. Возвышал горку нужный нам тазер, а рядом улегся пистолет и три обоймы в общей кобуре. Остальные мелочи, типа сигарет, ключей и документов, меня мало интересовали. Я даже не стал дальше ждать команд Лота, а понял, что цель вылазки достигнута. Тазер перекочевал на мой поясной ремень, а кобуру с пистолетом я закинул в рюкзак. Комбез снял, скрутил и затолкал в каску.

— Уходим? — спросил я напарника.

— Да. Одежду пока не выкидывай.

И я быстро углубился в лес. Луны всё еще хватало что бы разбирать дорогу перед собой, и я не стал доставать свои кубические таблетки, а лишь сверился с навигатором и пошел в нужном направлении. Когда мы удалились на приличное расстояние от лагеря, сзади донеслась приглушенная шумом леса трель свистка, потом еще одна. Похоже в лагере строителей началась местечковая тревога.

— Нас преследовать не будут? — спросил я «опытного диверсанта» Лота.

— А кто о тебе знает? — проигнорировал тот «нас» высказываясь обо мне в единственном числе. — Охранника вырубил пьяный работник, его прежде всего и будут искать. Сейчас всех поднимут на осмотр. Уж не знаю через сколько времени не досчитаются одного комбинезона и каски. Так что время еще есть. А вот дальше предстоит кое-что посложнее…

— В смысле? Мы же уже сперли шокер и ствол, что еще-то нужно?

— Маскировка, Эр, нам нужна маскировка по эту сторону фронта. Все кошки…

— Ночью темные. Я уже слышал это. — раздраженно перебил я Лота. — Я думал, что театр с переодеванием и есть тот самый ночной кошачий концерт.

— Не темные, а серые. Это ты темный. Долго ты еще в своей туристической одёжке орматского производства собираешься тут гулять? Если тебя заметят, а тебя обязательно когда-нибудь заметят, будешь объясняться или с военполами, или с контрразведкой. А про театр ты правильно понял, но желтый комбез это не предел твоих возможностей. Кстати, выкинь его. Идем воровать военную форму.

Я слегка опешил от его напора, но каску с упакованным комбинезоном запустил в кусты. А потом не придумав ничего в ответ, снова пошел вперед. Он был прав на счет того, что есть большая возможность попасться в руки врага. И меня выпотрошат моментально на предмет принадлежности к Орматии. Открой мой рюкзак и станет всё ясно, не надо даже одежду рассматривать. Правда, в рюкзаке на этот случай был небольшая страховка: мощный пиропатрон, сжигающий сумку со всем содержимым в считанные секунды.

— Куда идти-то? — я был всё еще раздражен, но раз уж упустил инициативу в нашей двойке, то поздно сокрушаться.

— В гарнизон прикрытия. Я говорил, что рядом со стройкой должно быть прикрытие, военная база. Вот пока там еще не наступила тривога, нам нужно тихонечко наведаться.

— Тревога. — поправил я его с акцентом ударения на «е».

— Что? — не понял Лот.

— Ты как-то странно произнес «тревога». Через «и». Ты вообще откуда, если не секрет? Где жил в Орматии? Диалект такой у вас там? Говоришь «тикаем», «тривога».

— Секрет! — резко оборвал меня Лот.

А вот и наметился разлад между двумя личностями в одной голове. Чего я так и боялся, «шиза» чистой воды. И в данном случае «шиза» это будет не мой позывной, а моё состояние. С Мэлом такого не было, мы как-то вообще не доходили до конфликтных ситуаций. А вот с новым голосом в голове придется учиться общаться, иначе сдвинусь.

— Как мне найти этот гарнизон? — я не стал обострять ситуацию и постарался придать голосу нейтральный тон.

Внутри себя тональность мыслей очень легко окрашивать в нужные эмоции. Мы же думаем словами и произносим их своим голосом. И если захотим, то этот голос моментально станет грубым, добрым, ласковым, заискивающим, наглым. Любым. Вот вслух гораздо сложнее имитировать тон голоса, потому что участвуют как минимум голосовые связки, дыхание. А внутри головы, в своем сознании запросто, какой оттенок голоса захотел, так он и прозвучал.

— Я думаю, мы его не пропустим. Обычно он стоит полукольцом. Смотри в оба, слушай ночь, мы выйдем на военных сами. — так же нейтрально отозвался Лот.

Вот лучше бы он злился. А я бы его доконал своими спокойствием и холодностью. Причем не молчанием, нет, а именно холодным спокойным общением. И когда бы он взорвался, то наговорил бы мне лишнего. Это аксиома: на пике эмоций выбалтываем больше, чем стоит, чаще раскрываем секреты. А секреты характеризуют человека гораздо лучше, чем внешность, привычки, манеры. Внешность можно создать, манеры имитировать, привычки менять. Именно секреты раскрывают сущность человека, обнажая его натуру. И было ощущение, что спрашивая всего лишь о двух вылетевших из невидимых уст Лота словах, я наступаю на хвост какой-то его тайне. Это не уровень допуска заставил его огрызнуться, не формуляр с гостайной останавливает его в разговоре со мной. Что-то другое. Ну всё, я начал подозревать свою вторую личность. Хотя, честно признаться, она не совсем моя, мне её нагрузили.

Замедлив шаг, а иногда вовсе останавливаясь и прислоняясь к деревьям, я слушал ночь, как посоветовал Лот. Можно было бы и без его совета обойтись, так как опыт обнаружения противника на слух у меня всё же был. Мои старания оправдались: где-то впереди я услышал короткий гудок зуммера, словно на пропускном пункте перед открытием ворот дают короткий сигнал. Ассоциация была именно такая.

— Впереди слева. Дистанция примерно двести метров. — коротко сообщил я.

— Есть теплоизолирующий камуфляж? — спросил Лот.

Я был удивлен вопросу, но молча скинул рюкзак и достал фольгированное одеяло.

— Накидывай сверху. Возможна работа тепловизоров. — пояснил напарник.

— Она же бликовать будет даже от луны.

— Намажь грязью.

Похоже не я его доконаю, а он меня выведет из себя своими правильными и своевременными советами. Опустившись на колени у первой попавшейся лужицы, я зачерпнул грязи и размазал ее по блестящей поверхности. На удивление грязь нормально пристала. Но я подумал, что всё равно, когда она высохнет, то сама отвалится. После того, как пришлось старательно испачкать своё одеяло и накинуть его поверх головы, я еще добавил сверху маскировочную сеть с вплетенной травой и листьями, превратившись в кучу лесного мусора.

Дальше я продвигался ползком. Естественно, мой костюм лешего как назло цеплялся за всё, что можно и нельзя. Но я старался не злиться. Быстренько сложил мудру Печать терпения, и стало легче. Через полчаса я выполз к высокому сетчатому забору, увенчанному спиралями колючей проволоки. Я почти не промахнулся как в своих слуховых ассоциациях, так и с направлением движения: совсем рядом оказалась будка КПП со шлагбаумом. Видимо зуммер срабатывал при поднятии полосатой заградительной трубы.

Лот почему-то не подсказал мне, что делать дальше. Не став заострять на этом внимания, я просто отполз подальше от КПП и приблизился вплотную к забору. Освещения вдоль периметра не было, что играло мне на руку. Лишь внутри территории горели несколько фонарей, на удивление не как на наших базах красных, а обычного желтоватого свечения. Ну никакой маскировки. Выудив из-за спины штык-нож я снова соединил его с ножнами. Прежде, чем начать перекусывать проволоку ограждения, кинул на сетку немного земли, проверяя, не под напряжением ли оно. Искр не последовало, похоже, что ограда была безопасна.

Так оно и оказалось, и прорезать проход получилось без проблем. И так же без проблем получилось проникнуть по ту сторону забора. Углы сетки, которые растянулись в сторону, как только я перекусил несколько проволочин, я снова свел вместе и зафиксировал деревянными колышками, что бы дыра в заборе не привлекала внимания раньше времени.

Предстояло выбрать, куда передвигаться дальше в поисках той самой военной формы, которую так хотел получить Лот. Хотя я не понимал смысл этого действия. Ну вот одену я форму, пойду по вражеской территории в ней, но всё равно у меня не будет документов, и меня сразу примут как минимум за дезертира. Какой толк от этой формы, если и дальше придется скрываться. А Лот еще что-то про язык местный обмолвился, словно тут по другому говорят. Нас всегда учили, что в Азарии говорят на нашем орматском, что это бывший народ и бывшая территория Орматии, которую захватили прозападные власти и правили не в интересах азарийского народа, а использовали страну как «поляну» для обустройства своих личных дел. Я конечно не очень понимал, как возможно существование правительства не связанного с народом, с населением. Но углубляться в эти подробности и копаться в чужом мироустройстве не хотелось. Хватало того, что нам говорили воспитатели, учителя и новостные динамики в детдоме. А в больницах было не до этого. Правда, когда я вырвался из цепких лап медиков, попал в надежные руки военных и смог увидеть окружающий мир, то не все мои предыдущие представления об этом мире совпадали с тем, что рассказывали раньше. И того, что я в книгах читал, я не находил.

Например, в книгах рассказывали о том, что раньше в каждом доме был свой терминал, такой экран, с которого людям доносили информацию со всего мира. А в реальности все новости можно было узнать из газет и информационных динамиков в учреждениях и на улицах. Да и о каких новостях со всего мира может идти речь, если весь мир был против Орматии и нацелен на её разрушение. Существовали терминалы военной связи, а за пределами военных баз я ничего подобного не встречал.

Помню, как учитель истории в детдоме рассказывал нам о том, какая Орматия всегда была великой, сколько войн она выиграла, сколько народов освободила от гнета чужой власти. А один ученик тогда спросил: разве всё решается только войной? Учитель рассердился, покраснел и выгнал его из класса. На вопрос он так и не ответил. Точнее ответил, но не на сам вопрос, а рассказал всем остальным, что величие нашей страны есть в её силе. Если нас бояться, значит уважают, а уважение — это самое главное. На другом уроке тот же учитель рассказал, что Орматия настолько сильна, что одна противостоит всем странам, окружающим нас. И кто-то спросил: значит нас не боятся, раз хотят напасть? Я запомнил этого учителя и ту историю с ним потому, что уяснил для себя одну вещь: взрослые не хотят объяснять те принципы, по которым они живут и учат жить других, а ждут молчаливого послушания.

Вот и сейчас я ощущал себя тем самым ребенком, который делает что-то, не понимая для чего. Только вот детская непосредственность позволяла спрашивать учителя о каком-то смысле, а суровая военная реальность, в которой мы с Лотом оказались, не допускает проявления слабости недопонимания.

Видимо в своих раздумьях я слишком долго оставался на одном месте. В сознании прозвучало:

— Чего замер?

— Думаю, с чего начать экскурсию. Видите ли, я первый раз на вражеской базе. — попытался съязвить я.

— Тогда слушай меня: ближе к центру базы должен быть штабной корпус. И рядом с ним всегда есть будка связистов и фельдъегерей. Будка, не будка, может быть палатка, может быть кунг на колесах. Основное отличие — большое количество антенн. Вот на них и ориентируйся. Связисты нам не нужны. Нам нужны фельдъегеря. Их форма и жетон — пропуск через все заставы, у них даже документы не имеют права проверять. Есть, правда, маленькая проблемка. — Лот сказал это таким тоном, что я понял: проблемка не маленькая. — Жетоны и форму они сдают в спецхранилище, пока находятся внутри части, а получают их только при выходе на маршрут.

Звучало вроде бы неплохо. Этакий курьер-недотрога, которого нельзя проверить или даже спросить о чем-то. Тут и документы отпадают, и язык может не понадобиться.

— А как на счет языка? — не упустил я возможности спросить.

— Тут всё проще. Многие азарийцы говорят на орматском, тут это нормальное явление, особенно на восточных территориях. Только обычно присутствует акцент и некоторые азарийские слова вставляются. Этакая смесь азарийского и орматского. Это в Орматии попробуй на азарийском заговорить, сразу проблем не оберешься. Сначала местные изобьют, а потом в тюрьме добавят.

— А почему ты говорил, что якобы другой язык?

— Я не так говорил. Я сказал, что говорят по другому. — не поддался мой внутренний голос. — В некоторых областях говорят исключительно на азарийском. Так что да, язык другой, но всё зависит от места или человека. Скоро сам всё услышишь. Давай с формой и жетоном разберемся сначала.

— Что ты подразумеваешь под словом разберемся?

— А то, что тебе придется снять форму и жетон с человека. И человек будет против. Для этого ищи их точку дислокации и наблюдай. Нужен удобный случай, надо выследить того, кто выходит на маршрут или возвращается с него. И, кстати, если владелец формы будет хоть немного на тебя похож, то это будет просто замечательно. Не знаю, насколько это возможно, потому что вообще не представляю, как ты выглядишь.

— Погоди, погоди… — я максимально сфокусировался на своем внутреннем мире, практически не замечая внешнего, так как меня обескуражило нелепое предложение Лота. — Ты хочешь, что бы я напал на вражеского солдата прямо внутри лагеря, когда вокруг кишмя кишит всех тех, кто при первой же возможности вышибет мне мозги? Да ты с ума сошел?

К моему удивлению, Лот как-то непринужденно хихикнул. И это разозлило меня еще больше.

— Чего смешного я сказал? — не унимался я, повышая свой голос внутри сознания.

Хорошо, что нас не слышат, можно и наорать. И тут я вспомнил, как совсем недавно хотел вывести Лота из себя. Пора было успокаиваться. И валить с вражеской базы.

Я развернулся на животе и сделал несколько движений ползком в сторону разреза в сетке забора.

— И что, от так вот сбежишь и не попробуешь? — с иронией в голосе отозвался Лот. — Смешно ты сказал про «сошел с ума». Тебе не кажется, что говорить с внутренним голосом не вполне нормально? Мне вот кажется. Но я списываю это обстоятельство на особенность твоей профессии, так как совсем не знаю переносчиков.

Я продолжал двигаться к точке выхода, хотя темп сбавил.

— Ну давай сбеги отсюда и дальше топай пешком еще полтысячи верст. Да у тебя шансов нет даже полпути пройти. Ты же никогда не бывал здесь, не знаешь ни местность, ни систему обороны, ни гражданских, ни-че-го. — последнее слово он произнес по слогам. — А я тебе предлагаю иммунитет от проверок. Только нужно схватить фельдъегеря и притвориться им. Дальше просто садишься в любую штабную машину и называешь населенный пункт. И всё. Местные солдаты до того боятся этих чернокительных, что никто даже вопроса не задаст.

— Да откуда ты знаешь? Почему ты так во всем этом уверен. Это я своей головой рискую. В физическом смысле слова. — возмутился я. Потом подумал и добавил: — Если меня убьют, то и тебя не станет. Зачем ты так упорно толкаешь нас на смерть?

Лот молчал. И я понимал, что он молчит не потому, что ему нечего сказать, а как раз наоборот, что сказать придется слишком много, что бы что-то объяснить.

— Давай договоримся, Эр. — всё же ответил он тихо. — Ты одеваешь форму и жетон, а я тебе рассказываю почему знаю столько всего.

Это меня конечно удивило до такой степени, что я лишь спустя пару минут понял, что застыл как вкопанный, так и не достигнув отверстия в сетке. То, что заиметь форму было бы неплохим подспорьем в нашей опасной миссии, я прекрасно понимал. И так же прекрасно понимал, что если её получить, то придется воспользоваться, а значит выйти открыто к противнику. И это уже не та работа, которой меня учили. Может быть этому учили Лота, поэтому он так уверен в единственном выборе дальнейшего пути. Меня пугал сам факт контакта с врагом вот так вот в лоб.

— Хорошо. — сдался я.

И сложил мудру Принтви. Я не часто ей пользовался, потому что для человека с диссоциативным расстройством идентичности связь с внутренним «я» дело обыденное, но легкий эффект прилива самоуверенности я всё же ощутил.

Снова развернувшись на животе я пополз вглубь вражеской базы. Воровать, так воровать.

7. Неожиданные встречи

Территория вражеского гарнизона оказалось небольшой. Стоило мне обогнуть ползком какой-то сарай недалеко от сетчатого ограждения, как я оказался на пригорке и увидел практически всю территорию базы, расположенную в низине. И снова желтоватое освещение мне помогло. Хорошо просматривалось центральное здание в форме идеального куба. Его размер, форма и местоположение однозначно говорили, что это штаб гарнизона. Пошарив глазами рядом с этим черным кубиком, я обнаружил такой же кубик поменьше и на колесах сплошь утыканный антенными разных форм и размеров. Всё как и говорил Лот.

Термоодеяло при передвижении ужасно шуршало. Поэтому, рассудив, что внутри базы никто тепловизоры применять не будет, я просто стянул его из под маскировочной сети и снова убрал в рюкзак. И сразу почувствовал прохладу ночи. Оказывается, я аж вспотел под этой маскировкой. Ползти сразу стало легче, не приходилось замедляться что бы снизить шум. И у меня достаточно быстро получилось пробраться поближе кунгу связистов. На склоне никаких строений не было, поэтому я просто скатился на животе по прямой, подтягивая себя руками, а иногда просто скользя по траве.

Ничего не происходило. Нет, конечно ходили патрули, лучи поворотных прожекторов сновали по территории, где-то работала техника. Но вот в кунге связистов не происходило ничего. Никто не выходил, никто не заходил.

— И что дальше? — спросил я Лота.

— Жди. — коротко бросил тот. — Есть интервалы по отсылке штабной почты, кто-то да появится.

И я ждал. Через три часа ожидания казалось, что прошла целая вечность. Что бы не клонило в сон от безделья, я перебрал свою аптечку и подготовил иголку с усыпляющим. В рукопашную ни с кем я сражаться не собирался. А шокер издаст лишний шум.

И вот неожиданно дверь кунга распахнулась и из нее вышел человек в черной форме. Я аж на локтях приподнялся, что бы получше его рассмотреть.

— Он похож на тебя? — уловил мои сомнения Лот.

— Нет. Ни капельки. Но размер одежды близкий к моему. — отозвался я.

— Или берем этого, или возможно придется сидеть дольше. С этим хоть в размере пока везет.

— Давай лучше этого, а то я сейчас усну. — решился я.

Человек в черной форме одел фуражку, поправил планшетку на боку и пошел куда-то по дорожке. Оглядевшись и прикинув его маршрут, я пополз наперерез. Человек шел не спеша, а еще немного прихрамывал. Тропинка, по которой он шел, проходила по мосткам, перекинутым через канаву, и сворачивать человек вроде бы не собирался. Я нырнул в эту самую канаву и под прикрытием её края в полной темноте уже смог не ползти, а передвигаться на ногах, сильно пригнувшись. Это прилично увеличило мою скорость, и я оказался под мостками быстрее своей цели. Как только человек в форме оказался надо мной, я выпрямился и оказавшись лицом на уровне его подошв, воткнул иголку ему в ногу.

Сухой стук, провал иголки в мою ладонь и голос сверху:

— Шо за херня?

Я не поверил своим глазам и своим ощущениям. Иголка отскочила от его ноги, словно та была деревянная. Какой же я идиот и неудачник! Она действительно была деревянная или пластиковая: он хромал скорее всего потому, что у него протез. Я пытался воткнуть иголку в протез!

От панических мыслей меня вывел сильный рывок за шиворот. Тело полетело вверх, пуговицы затрещали, ворот врезался в горло сбивая дыхание. Фельдъегерь с такой силой рванул меня вверх, что я взлетел из под мостков со скоростью ракеты. Какая же у него силища! Да я никогда не справлюсь с такой. Хотя комплекции он был моей.

Я уже оказался с ним на одном уровне и успел рассмотреть выражение его лица: злость и удивление перемешались в его мимике. Продолжая лететь вверх, я заметил, что он собирается что-то закричать и набирает воздух в легкие. И этого мига было достаточно, что бы понять: миссия сейчас закончится с удручающими для меня последствиями. Стоит ему крикнуть, и патрули сбегутся сюда, как еноты на помойку. Но не собираясь сдаваться раньше времени, я поджал под себя ноги, откинул плечи назад и со всей силы обеими ногами ударил фельдъегеря в грудь. И мы начали разлетаться в разные стороны: он с мостков в канаву, а я со своей траектории тоже в канаву по другую сторону мостков. Мое счастье, что я был готов к падению, а он нет. Поэтому сгруппировавшись и приземлившись на плечи и перевернувшись через голову, я тут же вскочил на ноги, и ринулся к противнику, пока тот не начал орать. А противник приземлился неудачно, видимо ударившись спиной плашмя о твердую землю. Дыхание он сбил, хватал воздух ртом и поднимался на ноги как-то раскорячившись и держась одной рукой за поясницу. Одна нога явно не гнулась, всё же про протез я угадал. Будь он не ладен.

Фельдъегерь увидел меня, когда я уже был почти вплотную. Иголка со снотворным была потеряна, хорошо что она хоть не воткнулась в меня. Вот была бы потеха, когда я, нападая на противника, тут же бы и уснул перед ним. Я сходу развернул правое плечо и выкинул прямой удар, целясь в шею. Это был единственный шанс лишить противника голоса и дееспособности одновременно. При этом была большая вероятность, что я убью его, но меня сейчас это заботило меньше собственной жизни. Противник оказался опытным бойцом, он не стал уклоняться в своей неудобной позе или блокировать удар руками, а просто немного наклонился и прижал подбородок так, что мой кулак попал ему прямо в лоб. И я чуть не вскрикнул, настолько резкая и неожиданная боль была в кисти, но вовремя сдержался. Противник тоже не издал ни звука, а только продолжал подниматься на ноги. Я нанес боковой уже левой рукой, пытаясь ударить основанием ладони в ухо и понимая, что если он поднимется на ноги, то мне будет плохо, пусть даже он с протезом. Снимет протез и забьет меня им.

Фельдъегерь снова уклонился, просто немного присев, а когда моя рука пронеслась над его головой, он просто ткнул меня в левое плечо, придавая ускорение. И когда я развернулся всем телом и оказался к нему спиной, на моей шее сомкнулось его предплечье, а в затылок уперлась ладонь. Классический удушающий. Классический конец. Я попытался трепыхнуться, присесть, схватить его за руки. Всё бесполезно, хватка была железная. Это был не человек, а какая-то боевая машина, которая молча и без особых трудностей сейчас меня сомнет, потом слепит из меня комок фарша и выкинут в подходящую урну. В глазах темнело.

— Капец. — услышал я голос Лота.

И я с ним был полностью согласен.

Вдруг тело врага дернулось, хватка ослабла и он начал заваливаться на меня. А я только глотал неожиданно подступивший воздух и часто моргал вылазящими из орбит и слезящимися глазами.

— Ты чего творишь, Шиза? — услышал я шепот. — Ты хоть бы драться научился что ли.

Тело фельдъегеря свалилось с меня в бок, а я упал на колени и начал массировать шею. Меня подхватили под руки и оттащили в тень канавы. Справа сидел Апостол-13, а слева неизвестный мне боец с каким-то прибором на голове, как когда-то на учебном задании в Сарданске. Наверное тот же напарник, тот же прибор. Апостола я узнал даже по шепоту.

— Апостол? Что ты здесь делаешь? Как это возможно вообще? — сипел я растирая шею.

Мы откинулись на край канавы. Напарник Апостола всё время крутил головой, видимо проверяя территорию.

— Ну и напугал ты нас. Ты вообще безбашенный что ли? Одним словом — шиза! — шептал возбужденно Апостол.

— Откуда ты взялся? — не унимался я.

— Кстати, пожалуйста. — ответил тот.

— Что пожалуйста? — не понял я.

— Ты хотел сказать спасибо, что мы спасли тебе жизнь. Вон какой здоровый бугай. — Апостол метнулся к телу фельдъегеря и тоже подтащил его к нам.

— Спасибо. — выдавил я и присел над телом врага.

Никакой он не бугай. Точно мой размер одежды. И я начал расстегивать пуговицы на кителе.

— Эй, ты чего делаешь? — удивленно прошептал Апостол.

— Потом объясню. Сразу после того, как ты расскажешь, как вы тут оказались. Мы так-то посреди вражеской базы, нас в любой момент могут обнаружить. Поэтому поторопись. — я уже оклемался и говорил даже с наездом.

— Да мы вели тебя всё время. Шли в двух километрах параллельно, иногда высылая дозоры, что бы посмотреть на тебя. — зашептал Апостол, а я вспомнил, что говорил об этом подполковник Титов. — Но когда ты полез сначала в городок строителей, а потом еще и сюда, мы уже не знали что делать. А потом ты пропал с экрана тепловизора.

И Апостол показал пальцем на голову своего напарника. Так вот что это была за штука. Тепловизор. Они ночью меня отслеживали в упор, а я их даже не видел. И это я еще считал себя мастером маскировки и скрытного перемещения. А оказался мальчишкой по сравнению с этими опытными бойцами. Видимо, когда я натянул термоодеяло, они меня потеряли и пошли следом прямо на базу.

— Мы думали, что тебя захватили или грохнули. Вот и пошли проверять. — закончил Апостол.

Да, вовремя они подошли. Еще бы немного и фельдъегерь меня бы на самом деле грохнул. Я уже стягивал штаны с него, видя боковым взглядом, как за мной наблюдает Апостол-13.

— Не надо так внимательно меня рассматривать. Я не собираюсь ничего противоестественного с ним делать. Мне просто нужна форма. — просипел я.

— Зачем? — не понял Апостол.

— Я её надену. — ответил я. — Это фельдъегерь. Они здесь беспрепятственно передвигаются.

— Да тебя опознают сразу. — потом еще поразглядывал бесчувственного противника, потом посмотрел на меня, потом снова на него. — Хотя он чем-то на тебя похож.

— Ни капельки. — возразил я.

— Размер одежды, рост те же. Пропорции рук, ног, туловища. Размер головы. Вот тебя если наголо побрить, то уже совсем близко будет. Черты лица только другие.

И тут меня осенило.

— Апостол, а можешь мне помочь? — повернулся я к нему.

— А я что делаю?

— У меня две просьбы. Забери это тело с собой, что бы его не нашли. И разбей мне лицо.

— Что? — тот даже опешил.

— Лицо, говорю, мне разбей. Ну ты сам сказал, что пропорции те же, голову я побрею. А на разбитом лице какие черты кроме синяков и опухолей можно рассмотреть? — настаивал я.

— Эм… Это… Не по-людски как-то… — замялся Апостол.

— Мы с тобой на задании. У тебя свое, у меня свое — пробраться дальше. Ты вообще знаешь, куда я иду?

— Не обсуждается. — казенным тоном ответил Апостол.

Ну да, ну да, он же мне не приятель-сослуживец. Он на таком же задании, как и я.

— У тебя был приказ во всем мне помогать и способствовать выполнению моего задания? — зашел я с другой стороны.

— Допустим. — шепнул Апостол.

— Ну вот допусти, что разукрашенное синяками лицо есть часть маскировки. — настаивал я.

Апостол переглянулся с напарником, и тот слегка кивнул. А потом показал двумя пальцами на запястье, мол время идет. Да, время действительно шло быстро, а мы всё ещё торчали посреди вражеской базы.

— Ну ладно. Сейчас прямо? — спросил боец.

— Погоди, я переоденусь.

Я быстро облачился в форму врага. Села как влитая. Повесил полумесяц жетона на грудь. Примерил и снова снял фуражку. Потом все свои вещи затолкал в рюкзак. Вот рюкзак меня выдавать будет, не смотрится он с черной формой. Потом подумав, достал защитный чехол рюкзака, который следовала одевать от намокания и натянул поверх рюкзака. Теперь у меня была большая черная сумка, подходящая под цвет формы. Ну хоть какая-то маскировка.

— Я готов. — сказал я и повернулся к Апостолу. — Если я вдруг вырублюсь, меня тоже вытащите за территорию базы и оставьте поближе к какой-нибудь дороге.

Тот достал из подсумка какой-то предмет и сказал:

— Глаза закрой. Я обезболивающим прысну.

Я послушно закрыл глаза, услышал шипение спрея и ощутил, как немеет лицо. Потом мир пошатнулся и провалился куда-то под ноги.

Мне снова снилась она. Её красивое лицо, венок на голове, белое льняное платье с красным орнаментом. На этот раз я рассмотрел венок. Он был свит из перекрученной травы и каких-то крупных листьев, но вот примечательным его делали цветы с яркими фиолетовыми лепестками и желтой бахромой тычинок. Этот цветок назывался сон-трава. Девушка улыбнулась мне, развернулась и пошла куда-то. Всё вокруг нее было каким-то размытым и призрачным, пейзаж ускользал, трава под ногами и деревья вокруг то ли были, и тут же вроде и не существовали вовсе. Точно светило солнце, но откуда, было непонятно, так как теней я не видел. Она обернулась и поманила меня рукой. Я увидел, что обуви у нее нет, и она босыми ступнями ступает по чему-то зеленому и мягкому. Наверное, все же это была трава. Я посмотрел на свои ноги, и увидел, что тоже стою босой на чем-то зеленом.

— Пан офицер! Пан офицер! — меня затормошили за плечо и я проснулся.

Выныривая в реальность, я вдруг вспомнил, чем закончилась моя встреча с Апостолом-13. Я вообще-то рассчитывал прийти в себя без посторонних глаз, но видимо Апостол положил меня слишком близко к дороге. Обращение, которое я сейчас слышал, явно было не по уставу армии Орматии, так что, похоже, меня обнаружили вражеские солдаты и приняли за своего. Уловка удалась. Теперь главное не провалиться.

Я молча открыл глаза. Точнее попытался. И понял, что левый глаз у меня заплыл, а правый хоть и опух, но не так сильно, и я могу им видеть. Как только я подумал о своем лице, оно тут же отозвалось болью. Еще голове было непривычно холодно, и я не притрагиваясь к макушке понял: я лысый. Видимо, Апостол-13 с побоями перестарался и решил это компенсировать бритьем головы.

— Пан офицер, хто ж вас так побив? — участливо просил другой голос.

Я все же умудрился приоткрыть зрячий глаз пошире и стал поворачивать головой в попытке рассмотреть своих собеседников. Передо мной стояли два азарийских солдата, понятно было по форме. Однотонная зеленая форма. Сразу видно отсталость военных технологий. Причем солдаты были какой-то «неугрожающей» наружности: оба худые, небритые, с осунувшимися лицами и щетиной. Форма хоть и была чистой, но явно много повидала на своем веку. Я пытался припомнить, как выглядели остальные азарийские солдаты, которые мне встречались, и понял, что особо-то близко я их и не видел, что бы рассмотреть детали. Лишь однотонная зеленая форма. Вот орматская армия всегда была одета во всё новое, постоянно разрабатывался новый камуфляж. У нас на гражданке так не одевались, как одевали солдат. А тут видимо к солдатам относятся не с таким почетом и уважением. Что же, это их ошибка, ведь слаб тот народ, что не опирается на сильную армию. Нас так учат.

Как только солдаты увидели, что я пытаюсь их рассмотреть, то тут же отпрянули от меня и вытянулись по стойке. Нужно было что-то делать.

— Скажи «вольно». - вдруг посоветовал Лот.

— Вольно. — обронил я.

Солдаты расслабились, но продолжали пялиться на меня. А я рассмотрел за их спинами армейский грузовик. Но вот в каком направлении он двигался до остановки, я пока не мог разобраться, так как не понимал, где находится вражеская база, с которой меня притащил Апостол-13.

— Нужно как-то объяснить им мое состояние. — обратился я к Лоту.

— Не нужно. Намелешь чепухи, а они потом разнесут. В нагрудном кармане у тебя маленький планшет. Достань его и скажи каждому из них приложить палец к нему. — Лот явно лучше меня знал, что делать. Я потянулся к нагрудному карману. — Погоди. Протянешь им планшет и скажешь одно слово. «Видбыток». Запомни, как я это произнес. Говори хрипло. После этого сделай вид, что внимательно смотришь в планшет, а я расскажу, что делать дальше.

Я не стал спорить, а достал из кармана плоскую серую коробочку. Проблема была в том, что я не знал, что такое «планшет». Что такое «планшетка» я знал, а вот планшет нет. Но так как Лот точно сказал, где искать этот предмет, то переспрашивать смысла не было. Я протянул солдатам коробочку и сказал заветное слово. Они молча сделали шаг вперед и по очереди приложили большие пальцы к коробочке. Я стал рассматривать ее, как велел Лот.

— Слушай, я не знаю, придурок ты или нет, но тебе очень везет. Ты портсигар достал. Планшет в другом кармане. Неужели нельзя отличить планшет от портсигара? — зашипел Лот внутри. — Твое счастье, что эти идиоты слишком сильно напуганы твоей рожей и жетоном. Теперь вставай и скажи им название города — «Тамболь». Ни слова больше. И молча иди в кабину на пассажирское место. Они обязаны тебя отвезти, слова не скажут. Один в кузов полезет, другой за руль. Главное, не давай им своим грозным видом сейчас разговаривать.

— У меня лицо разбито, какой уж тут грозный вид. — пожаловался я, но Лот не ответил.

Я встал, отряхнул форму, подхватил свой рюкзак в черном чехле и направился к машине, по пути бросив солдатам «Тамболь». Глаза каждого расширились, казалось, от ужаса, они переглянулись. Потом один развел руками, как бы говоря «делать нечего», и они поплелись к машине. Тот, что разводил руками, пошел в сторону кабины, а второй полез в кузов, видя, что я тоже шагаю к кабине.

Я забрался в грузовик. Пахло табаком и соляркой. В кабине было чисто, ничего лишнего не валялось, только на ветровом стекле в зажиме была прикреплена фотография. На ней водитель грузовика стоял рядом с женщиной, которую обнимал одной рукой, а на другой руке у него сидела девочка. И фотография была бы милой, если бы не черная полоска, приклеенная к нижнему правому уголку фотографии. Я отвернулся.

Машина тронулась, и я откинулся на спинку сиденья. Грузовик разворачивался. Значит эти солдаты ехали на ту базу, откуда я выкрал форму фельдъегеря и его самого. И не доехали. Меня слегка расстроил тот факт, что солдаты были с другой базы, потому что получалось, что моя маскировка с разбитой физиономией и последующие страдания из-за этого не пригодились.

— Можешь расслабиться. Водитель слова не спросит. А ехать очень далеко. — услышал я слова Лота. — Сделай вид, что спишь.

Я последовал его совету. Движок размеренно урчал. Машина несильно раскачивалась на кочках. И если бы я только что не очнулся, провалявшись без сознания какое-то время, то наверное бы уснул. Лицо болело, голова была свинцовая, и это весьма мешало расслабленности. Но я сложил мудру Ветра пытаясь обрести спокойствие. Так и ехали какое-то время.

— Ты мне кое-что обещал. — сказал я Лоту. — Забыл?

— Нет, не забыл. Но я думал рассказать тебе это без свидетелей.

— Какие могут быть свидетели нашего разговора, ты как себе это представляешь? — усмехнулся я.

— Свидетелей разговора не будет, зато водитель может увидеть твою реакцию.

— Что-то ты темнишь, Лот. — засомневался я в его искренности. — Выкладывай всё, что собирался.

Да что он может мне сказать такого, что я не смогу скрыть свою реакцию от окружающих. И вообще, на что там реагировать-то?

— Ну я предупреждал. Ты хотел знать, откуда я так много знаю. Так вот, я не из глубинной разведки. Я вообще не из армии Орматии.

— Ты гражданский что ли? И что тут такого? — не понял я.

— Я вообще не из Орматии. Я азариейц. — ответил он и замолчал.

— Что-о-о-о? — опешил я.

Первым моим порывом было желание вскочить, спина напряглась, руки дернулись к панели. Но я вовремя вспомнил, что трясусь в кабине грузовика и если вскочу, то ударюсь головой о крышу. А для моей уже два раза за последнее время пострадавшей головы это уже было лишним. Поэтому я заставил себя остаться все в той же позе, откинувшись на спинку сидения с прикрытыми глазами.

То, что сейчас ляпнул Лот, просто не могло быть. Откуда вообще азариец мог взяться в Орматии, да еще в нашей армии. И уж тем более, как могло так получиться, что его сознание было предназначено для переброски внутрь вражеской территории для организации партизанской войны в качестве второго фронта.

— Я офицер армии Азарии, попал в плен почти год назад. — продолжил Лот словно отвечая на мой немой вопрос. — Поэтому я знаю столько об армии Азарии.

И тут до меня дошло. Ну конечно же, как я сразу не догадался! Кто еще проведет меня лучше через вражеские территории, чем враг? Кто лучше организует сопротивление, чем тот, кто перешел на нашу сторону? Это было логично до умопомрачения. Как там Титов говорил: «Сепаратисты состоят из бывших военных и гражданских». Сепаратисты! Доктрина нашей силы и убежденности в правоте основана на том, что угнетенные жители Азарии в большинстве своем недовольны местными и западными властями, что они мечтают о присоединении к нам территориями. Теперь план командования становится ясен: переманить на свою сторону бывшего азарийского военного и убедить его в важности поглощения территорий Азарии. И его «абсолютная лояльность», как выразился Титов, будет обеспечена, потому что они сами этого хотят.

— А почему раньше не сказал? — спросил я уже спокойнее.

— Не было необходимости.

Вот значит как. Необходимости у него не было. А то, что моя вторая личность неожиданно оказалось для меня врагом, его совсем не смущает. Это он спокойно перешел на сторону Орматии и живет с этим. А я-то не в курсе, что такие перебежчики воюют на нашей стороне. Не ожидал встретить врага внутри себя.

Я хотел что-то еще спросить, но почувствовал, как грузовик сбросил скорость и услышал, как водитель переключил передачу. Приоткрыв один видящий глаз, я рассмотрел причину замедления: мы приближались к блок-посту. Водитель молчал, я тоже не говорил ни слова. От будки у обочины отделилась фигура в зеленой однотонной форме и небрежно махнула нам полосатой палкой, приказывая остановиться. Я выпрямился на сидении, готовясь к встрече с новыми обстоятельствами своей миссии. Но именно это движение и изменило ситуацию в корне: увидев меня в лобовом стекле автомобиля, постовой аж вытянул шею, рассматривая внимательно, а когда до него дошло, что он видит черную форму, то страж дороги активно начал махать своей палкой, словно умоляя поскорее проехать. Видимо, во всех странах дорожные патрули были одинаковы. Водитель снова переключил передачу и начал набирать скорость. Посидев еще какое-то время в напряжении и вглядываясь зеркало заднего вида, я всё же успокоился. Форма сработала уже два раза.

— Эр, я хочу тебя спросить кое о чем. — вдруг начал Лот.

Я подумал, что сейчас будет продолжение разговора о его азарийском происхождении и о целях нашей миссии.

— Валяй. — бросил я.

— А зачем ты периодически пальцы сгибаешь каким-то странным образом?

Я даже немного растерялся. Это было совсем не то, что я ожидал услышать.

— Ну… Это мудры. — ответил я.

— Что такое мудры?

— Это фигуры из пальцев и кистей. — ну элементарно же, объясняю как ребенку.

— А зачем?

— Эм… Ну… Вообще, это для концентрации и перенаправления внутренней энергии. Позволяет лечить, успокаивать, бодрить и тому подобное.

— Это военная тематика? — вдруг задал Лот неожиданный вопрос.

Я задумался. Честно говоря, на гражданке, покуда мне приходилось вертеться среди населения, я такого не видел ни разу. В нашей части тоже не замечал, что бы кто-то из солдат этим пользовался. На «уроках патриотизма» я встречал пару раз других людей, офицеров.

— Это узкое знание для специалистов. — наконец придумал я, чем возвысить это неизвестное ему умение. — Через человека, через его тело, течет энергия от земли — от его родины, к небу — к месту его предназначения. Эта сила питает нас, поддерживает. И если ей правильно распорядится, то сила твоей родины, сила твоей страны, твой патриотизм будет не только протекать, но и направляться в нужное русло силой воли.

Я конечно не мог так складно и так долго объяснять, как тренер, но вкратце верно изложил суть этого учения.

— Что, прости? Энергия страны? — переспросил Лот. — Энергия земли это, по-вашему, и есть сила патриотизма?

— Ну да, это так. — удивился я его реакции. — А что тут такого?

— Ну хотя бы то, что ты сейчас не в своей стране, не на своей земле. Как там с силой патриотизма? Не иссякла? — я услышал в своей голове нотки его иронии.

— Зря стараешься. — усмехнулся я. — Я тебе скажу, что даже Варгон был когда-то на территории Орматии. Так что тут ты меня не подловишь.

— Ни в коем случае, я и не собирался этого делать. Я просто спросил про эти, как ты сказал, мудры, а услышал про энергию родины.

— Силу родины. — поправил я его.

— Ну силу, так даже лучше. А скажи мне, дорогой мой напарник, — ирония в его голосе усиливалась. — В чем же сила твоей родины?

— В людях, в размерах и в армии. — без промедления ответил я.

— Как-то обтекаемо. Можешь поподробнее?

Я поерзал, поудобнее устраиваясь на сиденье. Машина размеренно покачивалась, мотор урчал, мы ехали. Можно было и поболтать, что бы скоротать время. Ведь пока всё складывалось удачно, так как и обещал Лот. Ну что же, в качестве поощрения можно и удовлетворить его любопытство.

— Люди Орматии сильны своим духом. — и тут мне почему-то не к месту вспомнилась та тётка с узкими злыми глазками и свекольными щеками, что когда-то на автобусной остановке обозвала меня «контуженным водярой». Но я отогнал этот образ и попытался вспомнить детский дом, наше детское единство, веру в возвращение родителей. Вспомнились побои и насмешки. Тогда я начала вспоминать Титова — вот кто может быть образцом мужественности. На ум пришла картинка с ежиком из окурков в пепельнице как сконцентрированное выражение его нервозности. — Духом сильны. Мы отличаемся своим умением терпеть невзгоды и страдания. Многие войны закалили наш орматский дух. И наше единство перед невзгодами и создает силу страны, силу родины.

— Извини, конечно, что перебиваю, но я не впечатлён. А зачем вам терпеть невзгоды, если их можно избежать, изменить, исправить? Зачем закаляться в войнах, если можно использовать дипломатию? На счет единства я тоже не совсем уверен. Я видел еще своими глазами, разницу между вашими людьми: кто-то на телеге едет, а кто-то на новеньком электрокаре. Единство, это когда все на телегах, или все на электрокарах, ну или на электротелеге, как нечто среднее. Но с учетом того, что в Орматии электрокары так и не научились выпускать, то значит вы все должны ездить на телегах и быть едины. — высказался Лот. — А как с размерами? В чем сила?

— У нас большая страна. Самая большая в мире. Да и тебе ли знать, что у нас умеют делать, а что нет. — ответил я.

Я предположил, что Лот ввиду своего происхождения просто не понимает менталитет, настроения и историю нашей страны и народа, вот и спорит.

— Размер имеет значение? И это весь аргумент? — изобразил тот удивление. — Он сродни аргументу про единство. Огромная страна, да. Раньше еще больше была, кстати. А вот жизнь-то на ней везде одинакова? У тебя в восточной части есть друзья, знакомые? Ты хоть знаешь, как там живут? А в столице есть? Знаешь, как живут в столице. Да у вас общество построено на принципе «одним права, другим обязанности». И территория так же развивается — здесь пусто, там густо.

— Я смотрю, ты не только Азарию хорошо знаешь, но и в жизни Орматии успел лучше всех разобраться. — огрызнулся я.

— Нет, ну что ты. Не лучше всех, ни в коем случае. Просто я за этот год понял, что вы сидите каждый в своем городе, доме, огороде, и что в соседнем селе делается, вам до лампочки. Вам достаточно того, что говорят политруки, громкоговорители и газеты. У вас такой вид единства, когда каждый сам за себя, когда у каждого хата с краю. — Лот был спокоен. Помолчав, он добавил: — Меня после взятия в плен возили по разным военным частям и показывали как попугая в клетке. Мол, вот наш враг, он захвачен, мы его судили и скоро расстреляем. Посмотрите, какой он жалкий. Я был экспонатом, примером вашего героизма и военной удачи. Только в одной части были генералы в золотых мундирах, а в других лейтенанты в штопанных фуфайках. Пока все смотрели на меня, я изучал их.

— Ну генерал всегда выше по довольствию, ничего удивительного. — отмел я его аргумент.

То же мне сравнение, нашел кого сопоставлять. Для того и придумывали звания, что бы люди отличались.

— А ты про армию еще не рассказал. — напомнил Лот.

Мне что-то уже расхотелось, но делать было нечего, раз ввязался в спор. Не хватало мне выскакивать поджав хвост из разговоров с подсаженной второй личностью.

— У нас одна из лучших армий в мире. Ты ведь знаешь пословицу «Боятся — значит уважают»? Это лучше всего описывает силу страны и уважение к этой силе.

— Ох ты ж… — воскликнул Лот. — Круто! Страх есть уважение! Никогда бы не подумал. Я всегда думал, что уважение является положительной эмоцией, близкой к почтению перед заслугами, опытом, умом, гуманизмом. Но не как почтение к страху. Это как же надо вывернуть мозги, что бы считать страх достижением?

— Слушай, ты всё переворачиваешь и искажаешь. — я был возмущен тем, как Лот жонглируя словами меняет смысл сказанного мной. — Нас боятся враги. Боятся стать нашими жертвами. Боятся, что мы их раздавим в любой момент. Это и есть уважение к силе.

— Да ты маньяк какой-то. — усмехнулся Лот. Сказано было вроде в шутку, а звучало неприятно. — А ты не думал о том, что те страны, с которыми вы воюете, могли бы быть вашими союзниками? Если бы у вас была сильная экономика, реальная свобода слова, гарантированное право, настоящая наука, медицина, образование. И тогда бы возникло уважение и притяжение, понимание и дипломатия, торговля и процветание. Вместо ваших, так сказать, освободительных походов. Ведь вы так их называете?

— У нас всё это есть! И я что-то не пойму, если ты такого плохого мнения о Орматии, зачем вообще тогда перешел на нашу сторону?

— А кто тебе сказал, что я перешел? — спросил Лот тихо, и у меня внутри всё похолодело от его столь же холодного тона. Он не шутил.

Казалось бы, миллион мыслей пролетело у меня внутри головы. Рядом с тем самым Лотом, который только что взорвал мой мозг этим нелепым вопросом. Что значит не перешёл? А зачем я тогда его тащу по территории Азарии? Зачем тогда ему дали задание по организации подполья и сопротивления в Варгоне?

Стоп. Надо успокоиться и всё вспомнить. Я слишком доверился голосу в голове, сблизился с ним и сразу доверился. Это естественно, тут себя корить не за что. Во-первых, подполковник Титов мне доверил перенос некого «бойца, командира, человека в высшей степени лояльности». Приказы не обсуждаются и не подвергаются сомнению. Так что я не мог сомневаться, что несу что-то иное, чем описал мне Титов. Во-вторых, голос Мэла в голове, единственный, который я слышал до Лота, был моим родным. И я привык, что второму голосу можно доверять и не опасаться. И в-третьих, я решил, что лучшим проводником в этой миссии будет завербованный враг, когда узнал о азарийском происхождении Лота. И, похоже, это была моя основная ошибка.

— Либо ты мне всё выкладываешь, либо я разворачиваюсь и топаю назад, в Сарданск. — сказал я Лоту.

Получилось почти твердо и веско. Только в конце голос дернулся, хотя я этого не планировал.

— И что ты там в Сарданске скажешь? — усмехнулся Лот. — Что ты отказываешься от выполнения приказа? Неплохое начало для трибунала. Чем мотивируешь? Ты же не знаешь обо мне ничего.

И Лот рассмеялся. А мне стало еще неуютней. И смех у него был какой-то неприятный. Это он меня только что маньяком называл. А сам ржет над вообще не смешной и опасной ситуацией.

— Ну хорошо, я тебе дам немного информации. — продолжил он отсмеявшись. — То, что я азариец и то, что я попал в плен, абсолютная правда. Ты вернешься в часть, меня выкачают из твоего мозга, зальют в чье-то тело. И знаешь, что я первым делом расскажу? Что это ты помог мне бежать. А когда понял, что тебя скоро убьют на территории Азарии, как всех твоих соотечественников много лет назад, испугался и прибежал назад. Ты будешь рыдать и доказывать, что это неправда. Но в любом случае тебя осудят и посадят. А может и расстреляют. А знаешь почему? Что бы другие не узнали обо мне, о твоем путешествии с врагом в голове и о тех, кто облажался, залив меня в тебя. Что бы ты не смог рассказать никому то, что мог услышать от меня. Что бы все боялись и уважали, как ты говоришь, порядки вашей армии. Бей своих, что бы чужие боялись.

— То есть, ты сбежал? — спросил я отрешенно.

Спросил, что бы что-то сказать. А сам находясь в каком-то состоянии прострации пытался осмыслить то, что сейчас сказал Лот. Его на самом деле не могли залить мне в голову просто так. Кто-то на нашей базе поспособствовал этому. Титов? Тётушка? Или те, кто стоял над ними. Кто-то отдал приказ по заливке мне сознания врага, кто-то отдал приказ всем действующим лицам со мной не разговаривать в процессе выхода на маршрут. Обычно «игра в молчанку» делается для того, что бы получатель информации не мог сопоставить услышанное от разных лиц.

Вдруг машина снова дернулась, снижая ход.

8. Предатель

Я приоткрыл глаз. Уведенное мне не понравилось сразу. Впереди на дороге стоял бронетранспортер, перегораживая путь, а по бокам от него автоматчики с оружием на изготовку. Перед броневиком прямо по дороге шел к нам человек в однотонной зеленой форме, вытянув руку ладонью вперед. Понятный жест остановки при отсутствии полосатой палки.

— Первый раз два поста подряд. — сказал водитель.

— Это не засада? — резко спросил я.

— Да вы что, какие здесь могут быть засады? — удивленно ответил водитель.

Машина сбавляя ход накатом достигла невидимого рубежа в несколько метров перед останавливающим нас человеком. Человек быстро подошел к дверце водителя, предварительно окинув меня взглядом. То, что на мне была черная форма, его нисколько не смутило.

— Здравия желаю. — услышал я хрипловатый уверенный голос. — Куда следуете?

— Тамболь. — ответил водитель и зачем-то обернувшись посмотрел на меня.

Ну да, это по моему приказу они везли меня в Тамболь.

— Путевые документы, пожалуйста. — спросил проверяющий.

Водитель достал из козырька какие-то бумаги и протянул в окно.

А я понял, что мы все говорим на орматском языке. Плохо это или нормально, было совершенно непонятно, а любая непонятная ситуация пугает. Проверяющий не представился, как обычно требовал устав армии Орматии, что тоже настораживало. Но я одернул себя, попытался не накручивать лишнюю панику так как понял, что периодически забываю, в какой реальности нахожусь, что нельзя весь предыдущий опыт применять на этой территории. Другая страна, другая армия, другие правила.

— Вы не в том направлении двигаетесь, как предписывают документы. — голос проверяющего, казалось, был бесстрастным.

— Двигаемся согласно указанию пана офицера фельдъегерской службы. — водитель снова посмотрел на меня, а я зачем-то кивнул, хоть проверяющий меня и не видел.

Проверяющий молча отошел от кабины нашего грузовика и направился к броневику. Внутри меня снова начал загораться огонек паники. И Лот, предатель и враг, молчал, хотя я был бы сейчас не против его помощи. Азариец наконец-то дошел до своего броневика, заглянул в приоткрытый боковой люк и что-то достал. Я как мог напряг зрение единственного зрячего глаза и попытался рассмотреть, что он держит в руке. А когда он выдвинул антенну из этого предмета и поднес его к голове, до меня дошло, что в его руках рация. Ну всё, сейчас он свяжется с начальством и получит приказ на мое уничтожение.

Я немного напрягся и подобрался, принимая удобную позу для прыжка из двери. Рука уже потянулась к ручке двери, и я примерился, как бы еще успеть прихватить свой рюкзак.

— Не дергайся. — спокойно сказал голос Лота в голове.

— Ага, что бы ты меня сдал окончательно? Ты же меня уже подставил, заманил к своим солдатам. — я взялся за ручку.

— Если бы я хотел тебя подставить, то уже бы это сделал. А мне просто нужно в Тамболь. Тебе нужно выжить, мне нужно в Тамболь, а без тебя я туда не доберусь. Давай договоримся? Заключим сделку, что ли?

— Я с врагами на сотрудничество не иду. — ответил я резко, но ручку не потянул.

В этой время проверяющий сунул рацию в броневик и снова направился к нам. Ну вот, момент упущен. Теперь можно только попытаться взять его в заложники. А всё мое оружие внутри рюкзака. Табельное фельдъегеря! Как я мог забыть, что у меня на поясе болтается кобура. Вот же правду говорят, что привычка это вторая натура. Как я привык шастать без форменной экипировки, так и сейчас ощущал себя в старой шкуре, совсем забыв, что напялил чужую форму.

— Не дергайся. Ты не успеешь уйти. Тебя положат автоматчики. — настойчиво произнес Лот.

— И тебя тоже, вражина! — почти выкрикнул я.

— Вот же ты болван. — голос альтера был разочарованным. — Ни один офицер, кроме военных полицейских, не имеет права арестовывать и вообще чем-то мешать фельдъегерям. Я тебе сколько про иммунитет рассказывал?

Проверяющий азариец уже достиг моей двери и жестом попросил опустить стекло окна. Я секунду поколебавшись сделал это.

— Пане офицере, я отримав дозвиления командування на передачу з вами важливой информации. Якщо это не суперечит вашему завданню, возьмите еще один пакет за призначенням. — сказал солдат и протянул мне какой-то конверт.

Я снова поколебавшись все же протянул руку и взял конверт. Обычный желтый конверт, правда опечатанный по всем швам. Из сказанного солдатом я догадался, что он куда-то что-то меня просит доставить. Оказывается, азарийский язык не такой уж и непонятный. Куда его везти, я даже не стал уточнять и вообще задаваться этим вопросом, так как не собирался исполнять это поручение.

— Прошу вибачення, можна задати вопрос? — снова обратился солдат.

И эта фраза была мне понятна. Я автоматически кивнул, а потом сообразил, что по логике разговора мне тоже придется отвечать на азарийском.

— Ваши травми не вид зустричи з диверсийною групою, яку сёгодни выявили? — и он показал овал вокруг своего лица.

Я поспешно помотал головой, опасаясь вообще что-то произносить. Если бы я кивнул утвердительно, то последовали бы дополнительные вопросы, а мне вообще никак не хотелось вступать в беседу. Хотя по правде говоря, мои травмы лица были как раз от встречи с диверсионной группой, и я был уверен, что спрашивают меня как раз про Апостола-13 и остальных. Конечно, хотелось бы узнать подробности, но рисковать не стоит.

— Прошу прощения, счастливой дороги. — козырнул мне солдат.

В последней фразе я не уловил, на каком она была сказана — орматском или азарийском, так как в предыдущий раз слово «прощения» звучало по-другому. Вот же хитрые эти враги. Не только нашу территорию хотят захватить, но и наш язык уже захватывают.

Проверяющий махнул рукой, и броневик перед нами взревев и выпустив клуб черного дыма спрыгнул с дороги в кусты. Следом за ним попрыгали и автоматчики. Наш грузовичок более смирно тронулся вперед, и вскоре мы уже снова как и раньше размеренно катились по грунтовой лесной дороге.

И только когда мы отъехали достаточно далеко, я снова откинулся на спинку сидения и снова закрыл глаза. На этот раз пронесло. Или лучше сказать, снова пронесло? Сколько мне еще будет везти? И на этот раз моя разбитая рожа не пригодилась, а даже вызвала лишние вопросы.

— Ну что, убедился, что я тебя не подставлял? — усмехнулся Лот в моей голове.

— Не совсем. Я больше склоняюсь к тому, что это я такой удачливый и профессиональный военный. — ответил я ему в тон.

— Ах да, прости, я забыл, что вы одна из лучших армий мира, что вы сплошь профессионалы и патриоты.

— Не то, что ваши солдатики в застиранной старинной форме, с небритыми рожами и с печальными глазами! — выходящий из крови адреналин требовал разрядки, и я нашел ее в возможности перепалки с внутренним голосом.

На мое удивление Лот на такой вызов ответил далеко не сразу. Я уже думал, что удачно заткнул своим сарказмом его невидимый рот, но он все же сказал после продолжительной паузы:

— А ты бы призадумался, почему орматцы идут на войну с радостью в глазах и улыбками на лицах, а азарийцы не слишком рады войне. Почему вы постоянно вбухиваете в армию, в новую форму, новое оружие столько средств, а мы довольствуемся тем, что есть. Ты вообще знаешь такое слово «гуманизм»? Все развитые страны с приличным жизненным уровнем нацелены на построение гуманного общества, а у вас так любят армию, войну, памятники вооружениям, доклады из громкоговорителей о запусках ракет, об учениях и мнимых победах на фронтах. Да у вас даже история вся состоит из так называемых маленьких победоносных войн. Все страны заняты внутренним развитием в контакте с огромным внешним миром, а Орматия занята переделкой внешнего мира вместо решения кучи своих внутренних проблем. Откуда вы постоянно берете столько солдат без предварительной подготовки но с таким желанием воевать и необъяснимым уровнем военного профессионализма?

Я подумал, что такие вопросы могут быть вредны для моего основного «я», могут просто развалить мою картину мира. И лишь на последний вопрос я знал ответ, хотя не стал ему в этом признаваться. Наша армия имеет неослабевающую подпитку человеческими ресурсами лишь за счет постоянного программирования сознания людей. Даже не программирования, а точнее сказать за счет заливки в оболочки готового проверенного сознания. Это замещение сознания никак не учитывало мнение новобранцев о войне, не знало, что такое гуманизм или пацифизм. Никто из военных медиков или ученых не терзался по поводу исчезновения личностей. Армии удобно однообразие как внешнее, так и внутреннее.

Но всё это рассказывать врагу я не собирался. Зато глубоко задумался о том, насколько много знает Лот о моей стране и как умеет анализировать информацию. Ох, не простой он военный, не просто так попал в плен.

Если так подумать, то я получил задание с дорогой в один конец. Апостол-13 с группой получил тот же билет. Если это был подстроенный побег, то с какой целью наше командование жертвует нами? Неравноценный обмен какой-то получается — помочь бежать пленнику, да еще и в придачу несколько жизней отправить вслед за ним. И кто ему помог? Я уж спрашивал себя об этом, и мог назвать только двух человек — Титова и Тётушку. И вот что важно: Тётушка не могла не знать, с кого она считывает сознание перед заливкой мне. Ну по крайней мере донора сознания она точно видела. Либо её ввели в заблуждение, либо она соучастница побега. А Титов внушил мне, что отправляет некого будущего командира подпольщиков в моей голове, группу прикрытия с Апостолом-13 во главе и еще одну группу с оборудованием. То есть я был уверен, что у меня это сознание на финише выкачают.

И вся картинка складывалась благополучно, пока не оказалось, что мне закачали совсем не бойца нашей орматской армии.

— Эй, враг государства. — позвал я внутри себя. — Зачем тебе в Тамболь?

— С какой целью интересуешься? — тут же переспросил Лот.

— Да я тут всё пытаюсь понять, как ты сбежал, и для чего. Как вообще можно сбежать из плена одним сознанием, бросив свое тело? На что ты вообще надеялся? У тебя ведь только вариант остаться у меня в голове. Или в Тамболе есть что-то такое, о чем я не знаю?

— Ты в Тамболе вообще ни о чем не знаешь. — усмехнулся Лот. Казалось, он не страдает от наших вражеских взаимоотношений, уж слишком как-то легко он со мной говорил. — Ну если меня в тебя как-то внедрили, записали, подсадили, то должен быть и обратный способ вынуть, изъять.

— Кто тебе это сказал?

Лот не ответил.

— Ты мне при первом знакомстве сказал, что знал, что твое сознание трансплантируют. Ты знал, что тебя запишут переносчику. И кто-то тебе сказал, что в пункте доставке груз, то есть тебя, выгрузят куда-то. — не унимался я. — Кто тебе это рассказал?

Альтер молчал. Но и его молчание было достаточно красноречивым: его побег кем-то подстроен, и он знает кем. Что же, это была бы очень ценная информация перед возвращением на родину. Ибо я первым же делом вернулся бы или в Сарданск к Тётушке, или на базу к Титову, а сейчас я не могу доверять никому из них. Еще был вариант вернуться и сразу обратиться в контрразведку, но я что-то побаивался этого. Особенно в свете угроз моего «груза».

— Новое соглашение. — вдруг сказал Лот. — Если мы доезжаем до нужной мне точки, я раскрываю тебе подробности того, как я сбежал. И для чего.

— Ага, и чем мы дальше забираемся вглубь Азарии, тем бесполезнее мне вся эта информация, так как выбраться я уже не смогу. — усмехнулся я.

— Ну тут я могу тебе только обещать, что если мы найдем то, что мне нужно, то я помогу тебе выбраться в Орматию. Поверь, у меня есть такие возможности.

— О, да ты прямо заинтриговал меня!

— Тамболь. Нас туда довезут прямо на этом грузовике. Тебе всего-то надо попритворяться фельдъегерем. Там я тебе расскажу как и для чего я сбежал. Да, кстати, там же в Тамболе ты сможешь на этой же машине вернуться к границе. Правда со мной в голове. — Лот не сдавался.

Я подумал, взвесил все за и против, и улегся поудобнее, поерзав спиной по спине сиденья. А потом надвинул фуражку на глаза. Голова всё же болела от побоев, я в который раз вспомнил старательность Апостола. Но равномерное раскачивание машины как-то успокоило, а недавний выброс адреналина обернулся сонливостью, с которой я решил не бороться.

— Поехали. — сказал я ему и провалился в сон.

На этот раз она была в форме. Однотонной зеленой форме без каких-либо орнаментов. Ну да, на форме не бывает узоров. Если не считать пикселей. Иногда пиксели складываются в затейливый узор, который, пожалуй, может узреть только человек, видящий красоту геометрии на обоях в палате после волшебных таблеток и уколов. Но у азарийцев нет пикселей. Или у нас? Почему-то я ощущаю, что она своя. Я посмотрел снова себе под ноги, и на это раз я был в берцах и однотонных зеленых штанах. Однотонных! Это мое подсознание уже ощущает себя предателем и готовит меня к примерке вражеской формы? Я вроде перед тем как уснуть договорился с врагом о том, что помогу ему. И вот результат.

Она трогает меня за плечо, я даже ощущаю это. Она встряхнула меня и внимательно посмотрела в глаза. Словно призывая сосредоточится и не отвлекаться на зеленые штаны. Будь они неладны. Потом она снова пошла вперед, как тогда в венке из сон-травы босиком по поляне. Но в этот раз всё так же и совсем по другом. Те же плавные движения ее тела, тот же шаг, тот же взгляд с полуоборота. Только на этот раз она в форме, сосредоточена, волосы заплетены в тугую косу. Красивая! Даже в этой нелепой старинной форме.

Где мы? Мы идем по какому-то коридору со светлыми стенам, минуя повороты, двери. Вокруг никого, ни на встречу, ни в боковых ответвлениях. Я пытаюсь иногда прочитать что-то на дверях, какие-то надписи. Но не понимаю, потому что они на азарийском, слова какие-то непонятные, часть слов размыта. Пару раз на стенах появляются плакаты. Нет, не как у нас с агитациями, бойкими фразами и призывами к войне. Ту какие-то инструкции по действию солдат и гражданских в какой-то непонятной ситуации. Один раз мы проходили мимо окна. И в окно я увидел выжженный лес. Странно как-то, но это точно был лес после пожара, только стелющегося по земле дыма и чадящих пеньков не хватало для полноты картины. Почему мы идем молча? Я попытался что-то сказать и понял, что не могу. Словно в немом кино. Стоп! Каком еще кино? Что это вообще такое? Где-то я, кажется, в книжках что-то об этом встречал, но точно не помню.

Вдруг она останавливается и оборачивается ко мне. Серо-голубые глаза, большие, добрые и внимательные. Словно два озера, в водах которых я сейчас вижу свое отражение. Кстати, с разбитым лицом и лысым черепом. Это я успеваю рассмотреть до того, как её бровки нахмурились, и мне пришлось вынырнуть из её глаз. Оказывается, мы стоим у какой-то большой серой двери. Дверь раза в три меня выше, и с огромным штурвалом на уровне моей грузи. Зачем на дверь приделали штурвал от корабля?

— Пан офицер! Пан офицер! — вдруг сказал она у меня за спиной голосом водителя.

Я открыл глаза. Один достаточно широко, второй не так, но тоже слегка поддался. Видимо опухоль спадает. Я посмотрел на водителя. В кабине было какой-то сумрак, машина стояла, а водитель показывал пальцем в лобовое стекло перед собой.

— Пан офицер, проснитесь! — повторил водитель.

— Что случилось? — прокряхтел я, и спохватился, что сказал это на чистом орматском, без всяких азарийских «шо».

— Военная полиция. — ответил азариец.

Лот

1. Хранитель

— Олег Тимофеевич, ну вы сами-то осознаете о чем просите? — в своей обычной визгливой манере начал генерал Музычко, для пущей убедительности привстав и нависнув над столом.

Как только минуту назад я закончил доклад, по периметру огромного овального стола для совещаний, за которым мы все сидели, прокатился сначала шепот, потом более громкие реплики, а затем уже и волна непонятного возмущения. И мне казалось, что это волна расходилась из одной точки, как раз оттуда, где сейчас возвышался невысокий, пухлый, розовощекий и в то же время нахохлившийся, внешней грозный генерал. То ли его вид, то ли фамилия, что-то в этом генерале было такое, что я никогда не мог ассоциировать с грозностью. Скорее он ассоциировался у меня с пончиком, сдобной булочкой, чем с грозным воякой. Но Музычко был начальником службы внутренней безопасности штаба. И пересидел, подсидел и убрал со своей дороги слишком многих, так что не стоило его недооценивать.

— Вы, товарищ Луценко, замахнулись, так сказать, на работу не по своей специальности. Вы кто у нас? — продолжал генерал, тыча в меня пальцем и прищуриваясь. — Вы у нас хранитель картотеки. Вот и занимайтесь по своему профилю, сортируйте карточки, баночки, пробирочки, отчетики делайте. А обозначенную вами проблему передайте по инстанции компетентным сотрудникам.

— Ну прежде всего капитан Луценко боевой офицер, не стоит забывать об этом. — неожиданно вступился за меня полковник Куценко. — И я так полагаю, что если он настолько точно описал суть проблемы, то ему и карты в руки.

Куценко отвечал за разведку, и, по-моему, ему наоборот стоило бы перехватить мое предложение в свое ведомство. А он с легкостью отказался от «орденоносной» задачи в мою пользу. Значит или не верит мне, или не верит в успех. Он-то за это время над разгадкой пополнения орматской армии бился не раз, но вот предложения, подобных моим, не выдвигал. Ну или ему просто симпатичная моя фамилия, созвучная с его.

— Мы тут не в преферанс расписываем. — взвился Музычко. — Карты оставьте на потом. Тут проблема посерьезнее. Всё, что удалось выяснить разведке, это то, что Орматия постоянно пополняет свою армию, минуя лагеря подготовки, но без потери качества войск. Но при таком количестве необученного сброда, если уж называть вещи своими именами, мы должны были бы наблюдать разброд, шатание и непрофессионализм. А этого нет! Почему захваченные пленные ничего не могут нам рассказать?

— Я отмечал это в докладе: у них речевой блок. — устало повторил я.

— Спасибо, товарищ Луценко, но это был риторический вопрос, я внимательно вас слушал. Так вот, у них речевой блок. И предположительно, я отмечу, — он поднял палец вверх, — предположительно, следы от уколов в вену. У каждого. Я все же полагаю, что это есть медикаментозное вмешательство. А ваша теория, что это прокол для забора венозного анализа, ничем не подкреплена. Кроме одного! Того, что вы являетесь хранителем картотеки ДНК и постоянно работаете с кровью. Вот вам и причудилось, что тут тоже брали кровь.

В иных обстоятельствах я бы счел подобный тон и заявления чем-то вроде оскорблений и унижением моего профессионализма. Но в этом зале, за этим столом нельзя было давать волю эмоциям. Холодный расчет, ответы без лишней спешки, демонстрация профессиональной усталости от общения с идиотами.

— Мы не обнаружили следов каких-то медицинских препаратов, да и вообще каких-то следов чего-либо в крови пленных. Они химически чисты. — снова вступился Куценко. Под словом «мы» он, конечно, имел ввиду именно разведку, тем самым ненавязчиво тыкая всем своей персональной заслугой. Именно разведка обнаружила следы уколов на предплечье каждого плененного орматца. Именно разведка принесла первые доклады об уклонении пленных от вопросов про тренировочные базы и обучение, а так же про отказ называть свое настоящее имя вместо позывного. — Поэтому у товарища Луценко вполне обосновано возникло предположение, что прокол в вене использовался не для вливания внутрь, а для забора крови. И как научный работник, как хранитель картотеки в меру своего профессионализма он не менее обосновано делает предположения, что факты проколов и пополнения армии Орматии могут быть взаимосвязаны.

— Да у них просто берут кровь на анализ, как делаем это мы у всех жителей Азарии! — напирал Музычко на очевидное.

Я, кстати, этого и боялся, что мое предположение разобьется вот о такую буквальщину.

— Слишком свежие следы. Слишком подозрительный избирательный речевой блок, касающийся только обучения и имени. Ну давайте предположим, что у всех новобранцев берут кровь для аналогичной картотеки ДНК, какая есть у нас. Что бы в случае гибели, например, опознать тело бойца. Но! Орматцы не забирают тела! Это раз. — Куценко наращивал громкость голоса, а Музычко начал приседать обратно на стул — титаны сошлись в битве. — Никаких переговоров об идентификации и выдаче пленных не ведется. Это два. Информационная изоляция Орматии настолько плотная, что мы не можем получить хоть какой-то понятной картины об их внутренней жизни. Информация очень ограниченная, обрывочная. Лагерей подготовки нет, люди не выезжают в другие государства на обучение, мобилизация по кругу как у нас не ведется. Это три. И товарищ Луценко правильно ставит под сомнения уж слишком простой ответ на все наши вопросы, мол, это просто анализы, это просто позывные, это просто речевой блок. Слишком всё просто! Наши ученые занимаются же расшифровкой ДНК! А что мешает Орматии делать то же самое, да еще и добиться ещё больших успехов. Никогда недооценивайте противника. Может они корректируют ДНК своих солдат каким-то непонятным для нас образом так, что те становятся готовыми бойцами? Может в ДНК скрыт какой-то способ обучения человека?

— Ну это вы уже фантазируете. — неуверенно возразил Музычко. — Но это не повод посылать хранителя картотеки, научного работника на передовую, что бы выяснить все эти вопросы. Это скорее задача разведки…

— Да нет у меня в разведке таких умов, кто разбирается во всей этой научной хер… кухне. — перебил его главный разведчик. — И я так понял, что капитан у нас не просто на передовую собрался, а мечтает попасть в плен?

— Не мечтаю, а придется. — возразил я.

— А что там делают с пленными? — прищурился Куценко.

— Я не знаю. Но это единственный вариант внедрения в лоб, так сказать. — ответил я.

— Да их там расстреливают! — взвизгнул Музычко.

— Нам это доподлинно не известно. — ответил я угрюмо.

Предлагая свою, так сказать, операцию по внедрению в армию Орматии в качестве пленного, я на самом деле рисковал жизнью. Но другого варианта у меня не было. Я не всё рассказал в своем докладе высшим чинам за этим столом. Например, о том, что обнаружились совпадения в протоколах допросов двух пленных, словно это был один человек. А их позывные различались только цифрой. Об этом знала и разведка, хотя Куценко сейчас смолчал, как и я. Только вот разведка не знала, что помимо совпадений в словах орматцев, еще обнаружились сходства в цепочках ДНК этих двух людей. И это был не то что бы звоночек, а прямо колокол в моей голове.

— Очень интересно вас всех послушать, но давайте приходить к какому-то единому мнению. — услышал я усталый голос главнокомандующего. Наверное, он тоже уставал от общения с идиотами, что не забыл отразить в своих интонациях. Этакая профессиональная этика по отношению к коллегам, когда вышестоящее начальство всегда устает от подчиненных. — Предлагаю поддержать предложение хранителя Луценко при условии подготовки им ответственного на время своего отсутствия.

В принципе, это и был вердикт. Дальше можно было уже не спорить, не выдвигать собственные предложения, не обсуждать технические тонкости. Если главнокомандующий резюмировал, то вся остальная работа ведется за пределами кабинета.

Весь путь до лаборатории я придумывал, как начать разговор с Асей, а потом не получить от нее по шее за свою безумную идею. Но мои терзания разрешились сами собой, когда из главной двери нашего корпуса, носящего гордое имя «Картотека ДНК», вылетела сама Аська с выпученным глазами и кинулась на меня, на ходу поднимая свои кулачки в намерении стукнуть меня в грудь. Она всегда так делала, когда злилась. А раз она злилась, значит уже всё знала. Оперативно же работает канцелярия: мне только поставили условие подготовки заменяющего, а канцелярия уже подобрала, назначила и оповестила его. Её.

— Это что за новости? Почему меня назначают ответственной на время твоей командировки? Ты куда собрался? — начала она. Я угадал правильно — кого еще назначить вместо меня, кроме как Асю. — Какая еще командировка? Ты свое отслужил, тебя не имеют права призвать на фронт! Куда ты собрался?

Тараторя всё это, она уже успела ко мне подскочить и начать несильно колотить меня в грудь. Это всё уже было отработано начиная с детства, когда она мелкая стучала мне в грудь точно так же за мои рисковые проделки, потому что боялась за меня. Когда стучала мне в грудь, требуя не отпускать её с родителями, или хотя бы найти потом. Когда лупила перед первой отправкой на фронт. Когда лупила после возвращения живым.

Жизнь удивительная штука, и порой закручивает спирали судеб похлеще, чем спиральки ДНК. Люди могут расставаться, встречаться, терять и находить друг друга в самые неожиданные и подходящие моменты. Как у нас с Аськой и получилось. Аськой звал её только я, а полное её имя было Агнесса. Когда-то мы росли в одном дворе, наши родители дружили и, как водится, подружились и дети. Она была немного младше, поэтому мне досталась неофициальная роль её опекуна в дворовой компании. И как-то незаметно и постепенно детская дружба превратилась в привязанность. А когда наш возраст подошел к тому романтическому периоду, когда могло случиться что-то большее, чем дружба, нас разлучили обстоятельства. Её родители срочно переехали в другой город, конечно забрав дочь с собой. Я не мог её удержать, как бы она не просила, а потом не смог найти. Зато она нашла меня сама.

— Надо. — сказал я и сграбастал ее, прижимая к себе.

Она еще немного потрепыхалась, а потом начала всхлипывать.

— Ну кто тебя тянет туда, а?

— Я должен разгадать одну загадку. — ответил я, вздохнув.

— Какую еще загадку? — подняла она удивленные глаза.

Я высвободил ее и легонько подтолкнул к массивной двери с настоящей кремальерой на уровне груди. Эта дверь, которая в рабочее время была открыта, а в нерабочее надежно задраивалась, была моей задумкой и гордостью, потому что помимо основной запирающей и оборонительной функции несла еще эстетический смысл, как бы говоря, что все секреты нашей азарийской крови были под надежным замком.

Аська недовольно оглядываясь пошла вперед, не делая попыток выпытывать что-либо у меня, так как знала, что даже у стен есть уши. Но только мы переступили порог моего кабинета, и я закрыл дверь, как она снова развернулась, готовясь напасть с кулаками.

— Стоп, стоп, стоп! — выставил я ладони вперед. — Не надо меня бить. Я не мог тебе все рассказать заранее, так как ты была бы против моей идеи.

— Я и сейчас против. — Аська хмуро смотрела на меня, но руки опустила, уперев их в бока. — А что за идея? Выкладывай!

— Помнишь, мы проводили анализ ДНК пленных орматцев и обнаружили схожесть неких цепочек. Ты тогда предположила, что они какие-то родственники. — начал я.

— Ну? — буркнула она.

— Баранки гну. А я увидел другое сходство, косвенное подтверждение которого нашел в протоколах их допросов. Они описывали некие обстоятельства своего прошлого, которые совпадали в некоторых мелочах. И у меня возникло такое ощущение, что я читал показания одного и того же человека, только в разном возрасте. Ну типа сначала один молодой все описывал с одной точки зрения, а потом он постарел и стал делать акцент на иные детали в рассказе. Но в целом, это был один человек. А не родственники. И что важно, у них была одинаковая военная специальность. А еще позывной, который они называли вместо имени, отличался только цифрой.

— А почему мне сразу не сказал? — Аська оглядела кабинет, наверняка в поисках чего-то увесистого, что бы кинуть в меня. Все же выражение любви у нее было своеобразным. — Мне не очень нравится узнавать подробности после распоряжений из штаба.

— Ну ты вся такая занятая, у тебя обычно нет времени мои конспирологические теории слушать! Забыла? — укорил я ее. Она показала мне кулак. — В общем, я должен попасть на ту сторону.

— Чего-о-о-о? — ее огромные серо-голубые глаза полезли из орбит.

— Того. Я не могу в условиях отсутствия информации сделать какие-то окончательные выводы, но уверен, что через ДНК эти люди получают какую-то программу. И еще более уверен, что это связано с поставками готовых к войне орматских солдат.

— Олег, ты теперь ученый! Тебе нельзя опять туда. Всё, забудь про войну, ты свой долг отдал. — она как-то резко сменила тон, и сразу показалась мне какой-то уставшей, осунувшейся. — Ну есть же разведка, есть какие-нибудь шпионы. Есть? Ты-то почему сам туда лезешь? Я не хочу снова потерять тебя.

Я почему-то подумал, что ученым меня сделала именно она. И вообще, всей своей сегодняшней жизнью, всеми своими достижениями я обязан ей. С моей стороны нечестно будет сейчас её бросить и уйти на фронт. Но остановиться и не узнать то, что я хочу узнать больше всего, я не могу. Потому что решил, что от этого знания будет зависеть, когда закончится война.

Причиной переезда их семьи, и как следствия — нашего расставания за миг до первого свидания, первого поцелуя и первой юношеской любви, — была профессия её отца. Он в тогда стал хранителем картотеки ДНК жителей Азарии. И им пришлось переехать на новое место его работы. Все его связи были разорваны, место пребывания засекречено, контакты с внешним миром ограничены. Как и для всей его семьи. А для нас они просто исчезли в один момент. Я искал её как только мог, но после многих неудачных попыток что-то узнать был сильно разочарован и обижен «её поступком». Мне казалось, что это именно она сбежала от меня, а юношеский максимализм раскрутил во мне это разочарование почти до ненависти. Я срочно нашел себе «первую» любовь, потом другую, потом не помню уже какую по счету. В двадцать даже неожиданно для всех женился и привел жену домой. Родители только вздохнули, когда я сказал, что мы будем жить у них, но ни слова не сказали. А потом война достала и наш городок. И уничтожила всё, что у меня было: мой дом, мой двор, моих родителей, жену. Они погибли под завалами нашего дома, пока я был в институте. Институт тоже разбомбили, правда мне повезло попасть в бомбоубежище. А вот мои не успели спуститься в подвал.

Я никому не говорил, и даже себе старался не признаваться в этом, но о потере той жены я тогда не грустил. Я думал только о маме с папой. Это наверное бесчеловечно, ведь все погибшие формально были моей семьей, все заслуживали одинаковой скорби. Но вот первую жену я почему-то не вспоминал. А родителей забыть не мог. Как я закончил институт — даже не помню и не понимаю. Алкоголь на тот момент стал моим выходом и главным врагом одновременно. Сколько раз меня грозились отчислить, сколько я суток провел в полиции, сколько раз попадал в больницы. Сегодня даже вспоминать стыдно.

Но в один миг я очнулся от легкого тычка, открыл глаза и обнаружил, что сижу на лавке в сквере, а передо мной на корточках сидит красивая девушка, трясет меня за плечи и стучит кулачком в грудь. Она что-то еще говорила, но я был настолько увлечен её образом, что не слышал слов. Она словно светилась. Позже, сказать по правде, я сообразил почему это видение мне показалось столь впечатляющим и возвышенным: я пьяненький был настолько очарован мимолетной красотой заката, что уселся на лавочку посмотреть на заходящее солнце и подставил ему свое лицо, закрыв глаза, а когда она начала меня трясти, солнце оказалось аккурат за ее головой, создавая ангельское свечение. В общем, это была Аська.

— Аська! — выдохнул я перегаром ей прямо в лицо и широко улыбнулся.

Я не знаю, национальная это особенность или исторически сложившаяся традиция, но азарийские женщины перед лицом таких вот проблем, какую я представлял на тот момент, никогда не пасовали. Наверное, это было связано с тем, что за годы войны мужское население сильно поредело, поэтому если кому-то нужен был мужик, то его брали таким, какой есть, а уже затем переделывали под себя. Так поступила и Аська: прямо с той самой знаковой лавки я был изъят, перемещен в стационар похожего на медицинское учреждения, вытрезвлен, отмыт, прокапан какими-то препаратами. А я не сопротивлялся. И все мои обиды и ненастоящая ненависть были забыты. Я даже чувствовал себя виноватым за то, что женился на другой, хотя мы это даже не обсуждали. Поэтому молча, как послушный теленок, шел за ней и выполнял все её указания. Через неделю я не узнал сам себя, и наконец-то мы нормально поговорили. Оказалось, что после снятия ограничений на передвижение и контакты с внешним миром, она первым делом поехала в наш город, что бы разыскать меня. А нашла полупьяного и полуразложившегося морально бомжа.

Но счастье от встречи и познания новых друг друга было прервано одним неизбежным обстоятельством. Меня призвали в армию. Ася плакала, стучала меня в грудь, требовала вернуться как можно скорее. Она тогда сказала ту же фразу:

— Я не хочу снова потерять тебя.

Вот и сейчас на меня смотрели те же серо-голубые бездонные глаза, как и в день призыва. Внутри щемило. Наверное, еще сильнее, чем тогда. Мы уже приросли друг к другу, стали одним целым. По сути, я до сих пор был ей обязан за то, что она не дала мне опуститься на то дно, к которому я сам добровольно стремился. Но пока идет война, у нас с ней и у всех остальных нет будущего. Поэтому у меня было еще одно обязательство перед ней и всеми: войну нужно было остановить.

До службы я успел поработать сначала лаборантом в больнице, так как по образованию был биохимиком. На службу меня призвали боевым медиком. А после службы Ася подсуетилась и устроила меня в свою же лабораторию, где я смог дослужиться до высшего чина — Хранитель картотеки ДНК. Занимались мы сбором и анализом генетического материала всех жителей Азарии. Но помимо этого, велась работа по анализу ДНК противника. Во-первых, для статистики потерь, которые мы фиксировали сами ввиду того, что противник не забирал тела своих солдат. Во-вторых, для фиксации военных преступлений, когда такое случалось и были доступны улики. Ну и, в-третьих, по заданию разведки, которая требовала найти хоть какой-то способ снять речевую блокировку с пленных орматцев. Все эти обстоятельства дали мне доступ к их геному и позволили найти кое-что интересное в их крови. А точнее сопоставить несколько неслучайных, как мне казалось, совпадений.

— Ась, у нас нет выбора. У всех нас. Мы должны остановить эту войну. Нам не нужна победа, нам не нужно поражение. Нам нужно просто остановить всё это. Ты же знаешь, наша страна выдыхается. Наши дети чуть ли не с детсада учатся убивать. Это разве детство? Так должны расти мальчишки и девчонки? А взрослые все уже по кругу прошли службу. Некоторые по два-три раза. И если бы не моя должность, я бы снова был отправлен туда. — я подошел и просто взял ее за руку. — Мы живем войной, но готовы от нее отказаться. Все. Ты, я, наши друзья, знакомые. Никто не хочет войны, но мы не можем остановить ее, пока враг снова и снова кидает в эту топку своих солдат. Откуда у них столько спецов? С одной стороны, хорошо, что они именно специалистов в определенных местах применяют, а не идут массой по всей линии. С другой, посмотри во что превращается наша страна? Мы ведем тоннельные войны, скрываемся в бункерах, у нас один солдат должен успеть ликвидировать десять противников. Да даже на своей территории у нас почти не остается городов на поверхности. Леса сожжены. Продукты из синтетики. Война, конечно, двигатель прогресса, мы, признаться, развиваемся огромными темпами. Но я не хочу этого. Я хочу, что бы мы с тобой когда-то снова посидели на той нашей лавке. Да мы детей без разрешения завести не можем!

— Что ты задумал? — спросила она. А в глазах была обреченность.

— Я должен войти в контакт с противником на его территории и на его условиях. Попасть в самую гущу, в самое сердце их армии. Я должен попасть в плен.

— А как ты вернёшься?

— Я предложу обмен. Себя на их граждан в нашем плену. Если кто-то будет там из наших, попробую тоже вытащить.

— Но это же утопия! Орматия никогда не шла на обмен пленными! — Аська вытаращила глаза.

В этом она была права, все звучало крайне безумно.

— А я не с Орматией буду договариваться. А с отдельными её гражданами в погонах. Что бы они вытащили меня в обмен на своих друзей, знакомых, родственников. Так еще никто не делал, никто не договаривался о частном обмене. Потому что у нас контакта не было. А единственный способ заиметь такой контакт — это попасть к ним в лапы.

Она закусила губу, из глаз снова потекли слезы. Из всех её достоинств у нее было одно особенно ценное качество — она понимала меня. Не только мои слова, но и мое настроение, мотивацию и стремление достигнуть цели, мне кажется, что она видела меня изнутри. Между прочим, она тоже когда-то приложила к этому руку, став для меня мотиватором достижений. И знала, что я не отступлюсь.

2. Плен

Это только на словах всё быстро и просто. Я хочу попасть в плен — хлоп, бах, фьють и ваше желание осуществлено. На самом деле все было с точностью до наоборот.

Сначала меня взяла в клещи контрразведка. А не двойной ли вы агент, хранитель Луценко? Потом глубинная разведка. А много ли вы знаете и умеете, врач Луценко? Затем я достался на растерзание штабистам. А как вы представляете операцию по запланированному провалу операции, капитан Луценко?

После всех бюрократических и политических мытарств, я оказался на передовой в составе группы «невозвращенцев». Из всех участников операции только я один знал конечную цель. Мы не умели ставить речевые блоки своим бойцам, поэтому только я был слабым звеном всей операции ввиду своей осведомленности. Что там будет со мной, как из меня будут выбивать информацию — я не знал. Никто не знал. Действовали в слепую. Единственным утешением был психолог, который работал со мной с самого начала подготовки и уверял, что с помощью гипноза значительно увеличил порог сопротивляемости «ментальному давлению». А кто бы еще увеличил сопротивляемость физическому, которое обычно гораздо действеннее и чаще используется при допросах.

И вот нас кинули куда-то на острие атаки, потом резко отвели поддержку, и наша группа оказалась в кольце. Помню взрывы, автоматную стрельбу прямо над ухом, белую дымовую шашку, которая по международным конвенциям была аналогом белого флага, захват нашей позиции противником, и противный вкус песка, когда меня тыкали лицом в землю. Удар по затылку, мир рассыпался на мириады звезд, и я потерял сознание.

Очнувшись, я ощутил жесткий, холодный пол, связанные затекшие руки, смотанные чем-то ноги. Вокруг было темно, но как только глаза привыкли, я постарался осмотреться. В комнате, или наверное правильнее будет сказать в камере, я был один. Впоследствии мне так и не удалось узнать, что стало с моими товарищами, поэтому я предпочитал думать, что они остались живы. Про обменный фонд военнопленных мечтать и не стоило, потому что орматцы не обращались за своими пленными. Да и в плен они старались не попадать: вместо белой шашки окруженные группы орматцев подрывали гранату или мину под собой. Это, я так понимал, был для них какой-то долг чести. Наши военнопленные тоже не возвращались с той стороны, даже те, кто пользовался белыми шашками. Что, кстати, являлось тонким местом в нашем плане внедрения. Но по крайней мере, наших бойцов враг забирал с поля боя, а не казнили на месте. Не найдя, чем себя занять, я снова закрыл глаза и как-то незаметно для себя провалился в беспамятство. В следующий раз я очнулся от ощутимого пинка по ребрам.

Вспоминать подробности нескольких первых дней после попадания в плен не получается. Потому что я потерял счет времени между побоями, не понимал, где день, а где ночь. Мне давали только воду. Но, честно говоря, когда меня начали бить, я испытал облегчение, и у меня появилась надежда. Если бьют — значит казнить, пожалуй, не спешат. А там и посмотрим.

Сначала я молчал, как учили меня наши спецы. А потом сам предложил сотрудничество. Причем не умоляющим голосом, не в обмен на прекращение побоев, а четко заявил, что я не поддерживаю режим своей страны, в армию попал принудительно, готов раскаяться. Эффект был ожидаемый: состав посетителей моей камеры поменялся, побои прекратились. Начались допросы, которые по степени изматывания и насилия над разумом можно было сравнить с побоями. Меня выдергивали из сна, и сразу кто-то в форме без знаков различия и в балаклаве задавал мне кучу вопросов. Я рассказывал правду о своей жизни, потому что на заученной легенде мог бы и проколоться. Что бы не поймали на лжи, нужно говорить что-то очень близкое к правде. А когда меня подключали к оборудованию, в котором я без труда узнал полиграф, то я специально в самом начале, когда задавали калибровочные вопросы, имитировал волнение, прикусывал губу и напрягал мышцы ног, а уже чрез несколько вопросов старался расслабиться. И картина моих физиологических параметров была, скорее всего, к близка обычной во время допроса невиновного.

И ещё я почувствовал хоть какую-то пользу от своего так называемого внедрения прямо тут, в первичной камере, во время этих допросов. Как только я заикнулся о наличии у нас картотеки ДНК и о том, что я являюсь её хранителем, настроение в комнате сразу переменилось. Раскрытие этой информации, да и вообще всего, что я говорю, было согласовано с нашей контрразведкой. Никаких гостайн я не знал, уровня допуска ни к чему военному не имел, а то, что доступ к хранителю картотеки ДНК в Азарии был ограничен для окружающих, так это делалось из соображений криминалистической безопасности. Но вот когда я заикнулся об этом противнику, то в воздухе прямо почувствовалось напряжение, и словно запахло озоном после грозы. Ну это конечно был не тот результат, так сказать, разведывательной деятельности, на который я рассчитывал, но всё же хоть какое-то её продвижение.

Акценты допросов изменились, и допрашивающий меня человек в балаклаве начал аккуратно, но явно, прощупывать тему про картотеку ДНК, я прямо почувствовал это. Мне не оставалось ничего делать, как поддерживать его интерес, так как мое заявление о сотрудничестве с противником надо было оправдывать. На мои встречные вопросы я получал мощный отпор и осечку, но хотя бы больше не били. Тогда я сменил тактику и вместо встречных начал задавать уточняющие, постепенно приучая противника к возможности диалога. Получилось далеко не сразу, но я был настойчив. Еще я несколько раз имитировал нечто вроде обиды на своих мучителей, на их нежелание мне верить, на их дотошность. Я замолкал, делал вид, что ушел в себя, на следующих допросах отвечал нехотя, скрывал детали за общими фразами или короткими «да» и «нет». Тут главное было не переиграть, не перегнуть палку, оставляя у допрашивающего чувство заинтересованности.

После одного из таких моих показных закидонов меня перевели в другую камеру. Серую, чистую, со светом по режиму, кроватью, пристенным столом и прикрученным к полу стулом. Я мысленно поздравил себя с первой серьезной победой. Меня помыли из брандспойта, но я себя убедил, что это скорее можно назвать лечебным душем Шарко, так как вода была относительно теплая. Затем меня побрили, правда предварительно пристегнув руки к подлокотникам кресла. И дали серый комбинезон, взамен моей грязнющей и вонючей формы, и мягкие калоши. Оранжевые. Последний штрих так и остался для меня загадкой. Но в целом, меня перевели из разряда «ненужных пленных» в разряд «этот еще может пригодиться», я так для себя определил свое возвышение.

И я впервые выспался. Меня не поднимали, словно по тревоге, на очередной допрос. Тюфяк на кровати был достаточно мягким, однозначно мягче холодного бетонного пола. Хоть и нечего было подложить под голову, и одеяла не дали, но я остался доволен тем уровнем комфорта, который ощутил в первую ночь в новой камере. Всё познается в сравнении, и если ты сменил бетонный пол пусть даже на циновку, то циновка однозначно выигрывает.

Мне постоянно снилась Аська. Раньше я чаще вспоминал наши детские и подростковые годы, какие-то первые волнительные моменты между нами. Это, наверное, потому, что она уже была рядом, и её взрослую я видел рядом каждый день. Избирательность памяти акцентировалась на том, что я когда-то упустил. А теперь она мне снилась исключительно взрослая, та, которой мне сейчас не хватало. В своей любимой вышиванке. Иногда с венком на голове, который я ей сплел.

Через пару дней моего пребывания в камере класса «комфорт», когда я уже начал волноваться, что меня забыли, лязгнул засов, открылась дверь и вошел подтянутый мужчина в форме.

— Здравствуйте, Олег Тимофеевич. Меня зовут майор Титов, можно просто майор. Как устроились? — произнес он и подойдя к кровати, на которой я сидел, потыкал пальцем в тюфяк, словно проверял его мягкость.

— Здравствуйте. Лучше, чем несколько дней назад. — я старался соблюдать нейтральный тон, что бы не выглядеть подлизой.

— Олег Тимофеевич, у меня есть всего час на беседу с вами. К сожалению, до меня несвоевременно дошла информация о вашей поимке и о роде вашей деятельности на той стороне. — он неопределенно кивнул головой, указывая направление. — Поэтому в ближайшее время вы отправитесь в небольшое турне, так сказать. Тут я повлиять не могу.

Он сделал паузу, прошелся по камере и уселся прямо на откидной стол, правда оставаясь стоять на ногах. Иначе, я думаю, столик бы сложился под ним. Но всё равно, этот жест выглядел каким-то панибратским что ли. Я молчал, пытаясь сообразить, о каком «турне» может идти речь, и зачем майору Титову было на него влиять.

— Понимаете ли, меня очень заинтересовало два момента в протоколах ваших допросов. Да, да, я по роду своей деятельности имею доступ и к такой информации. Так вот, меня интересует ваша картотека ДНК и ваше предложение о сотрудничестве. Расскажите, об этой картотеке.

Я не видел смысла повторяться, пожалуй, в двадцатый раз об одном и том же, тем более, что у этот человек имел доступ к протоколам моих допросов. Но уходить от беседы нельзя, так как мне нужно было выяснить, зачем пришел этот Титов. Поэтому я всё же повторил свой рассказ, отвечая на его дополнительные вопросы и стараясь задать свои уточняющие. А потом набрался смелости и спросил:

— А почему лично вы интересуетесь этой картотекой?

Титов помолчал, но всё же ответил:

— Я ученый. И вы ученый. А опыт в науках, пусть даже со вражеской территории, иногда полезно перенимать.

Вот так сказал ни о чем, кроме как раскрыл информацию о своей принадлежности к ученым. Ну что же, на этом тогда и стоило играть.

— Было бы удобнее разговаривать, если бы я представлял область ваших научных изысканий. — я даже и не спрашивал, а как бы намекал ему.

— Было бы, но пока не будет. — отрезал Титов. — А пока что протяните, пожалуйста, руку вперед. Любую.

Я, не ожидая никакого подвоха, вытянул левую руку перед собой.

— Ладонью вверх, пожалуйста. — сказал Титов, и как только я исполнил его просьбу, то коротко и совсем не больно уколол меня чем-то в палец.

На пальце выступила капелька крови, а Титов уже убирал скарификатор в пластиковый футляр.

— До новых встреч. — сказал он и вышел из камеры.

Можно было не гадать, зачем у меня взяли анализ крови. Значит интерес к ДНК у противника весьма и весьма высокий, раз всё моё существование сейчас зависит от ценности информации о моем роде занятий.

Следующие несколько месяцев я был попугаем, или обезьяной, так как состоялось обещанное Титовым «турне». Я был выставочным образцом, который катали по военным частям противника для демонстрации. Невозможно было понять, для чего это делается, какой эстетический, патриотический да и вообще банальный житейский смысл такого мероприятия. Но то, что вид врага в клетке забавляет и веселит солдат противника, я усвоил хорошо. В актовых залах, на площадях, в казармах, везде, где меня выставляли, везде собиралась куча людей. По началу меня это испугало, потом разозлило, а через какой-то промежуток времени мне стало наплевать. И что бы как-то убить время, я изучал тех, кто глазел на меня. И что меня удивило, в некоторых взглядах я видел испуг, сочувствие и жалость. Таких, конечно, были единицы. Большинство смотрели с презрением, тыкали пальцем, кричали обидные слова. Поражали высокие армейские чины, которым вроде как следовало чинно и надменно оглядеть поверженного врага, а они как дворовые хулиганы тыкали в меня пальцем, ржали в голос и отпускали какие-то шуточки, от которых натянуто смеялась окружающая их свита. Я безучастно терпел всё это.

А еще со мной постоянно беседовал кто-то из офицеров. Для психологического давления что ли. Мне рассказывали про историю Орматии. Зачем? Но вся история со слов офицера выглядела как серия победоносных войн, операций по принуждению миру, антитеррористических операций. Я видел в глазах собеседника, в его манере рассказа полную уверенность в правоте насилия над правом. И боялся перебивать, хотя очень хотелось. Мне рассказывали, про то, какая у них сильная армия, что азарийцы даже сейчас прячутся под землю, лишь бы избежать наступления орматцев. Говорили о важности автаркии, о том, какую пользу несет изоляция страны от иного мира, сплошь пропитанного излишними свободами, а как следствие, развратом. Доказывали, что милитаризм есть самый правильный уклад общественных отношений, ибо определяет процесс и цели воспитания: по армейскому уставу всегда воспитывать легче, чем на основе сомнительных моральных ценностей, которые «еще проверять нужно». В общем, какого только пропагандистского бреда я не наслушался. Даже казалось, что я начинаю сходить с ума, и люди вокруг тоже.

Со временем я начал замечать, насколько это были разные военные части, люди в них, техника и окружающий мир. Чем дальше и дольше меня везли, тем более убого выглядели здания, тем осунуто и устало смотрелись люди, тем тише вела себя толпа при моем появлении. Складывалось такое ощущение, что жизнь в этой стране кипит ближе к центру, к столице, а может и к линии фронта. Столицу мне тоже удалось посетить, где пришлось лицезреть «золотоносных» генералов с лицами необычайной ширины. Я, кстати, был впечатлен помпезностью столичных строений, высотой домов, сочетанием архитектурной классики и вычурного новодела. Количество автомобилей и их современность говорили о высоком уровне достатка населения столицы. Хорошо, что автозак, в котором меня перевозили, был с окнами. Я словно путешествовал по Орматии, стараясь не замечать решеток на окнах, конвоя и последующие постыдные процедуры моей демонстрации. Когда бы я еще так покатался по стране врага.

А чем дальше в глубинку, тем меньше я замечал энергии в людях, словно они были высушены эмоционально и физически. Помню, как в одной военной части у моей клетки оказалась женщина с маленькой девочкой на руках. И я четко услышал, как мама сказала ребенку: «Этот дядя забрал твоего папу!». А ребенок не заплакал, не вскинулся гневно на меня, нет. Девочка просто положила головку на плечо маме и ответила: «Пойдем домой? Я так устала».. И этот жест выглядел таким взрослым, таким общим для всех, словно в этом зале стояли люди, которые давно уже устали, и им уже не важно, какой «дядя» забирает их отцов, мужей и сыновей.

Наверное, именно тогда я уверовал в свою миссию, в цель своей операции. Если среди населения есть люди, глаза которых говорят о сострадании, даже если нельзя об этом говорить вслух, то не всё потеряно. Если детская обреченность говорит о нежелании будущих поколений этой страны не то, что бы участвовать в войне, а даже мстить за своих павших, то с этими поколениями будет проще договориться об остановке бойни. Главное остановить тот механизм, тот аппарат, который эту войну продвигает, питает людскими ресурсами. И ведь питает телами, а не умами. Иначе бы за столько десятилетий настроения, которые я увидел в глубинке Орматии, выплеснулись бы наружу. Хотя, я сужу со своей точки зрения, по обычаям нашей страны, по укладу нашего общества. Что в глубине души этих людей, добровольно идущих в топку насилия, я не знаю. Да, мы тоже идем добровольно. По два-три раза служим. Кто-то всю жизнь на войне. Но мы защищали свою землю, а это многое определяет. И перенос войны на территорию Орматии это для нас не захват, не ответная оккупация. Это попытка сломать тех, кто не может остановиться.

«Турне» закончилось так же неожиданно, как и началось. Меня вернули в серую камеру с относительными удобствами. Титов не замедлил появиться в этот же день.

— Наконец-то вы вернулись. Как вам путешествие? — вместо приветствия выдал он.

Я не стал спешить с ответом. Пожалуй, Титов был неплохой кандидатурой для прощупывания темы «частного обмена». Плюс к тому — он был ученым. У меня было ощущение, что я приближаюсь к ответу на главный вопрос, который хотел выяснить в плену. И именно этот человек, военный и ученый в одном лице, может пролить свет на загадку армии Орматии. Иначе нечего тут делать ученому, который берет кровь на анализ у другого ученого, занятого в сфере обработки ДНК. И если приплюсовать сюда мои подозрения по схожести цепочек у пленных орматцев… В общем, нужно было попробовать.

— Неоднозначно. — всё же ответил я. — У вас всех пленных катают, словно экспонат музея?

— Нет, не всех. Периодически, по графику. В этот раз подошел период демонстрации, так сказать, и тут как раз попались вы.

Я не понял, шутка это была или правда. Поэтому сменил направление разговора:

— А вы знаете, оказывается, у вас тоже люди. Живые люди.

— Вот как? — удивился Титов моей реплике. — А вы что ожидали? Роботов тут увидеть?

— Ну скажем не роботов, а нечто иное. Я ожидал увидеть полностью милитаризованное, пропитанное войной общество, ненависть к врагу в каждом взгляде. Мне казалось, что все, кого я тут встречу, должны быть такими же бездушными и нацеленными на наше убийство, как и пленные орматцы. Но я ошибся. В глазах многих людей я еще увидел признаки человечности. Почему же вы такие разные? Те кто в плену, словно истуканы с единственной военной извилиной в голове. А здесь вполне нормальные люди.

— Какие грубые у вас сравнения! Это не обсуждается. — резко бросил Титов.

А потом вдруг развернулся и направился к выходу. Вот и поговорил один ученый с другим ученым.

— Вас в ближайшее время переведут в научный блок. Я, собственно, заходил вам это сообщить. — бросил он не оборачиваясь. А выходя из камеры, немного задержался в дверном проеме, всё же полуобернулся и, поймав мой взгляд, приложил указательный палец к уху, а потом к стене. И вышел.

Есть! Я нашел человека для контакта! Титов мне явно дал понять, что «и у стен есть уши». Видимо эта поговорка существует не только у азарийцев.

3. Большая военная тайна

Титов не обманул на счет ближайшего времени. Буквально через несколько минут после его ухода за мной пришли. На голову мне был надет белый непрозрачный мешок, руки скованы наручниками за спиной. Во время конвоирования я все время ощущал на плече руку военного, который ненавязчиво, но весьма понятно, управлял моим движением. Мы долго блуждали, а я даже не пытался запомнить маршрут или вычислить примерный размер здания, по которому меня водили. После множества поворотов было ощущение, что меня водили пару раз кругами. А когда я вестибулярный аппарат сообщил мне, что я опускаюсь на лифте куда-то вниз, то я вообще перестал отслеживать направления и расстояния. Просто абстрагировался и шел, повинуясь манипуляциям охраны.

И вот рука на плече придавила меня, и я плюхнулся на что-то мягкое. Мешок с головы сняли. Это снова была камера, только не серая, а белая. Зато по количеству и расположению так называемой мебели она была полной копией предыдущего моего места заточения. И еще вдоль одной стены было большое зеркало, которое, как я сразу заподозрил, просматривалось с обратной стороны. Наручники с меня сняли и конвой удалился. И не успела дверь закрыться за последним из трех охранников, как вошел Титов.

Он молча обошел камеру, или палату, не знаю, как правильнее её называть. Осмотрел стол, подергал привинченное кресло, словно видел это всё в первый раз. Задержался перед стеной с зеркалом, покачиваясь с пяток на носки. У него был явно задумчивый вид. Потом он резко обернулся и подошел ко мне, сидящему на кровати, почти вплотную, оказавшись между мной и зеркальной стеной. В руках, которые он до этого держал в карманах своего белого халата, оказалась какая-то серая коробочка. Он что-то на ней нажал и перевел взгляд на меня.

— Скажите, зачем вы здесь?

— А что собственно происходит? — я взглядом указал на коробочку. — Вы решили записать мой ответ?

— Нет. Это пульт от систем контроля и наблюдения. Я запустил самотестирование системы, так что у нас есть немного времени без видео и аудиозаписи. Такое тестирование нужно было бы запустить перед вашим переводом сюда, но я, скажем так, не успел. Так что не будем терять времени и поговорим начистоту, если это возможно. Кстати, по артикуляции вас тоже не прочитают, поэтому постарайтесь не раскачивать головой, что бы вас не было видно в зеркале.

Это был мощный и неожиданный поворот событий. Казалось, только недавно меня били и допрашивали, катали как животное в клетке на показ публике, и вот вдруг совсем другой тон, другие вопросы и другие глаза Титова. Да, да, это был другой человек.

— Я здесь потому, что попал в плен. — неуверенно ответил я.

— Я спросил не почему, а зачем. От вашего ответа зависит дальнейшее развитие наших, так сказать, отношений. — Титов был тверд, не моргал и не отводил взгляд.

Что же, хотел контакт — вот он перед тобой. Естественно, я не могу в лоб заявить о своих истинных целях, так как не верю вот в такой прямолинейный «развод» со стороны противника. Но всё же появилась прекрасная возможность подыграть ему для сохранения своей легенды и собственного спасения.

— Я хочу предложить вам частный обмен пленными. — выдал я и так же уставился на него.

— Для чего?

— Как минимум, для собственного спасения. В идеале, мы могли бы договориться о большем количестве ваших и наших соотечественников.

— Почему вы решили, что это возможно? — Титов был тверд, и я подумал, что это всё же проверка, попытка найти во мне какой-то рычаг для последующего использования.

— По двум причинам. Во-первых, ваша страна официально не забирает останки и пленных. Во-вторых, пока меня возили, я увидел людей, которые приходили смотреть не на пленного врага, а скорее на того, кто знает, где сейчас их родные и близкие. Я же говорил, я увидел человечность. И если какие-то вопросы нельзя решить на официальном уровне, мы можем их обсудить в частном порядке.

Титов повертел коробочку в руках, посмотрел на нее и убрал в карман.

— Что же, я должен обдумать ваше предложение по сотрудничеству. Согласовать его выше. — вдруг ответил он мне совершенно другим тоном. И я понял, что время откровений прошло. — Но обдумывать мы можем только конкретику, согласитесь. А общие фразы о помощи ничего не значат, ведь так?

Я машинально кивнул.

— Секунду. — Титов подошел к двери, и она моментально отворилась. За моей камерой все это время, похоже, наблюдали. И устраивая этот «тайный» разговор без видеонаблюдения и отгораживаясь от зеркала на стене, Титов или меня обманывал, или очень крупно рисковал.

Он что-то негромко сказал в приоткрытую дверь, и ему тут же подали стул, с которым он вернулся. И уселся ко мне лицом, закинув ногу на ногу. По его расслабленной, начальственной позе, вздернутом подбородке и не вяжущимся с этим внимательным глазам я понял, что он немного играет на публику. Только кто эта публика — наблюдатели с той стороны зеркала или же это я?

— Итак, Олег Тимофеевич, что бы нам проще было понимать друг друга, я проведу прямую линию от наших интересов к вашим возможностям. Нас интересует ваша картотека ДНК. - я никак не прореагировал на это его заявление, так как это было уже понятно давно. — Где она находится?

Вот есть двойные агенты, которые сливают информацию и вашим и нашим, так сказать. А Титов мне показался «двойным следователем», когда вел со мной тайные переговоры о том, что я бы мог открыто обсудить, и явные о том, что я рассказывать не имел права. И тут меня пронзила одна интересная мысль: расспрашивая меня о нашей картотеке предыдущие военные следователи, или как их там назвать, интересовались исключительно содержанием и технологиями, а не местоположением. И это означает то, что военные не могут «заглянуть» за границы своего государства или за линию фронта, а вот ученых, в частности Титова, такие территориальные ограничения не особо волнуют, и он спокойно преодолел этот «барьер» своим вопросом.

— В Варгоне. — не задумываясь соврал я.

— Какова степень защиты?

— Наивысшая. — это была правда.

— Данных или места?

— Всего.

— А почему вас, столь ценного сотрудника, ученого и ключевую фигуру в сохранении генофонда нации, послали воевать? — Титов прищурился, видимо пытаясь меня подловить на чем-то. Только вот вопрос был не новым, и до него кое-кто из орматцев мне задавал что-то подобное, и не раз.

— У нас оборот призывов. Мы все служим по несколько раз с перерывами на гражданскую службу.

— Но если вы погибните, то ваша страна утратит ценные знание, опыт.

— Нет. У нас нет центризма и рабочего эгоизма. — тут я немного кривил душой, потому что на самом деле это всё было, хоть и старательно искоренялось. — Мы никогда не делаем ставку на одного человека, на одну личность. В нашей работе всегда дублируются функции, методы и персонал.

— То есть вам там сразу нашли замену?

— Конечно. — кивнул я.

— А что бы было, если бы вы вернулись с фронта? — он снова прищурился. Лучше бы он сказал «вернулись из плена».

— Я бы вернулся к своей должности и продолжил работу.

— Олег Тимофеевич, предлагая нам сотрудничество в своей профессиональной сфере, — Титов явно разыгрывал театр, потому что именно так я не говорил, — вы должны были понимать, что вернуться из плена практически невозможно. Поэтому единственным вариантом нашего, так сказать, сотрудничества может быть какое-то дистанционное воздействие на своих коллег с целью получения нами доступа к вашей картотеке.

Вот в этой фразе, опустившейся на меня словно ушат с холодной водой, было практически всё. И заявление для тайных наблюдателей за зеркалом о моем «добровольном» переходе на сторону врага. И объявление мне о невозможности вернуться из плена, пусть даже через ненадежное слово «практически». И требование «дистанционного воздействия» на коллег. И истинная цель склонения меня к предательству — доступ к картотеке. Не то, что бы я не был готов к этому всему. Обо всех этих деталях можно было бы догадаться и по отдельности. Но вот когда это всё озвучили разом, прозвучало слегка ошеломляюще. Но нельзя сдаваться, нельзя.

— Какого рода доступ вы имеете ввиду? — спросил я.

— Мне нужны все образцы ДНК или уже обработанные данные по анализу цепочек. — быстро ответил Титов.

— Это невозможно дистанционно.

— Не сомневаюсь.

— Тогда мне придется вернуться. — я вступал на минное поле.

— Это невозможно. Наши законы запрещают. Нет протоколов и регламентов. Нет прецедентов. — лицо Титова оставалось беспристрастным.

— Определитесь, что вам важнее: использовать шанс во имя победы, или соблюсти законы с возможностью поражения! — ответил я, чувствуя, как вступаю с ним в соревнования по словесному фехтованию.

Он был слишком умен и «играл на своем поле», манипулировал мной. Давая мне тайные знаки о своем неподчинении системе, он в открытом разговоре на публике апеллировал как раз к подчинению этой самой системе. И как мне было его понять? Где он был настоящий: сейчас или пять минут назад с коробочкой в руках?

— Хорошо, я подумаю, что мы можем сделать. — он поднялся и направился к выходу, не забыв прихватить свой стул.

Вот такое резкое окончание разговора. Такое же, как и его начало, без преамбул, без какой-либо подготовки. Что же, после столь насыщенного дня у меня было только одно желание — завалиться спать. Что я и сделал.

Мне снова снилась Аська, наш любимый пляж, песчинки на ее загорелой коже, веснушки. Она говорила: «Меня любит солнце и оставляет свои поцелуи», а я в шутку убеждал, что единственное солнце для нее это я. Мне снился ветер в ее волосах и соленый, морской вкус губ. Все же я был дураком, что променял ее на выполнение своего долга перед народом и страной. Хотя это вещи несопоставимые, любовь к одному человеку и гуманизм в целом. Но был ли у меня выбор? Выбор, конечно, есть в любой ситуации. Только мне пришлось выбирать между счастьем любимого человека со мной рядом, или счастьем всех людей и любимого человека в частности, но уже без меня. Аська по-любому будет счастлива: или со мной, но на войне, или в мирной жизни, но без меня.

Меня разбудил легкий толчок в плечо. Я резко оторвал голову от подобия подушки и увидел в отблесках света, пробивающегося через приоткрытую дверь, лицо Титова. Этот человек пугал меня своей навязчивостью всё больше.

— Спокойно. — посоветовал мне тот. — Вы же понимаете, что у меня не так много возможностей говорить с вами с глазу на глаз. Вы говорили о частных переговорах?

— Про частный обмен. — уточнил я и растерянно огляделся, пытаясь вернуться в эту не лучшую для меня реальность.

После резкого пробуждения голова еще не соображала, да и образ нависающего надо мной человек в белом халате в ореоле света подбросил адреналина в кровь.

— Какая разница? Не будем придираться к определениям. — поморщился Титов.

Я сел на кровать, свесил ноги, а он так и продолжал стоять передо мной.

— Вы снова тестируете систему наблюдения? — спросил я.

— Нет, я потом напишу какой-нибудь рапорт о срочном вопросе к вам.

— Звучит неубедительно.

— Ну это уж мои проблемы. — Титов снова поморщился, от чего я сделал вывод, что на самом деле не все так просто, как он пытается показать. А раз не просто, и он снова рискует, значит у него есть веские причины это делать. — Глупо, наверное, было бы у вас спрашивать о количестве и именах пленных орматцев на территории Азарии?

— Ну почему же? Все пленные сдают генетический материал, так что я могу назвать точное количество образцов до того дня, как я покинул лабораторию. Только вот это вам ничего не даст, потому что вы, скорее всего, ищете конкретного человека, я прав? — внимательно наблюдая за его реакцией, насколько это позволяло освещение, я все же увидел, что у него слегка дернулась щека. Но Титов молчал, и мне пришлось продолжать самому: — Я прав. Имена я не могу знать, потому что ваши солдаты на допросах называют только позывные. И это не геройство, мужество и стойкость, а просто речевой блок. Я прав? Я снова прав. Кого вы ищете?

Титов отвернулся и отошел. Я подумал, что он сейчас уйдет, но тот остановился напротив зеркала. Он смотрел на себя в сумеречное отражение, сцепив руки за спиной. Мне показалось, что он принимает сейчас какое-то решение.

— Сына. — ответил он не оборачиваясь.

И это признание, честно говоря, лучшим из того, что я мог найти на этой стороне. Это человек был лично заинтересован в том самом обмене, который я использую для возвращения домой.

— Когда он попал в плен? — спросил я осторожно.

— Я не могу точно сказать. Понимаете, у нас это засекречено.

— Вы что, не ведете статистику личных потерь?

— Когда солдат получает позывной, он перестает быть конкретной личностью. Он становится боевой единицей. У нас ведут учет потерь боевых единиц. Живых и механических. — он всё так и смотрел на себя в зеркало.

— Тогда где гарантия, что он действительно в плену, а не погиб? — мне как-то по человечески было жаль его и, задавая подобный вопрос, я, пожалуй, наступал на больное.

— Гарантий нет. Есть надежда. Всё несколько сложнее. И я не всё могу рассказать и объяснить. Всё же вы азариец, а я орматец. Не забывайте, что мы враги.

— Ну я бы сказал, что это Азария и Орматия являются враждующими государствами. А враги ли подданные этих государств — это еще вопрос. Всё зависит от личных убеждений и личного отношения к войне и людям по ту сторону границы. Но сейчас мы говорим не о об этом. Если вы не знаете, жив ли ваш сын, то как вы представляете мою роль в этом обмене? Ведь я-то живой, а как обменять меня на неизвестность, я не представляю.

Титов покачался с пяток на носки, а потом начал не спеша расхаживать вдоль стены с зеркалом. Он что-то всё еще решал для себя, что-то обдумывал.

— Он и жив, и нет. То, что я сейчас вам расскажу, может показаться нереальным. Но вы ученый, и должны понять, или, по крайней мере, допустить возможность того, что я говорю. — сказал он, смотря в пол. С таким видом выдают тайны, на что я сейчас и рассчитывал. — Вы верно подметили, что орматцы называют только позывной. Получая его они перестают быть собой, становятся частью одного целого — частью армии Орматии. Мне, скажем так, повезло, что вы занимаетесь картотекой ДНК, и именно вы попали к нам в плен. Когда я узнал о вашем роде занятий, то предположил, что ДНК-тесты вы берете не только у своих жителей, как вы рассказывали на допросах, но и у пленных орматцев. И я оказался прав, вы только что это подтвердили. Что мне дает это подтверждение? А то, что по имени или приметам вы не найдете моего сына. У него нет имени. А под приметы может попасть сколь угодно много солдат. А вот под сравнительный тест ДНК не обманешь.

— То есть я должен попасть назад с вашей пробой ДНК, сделать сравнение и организовать переправку вашего сына через линию фронта? А почему вы уверены, что я это сделаю, а не исчезну, едва попав на свою землю? Насколько я понимаю, вы прагматик, и в обмен на свой риск предусмотрели какие-то гарантии. — я решительно не верил в альтруизм и веру в честное слово, данное врагом врагу.

— Вот мы и подошли к тому, во что вам придется поверить, если вы хотите попасть домой. Я отпущу вас лишь частично: отсюда выйдет ваш разум, ваша личность. — Титов остановился и резко посмотрел на меня. А я как сидел ничего не понимая, так и продолжал на него глазеть и болтать ногами. Потому что я действительно не понял, что он сейчас сказал. — Ваше тело останется тут. Вы отправитесь к себе на родину в другом теле. Найдете моего сына и вернетесь с ним сюда. После чего я верну вам тело и разум как единое целое.

— Э-э-э… Я чего-то не понял. Вернее, я ничего не понял. — я оторопел от слов Титова. — Можно как-то поточнее это всё описать?

— Можно. Ваша личность будет отделена от тела. Подсажена переносчику. Тут есть небольшой нюансик, но о нем позже. Ваше тело останется в качестве гарантии возвращения. Переносчик вас доставит в Азарию, в Варгон. Вы проведете анализ ДНК полученного образца и найдете совпадения по вашей картотеке. Вам придется найти этого пленного и привести его к линии боевых действий. Мы определим относительно нейтральную территорию, где я получу сына, а вы получите назад свое тело.

В голове моей пролетали тысячи мыслей в попытке осознать всё то, что он говорит. И, главное, говорит таким уверенным тоном. Говорит так, что я даже не могу усомниться в раздирающем своей чудовищностью факте: они умеют отделять разум от тела! И, как сказал Титов, «подсаживать» переносчику. Что это за переносчик, кто это такой? Человек ли это или какой-то механизм?

— Я немного шокирован таким планом. Мне еще никогда не приходилось слышать о таких технологиях. — признался я что бы хоть что-то сказать.

— И не придется. Это наше, и никто ничего подобного не умеет. — в голосе Титова проскользнули нотки то ли гордости, то ли банального бахвальства. Скорее первое, так как ученым редко присуще второе.

— Как это вообще осуществимо?

— А вот это вам знать не обязательно. — одёрнул меня собеседник. — Я, конечно, понимаю ваш научный интерес. И будь я на вашем месте, пожалуй, так же бы ухватился за мысль узнать побольше об этом. Но прошу, не рискуйте той перспективой, которую я вам предлагаю. То, что я рассказываю, можно назвать военной тайной, и меня могут расстрелять только за разглашение информации о существовании такой технологии. Для меня является большим риском то, что я затеял.

— Слушайте, а нельзя этот обмен осуществить как-то более просто? Давайте свяжемся с моими коллегами или с нашими военными представителями на той стороне по специальному каналу. Вы предложите обменять меня на своего сына. Передадите образцы ДНК. Мне кажется, что так даже быстрее будет.

— Олег Тимофеевич, вы же взрослый человек, имеете боевой опыт. — укоризненно покачал головой Титов. — А говорите такие глупости. Все каналы связи или блокируются, или отслеживаются. Никто не даст установить связь с врагом, наша контрразведка не зря ест свой хлеб.

— А что, ваша контрразведка, — я специально выделил это слово язвительным тоном, — не отследит этого переносчика?

— Она сама его и направит. — Титов даже поднял палец вверх. — Я сделаю так, что наши разведывательные службы будут заинтересованы в походе переносчика на вашу территорию. Такого никогда не было, так что операция будет под колпаком у всех, вплоть до самой верхушки.

Чем больше наш разговор обрастал подробностями, тем сильнее я убеждался, что мой собеседник не шутит. Вроде бы было всё логично, обмен пленными, его интерес в спасении сына, мой в возвращении. Но у меня в голове не укладывалось, как это можно разделить тело и разум, да еще и запихать этот разум в другое тело. И на краешке сознания билась какая-то идея, что-то терло по коре мозга, не давая покоя.

— То есть я получу новое тело? — неуверенно предположил я.

— Нет. Вы получите капсулу, в которой вас доставят до Варгона. Доступа к функционалу тела у вас не будет.

— Тогда я вообще ничего не понимаю. Как я могу вообще тогда что-то сделать?

— А вот тут о небольшом нюансике, который я упоминал. Ваш переносчик не совсем обычный. — Титов снова начал расхаживать. А я снова навострил уши. — У него есть одна очень интересная особенность, которую он тщательно скрывает от нас: он умеет вступать в контакт с альтерэго, с альтером.

Я внимательно слушал, а сам параллельно просчитывал свои следующие вопросы, что бы узнать побольше и почесать тот зуд, что оставляла смутная мысль не периферии сознания. Того самого сознания, которому вскоре предстоит попутешествовать отдельно от тела. Ну не мог же я упустить такую возможность узнать технологии врага. Вот он сказал, что переносчик «не совсем обычный», значит есть с чем сравнивать, значит есть и «обычные» переносчики. Зачем их больше одного? Куда и чьё сознание они несут? Что происходит в конечной точке пути переносчика, я догадывался исходя из предположения вернуть мое тело обратно — сознание переливалось в старое тело. Но если нет доступа к функционалу тела, то зачем таскать вторую личность в голове куда-то?

— Я прекрасно понимаю, что орматец на вашей территории не продержится и пары дней, не будь у него проводника. — продолжал Титов. — А лучший проводник это местный житель, гражданин Азарии, правильно? Поэтому у вас будет несколько задач. Во-первых, вы должны выйти на контакт между двух сознаний внутри одного тела. У переносчика есть такая особенность, но нет такой задачи, и ставить мы ее не будем. Более того, у него будет своя легенда о переносимом альтере во избежание проколов. Все предыдущие его грузы тоже не получали такой установки. Поэтому данный пункт вам придется освоить самостоятельно исходя из складывающихся обстоятельств. Во-вторых, после установления контакта и налаживания взаимоотношений, а отношения налаживать придется, вам необходимо будет провести его по территории. Речь, особенности культуры, привычки, поведение во внештатных ситуациях, маскировка и контакт с местными — это всё ляжет на вас, как на вторую личность переносчика. В-третьих, по прибытию в конечную точку, вам придется от лица переносчика убедить своих бывших коллег оказать содействие. Или действовать скрытно. Я не знаю, как лучше поступить, вам будет виднее.

— А вам не кажется, что это какое-то безумие? — всё же не сдержался я.

Ну не может такого быть, что бы человек так спокойно планировал отправить шизофреника с раздвоением личности искать своего сына. Причем, искусственного шизофреника. Да еще и со мной внутри. Добровольное безумие. А если я не справлюсь, и его там грохнут?

— Да, кстати, а если я не справлюсь, и его там грохнут? — поспешил задать вопрос я. И тут же по наитию добавил. — Может всё же лучше подключить функционал тела к моему сознанию?

Титов слегка замедлился, но совсем останавливаться не стал. А так и продолжал челноком ходить от стены к стене. Все же маленькая у меня была камера или палата, как ее назвать правильно — не знаю, потому что четыре шага туда, четыре шага обратно. Он уже надоел мне мельтешить перед глазами.

— Я думал над этим. Но давать контроль над телом реципиента — это значит просто отпустить вас. — сказал он задумчиво. А мысль на окраине забилась, засуетилась, начала пробиваться ближе к центру моей черепной коробки и кричать вглубь меня: вот оно! — Поэтому вы поведете орматца через Азарию силой своего убеждения и желания вернуть тело и первичность сознания.

Да, это то, что я хотел здесь найти: они не только умеют выкачивать сознание донора, но и вливать его в тело реципиента! Они переписывают людей, как дискету. И каким-то образом передают контроль над телом. Осталось только убедиться, что реципиентом может быть не одно тело!

— А мое сознание вы отдадите одному переносчику? Или кто-то может его еще получить? — спросил я.

Титов посмотрел на меня и сказал:

— Спокойной ночи.

Вышел он практически бесшумно затворив за собой дверь. А я откинулся на подушку и поздравил себя с победой над загадкой Орматии. Лучше бы этот ночной визитер подтвердил единичность передачи сознания, что бы скрыть то, что я услышал в его молчаливом уходе.

4. Дорога домой

После ночного разговора Титов поступил со мной весьма нехорошо, я бы даже сказал отвратительно. Он на несколько дней забыл про меня. Все забыли. Ну кроме охраны, которая так же выдавала мне еду. Несколько длинных, отвратительно длинных дней я ждал какого-то продолжения, развития событий. Но ничего не последовало. А я даже выспаться не смог, потому что от напряжененного ожидания у меня пропал сон. Я бы с удовольствием окунулся в объятия Морфея, снова увидел бы свою Аську, но нет, я не мог уснуть. Считал овечек, ходил из угла в угол, отжимался, снова считал. Хотел наорать на охрану и потребовать свидания с начальством, но здравый смысл и элементарная гордость не позволили сделать этого.

День на шестой моего одинокого безумия в палате появилось аж два человека — Титов и приятная дама в форме, судя по нашивкам, капитанской. И какая-то аппаратура, которую они вкатили в казавшуюся до этого узкой дверь. Но когда стойка с аппаратом, напоминающим количеством лампочек, дисплеев и пляшущих по шкалам указателей пульт управления атомным реактором, заняли практически все пространство моей маленькой камеры, то я сначала удивился, как это всё можно было впихнуть сюда, а потом просто молча радовался, что наконец хоть что-то происходит.

Мне велели лечь на кровать, сунули под шею валик, надели шлем. Заправляла всем приятная женщина, а Титов просто стоял за её спиной и внимательно наблюдал. Не за действиями лаборантки, или кто она там была, а за мной. Он смотрел исключительно на меня, в глаза, на лицо, на руки, тело. Мне от такой внимательности, честно говоря, стало не по себе. Но это ощущение не успело перерасти в персекуторный бред, так как женщина сказала «Этот тоже готов» и подошла к стойке с аппаратурой. Успев удивиться, откуда я могу знать слова типа «персекуторный», место которым в медицинских справочниках, а не в моей голове, я провалился сквозь кровать в радужный тоннель. Да, в буквальном смысле провалился, увидев как потолок и сама кровать, на которой только что лежало мое тело, уносятся вверх, а я проваливаюсь в тоннель с переливающимися стенами. Вестибулярный аппарат сообщал о слишком высокой скорости падения, желудок в знак протеста вроде даже хотел отторгнуть свое содержимое, но не смог. Потом всё погасло.

А вот очнулся я от весьма необычных ощущений. Во-первых, темнота резко сменилась светом, но это произошло как-то без моего участия. То есть, я не открывал глаза, я их вообще не чувствовал. Вот бывает так, что ты не замечаешь какую-то часть своего тела, а как только сосредоточишься на ней, приходят ощущения. А у меня ощущений никаких не было, словно я был подвешен в вакууме. А во-вторых, были дичайшие внетелесные переживания со вспышками аутоскопии. Я был не я, а периодически наблюдаемый мною словно со стороны человек, внешность которого я не мог толком рассмотреть. И это всё было настолько реально, что от приступа паники хотелось заорать и упасть в обморок, в ту спасительную тьму, из которой я только что выбрался. Может при следующем выходе из нее всё встанет на свои места.

Но обморок не наступил, не спас меня. Наоборот, картинка начала проясняться, резкий свет запестрел деталям, и я начал различать деревья, траву, рюкзак, смену ракурсов и картинок, руки, почему-то держащие навигатор. Обыкновенный туристический навигатор. Эта деталь меня совсем обескуражила. Зачем мне навигатор?

Затем снова смена картинок перед глазами. Перед глазами? Да, я иногда возвращался в обозрение окружающего мира от первого лица. Потом снова резко видел себя со стороны. Снова от первого лица. Меня мутило, причем фантомно. Я понял, что не чувствую себя ниже темечка, где сосредоточились все мои ощущения, отрезанные от внешней картинки пустотой вакуума, в котором я висел.

Иногда я различал звуки. И чем больше проходило времени, тем большее количество звуков я улавливал, тем больше их узнавал. Шелест листьев и травы под ветром, далекая птица, хруст сломанной ветки. Постепенно я обретал связь с внешним миром через его виды, звуки и, как ни странно, запахи. Первоначальная паника начала отступать, а на ее место пришла элементарная мысль: мое сознание наконец-то отдали переносчику. Вот так вот, просто и быстро. Только что я лежал на кровати, а сейчас меня словно груз кто-то куда-то тащит. А как иначе меня еще назвать, если не груз? Ну и пусть я ничего не вешу, но еще неизвестно, сколько место занимаю в голове носителя, несуна, переносчика. А раз не принимаю никакого участия в переносе, то груз и есть. Словно, древний варвар отрубил мою голову, подвесил ее на пояс и идет дальше покорять чужие земли, а голова не умерла и болтается, обозревая окрестности.

Да, перенос состоялся без преамбул и лишних разговоров. Как и все предыдущие действия Титова — сама суть, сама цель вроде всегда на поверхности, а способ достижения слишком быстрый, слишком мгновенный переход от мыслей к действиям. Только ночной разговор, пауза в шесть дней и перенос. А где инструктаж? Где беседы с той же контрразведкой, интересы которой упомянул Титов? Где, в конце концов, образцы ДНК?

Увлеченный привыканием к новому состоянию своей сущности, к новым ощущениям беспомощности, к роли стороннего наблюдателя, я постепенно адаптировался и стал обращать внимание на действия своего переносчика. Он шел целенаправленно и достаточно грамотно. Передвигаясь по вражеской территории я вел бы себя так же. Ну будем надеяться, что опыта этого человека достаточно, что бы он не угробил нас по глупости.

Когда переносчик прошел сквозь лесок к какой-то разрушенной войной деревне, я вместе с ним рассматривал дома, изрешеченные частой стрельбой. Я узнал этом место. Нет, не так. Я узнал не конкретно это место, а те места, те орматские деревни, в которых мне довелось побывать после захвата их нашими войсками. Орматцы, отходя со своих рубежей обороны, зачищали населенные пункты, рушили инфраструктуру, мосты, здания, роняли вышки. И самое страшное, они не оставляли своих же граждан, отказавшихся эвакуироваться вместе с ними, в живых. Наша разведка говорила, что они действовали по принципу «не ушли с нами, значит не достанетесь никому». Это было жестоко, но вполне объяснимо с точки зрения военной логики: оставшиеся жители уже заранее считались коллаборационистами, перебежчиками, предателями. Переносчик как раз присел на опушке леса, когда накрывшая меня волна воспоминаний заставила выдохнуть мысленно и шепотом «Господи, упокой души невинно убиенных…».

Мне показалось, что после того, как я это сказал про себя, переносчик дернулся. Интересно. Пока я думал, что делать дальше, что бы не спугнуть тот самый контакт, на котором настаивал Титов, мой носитель занимался добычей воды. Что же мудрое решение, без воды нам далеко не уйти. Вторую попытку обозначить себя я сделал тогда, когда он закончил набирать воду из колодца. Раньше я не рискнул, боясь, что его испуг может привести к непредсказуемым последствиям, и он, например, свалится в колодец. Но как только я шепнул «Эй, друг, ты в этом не виноват…», мой переносчик резко присел, а затем бросился бежать из деревни. Все же правильно я сделал, что не стал шептать ему, когда он нагибался над колодцем. Как в воду глядел. В общем, я решил попривыкать еще к своему новому состоянию, понаблюдать за переносчиком и поискать удобный момент для контакта с ним, не форсируя события.

Тем временем, переносчик пришел в себя и снова уверенно пошел куда-то. А куда, я понял по звуку стрельбы и взрывов. Мы шли, точнее он шел, а я болтался головой на его поясе для трофеев, к линии фронта. До меня дошло, что мы идем к линии фронта со стороны Орматии. Ну да, конечно, как же еще нам попасть в Азарию. Мог бы и сразу догадаться, что линию фронта придется преодолевать самостоятельно. Так что лучше пока не мешать парню своим шепотом. Парню? А сколько ему лет и как он выглядит — меня это даже заинтересовало. Но ответов я пока не мог получить, поэтому стал молча наблюдать.

Парень явно был не новичок в вопросах передвижения ползком, под прикрытием маскировочной сети, утыканной травой и листьями. В панаму он тоже напихал травы, тем самым невзначай прикоснувшись к моей макушке. Он полз долго, медленно, периодически осматриваясь. Когда уже начали подкрадываться сумерки, я решил, что переносчик ждет темноты для прохода через линию фронта. Это, конечно, могло быть самоубийством, но говорят, что наглость города берет. Или смелость? Ну в данном случае наглость и смелость отличались только уровнем безрассудства, но должны были вести к одной цели. Так что я ждал, когда переносчик отправится к окопам.

Но он меня удивил. Сначала он начал ползать вокруг одной из полянок, на которой стояли какие-то большие черные предметы, напоминающие то ли кляксы, то ли воронов-гигантов. А когда переносчик каким-то образом подсветил себе, а заодно и мне, зрение в ночи, а потом вырубил охранника инъекцией, то я поверил в этого парня еще сильнее, чем прежде. Но на этом его фокусы не закончились. Черные кляксы оказались не чем иным, как дельтапланами. Я даже не знал, что орматцы их еще используют. У нас-то давно перешли на реактивные ранцы. Правда шуму от ранцев было гораздо больше, поэтому их не использовали для скрытых операций. Возможно, орматцы использовали старые технологии именно по этой причине. Переносчик перетащил дельтаплан к какому-то страшному механизму, что-то там поделал с ним и влез в крепления подвески. Когда нас выстрелило в ночное небо, я понял всю суть затеи этого смышленого парня. Но подбадривать его шепотом не стал.

Мы пронеслись над позициями врагов, затем над позициями наших войск. И тут случилось то, что должно было уравновесить предыдущую удачу переносчика, восстановив баланс этого мира. Не бывает так, что везет бесконечно. Мировой баланс сил всегда требует, что бы удача сменялась провалом, а провал удачей. Или несколько удачных событий компенсируются смачным фиаско. Ну вот такая у меня жизненная теория о мировом балансе хорошего и плохого. Надо сказать, что в данном случае она сработала на все сто: после успешной переправы через опаснейшую зону мы просто обязаны были во что-то влипнуть. И влипли. Точнее врезались в дерево. Я только успел шепотом выругаться. Шепотом потому, что во время выполнения секретных миссий орать запрещается.

Очнулись мы одновременно. Скорее всего, мое сознание есть накладка на его сознание, так что по другому функционирование невозможно. На этот раз я не стал шептать, а честно высказал то, что сразу пришло на ум:

— Икар хренов!

Парень даже не дернулся, поэтому я сделал вывод, что он все еще не слышит меня достаточно четко. Ну или вообще не слышит. Мало ли что теперь может быть после такого жесткого приземления. Я понял, что мы висим вниз головой. Нет, не так. Парень висел вниз головой, а я снова поймал отголоски внетелесного опыта. Ненадолго. Как только переносчик начал исправлять наше положение, то я снова переместился в его макушку. Мы очень ненадежно висели на таком удалении от земли, что любой обрыв дельтаплана или строп подвеса грозил серьезными травмами. Если бы у меня было тело, то меня бы бросило в жар, а ладони вспотели бы. Но переносчик, казалось, оставался спокоен. Пока он доставал веревку из рюкзака, обрыв материи дельтаплана два раза весьма существенно скинул нас вниз. Парень спешил, что-то вязал на шнуре. Я не выдержал и сказал:

— Саморазвязывающийся для спуска надо.

Парень начал вязать саморазвязывающийся узел. Похоже, что мысли дураков сходятся, как гласит пословица. Когда мы спустились вниз, я всё еще чувствовал волнение от произошедшего. Вот вроде бы я груз, а переживаю за носителя. Ну да, мне же тоже хочется быть доставленным.

— Неплохо. — похвалил я его.

— Да, неплохо. — вдруг ответил он.

Что это было? Он что, меня слышит? Так, стоп. А чему тут удивляться и зачем паниковать. Титов же меня предупреждал, что это необычный переносчик. Я, конечно, с обычными не встречался, сравнивать не с чем. Но то, что мне с ним в контакт войти придется, я знал заранее. То, что он раньше слышит, я уже отмечал. Видимо с внутренним слухом у него было пока что не очень, раз открытый разговор состоялся после аварии об дерево. Ну это еще, конечно, не разговор, но хоть какое-то его начало.

— Эй, вылезай давай. Нам еще долго идти вместе. — услышал я его голос.

В общем, так мы и познакомились. Договорились сразу общаться на «ты». Я назвал только свои инициалы — Лот, Луценко Олег Тимофеевич, если полностью. Но полностью ему не надо знать пока что. Парень назвался Эром. Просто Эр, словно первая буква его имени или фамилии «Р». Не так уж мы и хорошо знакомы, что бы открывать друг другу все свои секреты. Я ведь еще не знал, какое он получил задание и что знает обо мне. И решил всё это выяснять постепенно, открывая информацию про себя по минимуму. Не люблю длинные и объемные признания, выворачивание души и рассказы о себе.

Оказалось, что Эр придерживался аналогичного мнения, и сразу сказал мне что-то о допуске нулевого уровня, честно заявив: не знает, что можно, а что нельзя со мной обсуждать. В общем, после первой непродолжительной беседы я пришел к выводу, что у нас одна цель, но совершенно разный стимул двигаться вперед. И чем дальше мы шли, чем больше мы общались, тем больше я убеждался: то, что ему обо мне рассказали, никак не совпадает с действительностью. Поэтому я решил быть очень осторожным с этим переносчиком. Как там говорил Титов? Другая легенда во избежание проколов? Придется налаживать отношения?

Парень был опытным ходоком, я это понял еще в начале нашего путешествия. Но вот только весь опыт был накоплен на его стороне от линии боестолкновений, а не у нас в тылу. Эр совершенно не скрывался от потенциальных тепловизоров и видеосканеров местности, но по какому-то наитию всё же избегал их. А приборы контроля должны были быть, пусть даже мы не видели. Похоже, у него был зашкаливающий уровень удачливости, если он шел через ловушки, словно слепой по минному полю, и не разу не попался. Переносчик обмолвился про ассимиляцию памяти, объединение опыта, и это, вполне возможно, могло помогать ему оставаться незаметным. Ведь меня-то этому учили, а значит и он, если не врет, мог получить доступ к этому опыту. А еще со слов Эра открылось, что где-то параллельно идет группа сопровождения, которая, скорее всего, отвлекала на себя побольше внимания, чем мы. И наши военные, разведка, особисты ведут обе цели — и одиночного Эра, и группу — пытаясь понять их замысел. Иначе бы всех просто уничтожили сразу после обнаружения.

Когда мы вышли на котлован, из которого строились тоннели к нашим подземным базам, оказалось, что переносчик почти ничего не знает о нас, о своем враге. Не о методах войны, ни о возможностях наступления или обороны под землей. И меня посетило неприятное ощущение, что переносчика, словно мальчишку выпустили погулять в чужой лес. Титов, наверное, полагался на мои инстинкт самосохранения, рассчитывал, что я всеми силами уберегу парня от провала, что бы сохранить и свое сознание тоже.

Когда мы улеглись на краю котлована и наблюдали за происходящим внизу, то мне пришла мысль, что таким пешим ходом в открытую мы далеко не уйдем. Пусть переносчик и опытный ходок, но уровень подготовки по путешествиям в тыл в врага, его экипировка, расстояние, которое нам нужно пройти — ну не сможем мы никак при всех этих факторах дойти до цели без проблем. Нас однозначно поймают. И внутренние факторы, такие как знание языка, обычаев и привычек местного населения, уже будут не важны вовсе. Так что первым делом нужно менять внешний вид и адаптироваться к среде. А еще придется обзавестись оружием. Этого не избежать, мне придется участвовать в стычках со своими, с азарийцами. И тут уж я ничего не могу поделать. Та тайна, которую я несу, важнее.

У котлована мы чуть не напоролись на группу быстрого реагирования, которая по сигналу охранного дрона решила прочесать местность. Но пронесло, Эр быстро спрятался. Но вечно скрываться не получится.

Ночью мы спустились в котлован и украли одежду из домика рабочих. Потом с помощью переодевания и превращения в рабочего мы вырубили одинокого охранника и завладели шокером и пистолетом. Это была не основная моя цель, потому что оружие пригодилось бы только в самом крайнем случае. Желтый комбинезон рабочего это не пропуск по территории Азарии. Пропуском была бы только военная форма, причем не простого военного, а форма особых порученцев, которых не каждый посмеет остановить. Да даже спросить что-то не каждый решится. Поэтому после городка рабочих мы направились в гарнизон прикрытия.

Эр выполнял все мои указания, но как-то осторожно пытался узнать обо мне побольше. Его вера в меня была, похоже, основана на той легенде, которую ему вложил Титов, или кто там занимался подготовкой переносчика. Скорее всего, если бы этого парня предупредили, что он несет врага, то ни о каком взаимодействии, послушании и выполнении указаний речи бы не шло. Так что тактика постепенного знакомства была оправдана.

На базе гарнизона случилось сразу несколько неожиданностей, которые чуть не сорвали всё то, что я напланировал у себя в голове. Нет, не у себя, а в той, в которой сидел на тот момент. Сначала Эр вдруг решил отказаться от нашего плана по захвату фельдъегеря и уйти с базы. Ему показалось сумасшествием захватывать кого-то внутри охраняемой территории. Юн был переносчик и неопытен в диверсионных делах. Так что пришлось его взять «на слабо». Даже не столько на слабо, сколько на интерес к моей персоне: я пообещал ему рассказать про себя, если он сделает то, что я говорю. Это возымело эффект, и переносчик снова сложив кисти в замысловатую фигуру отправился искать жертву. Потом случилось нападение на нужного нам азарийского военного, но крайне неудачное. Эр попытался снова применить свою усыпляющую иголку, но воткнул ее в протез. Ну кто же знал, что мы столкнемся с ветераном. Тут даже я обалдел от такого поворота. Переносчик схватился с фельдъегерем в рукопашную, явно не понимая, с кем имеет дело. Ну как схватился… Нанес только один удачный удар ногами в грудь, когда его держали как щенка за шкирку. А после этого всё пошло наперекосяк, и фельдъегерь почти задушил переносчика и меня вместе с ним. Неприятное, кстати, ощущение, когда умираешь и ничего сделать не можешь, а только наблюдаешь.

Но вот самая главная неожиданность заключалась в своевременном появлении подмоги. Откуда взялись эти два орматских диверсанта, я рассмотреть не успел. Но они здорово выручили нас, вырубив фельдъегеря. Это были люди из группы, которая шла параллельно нашему маршруту и отвлекала на себя основное внимание азарийских военных. После удачного спасения мой переносчик все же умудрился переодеться в форму фельдъегеря, попросил своих сослуживцев спрятать тело нашей жертвы и разбить себе лицо. Последней просьбе я весьма удивился, но когда понял замысел, то порадовался сообразительности Эра. Разбитое лицо будет просто отвлекать внимание от каких-то погрешностей его поведения, языка и любого несоответствия с формой, которая на общем фоне будет его одним большим пропуском везде. Ну и с документами можно не сверять личность, потому что под опухолями и синяками можно спрятать любое лицо.

Когда орматские диверсанты удовлетворили просьбу моего переносчика и побили его, то мы неожиданно для меня вырубились. Потеряли сознание. А когда очнулись, то нас тормошили два азарийских солдата, пытаясь узнать, что случилось. Пришлось импровизировать на ходу и захватывать этих солдат в свое услужение. Сделать это было не сложно, так как форма фельдъегеря не только пропуск, но и полномочия. Никто из военных других частей не смеет ослушаться требований. Особенно подкрепленных отпечатками в планшете. Но только мой переносчик, похоже, был оглушен своими соратниками, и чуть не запорол всё представление перед азарийцами, протянув им вместо планшета портсигар. Я готов был орать на него, но сдержался, когда солдаты выполнили его требование и приложили пальцы к портсигару. Эру везло, очень везло.

Мы уселись в грузовик и покатили в сторону Тамболя. И тут моему переносчику приспичило поговорить. Он захотел, что бы я выполнил свое обещание и рассказал о себе. Ну я и рассказал. Достаточно было признаться, что я азариец, как по телу Эра проскочил разряд. Я боялся, что он выдаст себя перед водителем, но переносчик сумел как-то сдержаться. Откуда в нем столько негатива, что его аж передернуло от моего признания?

Градус накаленной атмосферы был сброшен попавшимся на пути блок-постом, на котором нас попытались остановить. Но как только солдат на блок-посту рассмотрел черную форму фельдъегеря, нас тут же пропустили. Мой план пока что работал.

Воспользовавшись вынужденной паузой в эмоциях переносчика, я решил слегка перевести тему и уже узнать побольше о нем. Меня всю дорогу интересовали загадочные жесты и пассы руками, которые он делал.

— Ну… Это мудры. — ответил переносчик таким тоном, словно я должен был сразу догадаться, что это такое.

Оказалось, что эти мудры нужны ему для восстановления душевного равновесия, успокоения, питания некой силой. И вот тут меня ждала неожиданность: Эр был уверен, что его сила и воля основаны на энергии родной земли, патриотизме и любви к родине. От такого поворота я не слабо опешил. Это же как надо было промыть мозги, что бы внутренняя энергия и разум человека имели прямую зависимость от патриотизма. Даже не зависимость, а скорее зацикленность на патриотизме. Внутренний мир этого человека словно был подготовлен к вечной борьбе к невзгодам, которые он сам себе устраивал в угоду служению своему государству. Не комфортно — терпи, не нравится — привыкнешь, такое ощущение сложилось у меня о его отношении к жизни. Его страна, которую мы считали замкнутой государственной системой с огромным внутренним социальным напряжением, которую воспринимали как остаток от разложившейся империи, в его глазах была сильна, самодостаточна и безупречна. Не идеальна, но безупречна. Мировоззрение этого парня, который и жизни-то похоже не знал, было центрировано вокруг силы и страха, который якобы внушает эта сила другим государствам. И он есть частичка этой силы. После этого разговора я был уверен, что я о его стране и её истории знаю больше, чем этот юный воин. Как просто, оказывается, лишить человека способности думать критически — достаточно просто лишить его информации и привычки анализировать её. Думать становится незачем, если можно просто сложить пальцы в фигуру и достать готовый ответ из своей памяти.

В общем, меня тоже понесло от его рассказов. Ну невозможно бесконечно слушать один и тот же бред, который вынужден проглатывать, что бы не обидеть собеседника. Иногда терпение заканчивается. И в какой-то момент я понял, что не смогу выполнить задание Титова: наладка контакта между мной и переносчиком проваливалась. Эр пригрозил мне, что не пойдет дальше, пока я не выложу ему всё. А что для него это «всё»?

Какую-то разрядку в нашей внутренней междоусобице дала встреча мобильно патруля на лесной дороге. Эр начал дергаться, нервничать и явно хотел сбежать. Пришлось его как-то успокаивать, но он явно подозревал теперь меня во всех бедах. Да уж, о доверии теперь речи не шло. Зато теперь можно было свободно, без ужимок говорить то, что думаешь. Вот даже как-то легче стало на душе, если можно так сказать в моей ситуации. Поэтому улучив момент я так в лоб его и спросил то, что хотел окончательно уяснить:

— Откуда вы постоянно берете столько солдат без предварительной подготовки но с таким желанием воевать и необъяснимым уровнем военного профессионализма?

Но переносчик не рассказал. Зато мы всё же смогли с ним договориться о каком-то минимальном взаимодействии. По крайней мере, я пообещал ему, что если мы найдем в Тамболе то, что мне нужно, то вернемся на этой же машине назад. Да, я наврал военным следователям и Титову про то, что картотека находится в Варгоне. Мне в Варгон-то и не надо было, хранилище было в другом месте. А доступ к картотеке можно было получить из нескольких филиалов. И ближайший был как раз в Тамболе, где принимались все ДНК-пробы пленных и погибших сраматцев, останки которых оставались на нашей территории.

Мне нужно было придумать, как протащить этого парня в филиал, и заставить своих подчиненных принять от него образец ДНК для проверки. Кстати! А где образец-то? Как-то за всей этой суматохой я совершенно забыл, что мне нужно найти образец. Он наверняка лежит в рюкзаке, но выворачивать его сейчас на глазах водителя грузовика — сущее безумие. Придется дожидаться, пока мы остановимся и искать место без свидетелей. Надо еще как-то переносчику втолковать, что мы делаем и зачем. Это я знаю, что ищу сына Титова. А как на это отреагирует парень? Может опять встанет в свою патриотическую позу и откажется помогать. У нас только одна общая цель — вернуться к линии фронта. Только мне еще туда тащить Титова-младшего. И там я должен буду получить свое тело, а переносчик Эр попадет к себе, в Орматию.

Переносчик спал, а я нет. Я вообще еще ни разу не спал, пока находился в его голове. Когда он закрывает глаза, то у меня наступает темнота и время одиночества. Почему нельзя было сделать как-то так, что бы если он засыпал, то я тоже бы проваливался в спасительное забытьё сна. А то очень скучно сидеть в полной темноте несколько часов. Эр наверняка видит сны, что-нибудь о своем детстве, например, или розовых пони. Почему нет? А вот мне приходится сидеть в темноте и только думать, думать и думать. Несправедливость какая-то, я бы тоже хотел что-то про розовых пони посмотреть.

Когда я услышал ушами переносчика «Военная полиция!», то на душе заскребли кошки. Нет, в сложившейся ситуации, когда вокруг война, когда линия фронта не так уж и далеко, когда обнаружена вражеская группа диверсантов в своем тылу, присутствие военной полиции было вполне нормальным на нашем пути. Но вот что-то скребло внутри моего сознания. Про ощущения своего переносчика можно было бы и не спрашивать, то нервничал постоянно, и адреналин его просто не отпускал. Может быть только во снах про детство и розовых пони. Можно назвать это личной интуицией, или предчувствием, в общем, что-то внутри меня напряглось и натянулось от этого словосочетания.

Когда грузовик остановился, почти уперевшись в первого патрульного бампером, то тот не изменившись в лице и не сделав ни шагу назад направился к дверке водителя.

— Здравия желаю, проверка документов. — произнес полицейский ледяным тоном.

Я почувствовал, как напрягся переносчик. Странные ощущения иногда преследовали меня, словно я чувствовал боль в пальце, или хотелось почесать локоть. Этакие фантомные ощущения отсутствующего тела. Мое путешествие в голове переносчика было слишком коротким для привыкания к бестелесному существованию, и я, наверное, придумывал ощущения сам. Вот и сейчас я почувствовал некое напряжение несуществующих мышц и даже учащающееся сердцебиение. Скорее всего о себе давала знать та самая ассимиляция сознаний, памяти и, как следствие, телесных ощущений. Да и кто знает, после двух травм головы, сначала об дерево, потом от своего сослуживца-диверсанта, какие изменения могут быть в сознании этого необычного человека, который тащит меня в виде вторичной личности.

— Только не дури. — предупредил я Эра. — Всё будет нормально.

Тот не ответил. Его рука снова переместилась к кобуре на поясе, как и в прошлую встречу с патрулем на дороге.

Тем временем полицейский взяв документы у водителя не стал их сразу смотреть, а снова вернулся на то место, где одним своим невозмутимым видом остановил грузовик и начал просматривать бумаги. В его действиях виднелась нарочитая медлительность, добавляющая ему важности. Вот так всегда, чем выше чин проверяющего, шире его полномочия, чем больше власти он в себе несет, тем надменнее поведение. Если первый военный пост нас даже не остановил, увидев черную форму фельдъегеря, а второй общался вежливо и так же не лез с расспросами к Эру, то здесь полицейский явно диктовал свои условия поведения и показывал, кто хозяин на этом отрезке дороги. Так и с жертвами таких проверяющих, кстати. Чем ниже чин, тем более суетливо он себя ведет и жальче выглядит.

— Держись достойно, словно ты проверяешь этого полицейского, а не он твою машину. Но сильно не наглей. Вы с ним в одинаковых статусах, так что не суетись, не лебези, не бойся. — посоветовал я переносчику.

— Д-д-даже и не думал. — ответил Эр так, что я сразу понял, он испугался.

Да, было чего бояться, тут я с ним был согласен. Это уже третий пост у нас на пути, а у парня совсем нет опыта в спецоперациях. Если бы всё шло так гладко, как на первом посту, который мы проскочили, то он бы успокоился, и мы без проблем докатили бы до Тамболя. Эти ребята в черно-зеленой пятнистой форме военной полиции, стоящие идеальным клином на дороге, все как на подбор высокие и с каменными лицами, производят впечатление даже на меня, а уж что говорит про парня, который их первый раз увидел. И сейчас я прямо ощущаю, как он нервничает. У рука всё ближе к кобуре.

Тем временем, полицейский пролистал малочисленные бумаги, полученные от водителя и поднял взгляд на Эра. Долгий и неприятный взгляд. И пошел в нашу сторону.

— Пан офицер, откройте дверь, пожалуйста. — сказал он нам.

Мой переносчик Эр то ли от заторможенности, вызванной страхом, то ли следуя моим рекомендациям, не сразу ринулся дергать ручку двери. Прошло несколько весьма долгих секунд, пока он всё же открыл дверь.

— Пан офицер, позвольте и ваши документы. — всё так же бесстрастно попросил полицейский.

Он смотрел нам прямо в глаза. В наши опухшие, заплывшие от гематом глаза. Но я прекрасно понимал, что боковым зрением он видит правую руку Эра, полусогнутую в локте, и кисть на уровне кобуры. Переносчик после того, как открыл дверь, вернулся в исходную напряженную позу, а я даже не заметил этого. Это была большая ошибка и с его и с моей стороны.

— Они во внутреннем левом кармане. — быстро подсказал я, надеясь, что Эр побыстрее уберет правую руку в левый нагрудный карман, тем самым выйдя из этой опасной ситуации с тянущейся к кобуре рукой.

Тот так и сделал, но не резко, а плавно достал документы и не смотря на них протянул полицейскому. Тот раскрыл их, взглянул внутрь и снова поднял глаза на Эра. Потом снова посмотрел в документы.

— Пан офицер, кто же вам так лицо испортил, что даже с фотографией не сличить? — казалось первый раз полицейский проявил эмоции, усмехнувшись.

— Скажи, что на фронте всякое бывает. — быстро подсказал я.

— На фронте всякое бывает. — послушно повторил Эр.

Правую руку он положил на колено, чем меня весьма обрадовал. Видимо тоже понял, что на глазах у полицейского тянуться к оружию будет весьма плохой затеей.

И тут я обратил внимание, что клин из полицейских на дороге вроде как стал меньше, количество бойцов поубавилось.

— Ничего странного по дороге не видели? — снова спросил полицейский. — Мы тут остатки диверсионной группы ловим.

— Нет. — ответил Эр без моей подсказки и отрицательно покачал головой не отрывая взгляда от лица полицейского.

А я снова на периферии его взгляда пытался понять, что делается на дороге перед грузовиком. Плохо, когда ты смотришь чужими глазами, и не можешь использовать их как свои. Но все же я умудрился рассмотреть, что перед машиной осталось всего лишь двое людей в пятнистой форме и красных беретах, а остальные куда-то исчезли. Но долго раздумывать, куда они делись, мне не пришлось, так как вдруг машина покачнулась, в кузове послышалась возня, какой-то глухой удар и сдавленный крик. Потом снова удар, возня. Да там была драка!

Дальше события пошли совершенно не так, как я ожидал. Полицейский, который казалось бы только что дружелюбно разговаривал с нами уже наставил на нас пистолет, невообразимо быстро появившийся в его руках, и скомандовал:

— Руки вытянуть перед собой и выходим!

Я слышал, как вытаскивают водителя грузовика, но мой переносчик даже не повернулся в ту сторону, всё его внимание было приковано к черной точке дула пистолета. Драка в кузове прекратилась, и оттуда послышалось «Взяли!». Эр вытянул руки перед собой и начал медленно доворачиваться на сиденье. Его сердцебиение зашкаливало, а в наших ушах зашумело от прилива крови. Лишь бы переносчик чего-нибудь не учудил, иначе нас положат прямо здесь. А так есть хоть какой-то шанс выкрутиться и остаться в живых. Я судорожно соображал, что сказать Эру, но слов не находилось. Успокаивать было опасно, так как можно вызвать противоположную реакцию.

Мы шагнули на ступеньку кабины, а потом спрыгнули вниз. Полицейский грамотно нас контролировал, сделав два шага назад. Позади грузовика началась уже какая-то возня вне кузова, и Эр всё же повернул голову, что бы посмотреть. А я обратил внимание, что полицейский, держащий нас на мушке, даже глазом не повел в ту сторону. Профессионал.

Позади грузовика ребята в пятнистой форме вязали на земле руки трем пленным. Одним из них был азарийский солдат, который должен был ехать в кузове до Тамболя. А двух других я сразу определил как орматских диверсантов. Не знаю, те ли это были, что подоспели к нам в момент драки с фельдъегерем, или другие, но факт был такой: это были орматцы. Когда они успели забраться в кузов, ума не приложу. Но если они действительно сопровождали моего переносчика весь путь, то это был, пожалуй, самый лучший способ не отстать от грузовика. Минус для них был в том, что теперь взяли всех в одном месте.

Эр снова посмотрел на своего конвоира, а тот сделал короткий взмах стволом пистолета, указывая направления движения.

— Может объясните, что вы себе позволяете? — вдруг сказал Эр.

А он молодец! При всём том стрессе, что сейчас навалился на него, он не забыл до конца отыгрывать роль фельдъегеря. А может и прорвемся мы с ним!

Но нет. Полицейский даже не ответил, а лишь снова мотнул пистолетом. Эр вышел на дорогу перед грузовиком, куда указывал конвоир. Тут подошел второй полицейский, неся в одной руке рюкзак Эра, а во второй какой-то прибор с несколькими антеннами. Потом он прошелся этим прибором вдоль тела Эра и задержался на уровне бокового кармана кителя, посмотрел на своего главного, которым я определил нашего конвоира, и кивнул. Затем прибор прошелся вокруг рюкзака, и последовал новый кивок азарийского полицейского. Я кажется начал догадываться, как нас вычислили. А полицейский с прибором кинул рюкзак себе под ноги, снял рацию с пояса и произнес в неё:

— Метки совпали.

— Эй, поаккуратнее с уликой. — заявил Эр и кивнул на рюкзак. — Я везу найденную мною улику в штаб.

— Дак это не ваше, пан офицер? — слишком приторно спросил главный.

— Нет. Это улика. — продолжал упорствовать Эр.

— Ну что же, разберемся. А пока вы под арестом, не советую делать глупости. — более твердо заявил главный полицейский.

Мимо нас пронесли связанных по рукам и ногам пластиковыми стяжками орматских диверсантов и протащили почти бесчувственного азарийского солдата со скованными руками за спиной. Куда-то делся водитель. Повязали всех. Сейчас и на нас наденут стяжки. И если только на руки, то мы еще не окончательно причислены к диверсантам, а значит еще есть шанс где-то наврать и как-то сбежать. А если свяжут и ноги, как тем двоим из кузова, значит у полицейских нет сомнений в том, кто мы такие. Вот и дожили: мне придется участвовать в побеге от своих соотечественников, потому что во всё то, что я бы мог рассказать, они вряд ли поверят. Да и рассказывать придется устами Эра, а он не захочет.

— Эр, не дури и не выступай. — сразу зашептал я в голове своего переносчика. — Мы еще найдем шанс сбежать.

— Как они нас поймали? — уныло спросил переносчик.

Похоже, адреналиновый шторм в нем сменился аппатией.

— Думаю, что твой навигатор не простой. Похоже, что он не только принимал триангуляционные данные спутников, но и сам передавал какой-то сигнал. Вот нас и засекли. Передавал, скорее всего, с какой-то периодичностью, а не постоянно. Импульсами. Поэтому нам дали второй такой же маяк в виде пакета в Тамболь тогда на дороге. Как только два трека совпали, нас сразу и взяли. А я-то думал, почему нас так долго не ловят.

— Всё таки ты ждал, что нас поймают? — в его вопросе не было злости, лишь обреченность, которая мне не понравилась.

Обычно таким голосом говорят те, кто собирается сделать что-то неразумное.

— Я думал, мы успеем добраться до нужного места, до моих коллег. — сказал я.

Нас подтолкнули, полицейский опустил наши руки на капот и тщательно обыскал. Забрали всё, даже брючный ремень. Обыскивающий стоял сзади, а главный сбоку держал нас на прицеле. Я почувствовал как Эр напрягает и сокращает мышцы не меняя позы. Он разминался! И это было плохим знаком, значит парень что-то задумал. То-то обреченность его внутреннего голоса мне не понравилась.

Как только полицейский, обыскивающий нас, взялся за наши руки, лежащие на капоте, видимо с целью завести их за спину, то каким-то неуловимым движением Эр вывернул свои руки ладонями наружу, обхватил руки полицейского и притянул его сзади к себе, слегка подсел, словно рюкзак подвесив тело на спину. И тут же сделал полуоборот, ставя его как живой щит между нами и главным, целящимся в нас. Всё это случилось в один миг, я даже не успел восхититься быстроте и плавности движений парня, как он уже распрямился, скидывая тело «живого рюкзака» в сторону нацеленного на нас оружия. И сразу же с места ринулся в сторону, огибая кабину грузовика. Направление побега было выбрано правильно, так как все полицейские оставались у нас за спиной, и те, которые контролировали нас, и те, которые упаковывали плененных диверсантов.

Все, да не все. Когда Эр уже обежал грузовик и поравнялся с его задним бортом, я, а значит и Эр, увидел, как из-за грузовика шагает еще один человек в пятнистой форме. И поднимает автомат. Обостренные чувства показали мне это, словно в замедленной съемке. И я видел, как автомат смотрит на нас не дулом, а тыльником приклада, который двигается навстречу. Затем приклад и лоб моего переносчика встретились в одной точке пространства. Погас свет.

5. Рокировка

Ну если высыпаться до этого момента мне не приходилось, то хоть без сознания повалялся. Вместе с переносчиком.

Но как же болела голова! Просто раскалывалась. Наверняка, будет сотрясение. Говорил же я ему, не дергайся, успокойся. Теперь точно шансов не будет открутиться. Руки затекли, ноги уже покалывало иголками, лежать было крайне неудобно, да еще и покачивает. Аж тошнота подступила, то ли от удара по голове, то ли от укачивания.

И тут до меня дошло. Я чувствую. Я ощущаю. Я не только слышу звуки, но и ощущаю запахи. Боль, онемение конечностей, укачивание, тошноту. Только вот не вижу, так как на голове что-то балахонистое и непрозрачное, наверное мешок. Но у меня было тело!

— Капец, мне похоже шею сломали. — услышал я голос переносчика. — Ни рук, ни ног не чувствую. Эй, Лот, ты тут? Похоже всё, похоже нам хана.

Вот не знаю, как бы я реагировал на мысль о сломанной шее. Наверное, голос мой был более плаксивый и испуганный. А этот парень говорил вполне спокойно, словно другого и не ожидал. Наверное, он похоронил себя уже тогда, когда стоял под дулом пистолета у капота грузовика. Есть у орматцев некий фатализм, путь от рождения к смерти во имя выполнения какого-то долга.

— Эр, а как тебя полностью зовут? — почему-то спросил я.

— Эрик. Эрик Левин. — сразу ответил тот. — А тебя?

— Олег Луценко. — сказал я. — Приятно познакомиться.

— Ну вот, хоть перед смертью шизик узнал, как его второго альтера зовут на самом деле. — усмехнулся, но как-то грустно, Эрик.

— Эрик, ты вообще ничего не чувствуешь?

— Нет. Овощ. Я слышал, так бывает после перелома позвоночника. Одно немного успокаивает, что хоть поговорить есть с кем. — он пытался бодриться, но я слышал, что ему нелегко это дается.

Третья травма головы. И мы поменялись с ним местами. Я еще не знаю, как совладаю с его телом, ведь есть мышечная память, длина конечностей, да и еще куча физиологических нюансов. И всё это парень будет видеть, словно с экрана телевизора, как в кино. Он ведь не бывал в такой ситуации, когда его носили грузом. Мне стало жаль его.

— Эрик. Я тебе кое-что сейчас скажу. Но ты дослушай, ладно? Понимаешь, я чувствую тело. Я могу повернуть голову, и чувствую, как моргаю. Я чувствую затекшие руки и ноги, хотя не могу ими пошевелить, потому что связан. Эрик, мне кажется мы поменялись местами. — аккуратно произнес я и замолчал, ожидая его реакции.

Повисло молчание. Но потом он выдал:

— Трындец. Ты серьезно?

— Да.

— Ну как так-то, а? Ну как это возможно? Твою мать! Это всё Титов и его техники. Я раньше вообще никогда с грузами не говорил. Ну да, был у меня свой второй альтер, с которым я общался. Но Титов-то об этом не знал! Как они это сделали, а? Зачем они передали тебе мое тело?

— Эр! Эрик! Тихо, тихо, успокойся. А то охрану всполошишь! — неловко пошутил я.

— Да ты чего мелешь? Нас никто не слышит, если на то уж пошло. — распалялся парень у меня в голове. Теперь у меня. — У меня раньше было диссоциативное расстройство идентичности. Неконтролируемое. И вторая личность была, которая периодически получала тело. А потом мы объединились, и я стал доминантом, тело был мое, я его контролировал. Мэл никогда тело назад не перехватывал. И другие грузы, что были до тебя, тоже не перехватывали ничего. Они даже со мной не разговаривали. А ты первый, кто про это обмолвился, а потом и мое тело получил. Как так-то? А?

— Ладно, ладно, не заводись. Давай попробуем разобраться. И учти, никто не дает гарантий, что это навсегда. Я еще лежу… Мы еще лежим связанные, так что я не могу ручаться полностью, что тело меня слушается. Я просто его чувствую, а ты нет. Поэтому я и предположил, что мы поменялись. — надо было успокоить его, но как-то так, что бы он и еще мне что-то рассказал. — Никто не говорит, что завтра мы проснемся, и всё не вернётся вспять. Ты опять станешь доминантом, а я буду у тебя вторым голосом в голове. Или вообще заткнусь, как все предыдущие. Много их было?

— Много. — не задумываясь над разглашением быстро ответил Эрик.

— А что это за диссоциативное расстройство идентичности? Это из-за него ты можешь личности в себя подсаживать?

— Раньше считалось отклонением, теперь считается профессией. И это не я подсаживаю, а мне записывают. Записывали. — он сделал акцент на последний слог. — Дали груз, он молчит, я его донес, отдал и всё. А вот с тобой всё как-то наперекосяк.

— Ну ты же меня тоже куда-то нёс? — небрежно бросил я.

— Ой, давай уже без всяких этих психологических штучек. Мне и так сейчас хреново, что бы я с тобой в словоблудии и шпионизме соревновался. — раздраженно ответил Эрик.

— Слушай, ты так на меня наезжаешь, словно я специально влез в твою голову и отобрал твое тело? Между прочим, твой Титов меня не предупредил обо всех тонкостях. Давай уже на чистоту? — пошел я ва-банк.

— Давай. Только чистота у нас разная будет.

Да, несмотря на то, что я считал его молодым парнем, разговаривал он, а значит и думал, как опытный и зрелый человек.

— Эрик, меня Титов послал отыскать своего сына среди пленных. Я должен его найти по образцу ДНК, который, честно говоря, даже не знаю где находится. Думал, что он будет в рюкзаке, но мы так и не проверили это. Меня в твою голову засунули, что бы я установил с тобой контакт и помог пройти в определенную точку. А дальше я должен был уговорить тебя совершить ряд действий по поиску сына Титова. После этого мы бы все вернулись к линии фронта, и на нейтральной территории меня бы извлекли из твоей головы. — выдал я.

Эрик снова помолчал.

— Интересная история, однако. — в голосе его был скорее интерес, а не сарказм и недоверие. — А мне-то вот сказали, что командира будущих подпольщиков несу на тиражирование. Мол, нужны люди в тылу врага с наивысшей степенью лояльности и подготовки. У них там в Азарии не хотят войны, а население заставляют и запугивают, гонят на убой. Великое дело во имя победы. Капец. Всё наврали.

Я впитывал его слова как губка. Значит, нес личность на тиражирование. То есть в своих предположениях по способу обучения новобранцев я был прав. Их не обучали, а просто копировал одну и туже личность в готовую оболочку. Какой же безумный гений это придумал?

— Если твоей задачей было установление контакта со мной, получается кто-то знал, что твой голос прорежется в моей голове. — продолжал Эрик. — Это Титов, он наверняка что-то подобное ожидал. Ты про сына-то уверен, что он вообще существует?

— Нет. — честно сознался я. — Единственный вариант проверить — это найти ДНК-пробу и прогнать по нашей картотеке.

— И что ты теперь будешь делать?

— Ну попытаюсь встретиться с чинами повыше и доказать, что я это я. — неуверенно ответил я, так как сомневался в разумности этого шага.

— Я не про это. Как ты будешь дальше жить в новом теле? — нервозно переспросил парень.

— Жить? Мне обещали вернуть моё тело. Так что я хочу, что бы меня изъяли из этого тела и вернули в свое. А ты бы восстановил контроль над своим. — последнее я произнес неуверенным тоном, так как не знал, возможно ли такое. — Такое возможно?

— А я откуда знаю? — Эрик злился. Удивительное дело, на ожидаемую им смерть от перелома шеи он не разозлился, а вот то, что у него тело перехватили, его раздражает. — Я в технические тонкости никогда не лез. Что приказывали, то и делал. Я правильно понял, ты намерен вернуться за своим телом? Оставаться у себя на родине в безопасности, но в чужом теле и со мной в голове, ты не собираешься, так?

Я как прикинул перспективы последнего варианта, так сразу утвердился в своем решении: я не буду существовать в таком шизанутом состоянии. Это как вообще возможно жить, когда у тебя в голове посторонняя личность? Да еще и тело не твое. Не нужна мне такая безопасность. Я хочу вернуться к своей жизни.

— Нет уж, спасибо. Действуем по старому сценарию. Считай, что ты меня донес до нужной точки. Ну или до нужного момента. Теперь я выполняю вторую часть задачи. Знаешь, так даже удобнее, если я от первого лица буду действовать. — сказал я. — Потом мы вернемся к Титову и расстанемся. Ты уйдешь в своем теле, я в своем.

Похоже твердость и убежденность моего внутреннего голоса слегка обнадежили его, ну или по крайней мере заставили замолчать и задуматься.

А тем временем покачивания пола и монотонная вибрация под нами прекратились. Похоже, до этого нас везли куда-то, и теперь транспорт остановился. Послышался щелчок, звук открываемой двери и шаги нескольких тяжелых ботинок по металлическому полу, эхом отдающиеся в нашей голове. Я почувствовал, как меня подхватывают под руки и куда-то тащат. Я больно ударился коленом, когда меня вынимали из машины. Но боль была тупая, словно на отдалении.

— Эрик, у тебя что, низкий болевой порог? — спросил я бывшего хозяина тела.

— Вроде обычный. А что?

— Значит я еще не привык.

— Эй, ты там поаккуратнее с моими конечностями. — его интонации постоянно менялись: то он словно соглашался с грядущей смертью, то был возмущен потерей тела, то злился на мои вопросы, а теперь я услышал воодушевление, с которым он решил позаботиться о своем теле.

Сквозь мешок на голове не было видно вообще ничего, звуки пробивались плохо. По меняющемуся общему фону я понял, что нас затащили в какое-то помещение, где еще пришлось петлять по проходам. Потом меня развернули, отпустили и я почувствовал под собой сиденье. Путы на ногах и руках ослабли, но тут же меня чем-то притянули к подлокотникам и ножкам стула. Хлопнула дверь, и наступила такая тишина, что зазвенело в ушах.

— Эр? Эрик? Левин, ты тут? — мне нужно было услышать хотя бы его, что бы прекратить этот неприятный звон.

— Тут. Куда я денусь-то?

— Какой тактики будем придерживаться? — все же неприятности удобнее переживать с кем-то, пусть даже с голосом в голове. Ну вот и я начал привыкать к тому, о чем буквально недавно подумал как о состоянии шизанутости. — Строить из себя фельдъегеря и дальше?

— Бесполезно. — уверенно ответил Эрик. — Если только оторвать себе ногу и приделать протез. Это будет весомым доказательством.

— Да, ты прав. Наверняка у военполов уже есть информация по донору формы. Если твои сослуживцы его убили, то нам не поздоровится. Можем и до допроса не дожить. Как думаешь, убили?

— Вряд ли. Они же не звери какие-то добивать инвалида без сознания. — снова в его голосе была уверенность.

— Если бы этот инвалид был в сознании, то он бы их в крендельки скрутил бы по очереди.

— Да ладно заливать-то. — мне показалось, что сейчас Эрик должен был бы улыбаться. — Наши тоже не детишки малые. Ты, кстати, хотел обратиться к каким-то высоким чинам и представиться. Пожалуй, самый реальный выход. В твоей ситуации, когда у тебя теперь есть тело, это будет самым быстрым вариантом выполнить задание Титова. Рюкзак, может, отдадут. Найдем в нем пробу. Поищем сына Титова, если он существует.

— Да вот что-то я уже сомневаюсь в правильности этого шага. — ответил я искренне.

— Это ещё почему? — Эрик был удивлен.

— Да я тут подумал… Если я им скажу, что я тот, кто есть, просто записанный в сознание переносчика, то мы не вернемся назад.

— Как это? — он всё еще не понимал.

— Мы не знаем ничего про вашу технологию записи сознаний в другие тела, в носителей. Если я сейчас это расскажу, а мне придется это сделать с твоим лицом и моим доминантным сознанием, то как думаешь, что будет дальше?

— Нас поместят в лабораторию и будут тыкать иголками в задницу. — мрачно закончил догадавшийся Эрик.

— Вот и я того же мнения. И при всей любви к своей стране, при всем так тобой воспеваемом патриотизме, я все же хочу назад в своё тело. А не доживать свой век в качестве подопытного кролика.

— Ага. А иголки будут тыкать в мою задницу. Хотя больно будет тебе. — снова мрачно добавил Эрик.

— Слушай, я всё никак не пойму: у тебя постоянно меняется настроение, юмор, фразы разные проскальзывают, не соответствующие твоему возрасту и роду занятий. Почему так происходит? Это отпечаток твоей профессии?

Эрик помолчал и ответил:

— Скорее именно так. Я же говорил тебе когда-то про ассимиляцию памяти, опыта. Тут же и привычки, пристрастия, наклонности. Иногда мне кажется, что я прожил несколько жизней.

Да, нелегко этому парню приходится, если всё так, как он рассказывает.

— Слушай, а в твоих обширных знаниях из разных личностей нет ничего такого, что бы нам сейчас помогло? — спросил я.

— Ну… — Эрик, похоже, задумался. — Ну я примерно знаю, как освободить руки и ноги. Это поможет?

— А чего молчишь-то? Давай, освобождай. — воскликнул я. — Дальше будем разбираться по ходу событий.

— Ты забыл, что я теперь груз? Я вторичный альтер. Ручки и ножки меня не слушаются. — ответил Эрик на грани сарказма.

Хорошо, что он пытается шутить.

— Тогда рассказывай мне. — не унимался я.

Мне казалось, что чем дольше мы тянем, тем меньше у нас остается время на какие-то действия. В любой момент может открыться дверь, и события пойдут уже в другом направлении. Тем более, если соратники Эрика грохнули нашего ветерана-фельдъегеря. Наши фельдъегери ребята весьма лихие. И не смотря на суровую субординацию и верность уставу, своему братству они верны в первую очередь.

— Покачай стул. Если он не прикручен к полу, то опрокинься на спину или на бок и, распрямляя ноги, стяни путы с ножек стула вниз. — посоветовал Эрик.

Я так и сделал. И через какое-то время ноги мои были свободны.

— Готово. Что дальше?

— Как у тебя закреплены руки? Мои, между прочим, руки. — последнее он добавил несколько язвительно.

Хорошо, хорошо, пусть шутит, злится, радуется, обижается. Я снова подумал, что сошел бы с ума, если бы у меня отобрали тело и отодвинули на второй план. Хотя, если подумать, именно так и случилось. У меня отобрали тело, впихнули меня на второй план. А то, что сейчас происходит, вполне можно назвать сумасшествием.

— Притянуты к подлокотникам ближе к локтю. Запястья шевелятся, но не слишком свободно.

— Уж не знаю как, но постарайся нагнуть голову к коленям и стянуть мешок с головы. А то что-то темно и неуютно. И поаккуратнее, не сверни мою шею.

— Хорошо. — ответил я и начал изгибаться в попытках дотянуться до мешка на голове.

Я не знал, что это так сложно. Стянуть мешок можно, только если взяться за него на макушке или близко к этому месту. В противном случае, только сильнее будешь натягивать его на голову. Я весь взмок, вспомнил все известные мне ругательства на всех знакомых мне языках. Не знаю с какой попытки, но мне все же удалось зацепить материю в нужном месте и стянуть мешок. Светлее почти не стало, оказалось, что мы находимся в темном помещении. Но уже привыкшие к темноте глаза все же различали очертания самой комнаты и предметов в ней. Маленькая комнатенка, ровные стены, и я, лежащий посередине комнаты. Приглядевшись, я выяснил, что руки притянуты пластиковыми стяжками.

— Ну, придется ломать стул. — заметил Эрик, который похоже вместе со мной обрел дар видеть окружающий мир.

— Как ломать? — не понял я.

— Ну единственное, что мне подсказывает, так сказать, мой опыт, сворованный у какой-то из переносимых личностей, это то, что нужно сломать стул. Надо встать на ноги, и попытаться упереть ножки стула в стену или пол по диагонали, а потом всем весом надавить на сиденье или подлокотники. Стул, кстати, деревянный. Должно получиться.

Я недоверчиво посмотрел на ножки стула и подлокотники. Да, стул был деревянным. Повезло, могли бы и к металлическому привязать. Хотя, я так понял, что нас заперли не в специализированной комнате для допросов и даже не в камере. Видимо, то что было, то и использовали. И комнату, и стул. Надо пользоваться. И очень большая удача еще была в том, что не оставили охрану внутри комнаты.

Я начал пытаться делать то, что говорил Эрик. Кряхтел. Снова ругался, пару раз упал. Эрик меня усердно подбадривал, а меня это злило даже больше, чем то, что у меня не получалось. Сломать стул оказалось сложнее, чем стянуть мешок. Но в конце концов, что-то хрустнуло. Сначала я подумал, что это какая-то кость моего нового тела, а потом у меня в руке оказался оторванный подлокотник. А спустя пару мгновений и второй.

— Ну, Эрик, ты всё же более опытный лазутчик, чем я. — признался я. — Спасибо.

— Обращайтесь. — парировал тот.

Я окончательно освободился от стяжек на руках, пнул остатки стула и приблизился к двери. Припав к ней ухом, я попытался услышать, что происходит с другой стороны. Тишина. Я потянулся к ручке двери и неожиданно для себя промазал, не смог ее ухватить. Удивленно посмотрел на руку и попробовал еще раз. Со второго раза получилось, но я внимательно смотрел за своими действиями.

— Что, ручонки коротки? — хихикнул Эрик.

Я отпустил ручку и прошелся по комнате. Как же было неудобно! Меня пошатывало, шаг был короче. Было такое ощущение, что я одел неудобную, чужую одежду не по размеру.

— Давай я еще один совет дам. — сказал мой внутренний голос Эрик. — Сядь на пол, ноги под себя. Носки и колени упираются в пол. Спина прямая.

Я заколебался.

— Эй, это всё же моё тело. Будь уж любезен, не отказывай ему в привычках. — он настаивал, а когда я повиновался, то продолжил: — Подними руки перед собой, локти согни, а пальцы соедини между собой лишь подушечками, начиная с больших, а потом все по очереди. Нет, ладони соприкасать не надо. Только подушечки. Локти выше. Вот так. Это мудра Хакини. Она дает концентрацию. Можешь закрыть глаза и подумать о том, что для тебя важно в жизни.

Глупость, конечно. Но я сделал так, как он велел. Всё же это действительно его тело. Я закрыл глаза и подумал про мою Аську. Ничего нет важнее её, и всё, что я делаю, это ради неё и её будущего. Может, конечно, и глупо звучит, что я готов погибнуть, что бы любимый человек был счастлив, но кто не жил в постоянной войне, тот не знает, какое это счастье — надежда на её прекращение. Аська!

— Эр, я знаю, куда мы отправимся. — выпалил я.

— Ну и отлично. Можешь вставать, кстати, раз прервал.

Я вскочил на ноги и снова приблизился к двери. Как хорошо иметь ближайшую задачу и главную цель одновременно — всё сразу становится яснее, движение чётче, путь короче.

— Мы идем к моей жене.

На этот раз ручка двери оказалось у меня в руке с первого раза. Я аккуратно её нажал. И лишь убедился, что дверь заперта. Ну вот и объяснение, почему внутри нет охранника. Куда я денусь из запертого помещения.

— Заперто. — сообщил я Эрику.

— Я вижу.

— Умеешь вскрывать замки?

— Нечем.

В комнате не было других выходов, окон. На стенах даже взгляду не за что было зацепиться. Я поднял голову вверх и понял, что не всё еще потеряно. Толстый короб вентиляции проходил под самым потолком, а достаточно широкая решетка вентиляции смотрела на нас своей черной пастью.

— А как ты до нее доберешься? — удивленно спросил Эрик. — Тут же под три метра высоты. А единственный предмет мебели мы разломали.

Я не стал рассказывать, а просто скинул форменный китель и расправил его на полу. Идея была не без гарантий успеха, но попробовать стоило. Рядом с кителем легли брюки.

— Всё более неожиданно. — Эрик продолжал комментировать.

Я связал один рукав кителя с одной штаниной брюк в крепкий узел, а к свободной штанине привязал оба оторванных подлокотника. Мне показалось, что такого утяжеления достаточно. Теперь нужно сделать всё как можно тише, потому что трубы вентиляции мало того, что при ударе звучат как барабан, но еще и тянутся в соседние помещения, где этот барабан будет отчетливо слышно. Поэтому я стянул майку и обмотал подлокотники снаружи сделав своеобразный глушитель ударов.

— Надеюсь, трусы ты не будешь использовать?

Я не ответил, а взяв всю конструкцию в руки замахнулся и кинул деревяшки вверх. И как и следовало ожидать, они бухнулись о боковину вентиляционного короба. Майка заглушила удар. Я попробовал второй, затем третий раз. А на четвертый все же перекинул связку одежды через короб. Когда перекинутый конец штанины поравнялся со свободным рукавом кителя, я отвязал деревяшки и связал одежду меж собой. Получилась петля вокруг вентиляционной трубы, не очень-то и большая, но при нынешнем телосложении мне будет достаточно места для действий. Майку я одел, ожидая новых комментариев от Эрика, но их не последовало. Пожалуй, я его заинтриговал своим способом побега.

Повиснув на образовавшейся петле, я проверил её прочность. И короб и петля выдержали мой вес, немного потрещали швы на одежде, но не порвались. Дальше мешкать не стоило, и я балансируя взобрался в петлю, оперевшись коленям и держась одной рукой, а второй контролируя баланс тела. Было сложно, я в любой момент мог соскользнуть, но как только я дотянулся до короба и ухватился за зев решетки, то всё дрожание моего тела в петле прекратились. Изловчившись, я оперся на ступни, сложившись в глубоком присяде, и спиной начал давить решетку вверх. Как я предварительно рассмотрел, она была сделана из крупной и жесткой сетки, вставленной изнутри к вырезу в коробе. Ноги раскачивались, но я стоял в жесткой распорке. Лишь бы решетка поддалась раньше, чем узел на одежде подо мной.

Но всё сложилось удачно. Будь благословенна легкая промышленность Азарии за столь качественную форму для своих солдат. Сначала щелкнуло в одном углу решетки, потом в другом, и она достаточно легко отогнулась вверх. И я не мешкая залез в короб, не забыв намотать на ногу часть своей опоры из одежды. Уже лежа внутри короба, я изогнулся так, что достал фельдъегерскую форму, а когда перевернулся лицом к отверстию, то развязал ее и полностью втянул за собой. С узлом пришлось немного помучиться, под весом моего тела он затянулся сильнее, но я справился. Лишь разогнув решетку на место, я откинулся на спину и перевел дух. Я был мокрый от пота, ноги и спина гудели, щипало царапины на руках, но всё это я заметил только сейчас.

— Ну ты прямо маг и волшебник какой-то. — восхитился Эрик. — И акробат в одном лице. Представляю лица охраны, когда обнаружат твое исчезновение из закрытой комнаты без единого окна.

Сил бахвалиться и соревноваться с ним в остроумии не было, поэтому я молча начал одеваться, а затем просто пополз по вентканалу. Направление выбирать смысла не было, так как мне совершенно был неизвестен план здания и мое место в нем.

Темнота этой металлической кишки иногда сменялась проблесками зарешеченных отверстий, сквозь которые я не мог рассмотреть хоть что-то подходящее для дальнейшего плана побега. Была видна мебель, иногда люди, иногда вообще ничего, если снизу было такое же темное помещение. Пару раз на перекрестках канала я сворачивал наугад, сначала вправо, потом влево. Двигался очень медленно, стараясь издавать как можно меньше шума. В темное помещение я боялся спускаться из-за риска попасть в такую же закрытую комнату, а в светлое — из-за риска попасть на глаза кому-то.

Но мое терпение и упорство были вознаграждены тем, что в одно из вентиляционных отверстий повеяло прохладным воздухом. Он был явно холоднее, чем в предыдущих, и имел какой-то специфический запах. Значит эта комната была как-то связана с внешним пространством. Решив проверить, я попытался отогнуть решетку на окошке. Удалось не сразу, пришлось исцарапать все пальцы и снова вспомнить разные неприличные слова. Удивительно, как эти слова помогают в осуществлении трудных действий, но факт остается фактом.

Подо мной был гараж. Да, пахло как пахнет только в гаражах: маслом, топливом, выхлопными газами. В приглушенном свете удалось увидеть несколько грузовиков, легковые машины, и даже багги. Но самое главное, что не удалось увидеть охраны. А гараж по-любому имеет ворота во внешний мир. Свесившись, а затем зацепившись пальцами за решетку и отогнув ее на место, я мягко спрыгнул на пол. Обувь у фельдъегеря была отменная.

— Я же говорил, что мудры помогают. — вдруг заметил Эрик. — Видишь, как ты ловок в моем теле уже? А сначала как лунатик передвигался.

Мне снова не захотелось с ним спорить, и я просто пригнулся и сделал несколько коротких перебежек между машинами, что бы убедиться окончательно, что в гараже я один.

— Что дальше, волшебник? — снова услышал я голос Эрика.

— Нужно вернуться за рюкзаком.

— Но тогда нас схватят.

— А без него, без пробы ДНК, мы не сможем выполнить задание Титова и вернуться за моим телом.

— Мда… Дилемма. — протянул Эрик.

Вот раньше, когда я был вторичной личностью, когда я сидел в его голове без возможности действовать, он не был таким разговорчивым. А как только он лишился своего тела, так начала больше говорить, видимо, сам себя убеждая, что еще существует. Ну правильно, как ему убеждаться в том, что он еще есть? Только слыша себя.

— Но ты представляешь, как сложно искать иголку в стоге сена? — не унимался Эрик. — Мы же в незнакомом здании, рюкзак последний раз видели у машины где-то там, в лесах. Передвигаться незаметно мы не можем. Сейчас еще тревогу поднимут по поводу нашего исчезновения.

Словно кто-то свыше услышал его голос в моей голове и подтолкнул события именно в этом направлении: по зданию разнесся звук сирены.

— Ну вот, пожалуйста. — заметил Эрик.

Вот как он жил со второй личностью? Это же невозможно, когда в твоей голове кто-то всё комментирует, дает советы и спорит с тобой!

Я с тоской посмотрел на то вентиляционное окно, из которого мы только что свалились. Если бы не поспешил выпрыгнуть, то это было бы лучшим убежищем на данный момент. Но теперь придется действовать согласно текущим обстоятельствам. Я открыл багажник легковой машины, на которую опирался до этого, и прыгнул внутрь.

Агнесса

1. Верность моим идеям

Когда я была еще маленькой, то думала, что семья — это просто наша квартира, в которой есть я, мама, папа, наша собака, папин любимый телевизор, мамины клубки пряжи, мои игрушки и книги, совместный ужин после возвращения родителей с работы и еще много каких-то мелочей, создающих что-то общее, единое. Этакая капсула, некий персональный мирок, в котором нам всем тепло, уютно и безопасно. За окнами иногда гремели взрывы от ракет, прилетавших из Орматии. За стенами слышался плачь, когда кому-то другому приходили известия с фронта. А у нас, в нашей скорлупе квартиры, было всё тихо.

В какой-то момент я начала замечать, что мама с папой вроде бы как и не вместе. Рядом, но не вместе. Живут в одной квартире, но чужие, словно соседи. Папа в телевизоре. Мама в своих нитках спряталась, словно в коконе. И вот они уже практически не разговаривают за ужином. У них нет общих интересов и занятий. Только я с моими уроками оставалась их точкой соприкосновения. И тогда наша квартира перестала быть тем, что я считала семьей. Позже я узнала, что этот вид отношений называется «бытовуха».

У меня было с чем сравнивать. Сколько красивого про семью и любовь было в моих книжках! Типа «жили счастливо и умерли в один день», или «жили душа в душу», или «он души в ней не чаял, а она боготворила его». Потом я узнала, что мои переживания называются «юношеский романтизм».

Но тогда мне было не до определений и классификаций, я жила образами и эмоциями, видами из окна и звуками за ним, историями из книг и разочарованиями в реальности. Если бы вернуться назад в прошлое, то можно было бы сказать себе: не отчаивайся, просто твой юношеский романтизм разбился об подсмотренную бытовуху. Но я впитывала этот мир и упорно искала что-то такое, ради чего стоило мечтать, жить, расти. Как мои любимые персонажи. У них у всех была какая-то цель. Одна большая цель, принадлежность к чему-то интересному.

— Верность идее. — сказал папа, выслушав мои переживания по поводу безрадостности моего существования на фоне книжных историй. — У всех героев, с которыми ты пытаешься себя сравнить, есть одна общая черта — это верность своей идее, ради которой они прыгают со страницы на страницу, из самолета и в жерло вулкана.

Я тогда не очень поняла, что пытался объяснить мне мной очень умный, а порой и слишком заумный папа. У меня хватило ума только на то, что бы не сказать ему: а вот вы с мамой тоже живете не как в книжках. Спустя годы я осознала, что он всегда общался со мной, как со взрослым человеком, как с равным себе. И вряд ли смог объяснить, почему они с мамой стали друг другу неинтересны. Но тогда я запомнила из его речи только одно слово. Верность.

И я начала её искать. Что такое для ребенка верность? Это не взрослые проблемы с интрижками на стороне, нет. Это, например, радость в глазах собаки от встречи с тобой, радость быть верным другом. И не важно, что случилось вчера, но сегодня и каждый день твоя собака рада тебе, старательно выражая это чувство своим хвостом. Верность — это носить каждую субботу цветы на место разрушенного дома, под завалами которого погибли люди, и продолжать носить их даже после того, как ракета второй раз попала в ту же воронку, разметав цветы, свечки и игрушки. И пускай ты не всех их знала, но цветы носишь в знак верности памяти о них. Верность — это когда мальчик, с которым ты дружила по просьбе родителей вдруг стал каждый раз за тебя заступаться во дворе и ни разу не предал это заступничество. Верность — это когда тот же мальчик нес только твой тяжеленный портфель из школы, и ничей больше. В конце концов, верность, это если бы мама и папа смотрели телевизор вместе, или папа держал бы мамину пряжу. А в том состоянии, в котором мы жили, это была скорее неверность всех всем. Да, дети тоже умеют сравнивать и противопоставлять, а потом делать свои детские, наивные, но несмотря на это, всё же верные выводы.

В общем, верность стала моим синонимом целеустремленности. Правда цели иногда менялись, но это было не столь важно. И в какой-то момент я поняла, что должна быть верной тому самому мальчику, к которому привязалась. Ну вот так я решила. А почему? А потому, что нас судьба решила нас разлучить: папу перевели в другой город на важную должность, которая не оставляла шансов сохранить прежнюю жизнь, место обитания и круг общения. И мне казалось тогда очень важным, что бы именно этот мальчик не отпустил меня, остался верен нашей невидимой и невысказанной связи, ну или хотя бы как герой моих книг потом спас меня из заточения в темной башне. Я хотела верности. И я хотела быть верной чему-то нашему незримому, что, наверное, сама и придумала. Не было бы разлуки, то, пожалуй, не было бы и такой целеустремленности.

Но чуда не случилось. И жила я с имитацией разбитого сердца, пока время не смазало лицо того мальчика в памяти. Юношеские порывы ведь так несерьезны и мимолетны, что я сама себе порой удивлялась, почему это вдруг ждала того мальчика в роли принца у подножия темной башни. Подождала немного, пока он меня поищет и заберет, а потом успокоилась. Пары лет хватило. Потом, правда, папа незадолго до смерти признался, что против моей глупой нецелованной влюбленности работала целая служба безопасности, тщательно отсекая моё детское прошлое от его серьезной должности. Ну нельзя было, правила такие.

И юношеские воспоминания о не случившейся любви перешли в зрелую убежденность: я знаю где взять принца. Когда папы не стало, не стало и ограничений на передвижение и общение. Вот странные эти люди из всяких отделов безопасности: то, что я работала в лабораториях отца не запрещало мне общаться с внешним миром, а то, что я была дочерью Хранителя, накладывало массу запретов. Так что я сначала была дочерью, а потом уже сотрудником Картотеки. А со снятием ограничений я словно проснулась, как героиня старой сказки. И не долго думая отправилась в свой родной город.

Прежде всего я поехала туда найти нашу старую капсулу, свою семейную планету, снова поселить там маму, которая не сильно-то и заметила уход мужа. А мне это место нужно было как исходная точка для новой жизни. Я хотела вернуться на ту развилку, с которой, как мне казалось, моя жизнь пошла не в том направлении, не так как бы мне хотелось. Ну и что, что я хороший сотрудник, опытный лаборант, не об этом я мечтала. Я мечтала о своей капсуле и своей планете. И не стать похожей на своих родителей, которые прожили полжизни как соседи. Самой себе и всему миру доказать, что мои детские мечты о верности семейным идеалам можно притворить в жизнь. Прожить душа душу, держать пряжу и наматывать ее на телевизор. Это была моя верность своей идее.

Правильность моего выбора старого жизненного перекрестка в качестве новой точки отсчета была подтверждена судьбой практически сразу: того самого мальчика я увидела сидящим с закрытыми глазами на лавочке в парке с идиотским выражением лица, подставленным под лучи заходящего солнца. Словно он меня ждал там в состоянии анабиоза, а как очнулся, то только и смог от счастья вымолвить мое имя. Но это, конечно, всё лирика. Мальчик был уже молодым мужчиной, да еще и со щетиной, да еще и в весьма стабильном состоянии опьянения. Стабильном в том смысле, что судя по состоянию, попивал он стабильно.

Это был шанс доказать свою верность своим давним желаниям и мечтам. Словно судьба спрашивала: сильна ли ты в своей вере, или испугаешься несвежести принца? Но я не испугалась. Прямо с этой лавки мой бомжеватый «принц» был засунут мной в реабилитационный стационар, прокапан, выхожен, побрит, переодет.

Ему я сказала, что вернулась именно за ним. Видел ли кто-нибудь, как у человека вырастают крылья? Чаще встречаются растущие рога и короны. А крылья — это редкость. Он готов был воспарить к небу, держа меня за руку, мощи его крыльев хватило бы на двоих. И я с того момента знала, что крылья его не ослабнут. Мы уехали. Стали одним. Единым. Его крылья тянули его вверх, я летела за ним. А он всегда помнил, кто подарил ему эту способность верить в себя и идти, лететь вверх.

Так получилось, что мы стали работать вместе, и постепенно он силой своего ума и целеустремленности стал не кем-то, а настоящим Хранителем картотеки. Он занял то место, которое когда-то принадлежало моему отцу, разлучившему нас. Или это должность разлучила, а отец был жертвой обстоятельств. Не так важно. Главное, что мой мужчина достигший высот, которые принадлежали когда-то моему идеалу в профессиональной среде, остался полной противоположностью отцу и моим идеалом в нашем с ним мире любви и отношений. Он не утыкался в телевизор, как отец. Хотя, по правде сказать, я тоже не занималась вязанием, прядением и всеми этими фокусами с нитками и крючками. Мы посвящали свободное время друг другу и нашим общим увлечениям, а рабочее — нашей общей работе. И мои книжные мечты сбывались, моя выдуманная планета совместного счастья стала приобретать реальные очертания.

Но как всегда бывает, у него были свои идеи и верность им. Странная мужская логика подсказывала ему, что мое счастье должно быть обеспечено миром. То есть, война должна закончится, и тогда я буду именно счастлива, а не просто довольна жизнью. Знал бы он, что счастье это процесс, а не конечная цель. И что война, идущая десятилетиями, в один момент прекратиться не способна. Но он был не менее упертым чем я. Особенно чувство моей безопасности у него обострилось после его службы в армии.

Когда он решил реализовать свой безумный, как мне казалось, план по проникновению в тыл врага, останавливать его было бесполезно. Крылья несли его. В первый его поход на войну, я очень сильно боялась его потерять. Но возможности изменить что-то не было, ведь не он и не я решали, идти или нет. А в этот раз мы решали самостоятельно: он решил пойти, я решила отпустить, потому что понимала, что сила его веры в правильность действий, его верность своей идее гораздо сильнее любой армии, любого оружия.

Наверное, другая села бы у окна, как писалось в книгах, и стала бы ждать своего воина на щите или под щитом. Лила бы слезы, надеялась и ждала. Но не я.

Раскидав всю рабочую рутину, которая досталась мне вместе с обязанностью замещения мужа на роли Хранителя, я тут же полезла в его записи и файлы, что бы выяснить все обстоятельства, которые сподвигли его на поход в плен. Несколько дней я посвятила лишь чтению записей Олега. Среди пленных орматцев есть солдаты с похожими позывными. Даже не с похожими, а почти идентичными, с отличиями в нумерации. Они дают одинаковые показания. Имеют одинаковую военную специальность. Ну этот факт хорошо сочетается с позывными, допустим, а не имеет сакрального смысла. Сакральный смысл как раз в ДНК, в схожести цепочек. Покрутив в голове все возможные причины этих совпадения, я пришла к выводу, что скорее согласна с предположением мужа о программировании этих орматцев.

Что делают крылья с человеком? Он спешит их скорее использовать, взлететь. Вот так и мой Олег поспешил действовать. Убедил начальство, что разгадку этого вопроса можно узнать только на той стороне. А что бы сделала я? А я бы ждала разгадку на этой. Собирала бы данные дальше, вывела бы их в статистическую закономерность, ждала бы отклонений от этой закономерности и исследовала как раз отклонения. Что я и сделала.

Теперь анализы ДНК пленных и убитых орматцев были полностью под моим неусыпным взором. Я создала алгоритм контроля и внедрила его в сортировочную и накопительные системы для того, что бы быть сразу и в единственном числе оповещенной о повторяющихся цепочках ДНК. То, что успел проанализировать мой муж, перепроверять не стоило, его уму и внимательности я доверяла. А вот новые данные теперь были подвластны новому Хранителю, то есть мне.

И первые результаты не заставили себя долго ждать: система сообщила о совпадении цепочек еще у одного убитого орматца. Каково же было мое удивление, когда обнаружилось, что совпадение было не просто с какой-то другой, а сразу с двумя предыдущими пробами. Это было то отклонение от статистических данных, которые я ждала для анализа. В опровержении истины может крыться ее подтверждение, если такое опровержение не удалось.

Но первая скрытая победа принесла и первое явное разочарование: так как орматский солдат был мертв, убит на территории, занятой в последствии нашими войсками, то помимо пробы ДНК ничего от него я больше получить не могла. Показаний он не даст, позывной я не узнаю, мертвые всегда молчат. Единственное, что я смогла сделать, так это послать запрос в полевой морг о наличии или отсутствии повреждений в виде проколов вены. Ответ пришел быстро, и гласил строго и просто: тело находится в таком виде и состоянии, что скорее установлено отсутствие конечностей, чем их повреждения. Никогда не понимала юмор патологоанатомов.

Занимаясь этим делом, этим наследием мужа, я вдруг вспомнила слова отца:

— Верность идее…

Наконец-то до меня дошло и второе слово из его речи. А вместе оба слова заиграли новыми красками смысла. Я осталась верной не только мужу, нашим отношениям, мыслям и мечтам. Я осталась верна его идее, работе и цели. А значит, теперь задача остановить войну не только его персональная.

2. Встреча с подделкой

Неожиданный звонок телефона заставил меня подпрыгнуть на стуле. Нет, я не из пугливых особей женского пола, норовящих грохнуться в обморок от писка мыши в виду общей неприязни к ним. Просто было поздно, в лаборатории уже никого не было, я осталась одна в комнате со склянками и колбами и задумчиво смотрела на экран терминала, ища среди цифр и знаков новую закономерность, которую могла пропустить. В кабинете мужа я так и не привыкла работать, а предпочитала свое старое рабочее место в лаборатории. Только телефон, положенный Хранителю, перенесла поближе.

— Да, слушаю. — мне даже самой свой голос показался усталым.

— Агнесса Львовна? — голос звонившего был мне незнаком, но нервозность я уловила в нем сразу.

— Слушаю.

— Встреча назначена на месте венка из сон-травы. В течении недели. — быстро проговорил звонивший.

— Что? — моё сердце предательски ёкнуло, хотя смысл сказанного еще не дошел до меня. — Что вы сказали?

Но в трубке уже щелкнуло, и послышались длинные гудки. А я в недоумении смотрела на кусок пластика в своей руке. Этого не может быть!

Быстро положив трубку и подняв ее снова, я натыкала на пульте телефона нужную комбинацию и строго спросила:

— Коммутатор? С какого аппарата сейчас звонили на этот номер?

— Номер вашего удостоверения? — бесстрастно и противным голосом ответила девица-коммутатор. Или тётка. Пусть будет большая вредная тетка, именно такой внешности должен соответствовать подобный неприятный голос.

Я назвала номер.

— Ожида-а-айте. — протянула тётка. А через приличную паузу добавила: — Телефон экстренной связи номер восемьсот тридцать два дробь один.

Дробь один. Дробь один — это в первом поясе обороны. Я развернулась к терминалу и потыкав клавиши вызвала карту. Что бы узнать точное местоположение телефона экстренной связи, мне придется обращаться по инстанциям через запросы, и даже статус временного Хранителя мне не поможет ускорить этот процесс. Бюрократия. Первый пояс обороны тоже понятие растяжимое. От Тамболя и дальше на несколько сотен километров. Что я хочу увидеть на этой карте? Пожалуй, только «место венка». Что это еще за фраза такая «место венка из сон-травы»? Место, где он сплел мне венок? Ну так бы и сказал тогда. Камшары. Почему было просто не сказать «деревня Камшары»?

Но на самом деле не это было важно. Наверное, за своими внутренними претензиями к звонившему о неправильности изложения я пыталась скрыть нервозность, вызванную простым фактом: о венке знали только двое — я и он. Но звонил не Олег. И если он через кого-то сообщил мне место, которое знать не должен даже звонивший, и время, которое вообще размыто на неделю, значит происходит что-то неординарное.

Я заходила по лаборатории. Однозначно надо ехать, однозначно никому не говорить. Однозначно он в беде, однозначно никому не доверяет. Уехать я не могу, должность Хранителя под надзором служб безопасности. Ненавязчивым, но весьма настойчивым надзором. В наш век криминалистики, основанной на точных науках, анализ ДНК стал таким козырем, который нельзя побить никакой картой, никакими свидетельскими показаниями и дополнительными уликами. Поэтому фальсификация, подмена проб ДНК находится под защитой государства. И мы, как инструменты правосудия, оберегаемся, так сказать, нашим государством. Короче, меня не выпустят из городка.

Я не знаю, прослушиваются ли телефоны безопасниками или этими неприятными тетками в коммутационных узлах. Если да, то скороговорка звонившего может навести на меня подозрения своей бессодержательностью и таинственностью. И если безопасность встанет в стойку, то к утру я буду это знать. А утром надо бежать из городка.

Спать мне конечно не пришлось. Даже глаз не удалось сомкнуть, настолько я была взвинчена и напряжена. Пружина. Лежала, ходила, снова лежала. Сидела под лампой, сидела в темноте. Собирала рюкзак с вещами на всякий случай. Разбирала и собирала заново с другим набором. С чем лучше убегать? С чемоданом под видом отпуска или рюкзаком под видом похода? Какой рюкзак, какой поход? Меня арестуют, и тогда я не смогу ему ничем помочь. Как сделать, что бы меня не арестовали? Никак. Если только меня принудительно пошлют туда, куда мне надо. Но согласовать посыл в ту сторону нереально, нет причины. Нужна причина. Нужно её придумать. Щелчок выключателем лампы, посидим под светом. Что в той стороне, кроме первого пояса? Ну дальше, понятно, фронт, за ним Орматия. Мне на фронт не надо и нельзя, я Хранитель. Что может хранитель делать в первом поясе? Ну ясно что — ничего. Он должен сидеть в Картотеке и вести дела из кабинета. Какая же скучная работа у моего мужа? Щелчок выключателем, посидим в темноте.

А у меня скучная работа? Я же еще недавно была лаборантом. А лаборантов иногда и посылают за пробами. Не всегда пробы привозят нам, иногда приходится отбирать по месту. Размазало кого-то по стене взрывом — едем соскабливать. Сожгло запрещенным фосфорным зарядом — едем разгребать пепел. Разметало взрывом — едем прочесывать местность в поисках останков размером больше перепелиного яйца. Веселой такую работу не назовешь, скорее тошнотворной. Но кто-то её делать должен.

Утром я пошла на работу, накачавшись кофе под завязку. Снова пружина. И сразу пошла в кабинет Олега, захватив телефон, благо шнура хватало таскать его туда-сюда. Раньше, говорят, была беспроводная связь, но потом орматцы научились наводить ракеты на радиосигнал. Теперь везде провода, в полях, зданиях.

— Алло, соедините меня с генералом Куценко.

— Соединя-я-я-ю. — похоже это была вчерашняя тетка, или у них у всех одинаковая манера общения.

— Слушаю. — рявкнула телефонная трубка так, что мне захотелось вытянуться по стойке смирно.

— Эм… — я растерялась от столь быстрого соединения и активной речевой атаки генерала. — Товарищ генерал…

— Спасибо конечно, но я полковник. — напористо перебил меня Куценко.

А точно этого человека мне рекомендовал Олег на случай «если что»? Уж больно резок. Будет ли он меня с моими просьбами слушать?

— Товарищ полковник, Луценко Агнесса беспокоит, временный Хранитель Карто…

— Да, я знаю, кто вы. Чем обязан? — перебил меня полковник.

Перебивает, но голос вроде стал мягче после того, как я попыталась представиться. Хороший знак.

— Товарищ полковник, мне Олег Тимофеевич, Хранитель картотеки, рекомендовал к вам обращаться в случае нештатных ситуаций.

— Тааак-с. — крякнул полковник, а я представила, как он подобрался в кресле и нахмурил брови. — Что еще за нештатная ситуация?

— Понимаете, у меня есть третье совпадение по ДНК орматского солдата. — затараторила я. Это был абсолютно не мой вопрос, мне его никто не передавал по полномочиям. А полковник был резок и груб, и мог в любой момент оборвать разговор. Нужно было как можно скорее вылить всё самое важное как ушат холодной воды ему на голову. — Источник ДНК погиб, проверить остальные факты не получится. Кроме прокола на вене. Считаю важным это осуществить. Задача не по моему ведомству проходит, поэтому обращаюсь к вам. Прошу помочь командировать меня в Борисоглебск, в полевой морг для сбора материала.

— Тааак-с. — снова крякнул Куценко. — Во-первых, это не ваша компетенция по данному направлению. Во-вторых, как я могу вас командировать, если я не ваше начальство. В-третьих, местный патологоанатом или кто-то другой не может это проверить? Хранителю, даже временному, нельзя покидать Картотеку.

— Я же говорю, что ситуация нештатная. — снова защебетала я. — Кому, как не мне продолжать дело Олега? Ну вы понимаете. Я никому в нашей лаборатории, в Картотеке не смогу поручить то, что он начала и ради чего пожертвовал собой.

Тут я всхлипнула. Запрещенный прием в разговоре с военными, но весьма действенный в общении с мужчинами. Первые начинают искать ответ на хлюпанье носом в уставе, вторые делают кислую мину перед скорой капитуляцией.

— А патологоанатом только отписку прислал, что тело в плохом состоянии. Ну кому из врачей-полевиков хочется исполнять указания таких лабораторных крыс, как мы? — напирала я. — А вот с выездом Хранителя тут конечно вы правы, поэтому я к вам и обращаюсь. Пожалуйста.

Вообще, такой жесткий солдафон, коим я его нарисовала в своем воображении, должен был сейчас рявкнуть на меня и отшить. Но он молчал. Еще один хороший знак.

— Что, не можете спокойно сидеть, пока мужа нет? Хочется тоже погеройствовать? — спросил он каким-то усталым, и, кажется, даже сочувствующим тоном.

— Не могу. — тихо сказала я, затаив дыхание в ожидании его дальнейших слов.

Самое худшее, что могло сейчас произойти, это был не его отшив меня с моей инициативой, а скорее то, что он начал бы по-отечески проявлять сочувствие и отговаривать. Из такой ненужной мне «заботы» я бы не знала как выбраться.

— Агнесса, вы же к гражданской службе относитесь, а не к армии. Как вы себе представляете могу распоряжаться вашими сотрудниками?

— Ну как с Олегом. — оставалось лепетать, отыгрывая роль.

Это очень действенно, когда выдаешь эмоциональный напор, потом пускаешь слезу, а потом с видом овечки ждешь участи. Нет, конечно я не практик нейро-лингвистического программирования или адепт секты женских штучек. Это у нас в крови, это у нас с рождения. Мы оттачиваем это на папах, к которым подбегаем, просим игрушку, иногда со слезками, а потом начинаем сюсюкать. Потом на мужьях. Иногда на коллегах, начальниках.

— Тааак-с. — крякнул Куценко. Помолчал. И когда я уже начала волноваться, продолжил: — Хорошо, я отправлю вызов. Миссия вашего мужа секретная, но вы по должности всё же влезли в неё. Кому как не вам продолжать его дело тут, действительно. Не обещаю, что всё сработает, так как второго Хранителя могут и не отпустить. У меня тоже есть начальство.

Рассказывая мне эти подробности, он, похоже, проговаривал ту мотивацию, с которой будет писать это самый вызов. Звучало, вроде, достаточно убедительно.

— А машину дадите? — прощебетала утренняя птичка моим голосом.

— Ну знаете… — и в трубке зазвучали гудки.

Машину он мне не дал, но с вызовом не подвел. Всё как положено в лучших традициях военно-бюрократического аппарата: порученец привез бумаги в канцелярию, дождался активации пометки «Срочно!», а потом с удовольствием наблюдал, как гражданская служба неуклюже ворочается в исполнении приказа и выдачи ему ответной депеши о моей командировке. По крайней мере, я так решила по его улыбке, когда подписывала командировочное удостоверение и вручала ему. А еще задним умом догадалась и начала себе руки заламывать от своей глупости. Командировка на машине полковника означала бы постоянный контроль моих передвижений и, не дай бог, моих контактов. Впредь надо быть осторожнее в своих желаниях, они могут сбыться.

Домой я неслась окрыленная своим успехом, но добравшись до кровати рухнула, как подкошенная. После бессонной ночи и напряженного дня сил не оставалось совсем. И я не раздеваясь завалилась спать.

Утро встретило меня звонком будильника и неясным светом из окон, которые я не удосужилась зашторить. За окном моросил дождь, тучи нависали над самым домом, и, казалось, темнели на глазах. Но меня такая пакостная погода не расстроила. Ведь я первый раз за последнее время проспала в упор до будильника, а не как раньше, встала за час до сигнала. Силы мне еще понадобятся.

Посмотрев на два варианта собранных вещей, валяющиеся посредине квартиры, — на чемодан и рюкзак, которые я все же упаковала по отдельности — решила остановится на рюкзаке. Сборы были не долгими, мне достаточно было привести себя в порядок, переодеться и через пару часов я уже шагала по лужам в направлении вокзала, надвинув капюшон. Ничто не могло испортить мое настроение, сбить мой настрой, ни смурные лица недовольных погодой людей, ни переливы далеких сирен скорых и пожарных, ни оповещения по громкоговорителям о времени комендантского часа на сегодня. После осознания своей ошибки с машиной полковника Куценко, когда я сама чуть не повесила себе на шею сопровождающего, ехать было решено общественным транспортом, так как это был самый удобный для меня вариант, и в то же время спокойно просматривался безопасниками. Петлять и скрывать свои перемещения сейчас нельзя, а то излишняя скрытность вызовет вопросы. Теперь я умная, сама себя не подставлю.

Но как излишняя скрытность, так и беззаботная демонстрация истинных намерений до добра не доведет. Самым сложным было сейчас построить путь через Камшары. Меня спасало то, что до Бороглебска не было прямых маршрутов по железной дороге. В автобусе я ехать не рассчитывала, так как меня укачивало в этих длинномерах на плавной подвеске. Хотя по железной дороге орматские ракеты попадали чаще.

Я девушка хоть и хрупкая, но умная, книжки разные читала, людей разных встречала. Поэтому, как только я вошла в здание железнодорожного вокзала, то сразу остановилась в широком вестибюле, развернулась к двери-карусели и стояла некоторое время рассматривая и запоминая входящих людей. Причем, постаралась сделать это ненавязчиво, словно о чем-то задумалась. Хрупкие девушки иногда задумываются и стоят как античные статуи, погруженные в свои мысли. Затем покрутившись у табло с расписанием поездов, я выбрала, как мне казалось, оптимально запутанный маршрут. Предстояло сделать несколько пересадок на скоростных электричках, и одна из этих пересадок была в Камшарах с разрывом по времени в пару часов. Можно было только догадываться, хватит ли этого времени, и стоит ли так спешить на непонятно кем назначенную встречу. Но где-то внутри теплилось чувство, что моя спешка и действия наугад являются как минимум правильными с точки зрения моей верности идее мужа. Ну а что еще нужно любящей женщине?

Придумано — сделано. Я купила все билеты вплоть до Бороглебска. Там еще для галочки придется пойти в тот морг и поглазеть на останки. От этой мысли меня слегка передернуло, я не любила смерти и их последствия.

Следующие несколько часов я пялилась в окно электрички, сходила с поездов, пересаживалась на другие, гуляла по перронам, изучала инфопанели на каждом из вокзалов. Они, эти стенды с постоянно обновляющейся информацией, были на удивление друг на друга похожи, не смотря на то, что стояли в разных городах. Точнее сказать, то, что они показывали, было одним и тем же: они транслировали смерть. Постоянным потоком шли объявления о поиске пропавших, соболезнования о погибших, сбор добровольцев, сбор помощи и так далее. Всё крутилось вокруг смерти и горя. Насмотревшись на очередную инфопанель, я садилась в следующую электричку и, глазея в окно, думала об этом. И чем дальше уезжала, тем больше меня охватывало чувство тоски и страха перед войной.

Это мы сидим в глубоком тылу, это мы не видим массовости этих объявлений, похоронок, свечек на развалинах. Ну да, и у нас ракеты находят свои цели. Но чем ближе к фронту, тем больше земля, здания и души живущих в них людей напоминают сыр. Они так же испещрены дырами от взрывов, пробоинами от ракет. Это до нас что-то не долетает, сбивается на подлете. А здесь в первом поясе обороны плотность обстрела выше. И так же пропорционально растет поток объявлений на инфопанелях.

К вечеру настроение мое всё же было испорчено. Прав был мой муж, что в состоянии войны счастье не может быть окончательным. Или оно вообще невозможно, это уж кто как относится. Он как-то сказал, что не имеет права быть счастливым, и сейчас я с ним соглашалась. Наверное, он видел больше меня.

Уже по темноте, таща за плечами легкий рюкзак, а внутри тяжелое настроение, я завалилась на лавку очередного вокзала, строго настрого приказав себе не подходить к инфопанели.

Что бывает от ночевки в сидячем положении на деревянной лавке с рюкзаком под головой? Правильный ответ: спящий принимает форму лавки и не может уже с ней расстаться. Как я замечательно выспалась вчера, точно так же я отвратительно не выспалась сегодня. Каким легким мое тело было перед сборами в поездку, таким же разбитым и скрюченным оно ощущалось сейчас. Кое-как разогнувшись, я поплелась в вокзальную уборную и попыталась придать себе хоть схожесть с человеком. Затем зомби по имени Агнесса шатался по зданию вокзала в поисках автомата с кофе. После употребления сублимата, которое кто-то очень смелый приравнял к кофе, я начала хоть что-то осознавать в окружающем мире и удосужилась посмотреть на часы. И вовремя. В следующие несколько минут я с воплями бежала на перрон, прыгала в электричку, тыкала в проводника всеми имеющимися билетами, с ходу не подобрав нужный. Но всё обошлось, поезд оказался правильным, и меня не выпихнули из него.

В Камшары я прибыла в середине дня. Плохая погода осталась где-то там на западе, а здесь во всю светило солнышко, щебетали птички, дул теплый ветерок, и всё это создавало такую идиллию, что захотелось заплакать. Настолько это напоминало тот самый день, когда мы были тут вместе. Настолько сейчас не хватало Олега.

Прежде чем добраться до нужного места я старательно петляла по улицам поселка, останавливаясь за поворотами и немного пережидая. И искала в прохожих знакомые лица, которые могла видеть в начале своего путешествия. Меня по-любому вели, кто-то незримо должен был сопровождать Хранителя Картотеки. Или люди Куценко, или служба госбезопасности. Ну не бывает так, что невыездной до этого Хранитель в один миг избавился от всех ограничений. Вон как мне жизнь в детстве чуть не испортили эти ограничения, да и то я лишь дочерью Хранителя была. А тут я пусть и временный, но тот самый Хранитель тайн и секретов азарийской крови.

Но знакомых лиц не попадалось. До следующей электрички было около полутора часов, времени на шпионские игры не хватало. Поэтому я отправилась туда, куда позвал меня голос в телефонной трубке. На северной окраине города перед речкой был парк, в котором когда-то Олег сделал мне предложение. И вместо кольца надел мне на голову венок из фиолетовых цветков с желтыми пестиками, который плел, пока мы сидели на пледе и любовались отражением неба в реке. А когда доплёл венок, так и сказал «Стань моей женой?». Слезы снова подступили. Ну вот и легенда, если меня спросит служба безопасности, чего это я шлялась по Камшарам. А место это для меня памятное, вот чего!

Парк почти не изменился, лишь деревья стали чуть выше в том месте, где мы сидели. Там еще камень большой был, валун на поляне. Мы возле него и валялись. Валун тоже оказался на месте.

А на валуне лежал венок. У меня всё внутри сжалось. Венок был свежим. Только не из сон-травы, а из тонких веточек, травинок и колосков. Слепили из того, что было поблизости. Не так красиво, конечно, как мой венчальный. Я быстро оглянулась по сторонам, но никого не увидела. Приблизившись к венку, протянула к нему руки. И увидела, что в центре кольца на камне нарисована чем-то белым, то ли мелом, то ли известняком, стрелка вправо. Справа были деревья. Ну и что мне остается делать-то? Я врала, перлась несколько дней, ночевала на вокзале, играла в шпионов только для того, что бы испугаться и уйти?

Я пошла по тропинке в сторону сосенок. Сердце начало учащать свой ритм в противоположность замедляющимся от страха шагам, хотя я старательно уговаривала себя, что всё хорошо, что я в безопасности, что небольшой рывок в сторону, и я съеду на пятой точке по склону, а там и убегу.

— Стань моей женой? — услышала я сбоку чей-то голос и резко повернулась в ту сторону.

Под небольшой сосной как-то умудрившись протиснуться среди веток стоял молодой парень. На нем была парадная форма лейтенанта инженерных войск, которая висела на нем мешком. Не по размерчику была форма. И почему парадная? Ну ладно бы полевая, ладно бы штабная. Парадная-то с какой стати, с этими ее блестящими вставками и золотыми нитками. А лицо парня было в щетине и кровоподтеках, уже переходящих в желтизну. Видимо ему не так давно неслабо досталось. Между формой и лицом был явный диссонанс. Если бы форма была полевой и грязной, то я со стопроцентной уверенностью определила бы его как дезертира. Если бы гражданской, то как маньяка какого-то. Голос говорившего был не тот, что в телефонной трубке.

— Что? — опешила я от такого сочетания несуразного внешнего вида и идиотского вопроса.

— Когда я первый раз это спросил, ты засмеялась и ответила: ну наконец-то, а то уж думала не дождусь. — сказал он. А у меня всё внутри провалилось куда-то. В ушах зашумело. Обморок! Мне нужен был обморок, что бы взять паузу в разговоре. — Ася, это я. Ты на внешность и на голос не смотри. Меня в другое тело переписали. У орматцев есть такая технология, когда они чужое сознание в любое тело могут записать. Аськ, ты в порядке?

В порядке ли я? Вот можно было и дальше нести подобную чушь про запись сознания, которая только убеждала меня, что передо мной сумасшедший. Ну и пусть он знает эти интимные подробности про то, как муж мне сделал предложение. Есть же всякие провидцы, экстрасенсы. Юродивые с психическими отклонениями, вот кто может такое знать. Или он извращенец-гипнотизер, который влез мне в голову, и прочитал мысли и воспоминания. Но то, как он сказал «Аськ»… Никто, никогда, нигде не сможет так произнести мое имя. Аськой меня вообще кроме мужа никто не называл. А это его «Аськ», как будь-то с подколом и усмешкой, повторить, мне кажется нельзя. Или всё же гипнотизер? Влез в голову и это «Аськ» скопировал. Ага, и по телефону на расстоянии больше полтысячи верст отсюда и другим голосом тоже мне сообщал то, что читал у меня из головы?

— Нет, я не в порядке. — справившись с первым приступом, я сделала шаг назад к спасительному склону. — Вы кто?

— Да ты поняла уже, кто я. Только поверить не можешь. Это нормально. Вот то, что меня впихнули в чужое тело, это да, согласен, ненормально. У нас мало времени, поэтому давай сделаем так: я тебе сейчас расскажу, как это получилось, и что будет дальше, а ты потом подумаешь, верить мне или нет? Пойдет?

«Пойдет» тоже было словечком Олега.

— Поедет. — ответила я, как обычно смотря в его лицо. Узнает ли?

Он заулыбался. Чужой парень, улыбка чужая, лицо чужое.

— Твой стандартный ответ. — потом он как-то посерьезнел и заговорил: — Вкратце всё так: я попал в плен, как и планировал. Потом установил контакт с одним военным, который готов был обменять меня на своего сына. Только неофициально, так как это нарушение их законов с его стороны. Сын этот должен быть в нашем плену, опознание возможно только через пробы ДНК, так как имени пленные не называют. Ну ты знаешь. Меня закинули сюда с диверсионной группой прикрытия. Нас всех поймали. Я сбежал. Теперь хочу найти этого сына и вернуть отцу.

— Что-то мало во весь этот бред верится. — не собиралась я сдаваться и принимать всё это невозможное. — Какой смысл возвращаться с каким-то пленным в Орматию, если можно просто остаться здесь? Пусть даже в новом теле. Ну потеряешь свое прошлое, не будут узнавать, жена уйдёт, коллеги не признают. Зато никаких возвратов. Зачем возвращаться, что за бред?

— Ну про жену это ты жестоко. Это ниже пояса. Поэтому я и хочу свое старое тело, что бы меня переписали назад. Еще ты забыла добавить, что меня обязательно запрут в какой-нибудь секретной лаборатории, что бы выяснить все подробности про запись личности в чужое тело.

— Вы мне лапшу на уши вешаете! Наверняка, просто узнали у Олега несколько фактов и всё. — я начала закипать. — Вы его пытали? Пытали, по-любому! Вы же только и умеете, что угрожать, убивать, отбирать.

— Так, тихо, тихо. Остынь. А то время потеряем зря. У меня его не так много, за мной половина военполов сейчас бегает, наверное. — парень даже ладони выставил перед собой. Еще один жест Олега. — Ну побили меня немного, бывает. Мне придется вернуться за своим телом и притащить с собой этого сынишку. Помимо тех ужасных перспектив, что ты сама мне описала, есть еще один нюанс. Я в этом теле не один.

— Чего-о-о-о? — я уже совсем не понимала, о чем он говорит. Маньяк и сумасшедший, точно.

— В этом теле два сознания. Это тело принадлежало бинарнику. Парню, у которого была вторая личность. Одна личность доминантная, другая вторичная. Слышала про раздвоение личности?

— Ну. — сказала я.

— Баранки гну. — после этих его «баранок» я снова хотела зареветь. Потому что недавно слышала о них. — Орматцы научились использовать это раздвоение, и вместо второго альтера, второй личности, ему записывали чье-то сознание, а он нес его дальше для тиражирования на фронте. Вот так они, дорогая, и пополняют свои войска спецами.

То, что он говорил, было просто невозможно. Уровень технологий орматцев не мог шагнуть так далеко в этом направлении. Но передо мной стоял пример, который все больше и больше убеждал меня в реальности услышанного. Жесты, фразы и воспоминания говорили о том, что сейчас передо мной мой Олег, а внешность убеждала в обратном.

— Просто запомни: есть бинарники, люди с двумя личностями, они работают переносчиками чужих сознаний на фронт, где их тиражируют. Я уверен, что копирование как-то связано с цепочками ДНК. Что бы проверить это, возьми вот эту колбу. — парень протянул мне маленький флакончик с пробкой, в котором солдатам в медпакете упаковывают лекарства. — Материал этого тела, который ты сравнишь с моим, то есть с материалом своего мужа в картотеке. Если ты найдешь аналогии, как я у тех орматских пленных с одинаковыми позывными, значит меня не просто так записали именно в это тело, а именно из-за связи в ДНК. Когда ты в этом убедишься, то постарайся выполнить мою вторую просьбу: меня сюда закидывали с рюкзаком, в котором должна быть проба ДНК объекта моих поисков. Нужно найти рюкзак, в нем пробу, а по пробе пленного орматца. Честно, я не представляю, как это сделать, но только тебе это под силам, как нынешнему Хранителю Картотеки. Еще было два орматца из диверсионной группы, которых взяли вместе со мной. Мы двигались к Тамболю, когда нас взяли. Используй это как отправную точку в поисках. Я свяжусь с тобой позже каким-нибудь способом.

— Опять позвонишь? — голос мой дрогнул. Черт возьми, да я же поверила этому маньяку!

— Нет. Это мой заложник звонил после того, как в багажнике вывез с базы, где меня держали после ареста. Но я его уже отпустил, он сейчас хвост в другом направлении должен уводить. Я не знаю как, но что-нибудь придумаю. Люблю.

Это его будничное, но такое родное «люблю» как контрольный выстрел попали в мое сердце. В общем, я заревела. А этот подлец, оставив девушку в слезах и с разбитым сердцем, присел, развернулся под ветками сосны и уполз куда-то за нее. А через несколько секунд я вообще потеряла его из виду. Мне ничего не оставалось, как размазывая слезы и сопли по лицу потопать назад по тропинке к валуну, а от него уже на выход из сквера.

И надо же, какое совпадение, навстречу мне шел невысокий мужчина какой-то совершенно неприметной, усредненной внешности. Готова была биться об заклад, что он и был моим сопровождением. Наверное, услышал мои всхлипы, пошел проверять и раскрыл себя. Мужчина коротко спросил:

— С вами всё в порядке?

— Нахлынуло. — просто ответила я и прошла дальше.

Сначала подумала, что он попытается выследить Олега, если засек контакт с ним. Но что я могу поделать? Останавливать оперативника? Если Олег попал сюда через фронт, да еще и от военной полиции смог скрыться, то значит и дальше позаботится о себе. А моей лучшей помощью будет увести этого оперативника вслед за собой подальше от той сосны, надеясь, что основной целью сопровождающего являюсь я, и он поспешит следом.

К следующей электричке я успела вовремя. Как сомнамбула загрузилась в нее, прижалась к окну и наблюдая за проносящимися пейзажами пыталась собраться с мыслями. Их было не так уж и много. Этот псевдоОлег или альтерОлег всё расставил по местам, как обычно это делал настоящий. Называть тело, в котором сейчас находился мой муж и кто-то еще, именем моей второй половины не хотелось. Решила, что если это альтернативная версия Олега, то буду звать его «альтерОлег».

В Бороглебске все прошло точно как я ожидала. Моему визиту очень удивились, потом кто-то из патологоанатомов постарше попытался поворчать и поставить меня на место, но я вернула назад ему эту постановку, указав на звания, полномочия и задание Куценко. Никаких следов уколов на оторванных конечностях я не нашла, как и самих конечностей. Вся моя командировка и театр по её обоснованию уложились в полдня, и тем же вечером я уехала назад, подобрав маршрут побыстрее. В одном вагоне со мной ехал невзрачный и заботливый мужчина из парка.

3. Проба

Выкручиваться перед Куценко мне пришлось, на мое счастье, по телефону. Не только выкручиваться, но еще и дальше втягивать его в свою игру с поиском таинственного рюкзака.

Дело в том, что как только я вернулась на рабочее место, то сразу же проверила поступления новых образцов ДНК орматцев. Всё сошлось с рассказом альтерОлега: из Тамбольского лазарета поступили именно две пробы. И проба во флакончике имела совпадение цепочек ДНК с образцами моего мужа. А если сошлось, нужно копать глубже. Нужно искать рюкзак.

О, как я юлила перед полковником! Как я самоотверженно признавала, что зря не поверила патологоанатомам и поперлась сама искать следы укола. Как горячо доказывала, что отсутствие результата тоже является результатом, так как в следующий раз не буду такого делать, а просто поверю медикам на местах. Но вы же, генерал Куценко, ой простите, полковник, тоже на основе моей ошибки можете внести лепту в процесс. Теперь мы знаем что ищем, теперь мы знаем, что не нужно самой перепроверять, а достаточно разослать директиву от разведки о фиксации повреждений вен у пленных. Да, я больше не попрусь просто по зову души, но если надо, я готова хоть на край света для продолжения дела. И еще, генерал, ой простите еще раз, у меня есть отличная, да что уж греха таить, просто гениальная идея по поводу сбора образцов орматской ДНК. Если есть какие-то личные вещи, принадлежность которых нельзя идентифицировать, то я могу и с них снимать образцы. Это же применяется в нашей криминалистике при следственно-розыскных действиях. Почему не задействовать подобный механизм и в поиске совпадений цепочек ДНК?

Я была на высоте. Я была лучше актрисой того вечера. Я была и буду лучшей женой. Куценко не только перестал меня отчитывать, но даже похвалил меня за столь очевидное решение по поиску улик. Хотя сначала он хотел это поручить криминалистическим лабораториям, но я убедила его, что только Хранитель имеет доступ к тем данным, которые не стоит выпускать за рамки тайной операции моего мужа.

Через пару дней в нашу лабораторию начали поступать опечатанные пакеты и коробки. Мои коллеги могли бы возненавидеть меня за инициативность, которая привела к возросшей нагрузке. Но мне было всё равно. Я ждала рюкзак. К сожалению, большинство приходящих посылок были бесполезны, так как не являлись предметоносителями, то есть на них нельзя было собрать ничего. Такие подробности начальнику разведки было знать не обязательно. Мы старательно искали следы ДНК на всём, что поступало в лабораторию. Иногда это удавалось, чаще нет. Я тщательно отслеживала направления, откуда поступали предметы, и ждала посылку из Тамболя или хотя бы из тех окрестностей. Все образцы шли с восточного направления, но отправлялись чаще из мест, севернее Тамболя. Это и не удивительно, так как более активные боевые действия велись в направлении столицы Орматии. А южный фронт был в состоянии позиционной войны.

Когда пришла коробка именно из Тамболя, то открывала я ее дрожащими руками. И предчувствие меня не обмануло: в ней был кордуровый рюкзак в черном чехле. Тот провидец, экстрасенс, телепат и гипнотизер с побитой рожей и в парадной форме из парка в Камшарах рассказал всё именно так: двое пленных орматцев и его рюкзак. Удача не покидала меня, а это бывает только тогда, когда идешь по верному пути. Еще одним подтверждением моей удачливости оказалась зубная щетка в рюкзаке. Это был конкретный предметоноситель, с которого можно получить образцы ДНК. Правда, если ее не ошпаривали, не погружали в щелочи и кислоты. Эту щетку не погружали. Чистейшая проба, совпавшая с пробой из флакончика. Рюкзак альтерОлега.

На момент получения этого подтверждения все вещи из рюкзака были аккуратно разложены по моему столу. Я даже включила подсветку столешницы, что бы всё лежало аккуратной матрицей на белом фоне. Разная одежда, пухлая аптечка, предметы обихода, какие-то мелочи. Первым делом я распотрошила аптечку. Весьма занятное у нее было содержание. Почти ни один из препаратов не имел обозначений, зато они все здорово отличались формами и размерами, так что спутать было нельзя. Квадратные таблетки, треугольные таблетки, пилюли-шарики, ампулы цилиндрические и с несколькими гранями. Похоже владелец не только умел этим всем пользоваться, но и отлично помнил, какой препарат какой формы. Зачем? Наверное, что бы пользоваться на ощупь. Всё это я отдала химикам на анализы даже не надеясь получить пробу ДНК. Если только какая-то таблетка сделана из волос или ногтей. Фу, как мерзко звучит.

Затем я тщательно изучила одежду. Верхняя, нательная, всё в минимальном количестве. Маскировочном, но не армейском исполнении, всё орматского производства. Похожая на туристическую или охотничью. Пару волосков, что можно было собрать с неё, принадлежали тому же альтерОлегу. Мелочевка, рассыпанная по карманам и отделениям, тоже не дала результата. Я прощупала все швы рюкзака и даже в конце концов распорола его. Прощупала швы одежды, распарывать не стала, так как они были более мягкими, и позволяли достоверно определить, что в швах ничего нет. Тупик.

Потожировые следы с одежды не было смысла снимать, так как одежда принадлежала одному человеку — альтерОлегу. Хотя…

Я разложила всю одежду на отдельный стол и расправила ее. Вся одежда имела одинаковый размер. Кроме одной футболки. Если основным размером одежды был сорок восьмой, то выделяющаяся футболка была пятьдесят четвертого. Я нависла над этой тряпкой. Что в тебе не так? Вот она-то как раз была армейской. Точно созданной для военных нужд. У нас похожие технологии двойного шва, ткань плотнее. Всё, так сказать, на нужды фронта. Ну и пусть она просто черного цвета, пусть бирки срезаны как на всей одежде. Эта футболка другая! Мы, женщины, точно всё знаем про шмотки.

Самым простым способом определить свежесть футболки было бы просто понюхать её. Но еще не хватало нюхать футболку чужого мужика. Да и все вещи тут были не первой свежести. Нет, лаборантки к такому вопросу подходят иначе. Я схватила ножницы и вырезала два полукруга в области подмышек футболки. Потожировой след содержит генный материал только в части клеток эпидермиса. А значит в тех местах, где шло активное соприкосновение с тканью и более частое их обновление. Это область подмышек. Через полчаса у меня были смывы. А еще через полчаса терминал мне выдал полный анализ ДНК человека, который носил эту футболку. Это был не альтерОлег.

Я смотрела в экран терминала даже не думая удивляться или ликовать своей прозорливости, удаче или еще чему-то свыше. То, что я сейчас видела, был результат моей веры и верности идее моего мужа. Так и должно было быть, я должна была получить именно такой результат — четкий, определенный и конкретный. И еще я конкретно поняла, что валюсь с ног. Глаза уже щипало, плечи ломило. Я взглянула на часы и с ужасом обнаружила, что уже три часа ночи. А для дальнейших действий мне нужен хоть немного ясный ум и какие-то силы. Поэтому, зафиксировав все результаты и как положено залив их в общую базу, я с чистой совестью отправилась в кабинет Хранителя и завалилась прямо в белом халате на диван, который стоял тут именно для таких целей. Олег последнее время несколько раз ночами работал, отпрашиваясь у меня как школьник. Утром я его будила. Вот мы и поменялись местами. Я только шапочку и бахилы скинула, завалилась и тут же уснула.

Как говорится, когда устаешь, то следующее утро добрым не бывает, но не в этот раз. У меня была цель, и я на шаг стала ближе к ней. А значит уровень адреналина и охотничий азарт прогрессировали, толкая меня вперед не хуже любых стимуляторов.

Алгоритм контроля совпадений выдал мне то, что я хотела и ждала. Пленный орматский солдат, чей образец ДНК абсолютно совпадал с ДНК на черной футболке, был жив и находился в трудовом лагере для военнопленных на южном побережье Талиды. Хорошее местечко, теплое, спокойное. Слышала, что некоторые пленные изъявляют желание ассимилироваться и остаться. И наши политики уже ломают голову, как разрешить проживание бывшего врага и законно ли это.

Никакой истории запросов по образцам этого пленного не было, значит он не интересовал ни военных, ни полицейских. Получается, что ценными сведениями не обладал, в военных преступлениях замечен не был. Ну что же, так даже лучше. Серая мышь будет меньше привлекать внимания. Только вот что мне теперь делать с этой мышью? Бесконечно сидеть и ждать, пока Олег выйдет на связь, я не смогу. И скрывать всю ту работу, которую проделала по поиску, тоже не получится. Куценко в конце концов хоть что-то да потребует. И тут выяснится странное совпадение, которое я скрыла: рюкзак, конфискованный у диверсанта, содержит следы ДНК пленного, оказавшегося здесь на несколько лет раньше.

Нужно было сократить разрыв времени между тем, когда на меня выйдет альтерОлег, и тем, когда придется выкрасть военнопленного. Другими словами, я должна быть готова в любой момент помочь мужу схватить его добычу и бежать в сторону границы. У меня уже не было сомнений в том, правильно ли я поступаю. Все обстоятельства говорили о том что да, именно так и нужно делать.

Не имея никакого представления, как похищать людей, да еще из охраняемых лагерей, как убегать через пояса обороны, как передвигаться по зонам боевых действий, я решила не лезть в эту активную часть, а заняться материальной подготовкой. Хорошо, когда в детстве начитался книжек, и словно всё знаешь про приключения. Первым делом купила подержанную машину. Попроще, серого цвета, достаточно вместительную, что бы прятать в багажнике человека пятьдесят четвертого размера. Несколько дней после покупки я потратила на то, что бы вспомнить, на какие педали жать и в какую сторону поворачивать руль, так как за неимением надобности мы с Олегом машину не покупали, а последний раз я сидела за рулем в автошколе. В итоге, никого не сбив и никуда не врезавшись, я поставила себе твердую четверку и запарковала машину в соседнем дворе нашего дома.

Затем я прошлась по магазинам и купила два комплекта гражданской одежды. Сорок восьмого и пятьдесят четвертого размера. Обувь решила не брать, так как тут можно вообще не угадать. Одежда была упакована в два небольших рюкзака разного цвета. Всё покупала в разных магазинах, не беря больше пары вещей при покупке.

Еще я долго ломала голову, где достать документы для двух беглецов. Привыкшая к стандартному набору бумажных и пластиковых документов, я думала, как бы нелегально купить бланки паспортов. Дура! Вляпалась бы по самые уши, если бы меня поймали на контактах с криминалом. Как всегда, я упустила из виду наипростейший, а поэтому и гениальный, вариант. Я Хранитель Картотеки ДНК или кто? Часть населения была переведена на ДНК-паспортизацию, генетический паспорт был обязательным для ряда профессий и заменял обычные документы или дополнял их. Генетическая часть документа готовилась нами, а оформительная обычными паспортными столами. Когда создавалась Картотека ДНК, одним из дальнейших направлений её использования предполагался переход на генетические документы. И правильно, зачем копить кучу удостоверений, паспортов, справок и прочей ненужной бумажной мишуры, если можно всё заменить одним единым документом с конкретной привязкой к геному. Но этическая сторона вопроса была не радостно воспринята населением, люди начали поговаривать о нарушении прав и свобод выбора. Поэтому всему населению Азарии предоставлено право выбора вида документов. А я как раз стою у истоков реализации этого права. Раз уж я нарушаю законы ради мужа, то и в этом вопросе пойду на преступление. С помощью нескольких правок и подлогов я создала два генетических профиля для альтерОлега и пленного орматца. Теперь это были два сотрудника службы скорой помощи из того самого южного городка Талиды. Если мои коллеги или служба внутреннего аудита будет проверять, то конечно это всё найдут. Но я скрестила пальцы и загадала, что бы проверки не случилось как можно дольше. Правда был не очень приятный нюанс: получать эти генетические паспорта нужно на месте в течение месяца. Так что если мой псевдомуж не объявится, то мой подлог всплывет сам собой из-за невостребованности документов. И тогда я точно попадусь.

В одно утро я поняла, что мир вокруг изменился. Во-первых, я уже смотрела на этот мир другими глазами, взором нелегала, взглядом недошпиона. Во-вторых, на стене соседнего дома, как раз напротив нашего подъезда кто-то краской написал «Олег + Ася = Люблю». Мне и гадать не нужно было, что бы понять, что он здесь, что он добрался до нашего дома. Я тут же развернулась у дверей подъезда, вернулась к квартире и оставила ключи под ковриком. Затем я ушла на работу, что бы до вечера страдать от нетерпения. Это была самая худшая пытка, которую могла придумать вселенная в тот момент. Я столько готовилась, ждала, а он приперся утром! Не мог сделать это вечером, что бы мне не пришлось изнывать весь день на работе? Я даже заняться ничем не могла, все сыпалось из рук, внимание сосредоточить было невозможно, я порой даже коллег не слышала. Вечером бегом отправилась домой.

Ключей под ковриком не было, и я просто толкнула дверь. Она оказалась не заперта. На всякий случай сжав в кармане газовый баллончик, который мне подарил сам Олег, я шагнула в квартиру. Умом я конечно понимала, что использовать баллончик в закрытом помещении это почти как самоубийство, но так мне было спокойней. В глубине квартиры горел свет, и я направилась туда.

Он сидел за обеденным столом и смотрел на меня. На этот раз, он не стал говорить какие-то условные, понятные лишь мне фразы, а просто молча смотрел. Лицо его уже почти избавилось от синяков и ссадин и было выбрито. Да и сам он выглядел поопрятней, чем в прошлый раз. Я не сразу поняла почему, а потом увидела, что он сидит в одежде мужа. Которая хоть тоже и висит на нем мешком как тот дурацкий парадный китель, но хоть выглядит приятнее. Лицо у него было изможденное и худое, подглазины и острые скулы придавали ему образ киношного вампира. Но я уже не боялась, даже баллончик разжала в кармане.

— Здрасьте. — наконец-то выдавила я понимая, что молчание затягивается.

— Привет, Ась. — ответил он, и тут я заметила на его лице одинокую слезу.

— Эй, ты чего? Ты же говорил, что мужчины не плачут. — попыталась я загладить неловкость момента.

— Иногда само получается. Сейчас пройдет. — он запястьем потер глаз. — Я устал. Уже несколько недель бегу, прячусь, ворую, пугаюсь шорохов, не сплю, не ем. А сюда пришел, в душ залез, побрился, одежду свою нашел. Тебя вот увидел. И словно сквозь стекло витрины смотрю, потому что я это не до конца я. Обнять бы, а не могу чужими руками. Да и ты вряд ли подпустишь.

— Ну да, лучше не надо… — я пошла снимать верхнюю одежду.

— Вот и обидно. — заключил он мне в спину.

Я его прекрасно понимала. Всё это время, готовясь к встрече с ним, я представляла себе своего Олега, настоящего, в своем теле. Почему-то мое подсознание решило исправить его внешность на привычную. А сейчас увидела его и снова напряглась, даже засомневалась в том, что я уже успела наделать.

— Расскажи, как ты досюда добрался? — я вернулась и прошла мимо него, стараясь не смотреть, так как не хотела привыкать к его новой внешности.

— Вот даже не знаю с какого места начать…

Начинать пришлось с начала. С того места, как он вышел из этой квартиры в последний раз. Как поехал с нашей группой на фронт, как попал в плен. Да, били, допрашивали, но это было ожидаемо. Мой муж не был тряпкой, знал на что шел. Катали как выставочный экземпляр по Орматии, смотрел на города, людей. У них там убого, он так и сказал. Потому что бедно и всё как-то мелко, незначительно. При всем внешнем пафосе, столичной показухе и чиновничьем гигантизме, население молчаливое, угрюмое и уставшее. Он так описывал, а я глядя на него, представила, что там в Орматии все такие — худые, уставшие, полуживые. Его не пытались вербовать, а хотели признания величия страны, страха перед ней. Для орматцев, с его слов, патриотизм и милитаризм были почти синонимами. Только в войне они видели основу сплочения их народа. Разговоры о мире были запрещены, недовольство мнением руководства было запрещено. Да там почти всё запрещено. И еще маниакальный патриотизм из всех щелей и рупоров. Всё во имя страны, всё во имя победы.

— Над здравым рассудком? — не удержалась я.

— Зря потешаешься, они другой жизни не видели и вряд ли увидят. У них патриотизм — это не стремление навести порядок внутри страны, а поиск внешних врагов с целью победить их. Мне сейчас не просто это рассказывать, иногда голос в моей голове начинает спорить. Но всё реже и всё неуверенней.

— Расскажи мне про этот голос. Как вообще это возможно?

— Не знаю, какая-то особая технология. Хозяин этого тела говорит, что раньше надевали шлем и писали сознание, а в последний раз просто каким-то устройством облучили, и он получил меня второй личностью.

— Второй? Постой ка, ты бы тогда не мог управлять телом!

— О, это отдельное приключение! — усмехнулся альтерОлег. — Вообще-то, мой переносчик занятный парень. Его зовут Эрик. Он таскал личности на фронт, но у него была своя вторая, с которой он мог общаться и скрывал это. Да видимо плохо скрывал, раз один военный ученый прознал это, и предложил мне отправиться за своим сыном в Азарию в теле Эрика. И пообещал, что у меня получится установить контакт с переносчиком.

— А что, переносчик раньше не мог вступать в контакт с переносимыми? — не поняла я.

— Неа, не мог. И со мной он начал говорить после того, как хорошенько приложился головой. А потом мы еще раз ударились, и каким-то образом доминанта сместилась. Вот так я получил управление телом, а он стал вторичной личностью. — альетрОлег развел руками. — Звучит как бред, поэтому я не собираюсь нашим пока ничего объяснять. А то стану кроликом в лаборатории.

Да, в этом он был прав. Его бы ни за что не выпустили.

— Еще Эрик сказал, что узнал тебя. Я в его голове не спал, а этот товарищ во снах тебя видел.

— Надеюсь, это не намек на какие-то интимные подробности? — мне это не понравилось.

— Всё очень пристойно. Веночек, травка Камшарского парка. Потом коридоры нашего здания, дверь с кремальерой. Он мою память читал, понимаешь? И еще видел за окнами выгоревший лес. Но у нас по зданию ударов не было при мне, я такого не видел.

— Надеюсь, это не вещий сон. А как по Азарии умудрился до дома пробраться?

— Эрик и помог. Ну и я что-то помню и знаю на местности. Когда нас поймали и заперли на какой-то базе, то мы дали деру оттуда захватив одного офицера в заложники. Примотали бутылки с водой к нему, проводов навешали, обещали взорвать. Эрик говорит, что орматец бы заявил — взрывайте, я не боюсь. А наш азарийский испугался. Вывез, потом тебе позвонил. Что бы он не сдал тебя, я ему сказал, что в бутылках вода, что он сам добровольно помог нам, что я так и заявлю, если меня поймают. Надеюсь, молчать будет.

— Мда… — протянула я. — Ну после Камшар много времени прошло. Если бы он проговорился, то у меня уже были проблемы, наверное.

— Скорее всего. После Камшар мы сюда тащились всё это время. Неприятно прятаться от своих же.

— Что дальше делать будете? Или будешь? — я даже не знала, как после таких подробностей о настоящем двуличии собеседника обращаться к нему, тем более он сам сбивался с «я» на «мы».

— Действительно, что это мы всё обо мне и о нас? Ты нашла, что я просил? — альтерОлег подобрался на стуле и подался вперед.

Я встала, прошла на кухню и принялась заваривать чай. Это была моя маленькая и безобидная месть за то, что он меня оставил. И он понял это, ухмыльнулся, кивнул и снова откинулся на стуле, скрестив руки на груди, словно готовился к длительному ожиданию.

— Что-то нашла. — я поставила чашку перед ним, а со второй забралась с ногами на стул напротив. — И даже больше. У меня готова одежда, машина и документы.

— Тааак-с. — сказал альтерОлег, словно пародируя полковника Куценко. — А ну ка поподробнее.

— Я нашла способ добыть твой рюкзак. И проверила пробу во флаконе. Всё сходилось. Среди вещей из рюкзака откопала футболку нетипичного размера, на которой обнаружились потожировые следы с другим образцом ДНК, не принадлежащим твоему нынешнему телу. — я неопределенно покрутила пальцем в его направлении, обозначая тело, о котором шла речь. — По этой новой пробе был установлен пленный номер три тысячи восемьсот два в лагере на юге Талиды. Ничем не выделяется. Протоколов допросов не имею, запрашивать не решилась из соображений безопасности. На основе двух проб — твоей нынешней и орматской — заказала два генетических паспорта. Их нужно в ближайшее время получить. Машина стоит в соседнем дворе, батареи заряжены. Комплекты одежды на тебя и пленного вон в тех двух рюкзаках.

АльтерОлег просто молча захлопал в ладоши. Да, я постаралась на славу.

— Какие подводные камни в столь безупречной подготовке? — уточнил он.

— Получать генетические паспорта нужно по удостоверению личности. — я поморщилась. — А их я сделать не могу.

— Не обязательно. — отмахнулся он. — В заявке на получение ставишь галку в строчке «идентификация при получении», и тебя по твоей же ДНК на месте сканером идентифицируют. Укол в палец, сличение с генетическим паспортом и свободен. Еще камни?

— Добраться до Талиды без документов. Но тут только по старой книжной теме действовать: я везу, а ты на заднем сиденье под пледом спишь и молишься, что бы досмотра машины не было.

— Это опасно. Если тебя поймают с моим телом, то во век не отмоемся. — ему не понравился киношный план.

— Если обнаружат подлог для паспортов, если обнаружат сокрытие информации о разных орматских пробах ДНК, да много еще каких если… Мне и так крышка, если ты в ближайшее время не вернешься в своем теле и со своими мозгами. — я поймала себя на мысли, что уже отчитываю его как мужа.

Не то, что бы я раньше мужа отчитывала. Но есть тональность, с которой я говорю только с супругом. И это был как раз тот тон.

— Логично. — кивнул он с такой показной серьезностью, что я поняла: он тоже уловил.

— И не смей ржать. — не удержалась я.

Ну естественно, он засмеялся. Нет, все же у моего мужа и внешность приятнее, и смех красивее.

Ночевали мы в разных комнатах. Я его предупредила, что если он потянет ко мне эти чужие руки, то я их сломаю. А он ответил, что не может при посторонних, пуская даже в голове, сделать это. На том и разошлись.

4. Генетический паспорт

Утром я позвонила на работу и убитым голосом сообщила, что нездорова. Никто даже не сомневался в этом, помня мое вчерашнее рассеянное состояние. Это позволит мне выиграть небольшую фору. Затем мы погрузились в серую машину и двинули на выезд из города. Почти всё происходило молча, только мой сообщник поинтересовался, на кого зарегистрирована машина, и как Хранителя выпустят из города. Да, теперь мы сообщники, а не просто муж и жена. Даже приятно как-то.

С регистрацией машины всё было просто: я её не переоформила. Поэтому никто и не знал, что у невыездного Хранителя появилось средство передвижения. В противном случае нас бы остановил первый же патруль близ кольцевой дороги. А вот с идентификацией моей физиономии дело было сложнее. Для подкрепления внутренней решимости и антуража я нацепила шляпу и темные очки. Все беглянки в книгах так делали. Эх, не была бы я Хранителем, то и проблем бы не было! Ну да, а еще я бы и половины не сделала для нашего побега.

Решили двигаться дорогами, на которых отсутствуют стационарные и наименьшая вероятность встретить мобильные посты. А там как повезет. Сила нашего плана была в его отсутствии, мы полагались на импровизацию и везение. Проще говоря, действовали «на дурачка». И сработало. Мы за полдня умотали на добрые двести километров от нашего города, правда в сторону запада, а нам нужно было на юг. И в конце концов уговорили себя выбраться на трассу побольше. Тут главное не нарушать правила, не попадаться в зоны фиксации и читать молитвы при проезде мимо постов. Ну или объезжать их, если знать заранее.

АльтерОлег лежал на заднем сидении и в основном спал. Сказал, что будет отсыпаться за то время, пока бродяжничал. Что же, я бы тоже отоспалась за всё то время, пока ждала мужа. А то попытки дремать в одинокой постели сном-то и не назовешь. Вот как, оказывается, мы сильно зависим от своей привычки к человеку. И пристрастия свои корректируем, и физиологические процессы.

— Знаешь, я всё не могу понять вот этого орматского героизма при гибели. — начал неожиданно мой попутчик. — Вот было такое сословие в Японии, самураи назывались. Они считали за честь умереть в бою. Как орматцы. Но у самураев честь была во всем, в каждом шаге, в каждом слове. Правда они крестьян своих тоже из соображений чести убивали, но не суть. В общем, они повернуты на чести были. А орматцы только в смерти на войне честь видят, а в остальном у них как-то с этим туго. Вот даже того ученого взять, чьего сына мы ищем. Он ведь поступился своей честью войдя в сговор с врагом, то есть со мной.

— Ну это частный случай. — возразила я.

— А бить пленного — это честь?

— Ну наши тоже, наверное, могут дать в морду.

— Одно дело в морду дать, другое дело морально сломать. — не унимался альтерОлег. — Или вот этот парень, который сейчас в моей голове возмущается. Его психическое отклонение просто использовали. Разве это честь?

— Ну теперь он в рядах орматской армии и выполняет опасные задания. Так что ему скорее оказали честь, разрешив присоединиться к своей битве.

— Говоришь, как самурай. А возить пленного по городам и весям, что бы над ним все местные насмехались — это честь?

— Не знаю. — мне не хотелось спорить о том, чего я действительно не знала.

— А я знаю, что это не честь, а культивирование образа врага. Орматцев на гражданке приучают смотреть на нас только как на врагов, воспитывают ненависть.

Я промолчала. А он перевернулся на другой бок и тоже замолчал. Наверное пошел спорить со своим голосом в голове. Подвернув немного зеркало заднего вида, я посмотрела, как альтерОлег сложил какую-то фигуру из пальцев и закрыл глаза. Странный он какой-то.

Пару раз мы останавливались в безлюдных местах. Один раз что бы я поспала, второй раз что бы съесть прихваченные из дома бутерброды. АльтерОлег назвал это пикником на обочине, хотя мы съехали с дороги в лесок, а не торчали на самой обочине. Еще один раз была остановка для подзарядки аккумуляторов машины. Машинка оказалась бодрой, катила ровно и мягко. А я уже после первой сотни километров приноровилась и начала подбавлять скорость. Правда, старалась не вылезать за допустимые пределы, что бы не попасть на фиксацию или патруль. Под пейзажи за обочиной и собственные мысли километры пролетали незаметно.

К вечеру мы прибыли в город Пшеска. Маленький городишко на самом юге Талиды, существующий в основном для обслуживания трудового лагеря для военнопленных. Это был общеизвестный факт, и я ожидала увидеть бараки для персонала вместо домов и унылое однообразие казенных построек. Но я ошиблась. В лучах заходящего солнца нам открылась удивительная картина. Это был совершенно необычный южный город с пышными кустами на обочине узких улочек и, что меня больше всего поразило, с ярко раскрашенными домиками за этими насаждениями. Где-то слева за домами было море, которое мы пока не видели, а справа над городом нависали зеленые горы. Когда мы въехали в город, то словно коробку с красками открыли, где каждый цвет на своем месте и нет ни одного повторяющегося. Я, конечно, не так много городов видела, особенно в Талиде, но большинство из них были просто белыми, даже безликими. Белые города с белыми зданиями, светло-серым асфальтом, белыми заборами, белыми вывесками с черными надписями, как в нецветном кино.

— Ничего себе. — я открыла рот, продолжая медленно катить машину.

— Что там? — взволнованно спросил альтерОлег и осторожно приподнялся, а потом и совсем выпрямился. — Ого. Красиво. А это точно лагерь?

— Это не лагерь, а город персонала. Лагерь где-то отдельно стоит.

Мы катились дальше и достигли небольшой площади с фонтаном и большим, явно административным, зданием.

— Похоже нам сюда. — сказала я. — Да, точно, вижу вывеску. Это и ратуша, и полиция, и паспортный стол в одном лице.

— А где все люди?

— Ну свет в некоторых домах горит, там вдалеке кто-то проходил. Люди есть. Машин ни одной не встретили. Давай ка куда-нибудь свернем, переночуем, а завтра будем думать, что делать. Сегодня не хочется.

— Давай. — легко согласился альтерОлег. — Поехали к морю?

Море мы нашли дальше за городом, проехав его на сквозь за какие-то полчаса неспешным ходом, продолжая разглядывать палисадники и домики за ними. Удивительно, как такая красота могла сочетаться с функционалом этого города, где практически все жители работали в системе охраны и содержания врага. В конце городка, правда, мы увидели то, что несколько выбивалось из идеалистической картинки: немного на отшибе ближе к побережью стояло здание, украшенное гирляндами, дерзкое мигание которых нарушало спокойное и умиротворенное состояние городка. На этом здании было еще пара каких-то вывесок, но с дороги мы не рассмотрели, что они означают.

На другой окраине центральная дорога соединялась с объездной, превращаясь в шоссе с видом на море слева и горы справа. Темнота подкрадывалась все ближе, мы поспешили найти съезд, и немного покрутившись, выбрали место для стоянки.

Мы сидели молча и смотрели на небо. Он на капоте, завалившись на лобовое стекло. Я на пледе, кинутом на песок в паре метров от машины. Было удивительно тепло, шум волн где-то впереди успокаивающе ласкал слух. Мне еще казалось, что среди шума моря я слышу отголоски музыки, но это уже скорее были мои придуманные дорисовки. Луна еще только выползала из-за деревьев, что бы чуть позже прочно зависнуть над морем. У мня текли слезы, но я не издала ни звука, что бы альтерОлег не смел меня успокаивать, да и вообще говорить что-то. Мне казалось, что всё это так сейчас неправильно, не по-людски. Вот я впервые с мужем на море в такой романтической обстановке, а муж сидит в чужом теле. Ну как так-то?

— Эрик говорит, что никогда не видел ничего подобного. — заговорил альтерОлег сам.

— Кто? — я постаралась спросить так, что бы голос не выдал мое слезливое настроение.

— Эрик. Переносчик. Парень, чьим телом я пользуюсь. У них, говорит, только большие озера и реки, а морей нет. Но в озерах нет такого шума прибоя и большой луны, нет столько звезд, нет таких запахов.

— Он всё видит и слышит? И запахи даже?

— Да.

— Странно всё это так, непривычно. А ты уверен, что вернешь свое тело? Что всё получится так, как ты задумал, а не останется этот Эрик в твоей голове, а ты в его теле, навсегда?

— Ну формально, это я в его голове. Я надеюсь. Я верю. — он помолчал. — Ты же понимаешь, что когда я туда отправился, это тоже была только вера в успех, в победу. Никто не давал гарантии, что я вернусь. Да нам вообще никто не дает гарантии, что мы завтра проснемся, что в наш дом не попадет ракета, что мы вернемся со службы. Мы верим, всей душой верим. Каждый в свое, а вместе в единое. Ты верила, что я вернусь. Я верил, что найду отгадку. А вместе мы верили, что война когда-то закончится. Знаешь, чем мы еще отличаемся от орматцев? Вот как раз этой верой. Мы делаем, потому что верим в правильность своих убеждений, а они воют, потому что им сказали, что так правильно.

— Ну нам тоже ведь кто-то сказал, что правильно защищать свою землю, а не сдаться при их первой волне захвата. — возразила я.

— Они не знают про эту волну. Они не знают, как началась война. Точнее уверены, что всё время обороняют свои территории. Даже наше государство считают своими землями.

— Это как это? — я даже приподнялась на локте.

— А так. У них полный фарш из истории и их внутреннего права, которое они ставят выше международного. — альтерОлег безмятежно смотрел в небо, подложив руки под голову. — Они считают, что история важнее дипломатии, а их внутренние законы отменяют всю мировую мораль и логику. Со мной было столько так называемых бесед об этом, что я думал, что меня зомбируют. Когда тебе бесконечно вдалбливают в голову какой-то бред, то начинаешь искать рациональное объяснение этому бреду и через силу соглашаться с ним. Разум сначала пытается отстраниться, потом перенасыщается и бунтует, а затем устает и не сопротивляется. У них так вся жизнь построена, когда им с младых лет свою версию истории с приличным купированием негатива вливают, мажут грязью всех несогласных, заменяют решение проблем фразой «могло бы быть хуже».

— А что твой Эрик говорит об этом всем?

— А он мне тоже что-то рассказывает. Раньше пытался убедить, что я не прав. Говорил, что я просто не понимаю. Мы даже ругались. Мне иногда жаль его, когда приходится объяснять какие-то очевидные вещи, а он не понимает, потому что у него своя версия очевидности. — он хмыкнул и добавил. — А сейчас он советует мне заткнуться и наслаждаться красотой момента.

— Поддерживаю. — сказала я и откинулась на плед.

Божественно утро на берегу моря. Крики чаек, шум ветра, плеск волны, запах соли. Я проснувшись пролежала с закрытыми глазами еще полчаса, впитывая ощущения. И даже жесткий песок подо мной не портил ничего.

АльтерОлега не было на вчерашнем месте. И в машине не было. Я успела умыться и привести себя в порядок, когда он вылез из кустов, отряхиваясь на ходу. Лицо его было озабоченным.

— Лагерь, оказывается, рядом. За тем мысом, — он махнул вправо рукой, — их небольшая пристань. Всё отгорожено высоченным забором. Вышек нет, но по периметру видеонаблюдение. По воде тоже не подойти, заграждение. Если только вплавь. Через забор не видно, где содержат пленных. В общем, ума не приложу, как нам туда проникнуть.

— А ты что, решил его выкрасть? — я расчесывала волосы, а он подозрительно пялился на этот процесс. — Эй, сосредоточься!

— А? — он встрепенулся. — Навеяло. Ну я думал проникнуть в лагерь, смешаться с пленными. Это же не тюрьма строгого режима, а что-то типа резервации. У них только периметр замкнут, за который они ни-ни. А внутри свободный режим, передвижение. Как по мне, это слишком их расслабляет, они как на курорте себя чувствуют.

— За это скажи спасибо закону о человечности. И на счет свободного режима и расслабленности ты не прав. Это же трудовой лагерь. Все военнопленные трудятся для возмещения вреда, который они нанесли в войне. В одних лагерях, что на севере, дерево и камнедобычей занимаются, стройматериалы делают. Южные — сельским хозяйством. На востоке восстанавливают разрушенные города.

— А на западе? — автоматически спросил альетрОлег. — Ты откуда столько знаешь?

— На западе их почему-то нет. В журнале читала. Интересно, как у них там, в Орматии?

АльтерОлег задумался, видимо обращаясь к своему внутреннему голосу, а потом как-то нервно ответил:

— Тюрьмы у них.

Он развернулся и пошел к машине, явно не желая продолжать разговор. Что ему там этот Эрик сказал? Я пошла за ними.

— Надо придумать, что мы дальше делать будем. — я не собиралась его отпускать, пока не утвердим план. — Времени мало. Меня хватятся со дня на день. Что-то из моих исследований может всплыть. Надо твои документы получить сегодня хотя бы.

— Получим. — ответил альтерОлег копаясь в рюкзаке, стоящем на крышке багажника. — Где-то я тут светлую рубашку видел. А вот она. Получим мои документы. Кто я там, кстати?

— Да я просто скопировала одну из личностей местного медицинского персонала, кто был больше всех похож на твое новое лицо, и вставила в дело ДНК из флакона. — я снова покрутила пальцем в его направлении, как тогда дома.

— Эм… — он уже сменил рубашку, и как-то с опаской посмотрел на меня. — Насколько похоже лицо?

— Приблизительно.

— Совсем приблизительно?

— Ну в темноте с закрытыми глазами… — хотела пошутить я, но видя его выражение лица, остановилась. — А что тебе не нравится?

— А то, что людей здесь не так уж и много, и местная администрация может знать всех в лицо слишком хорошо. Да просто обязана знать. Это ты не учла? Тут домов-то пару сотен. Все друг друга знают, по-любому.

— Ну а как мне было по другому-то сделать? — я расстроилась.

Действительно, такой очевидный нюанс всё портил. Нужно было получать документы в городке покрупнее, где всем наплевать на внешность друг друга. А сюда уже ехать с готовым документом. Но где было взять этот крупный город, если почти все городишки на Талиде были мелкими. Расстояние между ними было невелико, пару-тройку километров. И всё побережье было усыпано небольшими обособленными поселениями. Только вот Пшеска со своим лагерем более обособленно стоял.

— Ладно. — махнул он рукой. — Действительно, все нюансы не учтёшь в такой спешке. Есть вариант. Мы им пользовались, когда в Азарию перебрались и маскировались под чужие документы.

— Какой?

— Ну мне лицо повредили так, что бы я был неузнаваем.

— Ты больной что ли? — я была возмущена таким топорным подходом. — А более бредовый вариант нельзя было придумать.

— Эрик с тобой не согласен. — заметил альтерОлег. — Это, кстати, была его идея. Так что…

— А ты передай этому Эрику… — начала я.

— Он слышит.

— Дак вот передай этому Эрику, что бить себе морду, что бы спрятать свою внешность, весьма глупая затея. Есть, например, грим.

— Ага. У нас ночью на военной базе после драки с фельдъегерем как раз была возможность найти грим, маски, карнавальный костюм и прочие цацки. — ехидничал альетрОлег.

— Фельдъегерем? — удивилась я.

— Ветераном! — парень поднял палец для пущей важности.

— Ясно. Самоубийцы. — я махнула рукой, так как что-то доказывать было бессмысленно. — Ну хотя бы рожу перебинтовать нельзя было догадаться?

— Перебинтовать? — удивился он.

К зданию Ратуши мы подходили пешком. АльтерОлег держался за мою руку и старательно прихрамывал, изображая пострадавшего. Лицо его было частично замотано бинтами, наподобие повязки на больной зуб, а частично заклеено пластырем. На голову мы ему водрузили мою шляпу, у которой отрезали поля. Других головных уборов не было, я не догадалась их купить. Маскировка была ужасная. Он всю дорогу говорил, что нас раскусят. Убеждал меня, что даже по комплекции, походке можно вычислить знакомого человека, ну или по крайней мере отличить от незнакомого. А я ему втолковывала, что беру весь театр на себя. Что вы, мужики, врёте слишком топорно, что женщины более изящны в своей фантазии, и подают ее в речи более умело. Он мне пообещал поговорить об этом, о моем искусстве вранья, когда вернется в своем теле. И снова продолжал отговаривать идти в таком виде.

А сама я тоже понимала провальность нашей операции с такой отвратительной маскировкой. Поэтому убеждала альтерОлега скорее для своего успокоения. Ну и что бы он мандражировал поменьше, так как бесит своей трясучкой. Для себя решила, что как только мы войдем в здание ратуши и попадем в паспортный стол, то на месте и определюсь, стоит ли продолжать, или позорно и стремительно покинуть поле боя. По крайней мере, наш поход через город большого внимания не привлекал. Лишь редкие прохожие ненадолго задерживали свои взгляды на бинтованном лице моего спутника.

Везти нам начало от самого входа в двери ратуши. Потому что не было никакой охраны, никакого секретаря или подобного встречающего персонала. Я почему-то ожидала, что в маленьком городке должно быть всё по старинке, без наших новомодных столичных штучек. Но нет, здесь стоял такой же автомат электронной очереди, на экране которого предлагалось выбрать отдел для посещения. Я ткнула в надпись «Паспортный стол» и взяла талончик. Тут же прозвучал мелодичный перелив, и женский голос пригласил нас пройти в дверь с подсвеченной табличкой «Входите». Выдохнув, я вошла первой.

Мы оказались в просторном светлом помещении. Перед нами прямо у входа стоял широкий стол с расставленными на нем ячейками с бланками бумаг. Справа на стене висели стенды, крупно оповещающие порядок заполнения бланков. Левая стена состояла сплошь из стоящих вплотную терминалов с экранами, огоньками и кнопками. А у дальней стены напротив входа стоял еще один стол за которым сидела, не побоюсь этого сравнения, бабуля со строгим лицом, которая пристально смотрела на нас сквозь широченные, словно у черепахи, очки. От такого нелепого сочетания новых технологий, которые были представлены электронной очередью и терминалами документооборота, и доисторическими бланками, образцами заполнения и бабулей на приемке документов, я слегка опешила. Мы так и замерли у входной двери, вертя головами по сторонам.

Я уже почти приняла решение ретироваться, как услышала скрипучий голос:

— И че встали? Берем нужный бланк, заполняем по образцу и пихаем в терминал напротив.

У нее даже голос был словно специально подобран, словно из прошлой исторической эпохи.

— У них тут похоже, какой-то переходный период от мезозоя в наш век. — шепнул мне в спину альтерОлег.

Я автоматически потянулась к бланкам и взяла первый попавшийся. Не тот. Взяла следующий. Снова не тот.

— Вы что там копаетесь? По какому вопросу? — снова проскрипело из-за стола напротив.

Да она всё видит с такого расстояния! Опознает подмену моментально!

— Получение генетического паспорта. — похоже проскрипел из-за моей спины альтерОлег.

Он еще и прикалываться над ней вздумал, передразнивать!

— Оспади! Верхний правый угол. — бабка не только была зоркой, но и обладала памятью по месторасположению вверенных ей документов.

Я мигом нашла нужный бланк, схватила ручку из держателя и глазами забегала по стене, в поисках образца.

— Верхний правый угол. — шепнул мне альтерОлег.

И точно, в верхнем правом углу стенда с образцами нашелся нужный заполненный бланк. Образцы располагались в той же последовательности, что и на столе. Какой порядок в древних технологиях!

— А я смотрю, ты ассимилируешься уже. — шепнула я в ответ.

— Галку не забудь поставить напротив «идентификации при получении». - посоветовал он.

Когда бланк был заполнен, мы проследовали к терминалу и запихнули бланк в щель приемки документов. Последовал шелест механизмов, два сигнала, потом снова шелест. Затем на экране отобразился наш же бланк в виде электронного документа. Ну правда же, переход от мезозоя к веку электронного документооборота!

Мы проверили правильность распознавания текста, подтвердили. Потом по требованию терминала альтерОлег приложил палец к игле сканера. Короткое «ой», и он уже потирал палец.

— Какие вы все нежные лагерные-то. — проскрипела бабка немного тише.

Мы с замершими сердцами смотрели на экран терминала в ожидании результата. Я всё сделала правильно, подмена в Картотеке сделана качественная, но момент был всё равно волнительным.

И вот экран терминала загорелся зеленым, надпись «Идентификация пройдена» промигала несколько раз и сменилась надписью «Получите пакет». В терминале открылся люк, за которым лежал небольшой запечатанный пластиковый пакет белого цвета. Мы переглянулись, и я потянулась за пакетом. АльтерОлег несильно хлопнул меня по руке, мол не лезь, чужое, и забрал пакет сам. Он держал пакет и смотрел на меня. А я молча смотрела на него.

— И чего стоим? — проскрипела бабка. — Всё получили. Свободны. Вы все лагерные какие-то тормознутые.

Не веря своей удаче мы засеменили к выходу, опасаясь услышать еще что-то, а потом ускорили шаг. Выскочив за дверь паспортного стола и столкнувшись в холле еще с парой человек, мы чудом не побежали, но всё же пошли достаточно быстро. Опомнились на соседней улице.

— Что это было? — спросила я первая.

— Вот именно, что это было? — альтерОлег смотрел на пакет, словно не веря в его реальность. — А был это реальный мезозой в нашем веке. Бабка сидит для раздачи бланков, а терминалы настроены на распознавание текста. Знаешь, что я думаю по этому поводу?

— Эрик твой знает, а я у тебя в голове не сижу.

— Оч смешно. — хихикнул он. — Помнишь, кого мы встретили сегодня на улицах? Все люди были пожилыми! Понимаешь? Одни старики. Под стать этой бабке в паспортном столе. А пожилые не умеют пользоваться терминалами, зато прекрасно справляются с заполнением бланков, так как воспитаны на этом. Поэтому терминалы распознают текст на бланках. А бабка нужна для подсказки где и что взять. Ну прям мезозой, действительно. А в результате получилось сращивание двух технологий разного времени.

— Она нас еще лагерными назвала два раза. — вспомнила я. — Это что получается, в красочном городе живут пенсионеры, а весь персонал в лагере?

— Пенсионеры — это, скорее всего, первые волны персонала.

— Или старый персонал спускается доживать свою почетную старость в красивый город.

— Как-то так. — согласился он со мной.

Мы вскрыли пакет. Там лежал новенький настоящий генный паспорт — кусок черного пластика с фотографией и персональными данными с одной стороны и двумя штрих-кодами с другой.

— Ну так-то похож. — сказал альтерОлег. — Я правда давно в зеркало не смотрелся.

— Вот! А ты на меня наезжал! — возмутилась я больше для вида.

— Ой, прости, дорогая. — шуточно отвесил он поклон.

— Не называй меня «дорогая»!

— Хорошо, дорогая.

5. Как выкрасть пленного

Обедали мы снова на берегу моря в тени деревьев. На этот раз наш пикник был более изобильным, так как мы нашли в городке магазин и потратили часть наличности, решив отметить первый удачный опыт нелегальных операций. Мой первый опыт. А мой спутник и так уже был нелегал больше некуда. Зато теперь он легализовался, получив настоящий документ, а я со своими реальными документами как раз оставалась вне закона.

— Нам надо как-то легендировать свое пребывание тут. — сказал альтерОлег, когда мы расправились с едой.

Ели молча. Мне снова было неловко от нахлынувшего ощущения неправильности происходящего, когда я вроде и с мужем, а фактически с чужим мужиком на побережье моря вкушаю прелести жизни. Вроде и не измена, а чувство вины какое-то присутствует. Измена это же не столько физическое, сколько моральное отклонение.

— Что ты имеешь ввиду?

— Если на нас кто-то наткнется, то мы как-то и что-то должны объяснить. — он закинул в рот виноградину и улегся на плед, подложив под голову рюкзак с одеждой. — Мы так-то рядом с лагерем торчим, прямо у них под носом. Неровен час, какой-то патруль нас заметит и спросит, а что это вы тут делаете?

— А что, ты видел патрули?

— Пока нет, но это же не значит, что их нет. Нужно быть готовым к любому повороту событий. В конце концов, местные могут спросить, а что это вы тут делаете?

— У тебя теперь есть документы. — напомнила я.

— А твои документы при проверке сделают только хуже. — вздохнул он. — Так что не стоит доводить до их проверки. Давай сделаем так: по легенде мы тут с тобой скрываемся от лишних глаз потому, что ты приехала ко мне в тайне, так как замужем. А я местный… А кстати, кто я местный?

Он даже приподнялся на локте.

— Сотрудник скорой помощи. — я совсем забыла ему сказать об этом.

— Хм… — он снова откинулся на плед. — Ладно. Я местный сотрудник скорой помощи. Помощи… Скорой… А в лагерях военнопленных есть скорая помощь или это городская служба.

— А я-то откуда знаю. Это всё, что было указано в нашей части генетического паспорта — профессия, обязывающая иметь генпаспорт. — я тоже взялась за виноград.

— Ладно. Это лучше выяснить поскорее. Ну так вот, я местный работник то ли лагеря, то ли города, и ты ко мне приехала, а личность свою не хочешь раскрывать из-за того что замужем. И не за мной.

— Почти всё так и есть. — ехидно заметила я.

— Ну да, ну да. Поэтому мы не снимаем гостиницу, дом или другое жилье, а предпочитаем отдыхать дикарями на прекрасном побережье прекрасного моря в лучах прекрасного солнца.

— Не увлекайся, поэт. Ближе к делу.

— А, собственно, и всё. Я… Как там меня зовут? — он полез в карман и достал генпаспорт. — Роберт Шпирц. Что за имя-то такое? Хорошо, хоть не «шприц».

— Ну почему же, очень бы шло к твоей нынешней профессии. — мне нравилось злорадствовать.

— Ладно. Шпирц, так Шпирц. Я пойду в город, как ты сказала — ассимилироваться. А тебе нельзя туда, уважаемый Хранитель Картотеки ДНК. Поваляйся здесь, позагорай, делай вид что отдыхаешь.

— У меня купальника нет. — вспомнила я.

— Эм… Ну ты придумай что-нибудь… — он как-то странно замялся. — Слушай, у меня только одна просьба. Ты при мне не загорай. И вообще… Ну это…

— Что «это»? — я даже повернулась к нему.

Надо же, мой, ну или почти мой, муж вдруг застеснялся разговоров о купальнике. А сейчас вообще покраснел.

— Загорай не при мне, ладно? И вообще, не переодевайся, не раздевайся и не заводи эти разговоры при мне. — выпалил он и отвернулся.

— И не собиралась я при тебе переодеваться! — возмутилась я.

— У этого молодого организма весьма легкая возбудимость. Да и Эрик всё видит и слышит. — пробубнил альтерОлег, а потом перекатился и поднялся на ноги. — Пойду ка я в город на разведку.

И он так и потопал в сторону города. Что у него там в голове твориться, остается только догадываться.

— Купальник мне купи! — крикнула я ему вслед, когда он уже лез в кусты. — И Эрику привет!

Быстро ретировался как-то. Только что говорили, и раз — сбежал. Видимо, не всё в этом теле ему подвластно. Вот покраснел даже.

Я улеглась поудобнее, забрав рюкзак себе под голову и уставилась в даль моря. Красиво же как! И почему мы раньше с ним не ездили на море вот так вот отдыхать дикарями? Почему не валялись на песке? Почему обычным радостям единения с такой прекрасной природой предпочитали комфорт отелей и сервиса? Не знаю. Да и сколько мы раз куда-то выбирались, можно по пальцам одной руки сосчитать. Всё работа, дом, работа, дом. А для чего? Выживание в наше время, это уже не вопрос работы и достатка. Это скорее вопрос удачливости, что бы орматская ракета не свалилась тебе на голову. Вот и спрашивается, если между жизнью и смертью такая тонкая грань, что на линии фронта, что на гражданке, зачем тогда посвящать свою жизнь только работе и быту? «Бытовуха» — вспомнила я определение когда-то виденной мною чужой жизни. «Трудоголик» — а этот термин чаще прилипал к моему отцу. И что, они были счастливы с мамой? Ну по-своему, наверное, счастливы, у каждой семьи свое понятие счастья. А у меня свое. И вот на этом пляже, сейчас я нашла новый уровень счастья. Только для него не хватает моего настоящего, не альтернативного, мужа. Занятая созерцанием морской дали и чистого неба, погруженная в свои мысли, я незаметно уснула.

Проснулась я от того, что мне стало холодно. После легкого ветерка кожа моментально покрылась мурашками. Зябко поежившись, я приподнялась, огляделась и попыталась окончательно вернуться в реальность из сна. А в реальности было не так уж и плохо. Всё тот же берег, море. Вот бы так почаще просыпаться.

Собрав остатки пикника с пледа и стряхнув песок, я соорудила из него римскую паллу. Убрала продукты, прибрала наш кусочек пляжа. Даже веткой с остатками листьев решила смести мусор, гоняемый ветром. В этот момент за спиной зашуршали кусты, и из них сначала показалась голова, а затем альтерОлег вышел целиком. Что-то в его походке было не естественное, он слишком плавно поводил плечами при каждом шаге, и делал это с непривычной амплитудой. В одной руке он нес белый пакет, слишком сильно раскачивая им.

— О, прекрасная римлянка, убирающая очаг свой от срача, гонимого ветрами!

— Ты что пьяный?! — я была в шоке.

— Я Дионис. Приятно познакомиться. А как тебя назвали боги, может быть Афродита? — продекламировал он возвышенно.

— Ты не Дионис, а дурак. У римлян был Вакх и Венера. А Дионис и Афродита у греков. — я уже стояла, уперев руки в бока и думала, как бы ему устроить разнос по поводу его состояния. Мешала внешность. Это был не Олег все таки. — Ты где так набрался, разведчик?

— Ну вот, умеешь ты по научному обламывать. Я пошутить хотел. — он сразу сник, голос потускнел, походка изменилась, но я всё равно выдела, что он идет неровно. — Это часть моей разведдеятельности, между прочим. Доложить или посплю сначала?

— Докладывай. А то уснешь и половину забудешь!

— Значит так. Я купил купальник. — он потряс пакетом, но мне его не отдал. — Потом посмотришь. Всё равно выбора не было. Тут на самом деле одни старики живут. Ну и одежда соответствующая. В том числе эта.

Он снова потряс пакетом, а потом сделав еще несколько шагов уселся прямо на песок на место нашего бывшего пикника. Пакет он так и не отдал, а обнял его и уставился на волны.

— И я не набрался, это всё Эрик виноват. Он оказывается алкоголь не пробовал. И женщины у него не было. Так что купальник потом посмотришь. — я поняла, что моего спутника несет на откровения. — И главное, всего один стаканчик.

— Давай к делу! — я стояла над ним грозной статуей не собираясь поддаваться на его пьяную беспомощность.

— К делу. — он кивнул слишком резко. — Значит в городе одни старики. Доживают в красоте и идиллии. Весь персонал на самом деле там наверху, в лагере. Даже я. То есть скорая помощь только в лагерной медслужбе. И пожарные там же. И полиция. Все внутри лагеря. А тут идиллия. Ну только медслужба иногда спускается. Старики ведь. Но! На окраине городка с нашей стороны есть бар. В городе рестораны, а это бар. С гирляндами такой. Круглосуточный. Где и собираются лагерные охранники, полицейские, пожарники, администрация. Только пленных нет, им с территории ни-ни. А водички нет?

Пока я шла к машине за водой и возвращалась, он продолжал:

— Самый лучший способ разведки — это выпить с врагом. Я так считаю. — он взял у меня бутылку и сделал несколько глотков. — Хотя они нам не враги, нет конечно. Ну вот так получилось, что мы просто по разные стороны барьера в настоящий момент. Но барьер-то мы сами придумали. А цель у нас с этими прекрасными ребятами одна — лишь бы война закончилась.

— Не уходи от сути. — вернула я его.

— От сути, да. В общем, бар — это место, где есть лагерные, и где все любят поговорить. А рассказывают они вот что: у них у всех режим с подъемом и отбоем, а днем только работа или свободное время. Никто почти не патрулирует, потому что не надо. У каждого пленного, свое место, своя работа. Картотека… О, картотека! — он поднял палец. — У них тоже есть картотека с делами. И найти нашего три тысячи восемьсот второго можно только по этим бумажкам, потому как никто из персонала не знает, кто и где конкретно находится. Вот такая вот вакханалия. О! Вакханалия от слова Вакх! Слушая, а красиво-то как!

С этими словами он облокотился сначала на один локоть, потом ему поза показалось неудобной, и он уже прилег на бок, подперев голову рукой. Я всё поняла и пошла за рюкзаком. К моему возвращению он уже клевал носом, а стоило мне кинуть рюкзак ему под голову, как он его сграбастал и улёгся. Выдохся мой разведчик.

До ночи было еще далеко, а делать было решительно нечего. Выспалась я днем, так что скоротать ночь за сном нечего было и думать. Погуляв по пляжу, покидав камушки, снова прибравшись, я уже не знала, что делать. Укрыла альтерОлега пледом, что не замерз, посидела с ним рядом. Снова погуляла. Уже темнело. И не придумав лучшего варианта я решила пойти тоже в город, погулять. Ну кто меня будет останавливать поздно вечером в городе пенсионеров? Тем более все стражи порядка обитают в лагере.

Сказано — сделано. И я уже через полчаса пробравшись через кусты, лужайки и тропки, оказалась на красивых улицах Пшески. В сумерках город, конечно, не так переливается красками, как днем. Но зато у него появляется свой шарм, своя тайна. С улиц пропали все: люди, машины, кошки, которых я видела днем нежащимися на солнце. И при этом город не выглядел мертвым. Отнюдь, редкие звуки, свет в окнах, далекая музыка, всё говорило о том, что город живет, просто как один огромный организм прилёг отдохнуть. И не нужно мешать ему в этому. Зажглись уличные фонари и появилось прекрасное освещение. Прекрасное не в плане яркости и видимости, а наоборот, придающее какое-то загадочное настроение, обволакивающее теплым желтоватым светом. Банально сказать, но улицы города напомнили мне сказочную открытку, на которой маленькая девочка идет по праздничному старинному городу. Девочка если что, это была я. И эта девочка гуляла по улицам, сворачивала на белые лестницы между домов, ходила по газону босиком. Наверняка, это было нарушение общественного порядка, но я пробежалась по зеленой, мягкой и еще теплой траве на носочках, вспоминая что-то былое. Пройдя через небольшой сквер, я вышла на площадку, с которой открывался вид на море. Здесь же стояли скамейки, на одну из которых я и присела. Небо над морем было… Да у меня слов даже не было, что бы описать эту переливающуюся бесконечность. Это было так прекрасно, что у меня снова потекла слеза. Из-за всех этих исчезновений и появлений мужа, из-за своих преступлений, из-за всех воспоминаний, из-за страшных ожиданий я стала такой плаксой!

— Говорят, что души любимых превращаются в звезды и уходят туда, в бесконечные вселенные, что бы мы иногда на них смотрели. — услышала я сбоку немолодой мужской голос.

Я покрутила головой и обнаружила на еще одной лавке старичка, который сидел, откинувшись на спинку и смотрел в небо, а руки его покоились на тросточке, лежащей на коленях. Не заметила его сразу, увлеченная небом.

— Извините? — спросила я, утирая нос.

— Моя дражайшая супруга Кира ушла на небо почти десять лет назад. И с тех пор я прихожу на эту лавку один. На нашу с ней лавку. Смотрю на новую звезду, которая появилась в день ее смерти. Раньше этой звезды не было, это точно. И каждый день я вспоминаю прожитую нами жизнь и думаю, что это было прекрасно. Мы верили в одни идеи, думали об одном, и у нас всегда были одинаковые цели. Мы верили друг другу и в нашу неслучайную связь. — от этих слов у меня побежали мурашки по спине. «Верность идее…». — Теперь, когда моей Киры нет, нет идей, нет цели, а есть эта лавка. И как на повторе я прихожу сюда, что бы вспомнить, как это было, и понять, что больше не будет.

Он замолчал, а я не знала, что ему сказать. А может и не надо ничего говорить. Каким-то чудом вселенная, на которую я только что смотрела с упоением и тоской, увидела меня в моей маленькой битве за мужа и со своими сомнениями и прислала еще один знак. Знак верного пути. Знак, что верность идее это правильный путь.

— Спасибо. — просто сказала я и встала, решив вернуться на пляж.

— Это тебе спасибо. Ты так похожа на мою Киру. — услышала я.

Я проснулась на заднем сиденье машины под ворохом одежды, заменяющей мне единственный плед. Не то, что бы ночью было слишком холодно, просто хотелось залезть с головой под что-то теплое и не вылезать, пока не захочется. Наверное, счастливая улитка так делает всегда, в любой момент возвращаясь в домик, а выходя из него только по своему желанию. Я улитка.

АльтерОлега я обнаружила в море. Он прямо в одежде стоял по пояс в воде, наклонялся вперед и окунал голову в воду. Через пару секунд он выпрямлялся и мотал головой, тер лицо. И что-то бормотал, я видела по шевелению губ. Шум моря заглушал его слова.

— Эй, пьяный разведчик, вылезай давай! — крикнула я ему.

Он развернулся, помахал рукой и снова вернулся к своему занятию. Правда после нескольких замачиваний все же пошел к берегу, смешно загребая ногами.

— Это что за водные процедуры?

— Отмачиваюсь. — сообщил он. — Ты извини за вчерашнее. Эрик тоже извиняется. Так обстоятельства сложились. Я же не знал, что это тело не умеет пить.

— А что, твое умеет? — усмехнулась я, вспоминая нашу первую встречу во взрослой жизни после долгой разлуки.

— Так, я тебе в принципе всё рассказал вчера, вроде ничего не упустил. — проигнорировал он мой вопрос. Затем вытащил из кучи вещей, под которыми я валялась ночью, полотенце и начал растираться.

— Кроме того, как мы попадем внутрь.

— Мы? — он удивленно поднял брови. — Тебе точно там нечего делать. Куча мужиков в заключении. Нет уж, посиди тут. Тем более, только я могу туда легально попасть.

— Выкладывай. — потребовала я, доставая сумку с остатками вчерашнего пикника и принюхиваясь.

Продукты были в основном долгого хранения, фруктам за оду ночь не должно было ничего сделаться. Поэтому я преспокойно начала раскладывать их прямо на капот машины. АльтерОлег то ли не заметил мои принюхивания к продуктам, то ли ему было плевать на такие мелочи. Он просто брал подряд всё, что я выкладываю, и поглощал с неимоверной скоростью.

— Эй, эй, мне-то оставь! — возмутилась я.

— Извини. Похмелье. — он вытер руки о мокрые штаны, и ухватился за бутылку с водой. — Всё просто. Я иду через главный вход, махая своим паспортом. И держусь подальше от медсанчасти, что бы не столкнуться с оригинальным Робертом Шприцем… Шперцем…

— Шпирцем. Ну, во-первых, система может зафиксировать два входа одного и того же лица. Во-вторых, тебя может кто-то увидеть из персонала.

— Будем наедятся, что у них не такая умная система пропускного режима, которая считает количество пропусков. Если что, буду говорить, что вчера не отметился на выходе. В любой умной системе есть глупый персонал.

— В любой глупой затее есть глупый затейщик.

— Грубо. — он совсем не злился на мои колкости, почти как настоящий. — Во-вторых, я буду держаться подальше от того места, где должен быть. И тогда вероятность встретить знакомых Шприца… А, блин, ну как так-то? Шпирца! Вероятность минимальна.

— Предлагаю оставить только «во-вторых». Так сказать, минимизировать негативные факторы.

— О, профессор, я рад выслушать ваше мнение! — он дурачился, а я думала, что это ужасно.

Ужасно то, что он всё больше превращается в моего мужа. А я не хочу этого! Я хочу своего настоящего, а не подделку.

— Ты говорил, что с пристани можно вплавь? Вот и заплывай оттуда. Выберешь время, когда вылезти из воды, смешаешься с толпой. Или наоборот пройдешь, пока никого не будет.

— Хм… Может быть. Может быть. — он покачался с пяток на носки.

Ну хоть этот жест был не его. Наконец-то. Я зацепилась за это и специально постаралась запомнить этот момент. Но надолго этого не хватит. Нужно как можно скорее заканчивать операцию и тащить пленного к границе.

— Ну прошел ты на территорию. Дальше что?

— Дальше мне нужно попасть в администрацию, найти канцелярию, выудить личное дело пленного три тысячи восемьсот два и узнать, где он находится.

— Думаешь в личном деле будут фиксировать наряды на сельхозработы? — усомнилась я.

Ведь мы столько времени отработали в Картотеке, что должны на зубок знать уровень нашей бюрократии. Никто не будет фиксировать ежедневно ну или даже раз в месяц меняющиеся планы на какого-то сотрудника в его личном деле. Есть просто отдельный раздел учета.

— Я бы искала хозчасть, спрашивала, где найти этого три тысячи восемьсот второго под предлогом явки в медсанчасть. И выводила бы пленного точно так же — по воде. — закончила я свою мысль.

— Неплохо, но мы не учитываем в своих планах самого главного — там всё равно есть видеонаблюдение по периметру. Меня засекут на входе и отследят внутри. В конце концов, я не верю в пьяные рассказы охраны о том, что у них там обычная жизнь и вполне себе свобода. Это же всё-таки режимное учреждение. Так что с входом через главные ворота есть свой плюс — если проникну с первого захода, то следить за мной не будут.

— Дилемма. — заключила я. А потом подумала и, кажется, придумала. — Кажется я знаю, чем можно дополнить план. Диверсия!

— Чего-о-о? Какая еще диверсия? — удивился альтерОлег.

— Ты плывешь к пристани. А я устраиваю диверсию через какое-то время. И ты под шумок входишь в лагерь.

— Что-то мало верится в то, что можно отвлечь охрану на спецобъекте. Они наоборот при лишней тревоге усилят бдительность.

— Да, усилят. И правильно сделают. Будут пялиться на диверсанта. Где купальник? — я начала оглядываться в поисках вчерашнего пакета.

— Эй, ты чего задумала? — альтерОлег забеспокоился, стал ходить следом за мной, а когда я нашла пакет и заглянула внутрь, то попытался у меня его отобрать. Но не тут-то было.

— Так, марш в те кусты, на осмотр пристани. Через полчаса доложишь, как выглядит пристань, где висят камеры, сколько их. И что бы сюда пялиться не смел! — скомандовала я и показала направление.

АльтерОлег оторопело смотрел на меня, но поняв, что я вполне серьезна и решительна утопал в указанном направлении.

А я вытряхнула из пакета то, что мой сообщник прикупил вчера. Мда, назвать это чем-то сексуальным язык не поворачивался. Слитный купальник, какие-то кружавчики. Их я тут-же попробовала оторвать и у меня вполне получилось. Достав маникюрные ножницы, я убрала лишние нитки. Пенсионный купальник превратился в строгий черный боди. Хана вам, мужики в заключении!

Когда через полчаса явился альтерОлег, я старательно рассматривала его лицо на предмет наличия красного румянца. Но похоже, что он был честен со мной и выполнял поручения, а не подглядывал из кустов. Я уже была в купальнике, но благоразумно обернулась полотенцем.

— Докладывай, разведка! — я специально нагоняла себе игривое настроение, так как просто смелости мне не хватит, нужна еще бесшабашность и легкая доля артистизма.

— Пристань неширокая, метров тридцать. Участок лагерного берега отгорожен стенами с двух сторон, заходящими вводу, но недалеко. Как раз на этих боковых стенах по одной видеокамере. Дальше не берегу пару каких-то сараев, я так подозреваю лодочных. А за ними уже лесопосадка, кусты. Проникнуть вообще проблем нет. Как в детский лагерь. А ты чего удумала, колись! Я может не соглашусь!

— Согласишься, куда ты денешься. Вот вернешься в своем теле, будешь права качать. А пока слушайся меня. — Ух, я распаляла себя внутри. — Значит так. Я плыву первая. Ты наблюдаешь. Я выхожу на пристань и отвлекаю внимание. Как только увидишь, что камеры сфокусировались на мне, плывешь и ползешь на пузе к лесопосадке. Главное успей между моим выходом на сцену и появлением охраны.

— А диверсия какая? — не понял он.

— Я выхожу и загораю. Вот такая диверсия.

— Это не диверсия. Это отвлечение внимания. А кто-то меня за ругал, что я греков и римлян спутал. Эх, деревня! — он поднял руки ладонями перед собой, увидев, что после последней его фразы я беру палку в руки. — Шучу! Только это… Может не надо? Не хватало, что бы еще какие-то мужики пялились.

— Надо! Так больше шансов, что тебя камеры не заметят. Как только что-то пойдет не так, я прыгну в воду и русалкой уйду за горизонт. — я поднялась и пошла в сторону кустов, отделяющих нас от мыса, за которым был лагерь. — За мной, разведка. Нечего тянуть.

И полезла в кусты, стараясь не исцарапаться и не оставить полотенце раньше времени. Благо, кусты были не плотные, потом вообще расступились. Затем я попрыгала по камням и вышла на песчаный мысок, с которого открывался хороший вид на ту самую пристань, на которой должен был произойти отвлекающий маневр-диверсия. Ну и что, что я её так назвала? Какая разница-то?

Скинув полотенце, я только услышала сзади сдавленное «ох», и нырнула в воду. Это было прекрасно. Соленая вода словно сама держала меня ближе к поверхности. Было очень тепло и комфортно. Да это не операция по похищению человека, а целый отпуск. Плыть было не далеко, но я намеренно не спешила, наслаждаясь моментом. Ну, во-первых, после возвращения альтерОлега с добычей нам придется уносить ноги как можно скорее, и тогда прощай море. А во-вторых, если кто-то сейчас наблюдает по видео за приближающейся расслабленной девицей, он никак её не заподозрит в целеустремленном проникновении на территорию лагеря. Поэтому я даже поплавала вдоль берега, поныряла, постояла на мелководье, закидывая волосы назад. Мельком я наблюдала за своим сообщником. Он сидел по шею в воде и показывал мне кулак. Ну раз на него срабатывает, остальные тоже попадутся.

Выйдя из воды, я посмотрела на солнце, старательно выбирая место. Всё делалось неспешно, плавно и с грацией. Так, пожалуй, ведут себя молодые приезжие самки на курортах Талиды в поисках лучшего самца из стаи одиноких и не очень. Я разлеглась прямо на пристани, сетуя на то, что не взяла полотенце с собой. Не прошло и пяти минут, как я отчетливо различила жужжание привода видеокамеры. Всё, представление началось. Вдалеке раздался шлепок по воде. Я надеюсь, временное тело моего мужа умеет плавать. Совсем забыла об этом спросить.

Еще минут через десять появился патруль. Два бравых молодчика вышли из-за кустов, подкручивая усы. Что это за мода на усы-подковы? У обоих были абсолютно одинаковые усы, подковой свисающие ниже подбородка. А потом до меня дошло! Это же наши забытые национальные традиции! Истинно азарийские усы. Ну вот за соблюдение местного колорита их можно было похвалить. А за то, что приближались к нарушителю улыбаясь, накручивая лицевую поросль и брякая оружием за спиной, а не на изготовку, можно было только уволить.

— Мадам, ви перебуваэте на закритий от посещения территории. — сказал тот, что шел первым.

— Ой! Здравствуйте, храбрые воины! — я привстала. — Простите меня! Я не знала, что это закрытый пляж. Это частные владения?

Расстояние между нам сокращалось, но достаточно медленно. Главное не упустить момент отхода.

— Можно сказать частные. — кивнул второй охранник, продолжая наглаживать усы.

Да что у них с усами? Они же их просто не отпускают.

— А почему закрытый? Нудистский? Ничего, что я в одежде? — я старательно хлопала глазами и думала, а не перебарщиваю ли.

Слово «нудистский» отправило ребят в явное замешательство. Они остановились, переглянулись, потом снова посмотрели на меня и еще раз переглянулись. Вот что за мужики пошли? Ведь у них на лбу читалось, что они рассчитывают сейчас сказать, что да, пляж для загорания исключительно нагишом, а потом стоять смотреть, как я выполняю условия посещения. Но у меня были другие планы, вместо того что бы сверкать перед этими остолопами. Хватит с них и закрытого купальника. Тем более альтернативная версия моего мужа, которому я тоже ничего не показываю, пробрался вдоль стены под самой камерой еще до их появления. Мне кажется, что он сейчас сидит там, в кустах, и наблюдает, что будет дальше. Позлить его что ли?

Я, как могла, грациозно встала с места возлежания, потянулась и неспешно пошла, закладывая дугу, к самому низкому месту пристани. Апогей дуги был в районе бравых ребят, которые уже открыли рты, так как решили, что их хитрость удалась. И я иду поближе, что бы они получше всё увидели. Но профланировав мимо них, я подошла к краю пристани и легко оттолкнувшись нырнула в море. И снова эти чудеснейшие ощущения невесомости, шума в ушах и щекотание пузырьков. Вынырнув, я повернулась, помахала в раз поскучневшим охранникам и поплыла обратно к тому месту, где оставила полотенце.

Теперь оставалось только ждать. Ненавижу это занятие. Я с его ухода в эту дурацкую командировку в плен к орматцам только и делаю, что жду. И ничего поделать не могу для ускорения процесса. И сейчас не могу поделать. Только хожу по нашему пляжу туда-сюда. Потом сообразив, что можно потратить время и на полезные занятия, я начала собирать вещи. Ведь ноги же уносить скоро. Нужно быть готовой сорваться с места в любой момент.

Я всё собрала, упаковала, прибрала наш лагерь. Их не всё было. Я снова достала вещи и перебрала их, оставив два комплекта двух размеров для прибытия мокрых пловцов. Их всё не было. Я сходила на мыс, с которого было видно пристань, и посидела, пялясь на нее. Ничего не помогало, они всё не появлялись.

Лишь когда в темноте я уже ходила по пляжу, закутанная в плед не от холода, а от злой трясучки, когда я уже готова была снова плыть в ту сторону и бить этих двух усачей-извращенцев с требованием вернуть мне мужа, вот тогда захрустели кусты и на пляж вывалились два тела. Тот, что поменьше, тащил того, что побольше. И как только они пересекли полосу кустов, мой хлипкий, как мне казалось, альтерОлег, скинул свою ношу на песок, не особо церемонясь. И сам рухнул рядом с ним на пятую точку.

— Вот гад, идти не хотел. — просипел альтерОлег мне, подбегающей и так же падающей на песок на колени рядом с ним. — Да всё в порядке. Принес я добычу, хозяйка. Разжигай костер, сейчас мы его зажарим и сожрем.

И он несильно то ли от усталости, то ли от ненастоящей злобы стукнул лежащее тело кулаком.

— Что случилось-то? — я поняла, что сердце мое выскакивает, руки потрясывает.

Мда-а-а, такие приключения меня доконают. Сначала плаксой стала, теперь нервозность одолевает.

— Сделал всё как ты сказала. Нашел хозблок, наврал про заболевшего три тысячи восемьсот второго. Они сначала ни в какую, мол у него смена, подменить некем. Я говорю, ну тогда сами будете лечить его от ветряной диареи. Вот вам список лекарств, вот процедуры, некоторые не очень для вас приятные будут. Только от него по ветру не стойте, заразитесь. Зря что ли я врачом служил первый раз? Что ты так на меня смотришь? Я никого не лечил от ветряной диареи, такой болезни-то нет. Ну в общем они сдались, говорят, забирай этого засранца. — альтерОлег сел, подгреб под себя ноги и как-то странно сложил руки, сплетя пальцы в замысловатую фигуру. — В общем, я его нашел. Говорю, пошли в медсанчасть, дело есть. Он сначала пошел, а я ему по пути: меня твой папа прислал, он хочет тебя вернуть. И представляешь, что это идиот сделал? Побежал снова на грядки. Такая-то туша. Кричит: «Я назад не хочу, я никуда не поеду». Представляешь? Пришлось успокаивать. Грубым физическим методом. По голове. Не беспокойся, он дышит. Просто спит. Сначала по голове, потом пару точек нажать. Это Эрик подсказал. Тащил этого идиота на себе через кусты, перебежками по открытой. Ну вот за что мне это? Еще и плыл, таща его за собой. Я и не знал, что так могу. А, Эрик говорит, это не я могу, это его опыт прошлых личностей. Вот так. Так, я восстановился.

Он встал, схватил тело украденного пленного за ноги и потащил к машине.

— Может лучше за руки? Во у него как голова шлепается по песку. — шепотом спросила я.

— Да ну его нафиг, чуть не испоганил такую операцию!

— А куда его?

— В багажник! — уверенно ответил герой сегодняшнего дня.

А я поняла, что и в этом мысли наши сошлись, так как багажник я выбрала по размеру.

6. Человек с сюрпризом

— Слушай, хотел тебе кое-что сказать. Давай после всего этого, когда я окончательно вернусь с той стороны, мы еще раз туда съездим, в Пшеску? Мы там пробыли всего ничего, а зато столько успели увидеть. — альтерОлег сидел за рулем, а я валялась на заднем сиденье.

Всю ночь мы ехали не останавливаясь. Он сел за руль, сказав, что теперь он со своим генетическим паспортом более легален, чем я. А мне и лучше. Я завалилась на заднее сиденье и отрубилась под мерное укачивание и шелест шин.

— Например? — спросила я, ставя босые ноги на боковое стекло и грея их теплых лучах восходящего солнца.

Сначала стекло холодное, но потом солнце согревает пальцы и пятки, и получается интересное сочетание холодного с теплым.

— Ну, море. Купальники исключительно для пожилых дам. Пустой город после заката. Красивая старость.

— Или одинокая. — я вспомнила того дедушку с тросточкой на скамейке, который дал мне знак, а сам остался сидеть в одиночестве.

Хотя может теперь он не один. Увидел во мне свою жену Киру и теперь лелеет её молодой образ в своей памяти.

— Или вредной как та бабуля в паспортном столе. Кстати, еще там технологии бьются с традициями! — он хихикнул.

— Это ты про бланки и терминалы?

— Точно!

— Да, забавный город. — вздохнула я.

И согласилась с ним полностью и бесповоротно. Мы вернемся в этот город. Может так же в старости.

К середине следующего дня мы решили, что между нами и местом преступления уже достаточно километров, и пора передохнуть. Тем более наш пленник так и болтался в багажнике, не издавая ни звука.

— А он там не того? — спросила я, когда мы остановились в безлюдном месте подальше от трассы и подошли к багажнику.

Место мы выбрали совершенно не под стать тому, что собирались сделать. Ехали вдоль побережья на восток, и в качестве места остановки нам досталась роща секвой с белым песочком под ногами и всё тем же теплым солнышком. Ну никак не подходит такое умиротворение к допросам.

— Эрик говорит, что дает гарантию. — важно заметил альтерОлег.

— Вот завязывай общаться со мной от имени своей второй личности. А то я уже начинаю думать, что шизанутость становится нормой.

Мы открыли багажник и прислушались к дыханию тела три тысячи восемьсот второго. Тот мерно посапывал. Он не только был жив, но еще и спал прекраснейшим глубоким сном. Аж на зависть.

— Надо ему имя какое-нибудь дать. — сказал альтерОлег. — А то номер долго выговаривать.

— Так сейчас разбудим и спросим, как его зовут. — мы стояли над ним и обсуждали.

— Неа, у них речевой блок на имена. Только позывной.

— Ну назовем по позывному, нам-то что. А пока можем звать «засранцем». - предложила я, а когда альтерОлег на меня выразительно посмотрел, добавила: — А что? Это ты его так окрестил на весь лагерь для пленных. Прикинь, если бы он остался, какая бы слава его ждала, какие бы прозвища, а?

— Да. Не позавидуешь. — согласился альтерОлег. — Ладно, пусть будет позывной.

Он протянул руку и нажал спящему куда-то под подбородок двумя пальцами. Тот нахмурился, завозился и потянул руки к лицу. А затем открыл глаза и, с видом явного неудовольствия, уставился на нас.

— Вы кто? — в голосе его не было испуга, скорее раздражительность, словно он проснулся в своей постели, а мы надоедливая прислуга, разбудившая его.

Затем он явно не понимая, где лежит, попытался сесть и ожидаемо стукнулся головой о крышку багажника. Ругнулся, осмотрел себя и место своего пребывания и снова посмотрел на нас.

— А что, собственно, происходит? Вы кто, я вас спрашиваю?! — тон его был вообще не под стать ситуации.

Вообще-то ему вроде бы полагается испугаться или разозлиться. А он ведет себя так, словно мы ему на ногу наступили и не собираемся извиняться.

— Как зовут тебя, засранец? — спросила я.

— Что-о-о?! Что вы себе позволяете? — и снова в его голосе было столько гонора, что я даже растерялась.

На выручку пришел альтерОлег. Он коротко, без замаха выдал такую пощечину пленному, что у того глаза сначала сошлись к переносице, а затем разъехались в стороны дальше положенного. О, а мой-то может и удивить! Хотя что это я, не мой он. Подделка.

— За что? — голос пленника стал уже визгливым. — Ну Пётр меня зовут, Пётр. Чего сразу руки-то распускать?

Тут уже мы переглянулись. Пётр — это имя, таких позывных не дают.

— Это твое имя или позывной? — уточнила я.

— Вы имя спрашивали, я назвал имя. — пленник потирал щеку. — Можно я вылезу?

Как хорошо на него подействовала пощечина — сразу стал разрешения спрашивать, сменив гонор на испуг.

— Нет! — в один голос рявкнули мы с альтерОлегом.

— Как полностью зовут? Фамилия, имя, отчество, год и город рождения, позывной? — угрожающим голосом надвинувшись на пленника спрашивал альтерОлег.

— Да что происходит-то? Я решительно не понимаю! Вы не полицейские, тогда почему меня допрашиваете? Я свои права знаю! — пленник снова уцепился за возможность покачать права.

Мне что-то незахорошело. АльтерОлег уже демонстрировал пленнику свою ладонь, показывая, куда та сейчас прилетит еще раз. А у меня тысяча мыслей пролетели за секунду. Последнее, что пленник мог помнить, это должен был быть его побег от моего сообщника, пока тот его не вырубил. Ну допустим, есть в лагере полицейские, и они могли бы его допрашивать. Но о каких правах он нам несет, если он военнопленный?

— Петя. — ласково позвала я. — Петь, а где ты находишься?

— В смысле? — удивленно посмотрел он на меня. — Ну в багажнике, судя по всему.

— В какой стране, Петь?

— В Орматии. У вас с головой всё в порядке такое спрашивать? — ну вот что у него за манера общения была, постоянно с каким-то наездом, с издевкой?

— Приехали. — только и вымолвил альтерОлег.

— Одним психом больше. — добавила я.

Видя наши лица в последовавшей немой паузе, Петр заерзал, посмотрел по сторонам, на свои ноги, руки, снова на нас.

— Знаете… Кажется, я начинаю припоминать. — сказал он осторожно, и вдруг сложил из пальцев замысловатую фигуру и прикрыл глаза.

— А я вот наоборот. — ответил альтерОлег с удивлением уставившись на его руки. — Вы знаете мудры?

Он даже на «вы» перешел. Я вот тоже решительно ничего не понимала, кроме одного: в нашем багажнике сидел другой человек, не тот, которого мы похитили из лагеря военнопленных. Тело то самое, а вот человек другой. Мало мне шизанутого спутника рядом, который вроде и мой муж, но совсем другой. Да еще и со второй личностью внутри, как он утверждает. Так еще и второй такой же сюрприз, который почему-то уверен, что находится в Орматии.

— Вам придется меня выслушать. И поверить, как бы это ни было трудно. Только руки больше не распускайте, пожалуйста. — заявил Петр, свесил ноги из багажника и смотря на наши оторопевшие лица продолжил: — Зовут меня Петр Айрон. Какой у меня год рождения сейчас абсолютно не важно. Судя по тому, что я нахожусь в багажнике машины, по окружающему пейзажу, по вашим лицам, то мое предположение, что я еще в Орматии, является неверным. Посему, могу предположить, что мой побег удался, и я покинул границы своей страны. И как бы это ни звучало нереально, покинул я их не в своем теле, а вот в этом. Я понимаю, это звучит абсурдно…

— Да вы уж продолжайте, мы верим. — с усмешкой заметил альтерОлег.

— Ага, нас этим уже не удивишь. — поддакнула я.

— Вот как? Мда-с… — он даже поднял бровь. Его жестикуляция, мимика и манера речи, выбранная после первых истерических припадков, почему-то напоминала манеры пожилого человека, причем какого-то высокообразованного или творческого сословия. — Ладно, мы это обсудим. Как и то, откуда вы можете знать про мудры. Итак, мой побег удался. Только вот почему я имею контроль над телом, для меня это загадка.

— Не только для вас. — снова излишне бравурно заметил альтерОлег. — Может быть, потому что я вас по голове ударил? Несколько раз.

— Несколько раз? — удивился Петр и потер щеку. — Ну, теоретически, изменения в сознании и мышлении могут быть от любого шокового воздействия. В том числе от травм, сотрясений, ушибов определенных областей. Но повторюсь, это теоретически. В этом направлении у меня не было практики или каких-то статистических данных, я только начинал нарабатывать теорию по принципам передачи доминанты.

— Тою же мать… — альтерОлег схватился за голову и осел на прямо песок перед багажником.

— Да… Дела…. - не нашла я ничего лучше сказать и опустилась рядом с ним.

— Молодые люди, я чего-то не понимаю? Может вы мне расскажите то, чего я не знаю?

Мы сидели и смотрели друг на друга. Петр Айрон на нас, я то на него, то на альтерОлега, тот на Петра. Я поняла, что эти двое сейчас начнут играть в перетягивание информации, стараясь выудить из собеседника больше, чем рассказать самому.

— Так, стоп. — подняла я ладони, решив взять инициативу в свои руки. — Я тут из вас одна нормальная, поэтому вопросы буду задавать я. И не спорьте. Вы, Петр, иначе снова в багажник полезете. А ты, мой дорогой сообщник, можешь отправиться вслед за ним, и там договаривайтесь как хотите. Уяснили?

Оба синхронно кивнули. Вот так надо брать быка за рога. Или еще за что-то.

— Петр, сначала вы. — показала я пальцем на него. — Кто вы в Орматии, как сбежали и самое главное — почему?

Тот помялся, снова зачем-то посмотрел по сторонам. Не думаю, что искал пути бегства, скорее от неуверенности. Он явно был заинтригован не меньше нашего.

— Звут меня Петр Айрон. — зачем-то повторил он. — Я был профессором кафедры нейропсихологии медицинского института имени… А впрочем какая разница, это же не имеет значения. Просто орматского института. Извините, давно не разговаривал, могу проваливаться в детали. Итак, общеизвестно что нейропсихология лежит на стыке психологии и нейронауки, ищет ответы в понимании связи структуры головного мозга и психических процессов. Всё начиналось в благих целях, когда основным моим направлением был поиск способов лечения некоторых болезней, главным образом диссоциативного расстройства идентичности с помощью воздействия на мозговое вещество электромагнитными и ультразвуковыми полями. Но там где ищешь одно, порой находишь совершенно иное. Я не добился полного излечения подопытных, но нашел способ замещения одной из личностей. Как правило вторичной, если их две. Или полного замещения, если она одна. Небольшая загвоздка была в подборе донора и реципиентов, потому что между их ДНК нужно было искать совпадения по определенным цепочкам. Только в этом случае удавалось производить удачную трансплантацию сознания. Но как только я опубликовал свои изыскания, проект тут же попал в лапы военных. А что у нас туда не попадает, позвольте спросить? Они кладут лапу на то, что им заблагорассудится. Всё сразу засекретили, персонал практически закрыли в лаборатории, мы света белого не видели. Задача была поставлена простая и очень жестокая с точки зрения гуманизма. Мы должны были копировать солдат. Понимаете? Это же просто ужас. Я не мог оставаться там. Не хотел этим заниматься. Вот почему я сбежал.

Он сделал жест, словно поправляя очки, а не обнаружив их, просто потер глаза.

— Я долго ломал голову, как в относительно пустые головы военных могла прийти столь чудовищная мысль. — продолжал Петр. — И выяснил, что на это их натолкнул мой аспирант. Понимаете, я растил себе научную смену, а он меня предал. И мало того, мы же искали способ вылечить его сына. А он так поступил.

— Титов… — выдохнул альтерОлег.

— Вы меня пугаете, молодой человек, своей осведомленностью. Но я, как человек науки, тоже кое-что уже могу предположить. Хотя подожду, пока вы сами расскажите…

— Не отвлекайтесь. — вернула я его на волну прежнего рассказа.

— Да. Простите. — Петр снова отер глаза не найдя очков. — Миша Титов. Его сын страдал диссоциативным расстройством идентичности. Я думаю, что именно поэтому он пошел в эту область науки, отдал себя полностью поискам лекарства для сына. Похвально, человечно. Но то, что он сделал с остальными людьми, это просто немыслимо. Военные запустили конвейер по клонированию разума, Миша возглавил практическое направление реализации, разработал оборудование. Всё бредил ментальными победами над врагом, повелением разума. Даже вспоминать противно. А его сын был не виноват в маниакальном помешательстве отца. Я хотел спасти мальчика.

— И вы записали себя второй личностью в его сына и сбежали в Азарию… — закончил альтерОлег.

— Почти так. Вы понимаете, как только записываешь себя вторичной личностью, ты теряешь доступ к внешнему миру, к органам чувств, и оказываешься в капсуле сознания. Потом тебя несут к следующему ретранслятору для экстракции. Делает это переносчик, бинарная личность, которая после выкачивания одного сознания не превращается в овощ, потому что у нее уже есть доминирующая личность. Мне нужен был такой переносчик. Мне пришлось убедить Пашу Титова, что он не должен иметь отношения к столь негуманным экспериментам над психикой населения целой страны. И я обещал ему, что если он станет переносчиком, его диссоциативное расстройство прекратится. К моему счастью, он согласился. Я просто ему, что он должен был сделать после моей записи: похитить чертежи оборудования, попасть на фронт по поддельным документам, сдаться в плен, а уже там, в Азарии, найти способ собрать ретранслятор и вытащить меня из себя. Но что-то пошло не так, я еще в его теле. И еще и доминантной личностью.

— А я вам скажу, профессор, что пошло не так. — альтерОлег был явно взвинчен. — Мальчик, как вы называете этого здоровенного жлоба, попав в плен в комфортных условиях осознал, что у него теперь одна личность, а вторая молчит, ему не мешает, тело не перехватывает. Зачем тогда, спрашивается, что-то предпринимать, если можно спокойно отдыхать на грядках под чудесным солнцем в окружении гор? Мальчик своего достиг — тело есть, разум в порядке, не стреляют, папа-маньяк далеко.

— Мда-с. Ну вы слишком категоричны. — укоризненно заметил Петр. — Он не мог бы так со мной поступить.

— Да вы здесь уже несколько лет, и никто не знает про эту вашу технологию записи личностей. Я уже не говорю о каких-то чертежах. — альтерОлега понесло, но я не вмешивалась. В принципе, основное мы от Петра услышали, пусть теперь и его визави выскажется. — И еще я вам скажу, что ваша технология дала сбой. Вы теперь являетесь доминантой в этом теле. А перед вами сидит результат ваших экспериментов, который тоже сменил доминирующую личность.

Петр довольно продолжительное время молчал, рассматривая альтерОлега. Тот тоже молчал. Я уже хотела было вмешаться, как профессор спросил:

— А что делает результат, как вы выразились, моих экспериментов, в Азарии?

— Охотится за вами. — выпалил альтерОлег.

Надо было видеть лицо профессора. Похоже, что слово «охота» он понял буквально. Да и альтерОлег неправильно выразился, совсем не за профессором он охотился.

— Не совсем так. Не будем пугать профессора раньше времени. — все же вмешалась я. — Нет, Петр, мы не за вами приехали. А за телом, в котором вы находитесь. Видите ли, тут еще определенные обстоятельства замешаны во всем происходящем. Как бы это объяснить… В общем, мой муж отправился в вашу страну выяснять, каким образом вы готовите много хороших солдат за короткие сроки не обладая ресурсами для этого. Он сдался в плен, что-то там узнал, а потом вернулся сюда, но почему-то в чужом теле. И теперь хочет обменять тело сына Титова, в котором по странному стечению обстоятельств оказались вы, на свое тело.

— А можно поподробнее? А то я не очень понимаю, как это можно было вернуться сюда в чужом теле.

АльтерОлег вкратце пересказал свои приключения с момента попадания в плен. Айрон морщился, кивал, снова морщился, поднимал брови, но не перебивал.

— Теперь боле понятно. — кивнул он, когда альтерОлег замолчал. — Теперь всё становится на свои места за исключением некоторых нюансов, которые я не могу объяснить с научной точки зрения с высокой долей достоверности. Я не понимаю смещения доминанты сознания. Но опустим это, есть вопросы поважнее. И один из них заключается в том, что вы, молодой человек, получив свое тело должны будете добиться еще и записи своего сознания в него. Того сознания, которое сейчас находится передо мной. А это возможно только с санкции Миши Титова. И как вы понимаете, я не очень хочу возвращаться назад.

— Ваш переносчик, Титов-младший, тоже так кричал, когда я его похищал из лагеря. — заметил альтерОлег. — Похоже и он не хочет. А я хочу свое тело.

— А вы уверены, молодой человек, что Титов-старший отдаст вам его и отпустит назад?

— Теперь не уверен. Мы определили связь по возвращению, места, где возможно осуществить обмен, но вот о гарантиях моего ухода из этих мест я не подумал. И после всего вами сказанного я подозреваю, что этот ваш Титов задумал совсем не то, что мне обещал. — ответил альтерОлег.

Титов

1. Доктрина страха

«Мне нужен враг. Нам нужен враг. Всем нужен враг. Личный враг делает тебя осторожнее, заставляет думать, мобилизует. Общий враг объединяет, сплачивает, делает нас единой силой. Без врага не может быть победы, без победы нет героизма, без героизма нет славы. Врагом может быть любой человек, народ, страна. Врагом не может быть родина, верховный правитель и ставка командования. Друг может стать врагом, враг не может стать другом. Ты сам не всегда можешь понять, кто враг и почему он враг, но тебе всегда поможет родина, верховный правитель и ставка командования».

Повторяя это, я смотрел на огонь и складывал мудры. Пальцы привычно строили пирамиды, переходы и тоннели энергии. Вот и горит очередная пачка документов Айрона. Скоро никто не будет помнить этого предателя, этого врага и то, что он когда-то имел отношение к нашему делу, к нашей грядущей победе. Его тело уже уничтожено, осталось только дождаться, пока принесут его разум. Но разум ждет кое-что поинтереснее простого уничтожения.

«Враг должен тебя бояться. Тебя и то, к чему ты имеешь отношение: твое дело, твою родину, твой народ. В страхе заложена часть победы. Когда враг боится — он готов сдаться, он готов проиграть. Страх порождает подчинение».

Эта нехитрая доктрина, рожденная еще в начале столетия, удивительным образом поддерживала внутреннюю решимость и веру в наше общее дело. Да, я прекрасно понимал, что когда-то она была создана для начального воспитания социума и его сплочения вокруг нашего правителя и верховной ставки. Автор этой доктрины, своей судьбой заложил основу правильного будущего нашего общества. После того, как доктрина начала завоевывать всё большие умы наших граждан, правительство решило, что доктрина должна принадлежать стране, а не отдельному автору. Пока у идеи есть автор, она остается лишь чьим-то мнением. Когда идея принадлежит всем — она всепроникающая и вездесуща. То, что я не помню имени этого человека, как раз и показатель того, что теперь это наша общая мысль. Человек, сконцентрировавший все эти объединяющие нас тезисы, перестал существовать по решению высших сил. И вместе с его смертью доктрина стала безликим гласом государства. Доктрина стала частью всех нас, мы стали частью доктрины, общей великой идеи. По такому принципу сейчас функционирует армия: каждый воин становится частью государства, частью страны, и утрачивает свое персональное, становясь частью общего отдавая свое имя и беря позывной.

«Страх это сила. Боятся — значит уважают. Уважение это сила. Наша родина сильна потому, что она большая, ее боятся и уважают. Не бывает сильной страны без сильной армии. И слаб тот народ, что не опирается на сильную армию».

Я кинул в огонь инсинератора еще одну пачку, постоял немного, пока она не занялась, и отошел. Потом проконтролирую догорание. В лаборатории уже никого не было, все разошлись по общежитиям и казармам. Такие моменты, когда никого нет на рабочих местах, я особенно любил, подолгу задерживаясь в своей части лабораторного помещения. Верхний свет был не нужен, достаточно было света луны сквозь высокие окна и отблесков пламени в топке инсинератора. Сжигая документы я стирал из истории одного работавшего здесь профессора, который мало того, что предал нас, но еще и похитил моего сына. Вот он мой враг. Но я знаю, что скоро всё встанет на нужные места, и он получит свою порцию хорошо дозированной мести.

Встав почти в центре эркера, составляющего одну из стен помещения лаборатории, я смотрел на темное пространство за окнами, на небо с редкими звездами и печальный оскал луны. По стеклам плясали языки сгорающего прошлого Петра Айрона, создавая передо мной полукольцо мистического пожара. Красиво. Снаружи холодный белый свет остужающей безразличности, изнутри теплый желтый занавес очищающего пламени.

Петр Айрон, я должен это признать, сделал гениальное открытие в своей области нейропсихологии. Он нашел способ замещения личностей со схожими цепочками ДНК. Но пока у открытия есть автор… В общем, Петр Айрон как личность должен был рано или поздно исчезнуть с горизонтов истории. А его открытие рано или поздно станет нашим общим открытием. Хотя я совершенно не собирался стереть его разум окончательно, нет. У меня было более тонкое чутье и изящный вкус на способы мести.

Что это напыщенный научный индюк сделал, когда мы с ним превратили его сумбурную идею в конечный результат? Когда эксперименты начали давать нам реальные результаты в виде человеческих дубликатов? Когда мы нашли способ сохранить носителя сознания после экстракции? Когда бинарные личности смогли быть переносчиками? Да это хвастун просто попытался присвоить все заслуги себе! Он всем говорил, какой он гениальный и как долго искал эту идею. И мало того, он плёл, что это нужно только в медицинских целях, для лечения диссоциативного расстройства идентичности. Наверное, рассчитывал, что я, лелея надежду вылечить от ДРИ своего сына, забуду обо всем и буду слепо смотреть ему в рот. Но нет, я гораздо прагматичнее смотрел на всё это.

Во-первых, это я создавал аппаратную часть, и мне было решать, в каком направлении дальше развивать технологию. Во-вторых, кому нужен бинарник с закапсулированной второй личностью? Или проще сказать, ну жил он с ДРИ, какой толк от него нормального? И тут появляется «в-третьих»: не нужны этой стране вылеченные шизики, нужны бинарники-переносчики, которые после экстракции второго сознания остаются работоспособными и могут дальше нести пользу своей стране. В-четвертых, медицинские цели это смешно, а военные цели — это серьезно. Ну и как вишенка на торт, в-пятых, мой сын должен был стать героем на войне, а не героической «подопытной крысой».

Луна улыбалась мне и моим мыслям. Хороший, молчаливый одобритель, с которым приятно поделиться размышлениями.

Сейчас мне не хватало кое-чего для окончательного триумфа. Когда я увидел, что Айрон начал работать в направлении совмещения сознаний и передачей доминанты, то решил присмотреться к этому внимательнее. Я уже был не тот зеленый аспирант, что стоял за его спиной в начале пути. Я видел упоминание некого Эрика Левина, мальчишки с ДРИ, который жаловался врачам на то, что общается со своей второй личностью, видел, как Айрона заинтересовал этот случай. И меня тоже посетила гениальная мысль. Я захотел сделать человека-универсала, двоичного воина.

Вот, допустим, есть у нас переносчик, бинарная личность с двумя сознаниями. В идеальном сочетании обе личности в одном теле обладают военно-учетными специальностями. Но вот загвоздка: телом управляет только одно сознание, и оба не способны общаться между собой. А если бы они могли меняться доминантами? Если бы они были на постоянной связи друг с другом? Это какая же открывается перспектива для такого нового человека, способного вмещать и использовать две разные личности! И самое главное, набор личностей в одном теле контролируется государством, в частности мной. Две военные специальности в одном теле с попеременным использованием или одновременным консультированием! Две гражданские специальности с такими же возможностями. Сочетания военных и гражданских. Да нам не будет равных!

«Мир падет к ногам нового человека. Новый человек построит новый мир. Новый мир будет внушать страх старому свету».

Я видел ужас в глазах Айрона, когда сказал ему о новом человеке. Я видел страх в них, когда предложил своего сына сделать первым новым. Страх Айрона должен был сделать его подчиняемым, но видимо не тот рычаг страха я выбрал. Через несколько дней после разговора Айрон исчез. Исчез и мой Пашка. Будущий герой войны.

Для триумфа не хватало совсем немного. Мне нужно было сознание профессора, которое я должен буду заставить продолжить исследования. Без него у меня не получалось. Да, я может больше технарь, прикладист, скептик. Что-то нашел, нащупал начало. Но я не настолько сведущ в тонкостях нейропсихологии, как Айрон. Хотя это не так уж и важно. Победу куют вожди, а не свита. Когда мы победим Азарию, мое имя тоже не вспомнят, а будут помнить верховного правителя. Когда я создам нового человека, никто не вспомнит Айрона, но будут помнить меня. И это будет самая лучшая пытка для тщеславного профессора — достичь цели, но остаться не у дел. Каждому свой уровень, каждому свой след в истории.

Эрика Левина я нашел без особого труда. Просмотрев его клиническое дело, убедился, что он действительно когда-то сообщил врачам о том, что мог говорить со своей второй личностью. Но как только к этой проблеме усилили внимание, и я так подозреваю, что с подачи Петра Айрона, мальчик отказался от своих слов. Дальше — больше: медикаментозная кома, тяжелые препараты, изоляция. Детдомовский мальчишка, всю жизнь страдал за свою непохожесть на других. Он все свое детство разделил между детдомом и психбольницей. Что же, я, пожалуй, стал для него спасителем. Эрик не сознался мне про контакт со вторым альтером, но мне было достаточно показателей приборов, установленных за стенкой его палаты. Парень притворялся овощем, а сам в это время вел разговоры с кем-то невидимым.

Что бы убедить мальчишку много усилий прилагать не пришлось. Достаточно было дружеского тона, которого ему так не хватало, истории про бинарные личности из какой-то исторической книжки про «социальные сети», обещания приобщить к великому делу. Ему просто хотелось быть нормальным, как все монолюди. Пришлось убедить его, что бинарник это гораздо лучше.

Я сделал из мальчишки переносчика и оставил при нашей службе. На больше он был не способен. Создавать из него нового человека, бинарную личность, способную одновременно пользоваться двумя сознаниями в едином теле, я не хотел. Эта участь была припасена у меня для сына. Так что Эрик Левин стал переносчиком. В последствии он, кстати, показывал весьма хорошие результаты. Но вот когда на горизонте появился азариец, рассказавший о картотеке ДНК, у меня словно пазл сошелся. Многогранный, разноплоскостной, правильной формы пазл. Многоходовая комбинация, которая совмещала в себе всё: возвращение сына, получение разума профессора, апробацию совмещения сознаний, испытание прототипа ретранслятора, разведку местоположения картотеки ДНК азарийцев, подготовку к ментальному влиянию на всё население Азарии. Да какую угодно придумай цель — в этой комбинации ей нашлось бы место.

Азарийца втянуть в свои планы тоже не составило труда, хоть он был не так прост, как старался казаться. Дозировано выдавал информацию о себе, все пытался повернуть разговор на интересующие его темы. Было понятно, что его интерес связан с тем, как мы пополняем войска спецами. Случайно ли он попал к нам в плен, для меня осталось загадкой. Но в его искренность я не верил с самого начала. Зато верил в то, что как только я ему предложу побывать в чужом теле, он не упустит этой возможности. Ученый же. И собственного тела я ему не собирался давать.

Задумка моя состояла в том, что разум этого пленного отправить внутри тела переносчика на территорию Азарии. Да, план с высокой, практически стопроцентной долей вероятности гибели этого переносчика. Но зато какие возможности! Честно говоря, мне было наплевать как на самого этого пленного, так и на переносчика. Пленных у меня будет достаточно, переносчиков тоже. Я хоть каждую неделю смогу посылать такой комплект в азарийский тыл. Единственным преимуществом именно этой пары было то, что переносчиком я послал того самого Эрика, который теоретически мог общаться со своей второй личностью. И это в разы увеличивало их шансы на проход к картотеке. Ну а если бы не прошли — не велика беда. Был датчик слежения в навигаторе, была группа сопровождения. В общем, в любом случае я бы получил направление к этой картотеке. А потом бы послал следующего разведчика. Потом еще одного. Потом записал бы в тело азарийца разум нашего воина. И так далее. Пока не нашел бы эту чертову картотеку и не получил бы сравнение ДНК с пробами моего сына. Главное — это цель, а со средствами ее достижения можно разбираться в процессе.

Вторая часть пазла была посвящена пробам ДНК азарийцев и моим новым техническим возможностям. Дистанционный ретранслятор позволял писать сознание без использования шлемов, нейрошунтов, поверхностных датчиков. Пока в метре от мозга реципиента. Пока ретранслятор выглядел как огромная хирургическая лампа. Но наши технологии не стоят на месте. Скоро это устройство уменьшится и увеличит дальность сфокусированного поля. И вот тогда я войду на территорию Азарии с новым оружием — ментальным. Все азарийские цепочки ДНК будут сопоставлены с нужными образцами сознания, и те кто не покориться добровольно, потеряют свои личности.

Я уже чувствовал азарийский страх. Луна улыбалась. Языки пламени плясали в стеклах окон. Кисти сами сложились в мудру власти.

«Не бойтесь внушать своему врагу надежду. Надежда усиливает страх, так как является его альтернативой. И как две полярные сущности они набирают максимальную силу — страх и надежда на избавление от него».

2. Возвращение блудного переносчика

— Товарищ подполковник, вам пакет от связистов! — рапортовал вестовой протягивая мне желтый конверт.

Я автоматически шлепнул отметку перстнем, взял конверт и закрыл дверь. Через порог этого кабинета мало кто перешагивал, это была моя личная зона. Вскрыл конверт. На листке была стандартная шапка рапорта радиорубки: докладываем, в такое-то время такого-то дня был получен сигнал связи по контролируемой частоте такой-то, номер канала такой-то, результат дешифровки сигнала следующий — «Я на месте». Еще раз посмотрев на частотные данные и номер канала, я даже присвистнул от такой новости. Специальный канал, зарезервированный для единственного случая. Все-таки он сумел вернуться.

Эрик Левин, позывной Шиза-7, вернулся в прифронтовую зону. Ну что же, товарищ подполковник Титов, вас скоро можно будет поздравить как минимум с новым званием. Только вот одно смущало меня, смутно навевая что-то темное на заднем плане оптимистических мыслей. «Я на месте». В единственном числе. Сознание азарийского пленника не смогло установить контакт с переносчиком? Тогда миссия, вложенная мной в голову Левина, не имела смысла, так как была выдуманной. При трансплантации сознания мною были внесены изменения в алгоритм, использован прототип нового оборудования, для того, что бы попытаться объединить сознания в одном переносчике. Эти изменения я достаточно долго проектировал по обрывкам записей Айрона, и даже переносчика специально использовал из его-же планов.

В дверь снова постучали. С такой частотой посещений моя дверь превратится в барабан. Раздражает.

— Товарищ подполковник, вам пакет из штаба! — рапортовал новый вестовой суя мне еще один желтый конверт.

Они что тоже дублированные, эти вестовые? Говорят и двигаются, словно получили сознание от одного донора. Я поставил отметку, взял конверт, закрыл дверь. Да и я себя веду, словно повторяю программу раз от раза. Одни движения, одни события, одни люди. Нужно что-то менять.

На этот раз в конверте был вызов на видеосовещание в ставке. Через час! Ну вот и что-то новенькое, хотя не скажешь, что именно таких перемен я хотел. Давно меня не вызывали по видеосвязи. Давно я не общался с генералами. Последний раз это было, когда я согласовывал операцию «Картотека». Тогда никто не поверил в успех операции. Пришлось напомнить, что в пересадку сознания тоже никто сначала не верил, однако теперь это основная тактика поддержания боеспособности наших войск. Операцию «Картотека» одобрили, но моя дерзость, думаю, всем запомнилась.

Я скинул белый халат и поспешил надеть китель. Затем раскрыл и закрепил створки шкафа, в котором стояли все шесть кинескопов для видеосвязи. Странное у нас сочетание способов передачи данных, если уж так подумать. На нижнем уровне связи бумажные пакеты, повестки и шифрограммы, отметки перстнем и уничтожение после прочтения. На уровне повыше видеосвязь по кинескопам, проводные телефоны, радиопередатчики и спутники навигации. И на вершине этой пирамиды технологий я видел свой ментальный ретранслятор, способный записать новый разум в подставленное под него тело. За обдумыванием этого я протирал пыль с экранов, накопившуюся со времени моего последнего визита в шкаф. Затем убрал всё, что казалось лишним на рабочем столе, включил кинескопы, заглянул в видоискатель и чуть поправил камеру так, что бы она смотрел точно посредине моего рабочего стола. Что же нужно генералам из ставки? Почему вдруг такое срочное заседание «через час»?

Экраны стали оживать один за другим. Пока прогревалась лучевые трубки, экраны плясали яркими пятнами, но постепенно изображение на них приобретало узнаваемый вид. Вот эмблема генерала-квартирмейстера, вот знак службы внешней разведки, вот стол службы путей и сообщений с их флажком, это эмблема управления гражданских инспекций, следующий экран с эмблемой войск стратегических ударов и последним зажегся экран адъютанта верховного правителя. Верховный сам никогда не принимал участие в совещаниях, если на них присутствовал кто-то не из ставки командования. Пешки типа меня.

Я уже сидел за своим столом, прилежно соответствуя наставлениям, полученным мной когда-то перед самым первым совещанием с генералами. Следует занять свое место за столом до появления генералов ставки командования. Никогда не начинать разговор, можно высказываться только если кто-то из генералов уже открыл вопрос для обсуждения. Сообщать можно только хорошие новости, плохие на совещание приносить нельзя. Уходить с совещания или отключать камеру нужно в последнюю очередь, только после ухода всех генералов ставки. Ну и еще несколько подобных советов, до которых я мог, пожалуй, додуматься и сам. Уж чему-чему, а субординации мы учимся всю жизнь.

Первым уселся генерал-квартирмейстер. «Отец нашей армии», как его называли в газетах. Именно он устанавливал общую численность войск, места их расположения, назначал мобилизационное пополнение, контролировал снабжение и имел право орать на остальных генералов. У него была особая любовь к синему мундиру с золотыми эполетами, который бессменно сидел на генерал-квартирмейстере. Я слышал, что этот мундир ему подарил верховный правитель как историческую реликвию, как раритет, якобы подчеркивая статус генерала и его место в истории. Ну а генерал-квартирмейстер просто одел этот мундир и больше не вылезал из него.

Неспешно уселся за свой стол генерал гражданских инспекций. Этот форму не носил. Я подозреваю, что он вообще был не из военных, не служил, в боях не участвовал. Настолько привычно и ладно на нем смотрелся обычный деловой костюм. Я как-то попытался представить его в форме, и понял, что она бы ему шла, как корове седло. Не тот тип. Этот человек был администратором кучи учреждений и контор, которые обеспечивали деятельность тыла.

Как-то поспешно за свой стол ввалился генерал внешней разведки. Этот был знаменит одним — своим молчанием. Он практически не разговаривал на совещаниях, а только кивал в такт чужим словам. Говорят, что эта «молчанка» на него напала после того, как он обделался на совещании с верховным, когда вместо поддержки плана вторжения на территорию Азарии он замямлил, что «мы еще не готовы». А плохие новости на совещание приносить… В общем, про обделался — это не фигура речи, а результат громкого замечания верховного.

Службу путей и сообщений возглавлял маленький пузатый человек с неприятным голосом. Вот не знаю, как всем остальным, а мне прямо слух резало. Но зато он был очень энергичный и целеустремленный человек. Под его управлением транспортная сеть Орматии не только функционировала и развивалась. Строились новые мосты, дороги, вокзалы, тоннели. В газетах постоянно мелькали статьи о введении огромного количества километров дорог, столичных развязок, расширении крупных транспортных артерий. В общем, имя его было на слуху, о нем писали как о самом результативном генерале ставки.

Генерал войск стратегических ударов сам напоминал ракету. В противовес низкорослой пузатости «путиста и сообщенца», это был худой, высокий, с вытянутым лицом. Ну чисто ракета, которые он периодически отправлял на территорию Азарии. Про этого человека я вообще мало знал и слышал, «стратегические удары» были одним из самых засекреченных родов войск. Даже население не оповещалось о запусках.

Последним на экран вышел адъютант верховного правителя. Про него вообще нельзя было говорить из соображений элементарного чувства самосохранения. Этот человек по совместительству был и начальником службы охраны, окружавшей верховного. С такими людьми вообще лучше не связываться. Не говорить о них. Не слушать о них.

— Добрый день, товарищи! — сразу с места в карьер бодрым голосом начала адъютант, едва уселся за свой стол напротив камеры. — Открываю наше совещание. Приглашенное лицо — руководитель лаборатории нейропсихологии и копирования подполковник Михаил Александрович Титов.

И тут я почувствовал, что словно свет прожекторов и всё внимание мира сошлись на мне. Ожидания, что может он еще кого-то назовет, кого я не вижу, не оправдались. Это только адъютант и генералы ставки видят всех. А мы, приглашенные, видим только эти шесть экранов с бессменными их владельцами. Но не друг друга. Адъютант никого больше не назвал. Я инстинктивно кивнул, привставая из-за стола.

— Товарищи! — продолжал адъютант, — Предлагаю начать наше плановое совещание с вопроса, касающегося подполковника Титова, а потом перейти к основным.

В этой короткой фразе было столько полезной для меня информации! Оказывается, совещание-то плановое, а не срочное в течение часа. Похоже, это не я являюсь центром внимания, что значительно облегчает мои ощущения от присутствия. И раз меня вызвали сюда за час до сбора, значит что-то стало известно в последний момент, и в повестку совещания решили внести меня. А что у нас стало известно в последний момент? Возвращение Шизы-7! Это не могло быть простым совпадением, что за миг до моего вызова пришла шифровка с радиоузла. Значит никто не забыл про операцию «Картотека», и она под колпаком у ставки командования. Ну что же, теперь немного легче, когда знаешь, зачем тебя вызвали.

— Так, вижу все согласны, — резюмировал адъютант после короткой паузы. — Итак, товарищ подполковник, доложите о ходе операции «Картотека».

— Есть. — как же я попал точно в яблочко со своими догадками. — Операция «Картотека» началась и шла в первой фазе по плану, одобренному ставкой. Все мероприятия проводились в штатном режиме. Уровень секретности соблюдался максимальный. Через некоторый промежуток времени мы потеряли связь с группой сопровождения. Так же пропал сигнал маяка. Такие варианты развития событий рассматривались, как весьма вероятные, поэтому дополнительных действий не предпринималось. Операция была переведена в режим ожидания на контрольный срок. Сегодня поступили данные, что объект Шиза-7 вышел на связь по выделенной частоте. Предположительно, он ожидает с той стороны линии фронта. Для верификации подлинности объекта и согласования последующих действий будет необходим еще один сеанс связи. После этого операция «Картотека» войдет в финальную активную фазу. После согласования места встречи я лично выеду на точку для контроля финальной фазы.

Никто не выказал и мельчайшей доли удивления. Да, они все и так знали. Кроме моего личного интереса к этой операции. Никто не знал, что Шиза-7 должен вернуть моего сына с профессором Петром Айроном в голове.

— А какой смысл в личном приеме переносчика? — спросил генерал гражданских инспекций.

— Я лично вербовал и переносчика, и его азарийский груз. Есть причины полагать, что уровень доверия ко мне у переносчика и его груза будет выше, чем к кому кому-либо. Нам еще предстоит получить полный отчет, в котором хотелось бы услышать мельчайшие детали. — ответил я.

— Ну, так сказать, отчет может получить группа дознания разведки. — не унимался генерал.

А я сразу понял, куда он клонит. Он хочет поделить успех в этой операции между мной и разведкой. Какая-то тонкая игра, тихий союз между генералами, если «гражданский инспектор» тянет одеяло в сторону генерала внешней разведки. Дознаватели будут колоть переносчика, выуживая у него всё, ради чего он ходил на ту сторону. Потом генерал внешней разведки доложит выше, что он достал нужную информацию. А то, что это какой-то подполковник из научной части все придумал, завербовал, организовал перемещение сознания, всё это отойдет на второй план. Победу объявляют глашатаи.

— Так точно. С одним замечанием: дознаватели не умеют работать с бинарными личностями. — по роже генерала внешней разведки я увидел, что наступил тому на мозоль. Ничего, перетерпит. — Изначально план был составлен мной, подготовку объектов так же осуществлял я. Что же, мне и нести ответственность в случае, если операция не даст нужного результата.

Слово «ответственность» является четким барьером для инициатив. Оба генерала, наверное, быстро смекнули, что в случае провала особо поживиться будет нечем, зато можно разделить со мной гнев верховного за неоправданное доверие. Разведчик просто кивнул, а «гражданский инспектор» не стал дальше настаивать. Ну что же, ни одни вы, уважаемые командиры, умеете играть в интриги.

— Напомните, какие дальнейшие действия? — спросил генерал-квартирмейстер.

Ему забывчивость, пожалуй, можно в таком возрасте простить. План операции «Картотека» наверняка был у него в какой-нибудь папке под рукой, но зачем читать, если можно отчитать…

— Экстракция сознания азарийского пленника из нашего переносчика в его личное тело. Допрос обоих по отдельности. Сопоставление фактов из двух допросов. Подготовка отчета для ставки. — отчеканил я.

— А зачем в личное тело? — вмешался адъютант.

— Нужен допрос по отдельности. — стоило набраться терпения, поясняя одни и те же детали по нескольку раз. — Опять же для повышения уровня доверия. Возврат в личное тело — это одно из условий, по которым азарийский пленник согласился на сотрудничество.

— А что дальше с участниками операции?

— Ликвидация. — ни секунды не мешкая дал я ответ.

Честно говоря, я сказал то, что от меня хотели услышать. Хотя на самом схема была посложнее, а ликвидация планировалась позже.

— Что же, вот и решился вопрос, ради которого вас сюда приглашали. — смотря на меня, заявил адъютант. — Нужен был исполнитель финальной фазы. Вы вызвались сами. Вам и, так сказать, флаг в руки. Приступайте.

— Есть. — камешек на моей шее аккуратно распался на атомы.

Вот, значит, для чего вызывали. Выбрать, кто из ставки будет курировать последнюю стадию приемки переносчика и получение финального отчета. Никто, кроме меня, не изъявил желания. Слабая попытка генерала гражданских инспекций не в счет. Таким образом, вся ответственность ляжет на меня. А отчет верховному понесет, как я понял, адъютант.

Экраны кинескопов разом потемнели. Нет, не отключились, а просто сигнал трансляции был остановлен. Нечего мне больше было делать в такой высокоранговой компании. Красный маячок моей камеры тоже погас. Всё, можно выдохнуть. Я встал и отключил всю аппаратуру. Ну что, товарищ Титов, поздравляю вас, всё идет пока что по вашему персональному плану. И даже главные военные чины не смогли внести коррективы.

Как скомандовал адъютант, так я решил и поступить. Нужно было немедленно закрывать весь этот вопрос. И самому не терпелось, и оперативность в последствии порадует начальство. Поэтому я тут же скинул китель и напялил полевую форму, висящую в соседнем с кинескопами шкафчике.

— Машину через две минуты. — скомандовал я в коммутатор на столе и вышел из кабинета.

Всю дорогу до Сарданска я проспал. В машине меня всегда укачивало, особенно на хороших трассах. Спасибо генералу путей и сообщений, что могу скоротать время в пути, проспав всю дорогу. Даже прощаю ему его писклявый голос. Была еще одна причина, по которой я предпочитал спать: я не любил смотреть в окно авто. Всё, что я там видел, раздражало меня. Обшарпанные панельные серые многоэтажки с разноцветными заплатами балконов. Покосившиеся избы рядом, эдакие гномы-старики в окружении новых построек. Люди в одинаковой серой и черной одежде. Изрисованные дорожные указатели. Мусорные баки на обочинах, словно им нельзя было найти более укромное место. Грязный снег зимой и пыльная трава летом. Торнадо из оберток, обрывков бумаги и пыли. Впалые глаза людей, провожающих взглядами меня. Я решительно не понимал, как эти люди допустили такое состояние окружающего их мира. Этому миру нужно было преображение, этому миру нужны были новые люди.

Водитель разбудил меня, когда мы подъехали к первому пропускному пункту. У нас проверили документы, осмотрели машину и пропустили. На втором пропускном процедура повторилась, и мы въехали в город по восстановленному мосту. Еще недавно Сарданск был практически стерт с лица земли. Большинство зданий было разрушено, дороги напоминали решето из-за воронок. Но как только верховный принял решение о закреплении на этом плацдарме, город срочно начали восстанавливать. И даже наша подземная база теперь переехала в красивое здание на поверхности земли. Разрушенные многоэтажки сравняли с землей, мусор вывезли. А на их месте поставили быстровозводимые бараки и казармы. Вот на такое перерождение было приятно смотреть. И пускай говорят, что война лишь метод разрушения действительности. Нет, это еще и метод созидания новой действительности, нового мира. Эти же многоэтажки были посмешищем и частью убогости города, серые, невзрачные, с тряпками на балконах, с кривыми дверьми в подъезды. Они заслуживали уничтожения. А теперь на их месте зеленые, ровные, пропорционально сложенные ангары, чистые и ухоженные. Армия знает толк в красоте и лаконичности.

Машина эффектно затормозила с легким визгом шин перед крыльцом командного пункта. Мой водитель знал эту особенность прибытия начальства: если прибыть резко, словно гася ускорение, то это же ускорение принимает на себя встречающая сторона и начинает бегать, суетиться, спешить. И нужный эффект был достигнут. От крыльца к дери автомобиля подбежал солдат, открыл дверь и вытянулся по стойке «смирно». Я только начал вылезать с заднего сиденья, как на крыльце появилась делегация встречающих. Все чины, кроме той, которая была мне сейчас нужна. «Тётушка» не вышла. А ведь именно она была частично в курсе проводимой операции «Картотека», именно она получила второй прототип излучателя, именно она отправляла Левина в путь.

— Здравия жел… — начал полковник, позывной которого я даже не стал читать на нагрудной бирке.

— Отставить. — жестко остановил его я. — Уровень секретности максимальный. Очистить мой путь от персонала, оградить меня от контактов. Связь только через капитана научной части с позывным Тётушка.

Видя враз посеревшие лица встречающих я понял, что нужный эффект достигнут. Мне не нужны навязчивые или даже случайные свидетели, так что лучше их сразу отодвинуть на хорошую дистанцию. Сейчас всё решают не звания и ранги, а полномочия. Встречающие исчезли так же быстро, как и появились. А я прошел внутрь здания, отметился на пункте идентификации и направился в научную часть, пока не представляя, где она теперь находится. Эх, нужно было хотя бы полковника на крыльце спросить. Но на выручку пришли порядок и стандартизация. Нет ничего прекрасней простой прямоугольный формы армейских построек. Здания командных пунктов планировались по типовым проектам, и научная часть наверняка располагалась в правом крыле в самом конце длинного коридора.

Так и оказалось. Дверь с надписью «Научная часть» оказалась заперта, но после властного стука она отворилась без промедления. Стучать в двери, отсылать любопытных и резко тормозить — вся эта атрибутика нарабатывается с опытом.

— Капитан. — я кивнул ей и не смог удержать улыбку.

— Подполковник. — она так же ответила кивком и слегка склонила голову на бок, рассматривая меня.

Давно же мы не виделись. Эх, жаль, что такой высокий уровень секретности и запрет на интерес к моей персоне вызовет обратный эффект по отношению ко всем, с кем я буду контактировать. А так бы я снова ночевал у нее.

— Уровень секретности максимальный. — сказал я негромко, чувствуя, что мой голос приобрел извиняющиеся ноты.

— Жаль. — так же негромко ответила она.

Она всё понимала.

Лида отступила, пропуская меня внутрь, и я шагнул внутрь. И оказался в просторном светлом аквариуме, отгороженном от других секций прозрачными стенами с такими же прозрачными дверьми. За стеклом копошились люди в белых комбинезонах с масками на лицах вокруг своих лабораторных столов, и на нас никто не обращал внимания. Лида нажала что-то на панели рядом с дверью, и стены моментально стали матовыми, потеряв свою прозрачность. Я посмотрел на неё вопросительно и для конкретизации не заданного вопроса покрутил пальцем в воздухе и приложил его к уху. Она кивнула, а затем подошла к шкафу, выдвинула один из ящиков и что-то внутри нажала. Помещение наполнилось легким, осязаемым гулом работающего подавителя.

— Конечно слушают. — сказала она и снова улыбнулась.

— Давай сразу к делу, а то ты слишком опьяняюще на меня действуешь. — позволил я себе лёгкий комплимент, заметив, что ей это польстило. — Шиза вернулся. Он где-то недалеко. Начинается финальная фаза. В каком состоянии тело азарийского донора?

— В отличном. Глубокий сон несколько месяцев, что может быть лучше. Показать? — и она указала рукой куда-то в сторону.

— Не обязательно. — я ей доверял в этом плане, Лида была профессионалом высочайшего класса. — Его нужно будет подготовить для обратной трансплантации сознания. Но чуть позже. Сейчас я на узел связи. Где он находится?

— Второй этаж, прямо над моей лабораторией.

— Хорошо. — и я направился к выходу, потому что обсуждать было больше нечего. — И, знаешь, я рад тебя видеть.

Из узла связи, маленькой комнаты, набитой аппаратурой и людьми, я выгнал всех, кроме одного солдата, отвечающего за беспроводные каналы. Сунул ему под нос формуляр допуска к гостайне. Провел короткий инструктаж о том, что с ним будет, если он нарушит тайну неразглашения. По его выпученным глазам и испарине на лбу я понял, что он готов сотрудничать. Можно было продолжать.

— Когда у нас окно радиосвязи? — спросил я глядя на часы.

— В к-к-каком секторе? — уточнил солдат заикаясь.

— Западном. — глаза солдата еще больше вылезли, и я начал переживать за его состояние.

— Через пятнадцать минут. Окно держится десять.

— Поставь отсчет времени до начала. — приказал я и уселся в свободное кресло.

Как же я не люблю ждать! Пятнадцать минут мне показались часом, но я усилием воли заставлял себя сидеть в кресле, не ходить по кабинету и уж тем более не курить. Когда связист оповестил об открытии окна, я подскочил к нему и сунул бумажку с частотой. И после его судорожных метаний по пульту связи и отчета «Готово!», я схватился за тангенту, протянутую мне.

— Шиза-7, Шиза-7, прием. — забубнил я. — Шиза-7, прием.

Мне не нужно было представляться, так как Левин и так поймет, с кем говорит. Но в ответ была пока только тишина динамика. Окно в десять минут слишком короткое, и если не получится с первого раза, придется ждать следующего окна. А потом опять. Мало ли чего может на той стороне случиться.

— Шиза-7 на связи. Прием. — наконец-то прошипел динамик.

А я чуть не подпрыгнул в кресле от радости. Получилось!

— Доложите обстановку. Прием. — скомандовал я.

— Обстановка спокойная, жду координаты нейтральной территории. Прием.

Я потер руки. Еще одно подтверждение, что кое-что удалось! Левин лично не знал о нейтральной территории, зато о ней знал Луценко. Левин просто бы потребовал коридор прохода через линию фронта. Значит установление контакта между альтерами сработало. Что же, один из пунктов моего личного плана операции сработал, а это уже результат. Посмотрим, что же еще я получу от этого.

— Шиза-7, доложите статус задания. Прием.

— Задание выполнено. — а потом через паузу. — Груз со мной. Прием.

Груз? Почему он говорит «груз»? Грузом Левин называл подсаженные ему личности, которые он носил на передовую.

— Уточните состояние груза. — я плотнее сжал тангенту, представляя, как держу этого мальчишку за шиворот. Пауза была слишком долгой, и я уже хотел потрясти этот шиворот и повторить приказ, но вспомнил о правилах связи и добавил: — Прием.

Как этого балбеса спросить, привел ли он моего сына, что бы не понял связист, сидящий рядом. Левин словно специально выбирает слова так, что бы звучали двояко.

— Груз мобилен. — ответил Шиза-7, а мне захотелось треснуть тангентой по пульту, а лучше по связисту. — Жду координаты. Прием.

Понимая, что дальнейшее пикирование завуалированными фразочками вызовет подозрения самого же Левина или азарийца внутри него, я схватил связиста за лацкан кителя и притянул к себе:

— Карту!

Я знал, что Левин сейчас может находиться в трёх точках — там где были оставлены схроны со средствами связи. Рядом с каждым из схронов была выбрано место, на котором можно было осуществить обмен.

— Шиза-7, назовите ближайший населенный пункт к вам. Прием. — запросил я привязку.

— Вязники. Прием. — прошуршало из динамика.

Я сверился с картой. Всё сходилось, он выбрал средний коридор с лесистой местностью, испещренной лужами болот. Хотя я бы выбрал место посуше, не стал бы лезть в эти топи. Зато в центральной зоне выбранного квадрата была условно обозначена заброшенная то ли церковь, то ли часовня, которая была отличным ориентиром.

— Строго на юг в семи километрах от Вязников. Ориентир — часовня. Подтверди. Время плюс один. Прием.

— Юг. Семь. Часовня. Время один. Конец связи. — прошипел динамик.

Вообще-то, объявлять конец связи это моё право, как старшего по званию. Но это я в тангенту говорить не стал, а взглянул на таймер. Время окна завершалось.

Что же, я может и не узнал то, что хотел, в полной мере, зато через сутки буду знать всё. Время «плюс один» — это через сутки после сеанса. Так что сутки на подготовку и выход на точку. Я вообще-то не оперативник, боевого опыта не имею. Но сейчас на кону было слишком многое, что бы меня остановил страх нарваться в лесу на противника. И присутствие сына на встрече исключает большое количество охраны.

Я встал и посмотрел в упор на связиста. Потом нацелил указательный палец ему между глаз, дождался, пока они сфокусируются на кончике пальца, и медленно перевел палец на планшетку, в которую убрал подписанный связистом формуляр о неразглашении. Постучал пальцем по планшетке, напомнил ему тем самым еще раз, в каком залоге он у меня теперь.

Как можно быстрее спустившись к Лиде, едва не переходя на бег, я ворвался в ее кабинет. Она сидела за столом, что-то рассматривая в бумагах перед собой, а рядом с ней стояли две девушки в белых халатах с папочками в руках. Какая милая картина. Но одного моего взгляда и резкого кивка Лиды было достаточно, что бы эти два белых создания словно облачка растворились за матовым стеклом стен.

— Кто самый надежный из оперативников? — спросил я.

— Апостол. — не задумываясь ответила она. — Сейчас четырнадцатый.

— Плюс два бойца к нему. Выход через восемь часов. И еще кое-что, Лида… — я подошел к ее столу, задержавшись по очереди у каждой стеклянной двери, уперся руками и навис над ней. Она робко смотрела снизу вверх. А я прекрасно представлял, что это игра. Без формы она совсем не робкая. — Придется нести ретранслятор.

— Ты как себе это представляешь? — она откинулась на спинку кресла, моментально сменив выражение лица. Игра, она всегда играла со мной. Сейчас передо мной сидела валькирия. — Там же полтонны веса.

— И тело азарийца. — добил я.

Разгневанных возражений, которых я ждал, не последовала. Она приблизилась и приложила ладонь к моему лбу.

— Ты заболел? — снова кроткие, заботливые глаза.

— Иначе я не получу никакой информации. Азариец очень внимателен и осторожен. Он не верит мне так же, как я ему.

— А не проще захватить его силой, привести сюда и завершить процесс в нормальных условиях? И не азариец там командует телом, а наш переносчик.

— Лида. — я взял еще один стул, сел напротив нее и взял за руки. Вот это её по настоящему озаботило. Она посмотрела на входную дверь, потом на стеклянные стены. — Не беспокойся, я запер. Есть еще кое-что, что мешает пойти по простому пути силы. Он должен привести моего сына. Паша должен быть сейчас с ним. Я должен исключить все вероятности срыва операции.

Она молчала. Смотрела мне в глаза, на наши руки, снова в глаза. Мне нужен был единственный союзник в этом здании, который просто прикроет все мои махинации, снимет все вопросы, скомандует всем остальным. Ей не нужно будет никому ничего объяснять, достаточно сослаться на мой приказ. И она же легализует моего Пашу по возвращению. Да через ее лабораторию столько доноров и реципиентов проходит, что он просто раствориться в этом потоке.

— Так вот для чего вся эта затея. — сказала она. — А я-то думала, зачем же ты отпускаешь к врагу переносчика, носителя тайны, частичку технологии? Зачем же так рискуешь? Что же, я понимаю. Командование вот не поймет, а я понимаю. Но и сейчас ты должен понимать, что неся ретранслятор к линии фронта ты свой риск увеличиваешь в сотни раз. И меня в это втягиваешь. Ты представляешь, что будет, если этот ретранслятор попадет в руки врагов?

— Нет. И ты не представляешь. И они не представляют. Что бы иметь об этом представление, нужно быть тобой или мной. — она попыталась отдернуть руки, но я удержал. — Ретранслятор без меня, донора, реципиента и понимания, как это всё соединить воедино, просто большая железяка.

— Но ты же тоже пойдешь, да? — он снова взглянула в мои глаза, и ответ стал ненужен. — Вот тебе весь набор: ты, оборудование, тело реципиента и донор.

— Лида, мне нужна помощь. Лида, я не справлюсь без тебя. Я не хочу тебе приказывать, я лишь прошу помочь. — начал я увещевать.

Нет, конечно я бы и без нее справился. Но с ней было бы удобнее. Она просто прикроет меня, да так хорошо, что всё будет выглядеть согласованной операцией, а не моей самодеятельностью.

— Ну давай хоть муляж оборудования отправим? — я почувствовал, как она сдается.

— Где мы его за сутки возьмем? Да перестань. — я отпустил ее руки и помассировал виски, имитируя умственную напряженность. — Ну давай сделаем так: в оборудование вмонтируем взрывное устройство, и если что-то пойдет не так, я его сам уничтожу. Я должен исключить все возможности провала.

3. Встреча в церкви

Мы уехали по темноте. Что бы было как можно меньше глаз, смотрящих на транспортер, нагруженный контейнерами с оборудованием и капсулой с телом. Сначала на грузовике нас подвезли как можно ближе, а затем мы отправились пешком в сопровождении колесного транспортера. Три бойца шли впереди, мы с транспортером двигались сзади. Он меткой был привязан ко мне, поэтому повторял мой маршрут и скорость, приминая своими огромными мягкими колесами всё на своем пути. От места высадки до пункта назначения было не так уж и далеко, но на пути ожидались лесные топи. Так что добраться быстро я не планировал.

Была еще одна причина, по которой я тащил оборудование и капсулу с собой. Мне нужно было извлечь сознание Айрона из своего сына до того, как Паша попал бы на нашу сторону. Если точнее, то схема была еще сложнее: сознание азарийца возвращалось в свое тело, в образовавшуюся пустоту вместо второго альтера Левина я планировал закачать Петра Айрона, а своего Пашу вернул бы таким, каким он был до знакомства с этим подлым профессором. После допросов азариец будет ликвидирован, если я не придумаю за это время еще что-то. А переносчик Эрик Левин, он же Шиза-7, донесет мне сознание Айрона до моей личной лаборатории, где уж я придумаю, в кого его залить. И уж только после этого уберу Левина.

Сына я не планировал сразу забирать с собой, что бы не вызывать вопросов у безопасников и ставки командования. Его час наступит тогда, когда я буду готов объявить о создании новых людей. А пока пусть он побудет у Лиды, уж с ней я как-нибудь договорюсь.

Честно говоря, придумывая всю эту сложную схему по перемещению сознаний, я почувствовал такой прилив сил и вдохновения, какого не было раньше. Я почувствовал, что могу всё! Я определяю, кто кем будет, кому жить, а кому существовать безвольным овощем. Я даю сознание и забираю его. Что-то божественное было в моей миссии, что-то великое. Одна большая, великая идея. Даже поначалу закравшееся сомнение в излишней сложности этого плана было отброшено. Я осуществлю этот сложнейший план еще и потому, что он сложнейший, а я способен это сделать!

Вот кто по сути такой человек? Набор из оболочки и сознания. Оболочку, состоящую из костей, мышц, кожи, жидкостей и прочего, давно контролируют врачи. Они повелевают здоровьем, продолжительностью и качеством жизни, комфортом существования тела. А я повелеваю разумом. В Орматии я могу взять любого мобилизованного и вписать ему сознание выбранного мной бойца. Выбранного мной! Ну и кто такой человек? Это безвольный инструмент в руках высших сил. Если раньше, до появления технологии записи умов, нужна была мощнейшая машина пропаганды и убеждения, то сейчас она уже стала ненужна. А дальше достаточно будет объединить людей в группы по схожести ДНК и записать им нужные умы. И всё! И они встанут на свои рабочие места, заводы, лавки, грядки. Снова пойдут на войну. И население вздохнет как единый организм. А над этими простыми дубликатами будут стоять новые люди! В два раза эффективнее, в два раза умнее! А над этим всем я, создатель. Ну и наплевать, что я не вечен. Выберу попозже себе новое тело и запишу в него свое сознание перед смертью. Дубликат? Нет! Просто моё продолжение. Зачем продолжать жизнь в детях, если можно продолжить свою собственную…

— Товарищ подполковник, а теперь можно узнать конечный пункт? — обернулся ко мне Апостол-14.

— Разрушенная церковь в квадрате А-24.

Боец на ходу откинул крышку планшетки и сверился с картой.

— Если бегом, то пару часов и мы на месте. — сообщил он через минуту.

— Я не хочу бегом. — мрачно сообщил я.

Вот как только начинаешь строить планы на великое будущее, на глобальные изменения мира, сразу найдется кто-то, кто своей приземленностью испортит твое возвышение. Я тут о высших материях, так сказать, а он мне предлагает побегать.

— А вы метку транспортера на меня перенастройте, а сами на ящики. У него колеса мягкие, пойдет плавно. — предложил Апостол-14.

Не став с ним спорить, я отлепил метку с разгрузки и кинул её бойцу. Причем не учел, что на бросок метки транспортер среагирует точно таким же рывком, буквально прыгнув на несколько метров вперед. Вот же механический бегемот! Бойцы засмеялись, видя как я отшатнулся от этой груженой махины. Но как только я рявкнул «Отставить! Смирно!», транспортер замер вместе с ними. Правда, не вытянувшись на задних колесах, но хотя бы на месте. Я забрался на ящики, ухватился за транспортировочную сеть и скомандовал: «Вольно! Вперед!».

Дальше был ужас. Про мягкие колеса и плавный ход мне, конечно же, наврали. Этот стальной бегемот ломился с той же скоростью, с какой бежали и прыгали по кочкам эти камуфляжные кузнечики. Траекторию машина выбирала более прямую, но совершенно игнорировала кусты, большие зеленые лужи, покрытые ряской, заросли камышей. Хорошо хоть деревья огибались четко, почти в притирку к стволам. Я ощущал себя словно на бешеном верблюде, или на том же самом бегемоте, хотя на картинках никогда не видел, чтобы на них катались. Но про два часа боец не соврал. Меня трясло, болтало, мотало из стороны в сторону именно эти два часа. К моменту их истечения я всё проклял, взмок и был готов остановить аттракцион. К счастью, мне не пришлось позориться, путь закончился.

Апостол-14 остановился и поднял вверх кулак. Остановились и все остальные. Апостол снял с себя метку привязки транспортера и положил рядом на зеленый мох. А затем словно они растворились в воздухе. Вот так взяли и исчезли. Их камуфляж с играющим пикселем при быстром движении был неэффективен. Но как только движения стали медленными и плавными, их форма словно слилась с окружающей растительностью, переливаясь в такт изменениям фона. Все трое бесшумно разошлись веером, а я достал свой пистолет из кобуры и положил на колени.

Лес безмятежно раскачивал своими плечами, поводя копной из листьев и хвои по ветру. Щебетали птички, сообщая друг другу новости: «Смотри, большой человек на железном монстре!». Я даже расслышал журчание воды, словно где-то рядом бежал ручей. Ну прямо не линия фронта, а парк отдыха какой-то. Хоть сейчас заваливайся на зеленую травку, смотри в небо и дальше мечтай о великих победах своего разума. Я взглянул под колеса транспортера и передумал: мы стояли в коричневой жиже. Которая так же контрастировала с окружающей зеленой красотой, как предложение «побегать» с планами на мое будущее.

Апостол-14 возник рядом бесшумно. Просто пошевелился и вот он уже есть, вот его очертания.

— Полуразрушенная церковь в ста метрах прямо по курсу. Вокруг тихо, присутствия противника не наблюдаем. Указания? — доложился он.

— Заходим в церковь, расставляем оборудование и капсулу, затем рассредотачиваемся по периметру и ждем гостей.

— Есть. — он подошел к метке и снова прицепил ее к себе.

Дальше мы плавно доехали до церкви, которая вынырнула из-за деревьев так неожиданно, словно до этого тоже была покрыта играющим пикселем. Хотя она и была покрыта. Мхом. Сквозь который проглядывался красный кирпич, а иногда и белая штукатурка. Тоже своего рода пиксель. Поднявшись по короткой, но широкой лестнице мы въехали в огромный дверной проем и оказались внутри. Круглое широкое помещение с высоким сводом над головой. Апостол остановил транспортер у входа, снял метку и положил снова у ног.

— Разгружаем. — скомандовал он двум другим бойцам, которые появились так же неожиданно, как и он сам пару минут ранее.

Не дожидаясь приглашения, спрыгнул вниз и размял ноги. Пожалуй, от такой двухчасовой тряски будет болеть всё тело, ноги и руки. Перенапряжение чувствовалось и сейчас. Я даже не стал делать вид, что хочу помочь с разгрузкой. Только на вопрос о том, как расставлять оборудование ответил, что полукругом с капсулой и раскладной кушеткой в центре, а атомарные генераторы в угол. Бойцы исполнили всё быстро и точно, с неожиданной ровностью расстояний между модулями и верностью дуги полукруга. Словно чувствовали мой педантизм и требовательность в этих моментах. Или Лида подсказала. Ну что же, в любом случае им в плюс, даже за покатушки на бешеном транспортере расхотелось отчитывать.

— Оцепите здание с разных сторон. Ждем двух человек. Себя не обнаруживать. По сигналу, — я показал им брелок-зуммер, — все внутрь. Берёте под контроль гостей. Ну и дальше по ситуации. Запомните, гости — орматцы, ни в коем случае не стрелять, никаких повреждений им не наносить. Просто взять под контроль по необходимости. Без зуммера не входить, держать дистанцию двести метров. Всё ясно? Приступаем.

— Так точно. — негромким хором ответили бойцы и снова растворились в пространстве.

Я посмотрел на часы. До встречи оставалось все ничего, какие-то полчаса. Встав у входа, там где лестница переходит под крышу, я стал наблюдать. Меня не было видно снаружи. Церковь стояла на небольшом холме, который словно остров выпирал из болота. Идеально ровная поверхность ряски могла обмануть лишь, пожалуй, ребенка, так как любой взрослый знал, что под этим светло-зеленым ковром прячется буро-зеленая жижа, готовая поглотить тебя в любой момент. На ковре высились холм и церковь, словно надгробие. А внутри церкви стояло оборудование, способное по моему распоряжению давать или забирать разум. Снова божественные ассоциации. Смертельно-божественные, я бы так сказал. Я стою на огромном подобии могилы и в руках моих божественная сила перерождения. Лестница переходила в тропинку, по которой мы пришли. Узкую полоску земли с обеих сторон окруженную тем самым ковром ряски. Единственный путь, по которому можно сюда дойти. Так что я выбрал позицию встречающего на этом пути.

— Здравия желаю, товарищ подполковник. — услышал я знакомы голос за спиной и вздрогнул от неожиданности.

Медленно обернувшись, чтобы не выдать свой испуг, я увидел Левина. Странно, я всё предусмотрел, вокруг меня опытные бойцы, со мной лучшее оборудование, а от неожиданности вздрогнул. Почему? Потому что такой ход событий не соответствовал мои планам? Пожалуй это так. Не люблю, когда меня выбивают из колеи моих расчетов.

Левин был мокрый, в тине и ряске, с грязным лицом. Но абсолютно спокойный. Я сразу понял, как он попал сюда. Только шизик типа него, только переносчик, которого этому учили и заставляли, наверное, любить свою работу, мог попереться прямиком через топь. Нормального человека я ждал на тропинке. Тем более он шел на встречу со своим, с командиром его миссии. Левин перед собой держал мудру Земли. Повинуясь какому-то наитию я сложил мудру Зуб дракона. Всё же мы в храме.

— Здравствуй, Эрик. — ответил я, с удовольствием ощутив действие мудры и крепость своего голоса.

Мы стояли и смотрели друг на друга. И я видел уже не мальчишку. Не того юнца, которого не так давно посылал на территорию противника с совершенно нереальным, выдуманным заданием, которое ему не суждено было исполнить. Это был, пожалуй, даже старик в теле мальчика. И самое неприятное было то, что на нем была азарйиская форма. Азарийская военная форма, убогая своей однотонностью, как признак врага была на моем агенте, сходившем вглубь зараженных земель. Зараженных инакомыслием и сопротивлением.

— И твою вторую личность я приветствую тоже. Не познакомишь нас? — сказал я как тогда в палате, в день нашей первой встречи.

— Вы знакомы. — ответил он спокойно.

Уловил ли сарказм? Вспомнил ли тот день? Я не понял. Нужно было как-то выводить его на более конструктивный разговор. Можно, конечно, и силой. Только вот пытаясь скрыться за стенами церкви, я укрылся и от своих сопровождающих. Можно быть уверенным, Апостол-14 меня не видит, да я и сам перестарался, отослав их на пару сотен метров. И брелок-зуммер как назло в кармане, а руки сложены в мудре. Потянусь за ним — Левин заметит.

— Ты выполнил задание? — осторожно подтолкнул я его к беседе.

— Да. — ответил он просто.

А я за эту простоту готов ему был сейчас врезать тангетой рации, которую мысленно держал в руках и вспоминал вчерашний разговор, в котором он так же надо мной издевался.

— Ну где ты был-то? — вдруг сказал Левин.

И я слишком поздно догадался, что говорит он это не мне, а кому-то за моей спиной. Затылок обожгло болью. Вдруг погас свет.

4. Переносы

— Он очнулся. — услышал я женский голос рядом.

Женский? В моих планах он лишний. Голова гудела болью, мешая думать. Зачем я так далеко поставил бойцов, что пришли со мной? Что бы не мешали, я ведь не хотел, что бы они услышали или увидели лишнего. Ну вот и не помешали, и не помогли, и не увидели. Почему я наврал Лиде про взрывзаряд в оборудовании и не сделал этого? Мне нужен брелок-зуммер. Потянувшись в карман, я вдруг начал ощущать себя в пространстве. Ощущения были неприятные. Я лежал на чем-то мягком и идеально плоском, и мои голова, грудь, руки и ноги были притянуты к этой поверхности. Нужно было крикнуть, только и этого не получилось: во рту что-то мешало. Это всё вообще никак не вписывалось в мою колею, в мои расчеты. Эрик Левин не мог этого сделать, он работает на орматскую армию. Мой сын, который должен был с ним прийти, не мог ударить своего отца. И кто эта баба?!

— Ася, меняемся. — это уже был голос Левина. — Держи вход.

Я немного повернул голову на бок, насколько позволил ремень на лбу, и увидел, что лежу на кушетке. На кушетке, которую привез с собой. И вдруг надо мной что-то нависло. Вернув голову в исходное положение, я сфокусировался и если бы можно было бы, то еще бы и отпрянул. Это был Паша. Мой сын Паша нависал надо мной и смотрел, как я пристегнутый к кушетке пытаюсь корчится и кричать с кляпом во рту. Мой сын! Потом к нему присоединилась вторая физиономия — это был Левин. Оба были чумазые со следами ряски на щеках. Бьюсь об заклад, что девка с ними тоже вся в тине.

— Ну привет, Миша. — сказал сын. — Натворил же ты делов, мда-с.

А от этого «мда-с» у меня резко скрутило живот. Почему-то я вспомнил генерала внешней разведки. Но не из-за «мда-с», а из-за живота. Потому что из-за «мда-с» я вспомнил другого человека, который говорил точно так же. Петр Айрон. Который смотрел на меня глазами моего сына.

— Ну что, Титов, обманул всех? — спросила голова Левина.

И этот тон почему-то я узнал тоже. Глазами Левина на меня смотрел азариец Олег Тимофеевич Луценко. Надо мной стояли те, кого я пытался создать. Новые люди. Два человека, когда-то страдавшие диссоциативным расстройством идентичности, имевшими первичное и вторичное сознание, а затем каким-то образом поменявшие доминантную личность. Мне хотелось заплакать от радости. Вот те, кого я искал, мечта, которую я хотел воплотить. Еще мне хотелось плакать от обиды. Эти двое, которые должны были стать основой моих дальнейших творений, связали меня.

— Вы, наверное, рассчитываете, что мы поговорим, и вы нас в чем-то убедите? — спросил Шиза-7. Я попытался кивнуть утвердительно, а он помотал головой отрицательно. — Нет. Вы просто послушаете, пока Петр Алексеевич настроит оборудование.

— Отдаю должное тебе, Миша, ты неплохо продвинулся в технологии. А эта лампа-ретранслятор — просто загляденье. Я бы с удовольствием вынул у тебя кляп и послушал про твои достижения. — услышал рядом голос сына. — Но нет. Лежи. Отдыхай.

— Итак, товарищ Титов, хотя вы мне не товарищ, — снова вернулся ко мне Шиза-7, - я думаю, вы догадались, что общаетесь не с теми личностями, внешность которых наблюдаете. Да, я Луценко Олег Тимофеевич, который намеренно попал в плен с целью выяснить, как вы массово пополняете войска без обучения в короткий срок. Я почти не обманывал вас, скрыл только истинную цель своего визита. Зато вы здорово обманывали всех нас: меня, Эрика Левина, своего наставника Петра Айрона и своего сына Пашу. Ну и, наверное, еще множество человек, с которыми вам приходилось работать. Я сразу почуял ваш нездоровый интерес к моей профессии и нашей Картотеке ДНК. И теперь понимаю, почему он возник. Вся ваша технология переноса сознаний основана на подборе сходных цепочек, за которые как раз и цепляется разум в теле. Но если бы я не решился на этот эксперимент по моему переносу, то не узнал бы этого. Эрик, кстати, оказался вполне адекватным парнем, правда с затуманенными вашей пропагандой мозгами. Он, кстати, слышит всё и передает вам привет.

Мне хотелось закричать. Вот оно! Вот этот момент, который должен стать отправной точкой для новой технологии создания людей. Новых людей. Если бы они только вынули кляп, я бы объяснил им, как это важно. Я дергался и мычал, пытаясь докричаться до их разума, до их совести.

— А вот сын вас не слышит. — заметил мой сын. Ну или ненавистный Айрон в его теле. — У меня получилась только смена доминанты. Но тоже неплохо.

— Знаете, говорят, что иногда ищешь серебро, а находишь золото. — продолжал Шиза-7. — Так вот ища вашу технологию пополнения войск, я вдруг обнаружил что-то куда более опасное. Вас, Титов. И ваши планы ментальной войны на основании данных о наших азарийских ДНК. Ася, как дела?

— Тихо. След в тепловизоре двух объектов. Третий видимо на старой позиции, но не думаю, что он полезет через топи. Эти двое не двигаются. — ответил женский голос.

— Можем приступать. — сказал Айрон.

Я снова забился и заворочался. Мне совершенно не нравилось их спокойствие. Мне совершенно не нравилось, что они могут к чему-то приступить.

— Сейчас будет выполнена последняя часть нашего уговора. — сказал Шиза-7. — Я получу свое тело. Эрик Левин станет свободен от моего сознания. И кто знает, может захочет вас освободить? Давайте, профессор, я готов.

Ремень на моем лбу сковывал движения настолько, что не позволял посмотреть, что происходит вокруг. Но по напряженному жужжанию атомарного генератора и щёлканью контактов ретранслятора я догадался, что сейчас будет. Они рушили мою идею, они рушили мой замысел, разбивая сознания уже готового нового человека. Но неожиданная мысль отвлекла меня: да это же потому, что внутри одного тела оказались азариец и орматец. Вот почему они конфликтуют, вот почему не смогли и не захотели остаться в одной голове. Значит, захват Картотеки ДНК в Азарии это еще полдела. Обладания данными о геноме населения Азарии недостаточно. Нужна работа по подготовке населения этой страны для сращивания с менталитетом орматских граждан. Нужно провести ряд экспериментов с азарискими пленными и внедрить их вторыми личностями к орматским бинарникам, а затем осуществить объединение личностей, что бы получить новых людей двух национальностей. Бинарная национальность? Это временно. После захвата Азарии все будут гражданами одной страны. Да у меня просто море перспектив, море вопросов, море работы!

— Ася… — услышал я новый голос в храме.

Акустика высоких потолков. Все звуки усилены многократно. Мне всё хорошо слышно. Слышно, как женщина у входа роняет что-то тяжелое и бежит в мою сторону. Потом всхлипы и ее голос, повторяющий «Боже, Олеженька, милый, ты вернулся… Боже. Ты здесь». А я снова подумал о том, что это перерождение, вот только роль вершителя судеб у меня отобрал Айрон.

— Мне конечно бы не хотелось вас отрывать о столь прекрасного занятия. — это был снова мой сын, — но кто-то должен контролировать вход. Еще не всё сделано.

— Давайте я. — это был голос Левина. — Я уже почти в порядке. Эй, Лот, приятно было поработать вместе. И спасибо, что вернул мне тело.

— Обращайся, Эр. — ответил Луценко.

Да что у них тут за пикничок, что за дружеские лобзания?! Похоже, Эрик Левин освобождать меня не собирается. Я услышал шаги в направлении входа.

— Ну, что же, друзья. — голос Паши. — Теперь последний акт, так сказать, нашей пьесы. Мда-с. Но это придется сделать вам, так как я пошел прилягу. Ретранслятор я установлю и настрою. Вам нужно будет нажать вот эти клавиши в следующей последовательности: сначала эту, затем вот эти две, как только индикатор поля достигнет значения восемьдесят процентов. Затем следите за состоянием реципиента. Хотя он привязан, никуда не денется.

— Петр Алексеевич, а вы уверены в своем выборе? Вы ведь не делали анализ ДНК на свою совместимость с Титовым. — опять эта девка.

— Ну я уповаю на аналогии ДНК отца и сына Титовых. Если мне удалось влезть в голову сына, сознание отца, скорее всего, я тоже смогу заменить. — ответил Паша.

И тут до меня дошло. Меня стирают. Вдруг я увидел радужный тоннель.

Эпилог

Они стояли впятером в центре храма и смотрели друг на друга.

— И что теперь? — первая спросила Агнесса.

— Ну теперь я вернусь и буду исправлять ошибки, которые принесло мое изобретение. — сказал Титов.

Он смотрел на свои руки, водил ими перед глазами, словно рассматривал новую игрушку.

— Петр Алексеевич…

— Теперь Михаил Александрович. — Титов усмехнулся.

— Ну ладно вам. — Агнесса улыбнулась. Ей трудно было поверить во все происходящее, но результат этой невообразимой технологии переноса сознания был очевиден — вот рядом муж, вот Петр Айрон в теле Титова, вот Эрик Левин, которого до этого с ними как бы и не было, а вот Паша, тоже новенький. — Петр Алексеевич, как можно исправить всё это? Это же целая военная машина, которая только и живет за счет вашей технологии.

— Не знаю, Агнесса, у меня сейчас нет готового плана. Наш план был добраться сюда и обрести тела. А исправить уже, наверное, нельзя. Изменить можно. — Титов-Айрон вздохнул. — Вы-то сами что будете делать?

— Мы домой. Нам тоже разгребать еще ого-го сколько. Мы там перед отъездом немного наворочали дел. — ответил за них обоих Олег. — Эрик?

— Я с профессором. — ответил парень, отряхивая с себя подсохшие лохмотья тины. — Павел?

— А чего Павел-то сразу? — насупился тот. — Я вообще ничего не понимаю, что произошло. Я только что в теплом лагере был, грядки обрабатывал, вечером планировал на море попроситься в первый раз. А ты меня зачем-то ударил по голове. Где я теперь море возьму? Теперь вместо моего, пусть и не очень нормального, но отца разговаривает профессор. А это точно он?

— Точно, точно. Но об этом распространяться нельзя. — ответил Титов-Айрон.

— Тогда пошли с нами? — вдруг предложил Олег. — Мы тебя в лагерь вернем. Как раз хотели съездить в тот городок еще раз.

— А можно? — Паша с надеждой посмотрел на Титова.

— Ты еще добавь «пап». — Иронически заметил тот.

Все рассмеялись, кроме Паши. Он еще не до конца освоился в новой для него реальности, а может просто его сознание сбоило, но в общем вел он себя слегка заторможено.

— Что с охраной будем делать? — спросил Эрик Левин показав в сторону входа.

— А ничего. — ответил Титов-Айрон. — Они же мне подчиняются. Я их вызову, когда придумаю как, мы упакуем оборудование и уйдем в сторону Орматии. Ты с нами, Паша с Агнессой и Олегом посидят, ну скажем, вон в той нише и подождут нашего ухода. Затем они отправятся в Азарию.

— И снова окажемся по разные линии фронта. — Эрик как-то с тоской посмотрел на Олега, затем на Агнессу.

— Ну зато теперь у нас одна цель. Не выиграть, а остановить. — сказала та. — В войне нет победителей, нет побежденных. Есть живые и мертвые. Вы со своей стороны попробуете остановить, мы со своей.

— Нас слишком мало, что бы что-то сделать. — Эрик обвел всех взглядом.

— Ну почему же? — вмешался Титов-Айрон. — Исправить то, что натворили наши генералы, что сделал Титов… Извини, Паша. Исправить, я уже говорил, нельзя. Жизни не вернешь, разрушения не отменишь. Самое плохое, что образ врага Орматии, взявшийся из ниоткуда, заменить нечем. Наше общество, словно раковой опухолью, поражено злобой и жестокостью. Орматцам нужен враг, постоянный общий враг. И это уже прививается с каждым поколением, впитывается, становится обычным. Дети уже повторяют за взрослыми: весь мир против нас. Тот мир, который они не видели, про который ничего не знают. Единственное, что я могу попытаться изменить — частичку сознания. Я поэтому и начал работать с бинарниками в области объединения сознаний. Компланарность. Нахождение двух сознаний, двух личностей в одной плоскости. Не поочередная работа, не голос в голове, а совмещение. Только у бинарников, как ты Эрик, как ты Паша, можно совместить два сознания. А после совмещения передать его дальше. Ой, не смотрите на меня такими глазами, Олег. Я не собираюсь делать новых людей, как Титов… Извини, Паша. Я хочу найти ту область сознания, в которой прячется, например, гуманизм. А что? Вот такая простая вещь. Гуманизм. Она у вас есть? Есть. А вот у кого-то нет. Почему не поделиться? Если культура, обычаи, менталитет общества, законы в конце-то концов не позволяют прививать такие обыденные ценность, как любовь к жизни, уважение к себе и другим, человечность, то почему бы не сделать это, так сказать, хирургическим путем? Только это будет хирургия сознания, хирургия личности. Да, принудительная. Да, против воли многих орматцев, жаждущих сейчас смерти азарийцам. Но ведь и они не самовольно назначили себе врагом Азарию. Просто пришел кто-то и сказал — с сегодняшнего дня мы все ненавидим азарийцев. Было бы удивительно, если бы все орматцы проснулись с одной и той же самостоятельной мыслью: Азария наш враг. Нет. Им дали этого врага. А я хочу дать им возможность делать выбор. Выбирать, стоит ли убивать и умирать ради чужого мнения.

— Вы знаете, профессор, — Эрик задумчиво смотрел куда-то перед собой, словно зацепился за какую-то точку в пространстве и теперь изучал её, — Титов, давая мне задание, рассказал такую легенду: я должен был отнести вглубь Азарии сознание некого командира высшей степени лояльности для тиражирования. Затем его копии возглавили бы ячейки сопротивления и организовали мощный внутренний фронт. Так вот это, пожалуй, идеальный сценарий как раз для Орматии. Только не для организации фронта, а что бы открыть хотя бы части людей глаза на происходящее, на бессмысленность войны, на антигуманизм в нашем воспитании, на маниакальность патриотизма, на вечный поиск несуществующего врага, национальную паранойю. И прежде всего на то, что ради войны стираются наши личности. У меня, кстати, есть кандидатура на роль просветителя. Его зовут Мэл.

Content

Егор Алексич
Шиза

Шиза

1. Начало

2. Первый раз

3. Опасное задание

4. В путь

5. Знакомство

6. Вор

7. Неожиданные встречи

8. Предатель

Лот

1. Хранитель

2. Плен

3. Большая военная тайна

4. Дорога домой

5. Рокировка

Агнесса

1. Верность моим идеям

2. Встреча с подделкой

3. Проба

4. Генетический паспорт

5. Как выкрасть пленного

6. Человек с сюрпризом

Титов

1. Доктрина страха

2. Возвращение блудного переносчика

3. Встреча в церкви

4. Переносы

Эпилог