Широкорад Александр Борисович

Дипломатия и войны русских князей

ВОЕННЫЕ ТАЙНЫ РОССИИ

А.Б. Широкорад

ДИПЛОМАТИЯ И ВОЙНЫ РУССКИХ КНЯЗЕЙ

От Рюрика до Ивана Грозного

Москва

«Вече»

2006

ББК 63.3(2)43-44

Ш64

Широкорад А.Б.

Ш64 Дипломатия и войны русских князей. От Рюрика до Ивана Грозного / А.Б. Широкорад — М.: Вече, 2006. — 352 с., ил. (Военные тайны России).

ISBN 5-9533-1083-8

Военно-политическая история Древней Руси хранит много тайн и загадок. В книге известного военного историка А.Б. Широкорада рассмотрены некоторые спорные проблемы истории той далекой эпохи. Вот уже несколько веков они являются предметом серьезных дискуссий ученых, публицистов, писателей.

Почему мы называем себя русскими? Какова судьба князя Рюрика и его братьев? Где было сражение Александра Невского с «псами-рыцарями» и кто стал победителем? Когда Финляндия перестала быть русской и стала шведской? Как король Даниил Галицкий присоединил к своим владениям... Австрию? Стал ли шведский король Магнус монахом Валаамского монастыря? Являлся ли Андрей Курбский изменником или, напротив, — героем?.. Автор предлагает свою версию ответов на эти вопросы.

ББК 63.3(2)43-44

ISBN 5-9533-1083-8

© Широкорад А.Б., 2006

© ООО «Издательский дом «Вече», 2006

Часть I

ЗАГАДКИ КИЕВСКОЙ РУСИ

Глава 1

А БЫЛ ЛИ РЮРИК?

В лето 6370-е[1] от сотворения мира пошли кровавые свары у северных славян. «И не было среди них правды, и встал род на род, и была среди них усобица, и стали воевать сами с собой. И сказали себе: «Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву». И пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью подобно тому, как другие называются шведы, а иные норманны и англы, а еще иные готладцы, — вот так и эти прозывались. Сказали руси чудь, славяне, кривичи и весь: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами». И вызвались трое братьев со своими родами, и взяли с собой всю русь, и пришли к славянам, и сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, — на Бело-озере, а третий, Трувор, — в Изборске».

«И от тех варяг прозвалась Русская земля. Новгородцы же — те люди от варяжского рода, а прежде были славяне. Через два года умерли Синеус и брат его Трувор. И овладел всею властью Рюрик и стал раздавать мужам своим города — тому Полоцк, этому Ростов, другому Бело-озеро. Варяги в этих городах — находники, а первые поселенцы в Новгороде — славяне, в Полоцке — кривичи, в Ростове — меря, в Бело-озере — весь, в Муроме — мурома, и тем всеми правил Рюрик. И было у него два мужа, не родичи его, но бояре, и отпросились они в Царьград со своим родом. И отправились по Днепру, и когда плыли мимо, то увидели на горе небольшой город. И спросили: «Чей это городок?» Тамошние же жители ответили: «Были три брата, Кий, Щек и Хорив, которые построили городок этот и сгинули, а мы тут сидим, их потомки, и платим дань хозарам». Аскольд же и Дир остались в этом городе, собрали много варяг и стали владеть землею полян. Рюрик же тогда княжил в Новгороде»[2].

Вот так описано становление государственности на Руси в «Повести временных лет». Поскольку, кроме летописи, никаких других данных о призвании Рюрика нет, то по сему поводу отечественные историки уже два столетия ведут жестокую войну между собой. Тех, кто поверил летописи, окрестили норманистами, а историков, считавших, что призвание варягов — вымысел и князь Рюрик — мифологический персонаж, соответственно, стали звать антинорманистами.

Еще в XVIII веке спор историков получил политическую окраску. Несколько немецких историков, состоявших на русской службе, имели неосторожность намекнуть, что вот де без европейцев русские не смогли создать своего государства. Против них грудью встали «квасные» патриоты. Мы, мол, сами с усами и вашего Рюрика знать не знаем, а история наша начинается со славянских князей Олега и Игоря. Ряд историков, начиная с В.Н. Татищева, придумали Рюрику деда — славянина Гостомысла, жившего то ли в Новгороде, то ли в славянском Поморье. Исторические споры норманистов и антинорманистов не уместятся даже в самый пухлый том, поэтому я изложу наиболее вероятную версию событий.

Начнем с того, что выясним, а кто такие варяги? У нас принято отождествлять варягов с викингами — скандинавскими разбойниками. В VIII—X веках викинги (норманны) наводили ужас не только на побережье северной Европы, но и на весь средиземноморский бассейн. В IX веке корабли викингов достигли Исландии, а в X веке — Гренландии и полуострова Лабрадор. Вожди викингов — конунги — захватывали земли в Западной Европе и зачастую оседали там, становились князьями, графами и даже королями.

Немного в ином качестве викинги появлялись в землях восточных славян за несколько десятилетий до явления туда Рюрика. Набеги на земли славян и грабежи, безусловно, имели место, но не были основным видом деятельности викингов. Здесь они чаще всего выступали в роли купцов и наемников.

Флотилии норманнских судов (драккаров) легко передвигались вдоль северного побережья Европы и грабили по пути местное население, а затем через Гибралтарский пролив попадали в Средиземное море. Это был очень длинный, но сравнительно легкий путь. А вот пройти «из варяг в греки» по русским рекам и волокам было гораздо короче, но сделать это с боями было трудно, а скорее всего невозможно. Вот и приходилось норманнам ладить с местным населением, особенно в районах волоков. Для славянского населения волок становился промыслом, и жители окрестных поселений углубляли реки, рыли каналы, специально содержали лошадей для волока и др. Естественно, за это норманнам приходилось платить.

По пути «из варяг в греки» к викингам приставали отряды славян, а затем объединенное славяно-норманнское войско шло в Византию или войной, или наниматься на службу к византийскому императору.

Поэтому славяне и называли викингов варягами. Варяг — это искаженное норманнское слово «Vaeriniar», а норманны позаимствовали это слово от греческого «joisegatoi», означающего «союзники», а точнее — наемные воины-союзники. Заметим, что среди скандинавских племен не было никаких варягов, и ни один народ Западной Европы не называл так норманнов. Итак, слово «варяг» отражает специфику славяно-норманнских отношений.

Разобравшись с варягами, обратимся к личности Рюрика. Ряд историков, включая Б.А. Рыбакова, отождествляют летописного Рюрика с Рёриком Ютландским из семьи мелкого датского конунга, владевшего местечком Дорестад во Фрисландии.

Полное имя Рюрика Herraud-Hrorekr Ludbranson Srgnjotr Thruvar (Геррауд-Сокол Людбрандович Победоносный Заслуживающий доверия). Он происходил из скандинавского рода Скьелдунгов.

Рюрик родился в 800 г. Его отцом был Людбрант Бьерк — мелкий датский конунг из рода Скьелдунгов. В 782 г., то есть еще до рождения Рюрика, Людбрант был изгнан из Ютландии и поступил на службу к королю франков Карлу Великому. Король пожаловал Людбранту ленное владение во Фрисланде (на побережье Северного моря). В царствование сына Карла Великого Людовика Благочестивого Рюрик и его старший брат Харальд приняли крещение. После этого Людовик даровал братьям в ленное владение область Рустриген во Фрисланде. Вскоре Харальд умирает, и Рюрик становится единственным владельцем лена.

Однако в 843 г. новый император Лотарь отобрал фрисландский лен у Рюрика. Рюрик, естественно, обиделся, вернулся в язычество и занялся пиратством.

В 845 г. его дружина грабила берега Эльбы, а в следующем году Рюрик совершил набег на Францию. В 850 г. он погулял по восточному побережью Англии.

В 862 г. Рюрик исчезает из западных хроник. Лишь в 870 г. он вновь появляется на Западе. К этому времени император Лотарь был уже мертв. В 870—873 гг. Рюрик ведет переговоры с королем франков Карлом Лысым и германским королем Людовиком.

Ряд западных и польских историков полагают, что Рюрик умер в Западной Европе между 874 и 876 гг.

Любопытно, что все русские летописи молчат о кончине Рюрика и его деятельности после 870 г. Лишь в «Повести временных лет» говорится: «В год 6387 (879). Умер Рюрик и, передав княжение свое Олегу — родичу своему, отдал ему на руки сына Игоря, ибо был тот еще очень мал»[3].

Зато современные авторы выдвигают самые различные предположения о последних годах жизни Рюрика. Он де вернулся в 874 г. в Новгород и умер там в 879 г. По другой версии он умер в городе Корела, и вообще Рюрик — уроженец Карелии. Увы, никаких достоверных подтверждений этих и других версий их авторами не приводится.

Так что наиболее вероятно, что конунг Рюрик с дружиной действительно прибыл на Русь в 862 г., а спустя 8 лет поехал возвращать свои ленные земли во Фрисланд, где и скончался.

А вот его братья Синеус и Трувор являются плодом фантазии русского летописца. Возможно, он имел какой-то документ, славянский или норманнский, где и нашел непонятые слова «синеус» (sine hus — свой род) и «трувор» (thru varing — верная дружина). Видимо, о Рюрике было сказано, что он прибыл со своими родичами и верной дружиной, которых малограмотный летописец превратил в братьев Рюрика. Не имея никаких сведений о деятельности Трувора и Синеуса и об их потомстве, летописец умертвил обоих братьев в 864 г.

Теперь остается последний вопрос, а какую это «русь» привел Рюрик? В книге «Викинги», изданной в Москве в 1995 г. огромным для нынешнего времени тиражом 50 тысяч экземпляров, говорится: «Славяне называли викингов русами, поэтому территория, где расселились русы, получила название Русь (впоследствии — Россия)»[4]. Мягко выражаясь, это буйная фантазия господ Филиппы Уингейт и Энна Миллард, как, впрочем, и иных иностранных и отечественных историков[5]. Дело в том, что в Скандинавии не было не только племени варягов, но и руси. А русью или русами норманнов называли только в Восточной Европе.

Некоторые историки связывают слово «рос» — «рус» с географической и этнической терминологией Поднепровья, Галиции и Волыни и утверждают, что именно там существовал народ рос или русь. Но, увы, эта версия не соответствует ни летописям, ни фактам. Автор придерживается мнения тех историков, которые полагают, что слово «русь» близко к финскому слову «routsi», что означает «гребцы» или «плаванье на гребных судах». Отсюда следует, что русью первоначально называлось не какое-то племя, а двигающаяся по воде дружина. Кстати, и византиец Симеон Логофет писал, что слово «рус» — «русь» происходит от слова «корабль».

Итак, поначалу славяне и византийцы называли русью дружины норманнов и славян, передвигающиеся на гребных судах. Через несколько десятилетий это слово стало ассоциироваться с дружиной киевского князя, а затем — с его владениями и его подданными.

В IX—XI веках многие десятки отрядов норманнов (варягов) приезжали на Русь, часть из них следовала без остановки по знаменитому пути «из варяг в греки», а часть нанималась на службу к русским князьям. Прослужив какое-то время, часть из них возвращалась в Скандинавию, а многих привлекали полноводные реки, могучие леса, красивые славянские девушки, и они оставались, чтобы вместе с местным населением рубить города и громить врагов. Они-то и стали, неважно, в какой пропорции, основой великого народа русского.

Археологические раскопки подтверждают факт основания варягами ряда городов на Руси. Их ставили на пути «из варяг в греки» и на «Великом Волжском пути» (с Балтики до Каспия). Так, в VIII веке варяги основали город Ладогу (в настоящее время — райцентр Старая Ладога). Согласно скандинавским сказаниям город Aldeigja (Ладога) был основан самим Одином, позже вошедшим в пантеон скандинавских богов. Археологические раскопки доказывают, что уже в середине VIII века на Земляном городище Ладоги проживало норманнское и славянское население. Дендрологический анализ показал, что самые древние деревья из остатков укреплений были срублены в 753 г. В Ладоге найдены семь кладов, содержавших 467 серебряных арабских монет, а также 30 монет были найдены порознь. В культурных слоях Ладоги, относящихся к 756—760 гг., обнаружены монеты, отчеканенные в Дамаске в 699—700 гг.

Варяги, осевшие на Руси, как правило, обрусевали уже во втором поколении. Для нового поколения русский язык был родным, да и имена у них были славянские. Увы, до нас не дошли семейные предания обрусевших варягов. Но мы можем это понять на многих примерах служилых немцев, шотландцев и др. в Москве в XVI—XVIII веках. Вот, к примеру, при царе Алексее Михайловиче в Москву приехал служить немец Цыклер, а его сын Иван настолько обрусел, что участвовал в бунте против Петра и его немецких порядков, за что и был казнен царем.

Есть народы, склонные к быстрой ассимиляции, и наоборот, известны случаи, когда отдельные племена столетиями упорно не желают ассимилироваться с подавляющим большинством местного населения. Обычно такие случаи кончаются серьезными этническими конфликтами, ответственность за которые сейчас стало модно сваливать с больной головы на здоровую, то есть на коренное население, составляющее абсолютное большинство. Норманны же очень быстро ассимилировались, и не только в славянских землях, но и в Англии, Франции, Италии и др.

Если норманны и превосходили славян в военном искусстве, то в остальном они стояли на более низком уровне развития и быстро перенимали элементы славянской культуры. Норманны в Византии и Западной Европе довольно быстро меняли свою религию на христианство, а в Новгороде и Киеве — на славянских богов. Кстати, пантеоны скандинавских и наших богов были довольно схожи. В договорах с Византией варяжский князь Олег, ближайший сподвижник Рюрика, клянется не скандинавскими богами Одином и Тором, а славянскими Перуном и Велесом.

Невысокий культурный уровень варягов-норманнов и их быстрая ассимиляция дали мощные козыри в руки историкам-антинорманистам. С последними можно согласиться в том, что варяги практически не оказали никакого влияния на быт, обычаи, культуру, религию и язык славян. Однако в политике и, особенно, в военной истории славян варяги сыграли весьма существенную роль.

А теперь мы вернемся к «рюриковым боярам» Аскольду и Диру, которые, согласно летописи, отпросились у Рюрика в Царьград, но не доехали до него, а остановились в Киеве.

В 882 г. Олег собрал войско из варягов и славян и двинулся из Новгорода на ладьях на юг. Как сказано в летописи, «приде к Смоленску и прия град и посади муж свои, оттуда поиде вниз и взя Любеч, посади муж свои». Перевести это, видимо, следует, так: Смоленск сдался Олегу без боя, а Любеч пришлось штурмовать, и в обоих городах Олег оставил свои гарнизоны.

Подплывая к Киеву, Олег велел замаскировать свои ладьи под купеческие суда. Часть воинов изображала гребцов, а большинство легло на дно ладей. Ладьи пристали у Угорской горы, оттуда Олег послал гонцов сказать киевским князьям, что они варяги-купцы и плывут из Новгорода в Константинополь. Аскольд и Дир с небольшой свитой вышли из города для осмотра товаров. Когда они подошли к ладьям, оттуда выскочили варяги и убили обоих князей. После этого Киев без сопротивления сдался Олегу.

Согласно летописи Олег будто бы сказал киевским князьям: «Вы не князья, ни роду княжеского, а я роду княжеского, и, указывая на вынесенного в это время из ладьи Игоря, прибавил: «Вот сын Рюриков».

Видимо, в летописи сохранилось какое-то воспоминание о подлинных исторических событиях, но в целом она малоубедительна.

Начнем с личностей Аскольда и Дира. Патриарх советской исторической науки академик Борис Александрович Рыбаков писал: «Личность князя Дира нам не ясна. Чувствуется, что его имя искусственно присоединено к Оскольду, так как при описании их, якобы совместных, действий грамматическая форма дает нам единственное, а не двойственное или множественное число, как следовало бы при описании совместных действий двух лиц»[6].

Как видим, и время, и должность заставляют академика прибегать к осторожным формулировкам.

Историк же Юрий Александрович Сяков считает одним лицом воеводу отряда скандинавских наемников на службе у эмира Кордовы в первой половине IX века Аскольда аль-Дира с киевским князем Аскольдом. Арабский историк IX века Аль Накуби писая о набеге русов на город Севилью в 843—844 гг. А другой современник, Ибн Хазколь, писал о походе русов и славян в Андалусию. Так что версия Сякова вполне реальна. Вспомним того же Рёрика-Рюрика. Отслужив эмиру Кордовы, Аскольд алдь-Дир мог южным путем через Византию или северным путем через Балтику и Новгород попасть в Киев.

Далее Ю.А. Сяков пишет: «Кто такой этот таинственный Дир, который по жизни следует за Аскольдом как тень, словно он его второе «я»? Пришлось немало времени потратить на поиски разгадки. Ответ оказывается простым. Дир — это прозвище Аскольда. В переводе с готского Dyr, Djur означает «зверь». Вероятно, с этим прозвищем Аскольд вернулся в родную Ладогу после испанской эпопеи. Любознательный читатель может задать вполне естественный вопрос: при чем здесь готский язык? С какой стати ладожане должны разговаривать на готском языке?

Обратимся к истории. В VIII веке на обширном пространстве между Днепром и Доном существовало государство остготов. Под влиянием христианского учения, проповедуемого у них византийским епископом Ульфилою, остготы растеряли свой воинственный пыл и за это поплатились. Они не смогли отразить нашествие гуннов. Одни племена готов под ударами свирепых гуннов ушли на запад, другие — на север. И мы знаем, что в древние времена Швецию называли Готией, и естественно, что колония скандинавов в многонациональной Ладоге при общении использовала не только местные наречия, но и свой родной язык, который был уже довольно обширно разбавлен славянскими и финно-угорскими словами. Аскольд был по происхождению готом, по рождению — ладожанином, а по профессии — воином. Кстати, его имя Ashold, или Asholt, в переводе с готского обозначает «честь ариев». Его давали будущим воинам, судьба которых была заранее предопределена»[7].

Итак, в Киеве был один князь Аскольд. Причем, он никогда не был дружинником Рюрика, а был правителем Киева уже, по крайней мере, в конце 50-х годов IX века, то есть за несколько лет до явления на Руси Рюрика.

Так, 18 июня 860 г. Аскольд привел русскую дружину («россов», как писали византийцы) под Константинополь. Из устья Днепра около двухсот судов приплыли к Босфору. Византийский автор описывает это нашествие следующим образом: «Было нашествие варваров, росов — народа, как все знают, в высшей степени дикого и грубого, не носящего в себе никаких следов человеколюбия. Зверские нравами, бесчеловечные делами, обнаруживая свою кровожадность уже одним своим видом, ни в чем другом, что свойственно людям, не находя такого удовольствия, как в смертоубийстве, они — этот губительный и на деле, и по имени народ, ...посекая нещадно всякий пол и всякий возраст, не жалея старцев, не оставляя без внимания младенцев, но противу всех одинаково вооружая смертоубийственную руку и спеша везде пронести гибель, сколько на это у них было силы. Храмы ниспровергаются, святыни оскверняются: на месте их (нечестивые) алтари, беззаконные возлияния и жертвы, то древнее таврическое избиение иностранцев, у них сохраняющее силу. Убийство девиц, мужей и жен; и не было никого помогающего, никого, готового противостоять...»[8].

Взять Константинополь тогда россам не удалось, но они страшно опустошили окрестности византийской столицы, включая Принцевы острова в Мраморном море, и 25 июня отправились восвояси.

Византийские источники и русские летописи приводят различные причины ухода россов. По одной из них к Константинополю форсированным маршем подошел император Михаил с большим войском, которое ранее направлялось для войны с арабами. По другой версии разразилась страшная буря, изрядно потрепавшая суда россов. Наконец, по третьей версии византийцы и россы заключили мир, и последние, получив солидные откупные, отправились домой.

Согласно русским и византийским источникам, Аскольд и часть его дружины крестились, причем Аскольд получил христианское имя Николай. В русских летописях содержатся лишь отрывочные сведения о деятельности Аскольда. Так, в 872 г. «убиен был от болгар сын Аскольдов». В 875 г. «Оскольд (Аскольд) избиша множество печенег». В 875 г. «ходил Оскольд на кривичей[9] и тех победив...».

Согласно «Повести временных лет» Олег приказал убитого Аскольда похоронить в Киеве на горе. Над его могилой княгиня Ольга позже поставила деревянную церковь Святого Николая. Олег же сел княжить в Киеве, сказав: «Да будет он матерью городам русским».

Для наших историков стало традицией считать захват Киева Олегом в 882 г. датой основания древнерусского Киевского государства.

Земли Киевской Руси имели довольно слабые политические и экономические связи, как со столицей, так и между собой. Впрочем, это характерно и для других государств Европы конца IX века, таких, как, например, Западно-франкское и Восточно-франкское королевства, Великоморавское государство, Болгарское царство и др. Но до 1991 г. ни у одного серьезного историка не возникало сомнений, что у всех славянских племен, входивших в Древнерусское государство, был один язык, одни верования, и они были одним народом. Что же касается варяжского элемента в Киевском государстве, то большинство варягов ассимилировалось, а остальные, прослужив несколько лет у киевского князя, отправлялись служить в Византию, а в отдельных случаях возвращались на историческую родину.

О правлении Олега известно очень мало. Он совершил несколько походов на славянские племена. Где силой, где угрозами он заставил их платить дань Киеву. Начал он в 883 г. с древлян, на следующий год пошел на северян, затем почти двадцать лет ушло на покорение дулебов, хорватов и тиверцев, но кривичей покорить не удалось.

Князь Олег вошел в нашу историю знаменитым походом на Царьград.

В 907 г. Олег, оставив Игоря в Киеве, отправился в поход на Константинополь. Конные воины двинулись берегом, а большинство ратников — на судах. Согласно русской летописи у Олега было 2000 судов, на каждом из которых размещалось по 40 человек. Таким образом, только морем шла восьмидесятитысячная рать. Это, естественно, многократное преувеличение летописца, но бесспорно, что число ратников было очень велико.

Когда в Босфор вошли сотни русских судов, греки «замкоша суд», то есть перекрыли вход в залив Золотой Рог в Константинополе боновыми заграждениями, состоявшими из бревен и цепей. Согласно летописи Олег вытащил свои суда на берег, поставил на катки и, пользуясь попутным ветром, двинулся к столице, распустив паруса. Целесообразность и правдоподобие этой операции представляются сомнительными. Князю значительно проще было оставить свои корабли на берегу, а не тащить их под стены столицы и лишать себя возможности быстрого отхода при изменении ситуации в пользу греков, например, при подходе большой армии из южных провинций Византии, как во время похода 860 г.

В ходе непродолжительной осады Константинополя часть русского войска рассеялась по окрестностям византийской столицы и разорила их. Согласно русской летописи «много палат разбили и церквей пожгли; пленных секли мечами, других мучили, расстреливали, бросали в море».

В конце концов греки пообещали Олегу выплатить огромную контрибуцию — по 12 гривен на весло (по другим сведениям, на корабль).

Согласно летописи «греки выслали ему кушанье и напитки с отравою, что Олег догадался о коварстве и не коснулся присланного и что тогда греки в испуге говорили: «Это не Олег, но святой Димитрий, посланный на нас богом». Приведенный рассказ замечателен по тому представлению, которое (наши летописцы) имели о характере греков и о характере вещего Олега: самый хитрый из народов не успел обмануть мудрого князя! Олег, продолжает летопись, отправил к императору послов — Карла, Фарлофа, Велмуда, Рулава и Стемира, которые вытребовали по 12 гривен на корабль да еще клады на русские города: Киев, Чернигов, Переяславль, Полоцк, Ростов, Любеч и другие, потому что в тех городах сидели Олеговы мужи; Олег требовал также, чтобы русь, приходящая в Царьград, могла брать съестных припасов, сколько хочет; гости (купцы) имеют право брать съестные припасы в продолжении шести месяцев — хлеб, вино, мясо, рыбу, овощи; могут мыться в банях, сколько хотят, а когда пойдут русские домой, то берут у царя греческого на дорогу съестное, якори, канаты, паруса и все нужное. Император и вельможи его приняли условия, только со следующими изменениями: русские, пришедшие для дел торговли, не берут месячины; князь должен запретить своим русским грабить села в стране греческой; русские, пришедши в Константинополь, могут жить только у св. Мамы (храм св. Мамы в предместье Константинополя. — А.Ш.), император пошлет переписать их имена, и тогда они будут брать свои месячины — сперва киевляне, потом черниговцы, переяславцы и другие; входить в город будут они одними воротами, вместе с чиновником императорским, без оружия, не более 50 человек и пусть торгуют, как им надобно, не платя никаких пошлин»[10].

Император Леон (Лев VI, годы правления 886—912) целовал крест в соблюдении договора. Олег и его мужи клялись оружием и славянскими богами Перуном и Велесом. Любопытно, что и в 907 г., и через четыре года, когда послы из Киева приезжали за подтверждением договора, из четырнадцати человек лишь двое имели славянские имена — Велемудр и Стемир, а остальные — скандинавские: Карл, Фарлаф, Рулав, Руальд, Труан и т.д. Но оба раза все послы клялись славянскими богами.

Согласно легенде, именно в этом походе Олег демонстративно прибил свой щит к вратам Константинополя в знак покорения греков его воле.

В годы правления Олега русы совершили ряд походов в низовья Волги и на Каспий. В книге персидского историка Ибн Исфендийара «История Табаристана» («Тарих-и Табаристан»), написанной в 1216—1217 гг., говорится, что первый поход русов на Каспий состоялся в годы правления эмира Алида ал-Хасана ибн Зайда (864—884) и был направлен против принадлежавшего ему города Абаскуна на южном побережье Каспийского моря.

Еще два похода русов на южное побережье Каспия состоялось в 909—911 гг. Оба похода были неудачными.

В 912—913 гг. 500 судов русов с разрешения хазарского кагана прошли по Волге в Каспийское море и грабили побережье в течение нескольких месяцев.

Однако эти «русы», скорей всего, не имели никакого отношения к князю Олегу, а были вольными варяжскими дружинами, в состав которых входили и славяне.

Не менее таинственной чем жизнь Вещего Олега, стала и его смерть. Вот что говорит об этом «Повесть временных лет»: «В год 6420 (912) ...И жил Олег, княжа в Киеве, мир имея со всеми странами. И пришла осень, и вспомнил Олег коня своего, которого когда-то поставил кормить, решив никогда на него не садиться. Ибо когда-то спрашивая он волхвов и кудесников: «От чего мне умереть?» И сказал ему один кудесник: «Князь! Коня любишь и ездишь на нем, — от него тебе и умереть!» Запаяй слова эти в душу Олегу, и сказал он: «Никогда не сяду на него и не увижу его больше». И повелел кормить его и не водить его к нему, и прожил несколько лет, не видя его, пока на греков ходил. А когда вернулся в Киев и прошло четыре года, — на пятый год помянул он коня, от которого когда-то волхвы предсказали ему смерть. И призвал он старейшину конюхов и сказал: «Где конь мой, которого приказал я кормить и беречь?» Тот же ответил: «Умер». Олег же посмеялся и укорил того кудесника, сказав: «Не правду говорят волхвы, но все то ложь; конь умер, а я жив». И приказал оседлать коня: «Да увижу кости его». И приехав на то место, где лежали его кости голые и череп голый, слез с коня и, посмеявшись, сказал: «От этого ли черепа смерть мне придет? » И ступил он ногою на череп, и выползла из черепа змея и ужалила его в ногу. И от того разболелся и умер он. Оплакивали его все люди плачем великим, и понесли его, и похоронили на горе, называемою Шелковица»[11].

Однако другие русские летописи утверждали, что Вещий Олег погиб от укуса змеи при тех же обстоятельствах, но в Ладоге. В конце XIX века артиллерист, историк и археолог генерал Н.Е. Бранденбург раскопал большую сопку с южной стороны села Архангела Михаила на территории современного города Волхова. Генерал официально заявил, что нашел могилу Вещего Олега. Это было действительно уникальное групповое захоронение, которое свидетельствовало, что вместе со своими домочадцами здесь нашел успокоение не рядовой дружинник, а норманнский конунг.

Наконец, новгородская летопись за 922 г. говорит о смерти Олега где-то за морем от укуса змеи.

Еще более запутывают вопрос несколько скандинавских саг, в том числе «Сага об Одде-Орваре» (об Одде-Стреле). В этой саге колдунья предсказывает норвежскому конунгу Одду-Стреле, что он примет смерть от своего коня: «Здесь в конюшне стоит серый конь с гривой другого цвета: его череп станет твоей смертью». Одд убил коня и завалил его труп большими камнями. После этого Одд заявил родственникам, что уедет и больше никогда не вернется назад. Далее Одд примкнул к отряду норманнов и отправился в поход на Биармию (современные Мурманская и Архангельская области). Их корабли достигли устья Северной Двины и поднялись вверх по реке. Далее следует множество приключений. В конце концов Одд становится правителем Руси (Гардарики). Оттуда Одд-Стрела совершил поход в Грецию. Замечу, что в IX веке в Западной Европе Византию часто именовали Грецией. В конце же концов старика Одда потянуло домой, в Норвегию. В 911 г. он, взяв с собой 80 верных дружинников, отправился на родину. Согласно саге Одд долго бродил по родным местам вместе с несколькими спутниками и увидел заросшую осокой землю и небольшое возвышение впереди. «И когда они быстро шли, ударился Одд ногой и нагнулся. «Что это было, обо что я ударился ногой?» Он дотронулся острием копья, и увидели все, что это был череп коня, и тотчас из него взвилась змея, бросилась на Одда и ужалили его в ногу повыше лодыжки»[12]. Перед смертью Одд приказал записать на дощечках рассказ о своей жизни.

Любопытно, что еще при жизни варяги дали Одду еще одно прозвище — Helgi, что значит «мудрый», «вещий». Подавляющее большинство славян не знали языка варягов, и нетрудно догадаться, что Helgi произносили «Олг» на древнерусском языке, а затем — «Олег». Как писала группа историков: «“вещий” — это русская калька со скандинавского Хельги. Так что Вещий Олег лингвистически — “масло масляное”»[13].

Итак, Helgi, Одд, он же Стрела и Вещий Олег — с огромной долей вероятности одно и то же лицо.

Другой вопрос, что с этим не согласны ряд отечественных историков, как, например, Е.А. Рыдзевская[14]. Но тут не следует забывать о жесткой цензуре советского времени. Ведь с конца 1930-х гг. и примерно до середины 1960-х гг. в советской науке была признана только одна антинорманнская теория. Позже наши официальные историки сделали ряд серьезных уступок норманистам, но далее стояли насмерть.

В 1991 г. у нас якобы победила гласность. Формально каждый может писать что угодно о Рюрике, Олеге и т.д. Но фактически большинство наших издательств предпочитают печатать официальных историков, которые ради карьеры, внимания власть имущих, нежелания обидеть мастистых старцев — советских историков и т.д., продолжают повторять старые догмы.

Тем не менее, нравится нам или нет, первое русское государство, которое принято называть Киевская Русь, было создано варягами, хотя и при активном участии славянского населения. Ну а то что конунги Рюрик и Олег, создав великую страну, не сумели обрусеть в первом поколении, как это сделали Екатерина Великая и Сталин, это их личная драма. Будет пенять им за отьезд и «невозвращенство».

Глава 2

КНЯЗЬ ВЛАДИМИР КРАСНОЕ СОЛНЫШКО

У внука Рюрика Святослава Игоревича было три сына — Ярополк и Олег от жены Преславы и сын Владимир от ключницы Малуши. Надо сказать, что у славян в IX—X веках была распространена полигамия, и князья, как правило, имели несколько жен. Бытует мнение, что с принятием христианства полигамия исчезла автоматически. На самом же деле отдельные князья и в XI—XII веках имели параллельно по нескольку жен. Много лет историки спорят, была ли Малуша женой или просто наложницей Святослава. По мнению автора, последнее утверждение более вероятно. Другой вопрос, была ли Малуша простолюдинкой? С большой степенью вероятности можно предположить, что она была дочерью древлянского князя Мала, убившего в 946 г. князя Игоря. В отместку за смерть мужа княгиня Ольга велела сжечь Коростень и обратить в рабство лучших людей города. Малушу ребенком взяли в княжеский терем, где она позже стала ключницей.

Святослав оставил Ярополка княжить вместо себя в Киеве, а Олега назначил наместником в древлянские земли. Малолетний Владимир был послан наместником в далекий Новгород.

После смерти Святослава мир между братьями продолжался недолго. В 977 г. воевода варяг Свенельд подучил шестнадцатилетнего Ярополка напасть на древлянские земли. Недалеко от города Овруч сошлись рати Ярополка и Олега. Заметим, что последнему было только 15 лет. Войска Олега были разбиты, а сам он решил укрыться в Овруче. На мосту, перекинутому через ров к городским воротам, случилась давка, люди сталкивали друг друга в ров, столкнули и Олега. Падали в ров и лошади, которые давили людей.

Овруч сдался Ярополку, который приказал разыскать брата. Тело Олега нашли заваленным человеческими и лошадиными трупами на самом дне рва. Ярополк расплакался над телом брата и сказал Свенельду: «Порадуйся теперь, твое желание исполнилось». Древлянская область перешла под прямое управление киевского князя.

Владимир, узнав о гибели Олега, испугался за свою жизнь и бежал в Швецию. После этого Ярополк отправил своих наместников в Новгород.

В 980 г. Владимир вернулся на Русь с варяжской дружиной, захватил Новгород и начал готовиться к походу на Киев. В качестве союзника он попытался привлечь вассала Киева полоцкого правителя Рогволода[15]. Откуда взялся Рогволод — установить вряд ли удастся. Многие историки согласны с летописью, что он был варягом и «пришел из-за моря», другие же считают Рогволода потомком местных князьков, правивших Полоцком еще до Олега.

Владимир предложил Рогволоду скрепить союз браком с его дочерью Рогнедой. Однако Рогнеда уже была просватана за Ярополка и категорически отказалась идти за Владимира, гордо заявив: «Не хочу разуть сына рабыни, хочу за Ярополка»[16].

Владимир собрал войско из варягов, славян, чуди и веси и двинулся к Полоцку. Не хочется разочаровывать романтически настроенных читательниц, но Владимира и его варяжское окружение интересовала не столько прекрасная Рогнеда, сколько волоки, которые контролировал полоцкий властитель. Как, впрочем, за две тысячи лет до описываемых событий греки десять лет осаждали Трою не из-за Елены Прекрасной, а из-за контроля над Дарданеллами.

Без захвата волоков на пути «из варяг в греки» речная флотилия Владимира не смогла бы пройти к Киеву. Владимир взял штурмом Полоцк. По преданию, Владимир изнасиловал Рогнеду на глазах ее отца, матери и двух братьев, а затем в присутствии Рогнеды убил всех ее родственников. Забегая вперед, скажем, что Владимир взял Рогнеду в число своих многочисленных жен. Рогнеда родила сына, названного Изяславом.

Летопись сохранила нам интересное предание. Однажды Рогнеда попыталась зарезать спящего Владимира ножом, но он вдруг проснулся и схватил ее за руку. Тут она начала ему говорить: «Уж мне горько стало: отца моего ты убил и землю его полонил для меня, а теперь не любишь меня и младенца моего». В ответ Владимир велел ей одеться во все княжеское платье, как она была одета в день свадьбы, сесть на богатой постели и дожидаться его — он хотел прийти и убить свою жену. Рогнеда исполнила его волю, но дала обнаженный меч в руки своему семилетнему сыну Изяславу и наказала ему: «Смотри, когда войдет отец, то ты выступи и скажи ему: разве ты думаешь, что ты здесь один?» Владимир, увидев сына и услышав его слова, сказал: «А кто ж тебя знал, что ты здесь?», бросил меч, велел позвать бояр и рассказал им, как все было. Бояре отвечали ему: «Уж не убивай ее ради этого ребенка, но восстанови ее отчину и дай ей с сыном». Владимир построил город, назвал его Изяславлем и отдал Рогнеде с сыном. Позже Владимир сделал Изяслава своим наместником в Полоцке.

Из Полоцка Владимир двинулся с большим войском на Ярополка. Ярополк не имел сил противостоять Владимиру в открытом бою и заперся в Киеве, а Владимир окопался в местечке Дорогожичи. Слабость Ярополка легко объяснима. Тысячи южнорусских ратников 8—10 лет назад погибли во время походов Святослава в Болгарию и на острове Хортица, а у Владимира было большое войско, главную ударную силу которого составляли варяги. Тем не менее, Владимир не мог взять хорошо укрепленный Киев. Тогда воеводы Владимира подкупили главного киевского воеводу, некоего Блуда. Якобы Владимир велел сказать ему: «Помоги мне. Если я убью брата, то ты будешь мне вместо отца и получишь от меня большую честь». Блуд имел большое влияние на Ярополка (не будем забывать, что князю исполнилось всего 19 лет). Блуд не пускал князя на вылазки из города и говорил: «Киевляне ссылаются с Владимиром, зовут его на приступ, обещаются предать тебя ему. Побеги лучше за город». Ярополк послушался, убежал из города и заперся в городе Родне на устье реки Реи. Владимир вошел в Киев и осадил Ярополка в Родне. В Родне наступил такой голод, что надолго осталась пословица: «Беда, как в Родне». Тогда Блуд стал говорить Ярополку: «Видишь, сколько войска у брата твоего? Нам их не перебороть, мирись с братом». Ярополк согласился и на это, а Блуд послал сказать Владимиру: «Твое желание сбылось: приведу к тебе Ярополка, а ты распорядись, как бы убить его».

Блуду удалось уговорить Ярополка капитулировать и прийти к брату со словами: «Что мне дашь, то я и возьму». Ярополк с небольшой свитой пошел в княжеский терем в Киеве. По пути любимый дружинник Варяжко уговаривал Ярополка: «Не ходи, князь, убьют тебя. Беги лучше к печенегам и приведи от них войско». Но Ярополк не послушался и вошел в терем. Не успел князь войти в прихожую, как два варяга прокололи его мечами, а Блуд держал двери, чтобы свита не могла помочь своему князю. Кстати, Варяжко с несколькими воинами проложили себе дорогу мечами и ушли к печенегам. Так Владимир стал властителем всей Руси.

Князь Владимир постоянно воевал на западе с моравами и поляками, на юге с Византией, на юго-востоке с печенегами, но ни разу не ходил с ратью на север, поскольку отношения со скандинавскими странами в основном были мирными.

Со времен князя Олега Новгород платил дань варягам, но размер ее был ничтожен — всего 300 гривен в год. На эти деньги в те времена можно было нанять на год два-три норманнские драккара с экипажем 150—200 человек. Таким образом, это была не дань одного государства другому, а плата одному или нескольким конунгам за обеспечение безопасности купцам на Ладожском озере, реке Неве и в Финском заливе.

Однако избежать набегов на Русь в X веке не удалось. Они были неизбежны хотя бы потому, что физически нельзя было договориться со всеми конунгами.

Так, в 997 г. норвежский конунг (ярл) Эйрик, сын Хакона Хладаярла, напал на Гардарик (Русь) и разрушил город Ладогу. Это был типовой набег норманнов — внезапное нападение и быстрый отход, пока противник не успел собрать большое войско. На обратном пути драккары Эйрика атаковали в Финском заливе три корабля викингов, возможно, те самые, которые новгородцы нанимали для охраны Невского устья. Эйрик перебил экипажи, а сами корабли включил в состав своей флотилии. Далее Эйрик совершил нападение на северное побережье Эстляндии (Эстонии) и остров Эзель, а затем отправился в Данию. Кстати, к этому времени Эстляндия была вассальной территорией Киевской Руси. Сага об Олафе Тригвассоне рассказывает о том, как приехал в Эстляндию Сигурд, «будучи послан от Вальдамара (Владимира), Хольмгардского конунга (Новгородского князя), для взыскания в стране дани...».

Набеги норманнов на Русь были крайне редки и по масштабам не шли ни в какое сравнение с походами викингов в Западной Европе. Кстати, нападение Эйрика в 997 г. на фоне больших войн князя Владимира считалось на Руси столь незначительным, что даже не вошло в русские летописи.

В 981 г. Владимир пошел войной на польские земли. Замечу, что польский князь Мешко I еще в 966 г. принял христианство, но не от греков, а от немцев[17].

Русские заняли Перемышль, Червен и другие их города. Забавно, что чешские историки утверждают, будто эти города не могли быть отняты у поляков, а были отняты у чехов, поскольку земля к востоку до Буга и Стыря, впоследствии названная Галицкой, принадлежала в то время чехам. Чехи ссылаются на данную Пражскому епископству при его основании грамоту, в которой границами епископства к востоку обозначены реки Буг и Стырь в Хорватской земле. С.М. Соловьев довольно аргументированно доказал недостоверность этой грамоты[18].

Русские же летописи свидетельствуют, что занятые князем Владимиром города принадлежали Руси еще при Олеге Вещем, но были заняты поляками в малолетство князя Игоря.

Согласно русским летописям, в 992 г. князь Владимир воевал с Мешко «за многие противности его» и в бою за Вислой одержал полную победу. Поводом к этой войне мог служить спор за Червенские города. Война велась в союзе с чешским князем Болеславом II Благочестивым, который с 990 г. воевал с Мешко. Болеслав I Храбрый (967—1025), занявший польский престол после смерти своего отца князя Мешко в 992 г., еще как минимум год продолжал войну.

Примерно[19] в 1008—1009 гг. Болеслав I заключил мир с Владимиром Красное Солнышко. Мир был скреплен родственным союзом: дочь Болеслава вышла замуж за сына Владимира Святополка.

Еще в начале своего княжения Владимир попытался реформировать пантеон славянских богов и сделать язычество государственной религией. Потерпев в этом неудачу, князь в 988 г. принял христианство и, как утверждается, крестил Русь. Сам Владимир получил христианское имя Василий, однако и современники, и потомки помнили только его языческое имя. На самом деле христианизация Руси затянулась, как минимум, на два века. За крещение Руси князь Владимир был причислен к лику святых.

Увы, моральный облик святого братоубийцы был далек от идеала. В «Повести временных лет» о нем четко сказано: «Любил жен и всякий блуд». С.М. Соловьев писал: «Кроме пяти законных жен было у него 300 наложниц в Вышгороде[20], 300 в Белгороде, 200 в селе Берестове».

В русских источниках упоминаются следующие законные жены Владимира: скандинавка Ольва, полочанка Рогнеда, богемка Мальфреда, чешка Адиль, болгарка Милолика, гречанка Предлава, византийка Анна и даже неизвестная дочь германского императора, на которой он якобы женился после смерти Анны в 1011 г.

Еще более существенно разнится число сыновей любвеобильного князя. Никифоровская летопись, В.Н. Татищев, Н.М. Карамзин называют десять, С.М. Соловьев — одиннадцать, Новгородский и Киевский своды — двенадцать, а родословная Екатерины II — тринадцать сыновей: Вышеслава, Изяслава, Всеволода, Вячеслава, Мстислава, Станислава, Бориса, Глеба, Судислава, Позвизда, Святополка, Ярослава, Святослава. А в Ипатьевской летописи упоминается еще и Олег.

В «Житии Бориса и Глеба» сказано: «Владимир имел 12 сыновей. Старший среди них — Вышеслав, после него — Изяслав, третий — Святополк, который и замыслил это злое убийство. Мать его, гречанка, прежде была монахиней, и брат Владимира Ярополк, прельщенный красотой ее лица, расстриг ее, и взял в жены, и зачал от нее этого окаянного Святополка. Владимир же, в то время еще язычник, убив Ярополка, овладел его беременной женою. Вот она-то и родила этого окаянного Святополка, сына двух отцов-братьев. Поэтому и не любил его Владимир, ибо не от него был он. А от Рогнеды Владимир имел четырех сыновей: Изяслава, и Мстислава, и Ярослава, и Всеволода. От другой жены были Святослав и Мстислав, а от жены-болгарки — Борис и Глеб.

Любопытно, что ни в одном источнике не говорится, какая болгарка была женой Владимира — дунайская или волжская, то есть из Булгарии. Фанна Гримберг[21] предполагала, что болгарка была с Волги, и ее звали Адиль (имя совсем не чешское, а, явно, восточное), а совсем не Милолика. Такое имя не зафиксировано ни в одном именнике реально существующих и бытовавших славянских имен. Соответственно, имена Борис и Глеб — восточные.

Возможно, читателя удивит такое пристрастие автора к личной жизни святого Владимира, но, увы, в частной жизни правителей не бывает мелочей. И попробуем запомнить такую мелочь, как происхождение Бориса и Глеба, она нам позже пригодится.

Где-то между 980-м и 986 г. Владимир разделил земли между сыновьями. Вышеслава он направил в Новгород, Изяслава в Полоцк, Святополка в Туров (в летописи указан Пинск), Ярослава в Ростов. Следует заметить, что Владимир делал сыновей не независимыми правителями областей, а всего лишь своими наместниками.

Между 1001-м и 1010 гг. умерли своей смертью два старших сына Владимира Вышеслав и Изяслав. В 1010 г. Владимир производит второе распределение городов. В Новгород направлен из Ростова Ярослав, в Ростов якобы Борис из Мурома, а на его место Глеб, Святослав к древлянам, Всеволод во Владимир Волынский, Мстислав в Тмутаракань (в Крыму). Полоцк же был оставлен за сыном умершего Изяслава Брячиславом.

В конце 1012 г. или в начале 1013 г. Святополк вместе с женой и ее духовником Рейнберном Колобрежским оказывается в киевской темнице. Подробности ареста туровского князя летописцы до нас не донесли, что дало повод разыграться фантазии историков. Так, Ф.И. Успенский писал: «Епископ колобрежский (Рейнберн), сблизившись со Святополком, начал с ведома Болеслава подстрекать его к восстанию против Владимира... С этим восстанием связывались виды на отторжение России от союза с Востоком (Византией) и восточного православия»[22]. Видимо, более близок к истине П. Голубовский: «Князь Туровский, Святополк, заводит отношения с Польшей, чтобы иметь поддержку для завоевания своей автономности, и попадает за это в тюрьму»[23]. Не исключено, что Святополк попросту отказался платить дань Киеву, как это сделал в 1014 г. князь Ярослав в Новгороде.

В немецкой хронике Титмара Мерзебургского, умершего в 1018 г., говорится, что Болеслав, узнав о заточении дочери, спешно заключил союз с германским императором и, собрав польско-германское войско, двинулся на Русь. Болеслав взял Киев и освободил Святополка и его жену. При этом Титмар не говорит, на каких условиях был освобожден Святополк. По версии Титмара Святополк остался в Киеве и стал править вместе с отцом. Нам же остается только гадать, был ли Святополк при Владимире советником, или, наоборот, Святополк правил страной от имени отца.

Любопытно, что все русские летописи молчат о последних годах жизни князя Владимира Красное Солнышко. Из этого может следовать лишь один вывод: кто-то, то ли сам слишком «мудрый» Ярослав, то ли его беспокойные детишки, основательно отредактировали русские летописи, а периоды, где врать уже было невмочь, попросту опустили.

Так или иначе, но к 1015 г. Святополк был если не правителем Киева, то, по крайней мере, соправителем своего отца[24]. Надо сказать, что перед смертью Владимира на Руси творился бардак или беспредел — кому как нравится. К примеру, после смерти в 1001 г. Изяслава Владимировича, посаженного отцом в Полоцке, полоцким князем-наместником был назначен не следующий по старшинству брат, как было принято тогда и в последующие 400 лет на Руси, а сын Изяслава юный Брячислав. Это свидетельствует о фактической независимости Полоцкого княжества от Киева. Затем и Ярослав Владимирович в Новгороде отказался платить дань Киеву. Там начинают готовиться к походу на Новгород. Но весной 1015 г. Владимир разболелся и 15 июля умер. Естественным возможным приемником Владимира был Святополк. Он был самый старший из сыновей Владимира, то есть законный наследник престола.

Глава 3

КАК ИСЛАНДСКИЕ СКАЛЬДЫ ПОДВЕЛИ ПЕЧЕРСКИХ МОНАХОВ

Сразу после смерти Владимира Ясное Солнышко на Руси начинаются странные и таинственные события. И при проклятом царизме, и при развитом социализме, и при нынешней демократии историки опирались исключительно на два древнерусских источника: «Повесть временных лет» и «Сказание о Борисе и Глебе».

Вопрос очень важный, и наберемся терпения, чтобы внимательно прочесть две длинные цитаты. Вот что говорится в «Повести временных лет»: «Когда Борис возвратился с войском назад, не найдя печенегов, пришла к нему весть: «Отец у тебя умер». И плакался по отце горько, потому что любим был отцом больше всех, и остановился, дойдя до Альты[25]. Сказала же ему дружина отцовская: «Вот у тебя отцовская дружина и войско; пойди, сядь в Киеве на отцовском столе». Он же отвечал: «Не подниму руки на брата своего старшего: если и отец у меня умер, то пусть этот у меня будет вместо отца». Услышав это, воины разошлись от него. Остался Борис с несколькими отроками. Между тем Святополк задумал беззаконное дело, воспринял мысль каинову и послал сказать Борису: «Хочу с тобою любовь иметь и придам тебе еще к тому владению, которое ты получил от отца», но сам обманывал его, чтобы как-нибудь его погубить. Святополк пришел ночью в Вышгород, тайно призвал Путшу и вышгородских мужей боярских и сказал им: «Преданы ли вы мне всем сердцем?» Отвечали же Путша с вышгородцами: «Согласны головы свои сложить за тебя». Тогда он сказал им: «Не говоря никому, ступайте и убейте брата моего Бориса»...

...Посланные же пришли на Альто ночью, и, когда подступили ближе, то услыхали, что Борис поет заутреню: так как пришла ему уже весть, что собираются погубить его...»

Борис молится и поет по очереди шестопсалмие, псалмы, канон и вновь молится.

«И, помолившись Богу, возлег на постель свою. И вот напали на него как звери дикие из-за шатра, и просунули в него копья и пронзили Бориса, а вместе с ним пронзили слугу его, который, защищая, прикрыл его своим телом»[26].

А вот версия «Сказания о Борисе и Глебе»: «Блаженный же Борис возвратился и раскинул свой стан на Альте. И сказала ему дружина: «Пойди сядь в Киеве на отчий княжеский стол — ведь все воины в твоих руках». Он же им отвечал: «Не могу я поднять руку на брата своего, к тому же еще и старшего, которого чту я как отца». Услышав это, воины разошлись, и остался он только с отроками своими. И был день субботний. В тоске и печали, с удрученным сердцеа вошел он в шатер свой и заплакал в сокрушении сердечном, но, с душой просветленной, жалобно восклицая: «Не отвергай слез моих, Владыка, ибо уповая я на тебя!»...

...Посланные же Святополком пришли на Альту ночью, и подошли близко, и услышали голос блаженного страстотерпца, поющего на заутреню псалтырь. И получил он уже весть о готовящемся убиении его. И начал петь: «Господи! Как умножились враги мои! Многие восстают на меня» — и остальные псалмы, до конца...

...И когда услышал он зловещий шепот около шатра, то затрепетал, и потекли слезы из глаз его, и промолвил: «Слава тебе, Господи, за все, ибо удостоил меня зависти ради принять сию горькую смерть и претерпеть все ради любви к заповедям твоим»...

...И вдруг увидел устремившихся к шатру, блеск оружия и обнаженные мечи. И без жалости пронзено было честное и многомилостивое тело святого и блаженного Христова страстотерпца Бориса. Поразили его копьями окаянные: Путьша, Талец, Елович, Ляшко. Видя это, отрок его прикрыл собою тело блаженного, воскликнув: «Да не оставлю тебя, господин мой любимый, — где увядает красота тела твоего, тут и я сподоблюсь окончить жизнь свою!» Был же он родом венгр, по имени Георний, и наградил его князь золотой гривной, и был любим Борисом безмерно. Тут и его пронзили...

...Блаженного же Бориса, обернув в шатер, положили на телегу и повезли. И, когда ехали бором, начал приподнимать он святую голову свою. Узнав об этом, Святополк послал двух варягов, и те пронзили Бориса мечом в сердце. И так скончался и воспринял неувядаемый венец. И, принесши тело его, положили в Вышгороде, и погребли в земле у церкви святого Василия»[27].

А тем временем сам Сатана начал подстрекать Святополка на новое преступление — убийство еще одного брата Глеба Муромского. Святополк отправил гонца в Муром: «Приезжай поскорее сюда: отец тебя зовет, он очень болен». Глеб с малой дружиной немедленно отправляется в путь. Вблизи Смоленска его нагнал посланец Ярослава из Новгорода: «Не ходи, — велел сказать ему Ярослав, — отец умер, а брата твоего Святополк убил». Но Глеб почему-то упорно жаждет смерти и тоже безропотно ждет убийц. Естественно, в конце концов и его зарезали.

За это двойное убийство наши историки назвали Святополка Окаянным. Ну, убивать братьев потомству Рюрика было не привыкать. Святослав убил родного брата Улеба, а Святой Владимир — Ярополка, так что Святополк лишь продолжил традиции отца и деда, которых, кстати, никто не называл «окаянными».

Другой вопрос — о мотивах убийства Бориса и Глеба. Мы уже знаем, что Владимир вел с Ярополком битву за Киев, а фактически — за владение Русью, и убийством брата прекратил войну. Владимир был узурпатор, а Ярополк — законный наследник престола. Оставить его в живых — это постоянно иметь дамоклов меч над головой.

Святополк оказался совсем в другой ситуации. Полоцкое и Новгородское княжества отделяются от Киева и готовятся к войне с ним. Значительная часть князей Владимировичей (Мстислав — князь тмутараканьский, Святослав — князь древлянский и Судислав — князь псковский) держат нейтралитет и не собираются подчиняться центральной власти. Лишь два младших по возрасту князя — Борис Ростовский и Глеб Муромский — заявляют, что готовы чтить Святополка, «как отца своего».

Я не зря подчеркиваю, что Борис и Глеб были младшими братьями, и им не светил киевский престол в случае гибели Святополка. По закону его должен был занять старший из братьев — Мстислав, Ярослав и т.д. Святополк же начинает свое правление с убийства... двух верных своих союзников. В выигрыше оказались лишь сепаратисты Ярослав и Брячислав, которые из мятежников превратились в мстителей за убиенных братьев. Создается впечатление, что Святополк тронулся головой.

Да и братья Борис и Глеб ведут себя как умалишенные или самоубийцы. С одной стороны, они не пытаются сопротивляться или бежать в Новгород, Полоцк, Тмутаракань или «за бугор», с другой — не пытаются объясниться с братом, рассказать ему, что тот окружен врагами и они его единственные верные вассалы.

Церковь же в 1072 г. канонизировала братьев Бориса и Глеба, они стали первыми русскими святыми.

Все бы было хорошо, но варяги, служившие у русских князей, имели дурную привычку рассказывать о своих походах скальдам — норманнским сказителям.

В Норвежском государственном архиве среди других древних текстов сохранилась «Сага об Эймунде». Эта рукопись, по мнению специалистов, датируется 1150—1200 гг.

В 1833 г. «Королевское общество северных антикваров» издало в Копенгагене малым тиражом (всего 70 экземпляров) «Сагу об Эймунде» на древнеисландском языке и в латинском переводе. Эймунд — праправнук норвежского короля Харальда Прекрасноволосого и командир отряда варягов, состоявших на службе у Ярослава Мудрого. Естественно, сага заинтересовала русских историков, и профессор Петербургского университета О.И. Сенковский переводит сагу на русский язык.

Сага представляет собой незатейливое повествование о походах норвежского конунга Эймунда. Он с дружиной был среди варягов, нанятых Ярославом для борьбы с отцом. Эймунд потребовал у Ярослава (в «Саге...» он фигурировал как Ярислейф) платить каждому конунгу по эйриру серебра (около 30 грамм), а кормчим на кораблях — еще по половине эйрира плюс бесплатное питание. Ярослав начал торговаться, заявил, что денег у него нет. Тогда Эймунд предложил платить бобрами и соболями. На том и порешили.

Детали, приведенные в саге, свидетельствуют о ее древности и достоверности. С этим согласен даже составитель книги «Древняя Русь в свете зарубежных источников»: «Как видим, практически все упомянутые в договоре Эймунда с Ярицлейвом реалии имеют точные соответствия в практике найма военных отрядов русскими князьями X — начала XI в., как она отражена в летописях. Вкупе с архаичной терминологией это дает основания считать, что описанные условия, на которых Эймунд служил на Руси, отнюдь не являются выдумкой человека, записавшего сагу в «Книге с Плоского острова», и даже не подробностями, выдуманными рассказчиками истории Эймунда в «век саг»»[28].

Сага об Эймунде расставляет все точки над «i». Ярослав из-за хлопот с женитьбой и набором наемников сумел выступить в поход из Новгорода лишь в конце лета 1016 г. Борис не ломал комедию с роспуском войска и ожиданием убийц, а, как и положено, встал на сторону старшего брата. Мало того, Борис нанимает отряды печенегов. Вполне возможно, что тут ему помогло его восточное происхождение (по матери).

Борис (в «Саге...» — Бурислейф)[29] вместе со своей русской дружиной и печенегами идет навстречу войску Ярослава. В ноябре 1016 г. рати сошлись на берегу Днепра в районе города Любеча. Попробуем сравнить описания этой битвы в «Повести временных лет» и в «Саге...».

«Повесть временных лет» рассказывает: «Святополк стоял между двумя озерами и всю ночь пил с дружиною своею. Ярослав же наутро, приготовив дружину свою к бою, на рассвете переправился. И, высадившись на берег, они оттолкнули ладьи от берега и пошли в наступление, и сошлись обе стороны. Была битва жестокая, и не могли из-за озера печенеги прийти на помощь; и прижали Святополка с дружиною к озеру, и вступили они (воины Святополка) на лед, и подломился под ними лед, и одолевать начал Ярослав. Увидев это, Святополк обратился в бегство»[30].

Из приведенного текста видно, что войска Ярослава находились в более выгодном положении, у них была возможность переправиться на лодках. Воины же Святополка ступили на лед и начали проваливаться. Им некуда деваться, как будто сама природа зажала их между двух озер и рекой с обманчивым льдом.

А теперь процитирую «Сагу...»: «Дело пошло так, как думал Эймунд, — Бурицлав выступил из своих владений против своего брата, и сошлись они там, где большой лес у реки, и поставили шатры, так что река была посередине; разница по силам была между ними невелика. У Эймунда и всех норманнов были свои шатры; четыре ночи они сидели спокойно — ни те, ни другие не готовились к бою. Тогда сказа Рагнар: «Чего мы ждем и что это значит, что мы сидим спокойно?» Эймунд конунг отвечает: «Нашему конунгу рать наших недругов кажется слишком мала; его замыслы мало чего стоят». После этого идут они к Ярицлейву конунгу и спрашивают, не собирается ли он начать бой. Конунг отвечает: «Мне кажется, войско у нас подобрано хорошее и большая сила и защита». Эймунд конунг отвечает: «А мне кажется иначе, господин: когда мы пришли сюда, мне сначала казалось, что мало воинов в каждом шатре и стан только для виду устроен большой, а теперь уже не то — им приходится ставить еще шатры или жить снаружи, а у вас много войска разошлось домой по волостям, и ненадежно оно, господин». Конунг спросил: «Что же теперь делать?» Эймунд отвечает: «Теперь все гораздо хуже, чем раньше было; сидя здесь, мы упустили победу из рук, но мы, норманны, дело делали: мы отвели вверх по реке все наши корабли с боевым снаряжением. Мы пойдем отсюда с нашей дружиной и зайдем им в тыл, а шатры пусть стоят пустыми, вы же с вашей дружиной как можно скорее готовьтесь к бою». Так и было сделано; затрубили к бою, подняли знамена, и обе стороны стали готовиться к битве. Полки сошлись и начался самый жестокий бой, и вскоре пало много людей. Эймунд и Рагнар предприняли сильный натиск на Бурицлава и напали на него в открытый щит. Был тогда жесточайший бой, и много людей погибло, и после этого был прорван строй Бурицлава, и люди его побежали. А Эймунд конунг прошел сквозь его рать и убил там много людей, что было бы долго писать все их имена. И бросилось войско бежать, так что не было сопротивления, и те, кто спаслись, бежали в леса и так остались в живых»[31].

Попробуем сравнить содержание этих источников. «Повесть временных лет» и «Сага...» удивительно сходятся в деталях битвы у Любеча. Удивительно потому, что компиляция исключена, автор «Повести...» не знал о «Саге...», и наоборот. Есть только небольшое расхождение в дате сражения и принципиальное — в имени противника Ярослава. В «Повести...» это Святополк, а в «Саге...» — Борис-Бурислейф. Святополк в саге вообще не упомянут. Это и понятно, сага посвящена не гражданской войне на Руси, а действиям отдельного варяжского отряда, который не участвовал в битвах со Святополком.

Есть и еще один источник. Новгородский летописец освещал битву при Любече ближе к тексту «Саги...», уточняя некоторые детали: новгородцы переправляются ночью, обвязывают головы белыми убрусами и побеждают Святополка на рассвете. Но, по мнению новгородского летописца, он бежит к печенегам.

Обратим внимание, согласно «Повести...» Святополк бежит в Польшу, по Новгородской летописи Святополк бежит к печенегам, и, наконец, «Сага...» утверждает, что Борис (Бурислейф) бежит к печенегам.

Единственным разумным объяснением этого противоречия является вариант, при котором Святополк не участвует в битве у Любеча, а бежал из Киева за помощью к своему тестю великому князю Болеславу, Борис же направился к своим друзьям печенегам. Через короткое время, опираясь на союзные войска, братья с запада и с востока атакуют Ярослава. Как видим, все братцы стоят друг друга: один привел варягов, другой — ляхов, третий — печенегов. Любопытно, что русские летописи представляют Святополка вездесущим — то он у поляков, то у печенегов. Что, он летал птицей через войска Ярослава?

Что касается Глеба, то он, по всей вероятности, был на стороне Ярослава, но вскоре был убит своими подданными муромчанами. Из «Повести временных лет» известно, что еще при жизни Владимира Святого муромчане не пускали Глеба в город, а гражданская война совсем развязала им руки. В конце 1016 г. войско Ярослава заняло Киев.

О следующем 1017 г. русские летописи пишут кратко и невнятно. «В год 6526 Ярослав пошел в Киев, и погорели церкви» («Повесть временных лет». Ч. 1. С. 296). Более загадочного сообщения в летописи нет. Во-первых, это повтор предыдущего сообщения о том, что после победы у Любеча Ярослав пришел в Киев. Во-вторых, совершенно непонятно, почему погорели церкви? Сведения других летописей о большом пожаре в городе, о нападении печенегов не раскрывают картины. Короче говоря, до сих пор причина большого пожара в Киеве неизвестна. Понять это фразу можно только, если принять во внимание текст «Саги об Эймунде».

Варяги не называют ни город, ни дату, но описывают приготовления города к защите, сообщают о пребывании зимой Бурислейфа в Баярмии и о скором приходе его сюда, то есть туда, где жили в это время Ярослав и Эймунд. Все указывает на то, что это был Киев.

Эймунд занялся укреплением города — велел рубить деревья с ветками и ставить их вокруг крепостной стены, чтобы таким образом создать помехи печенежским стрелам. Вокруг наружной стены Эймунд велел выкопать огромный ров, заполнить его водой и замаскировать ветвями. Местом сражения конунг наметил два городских воротных сооружения. План его был таков: впустить печенегов, привыкших к бою в открытом поле, и перебить их в тесных городских улицах.

Накануне того дня, когда в Киеве ждали нападения врага, Эймунд велел всем женщинам надеть самые лучшие украшения и выйти на стены, как только появятся печенеги. По его замыслу дорогие украшения и наряды на красивых улыбающихся женщинах должны были усыпить бдительность печенегов и заманить их в город. Так и случилось. Бурислейф с дружиной и печенегами, увидев спокойно гуляющих по городским стенам нарядных женщин, устремился к городу. Тут многие попадали в замаскированный ров и погибли.

Бурислейф заметил, что все ворота города закрыты, кроме двух, но к ним не так-то просто было подступиться. Ярислейф и Эймунд заняли оборону — каждый у своих ворот. И началась жестокая битва, шедшая с переменным успехом. В самый ответственный момент Ярислейф был ранен в ногу, и Эймунд поспешил ему на выручку. Но печенеги уже ворвались в город. Они грабили дворцы и церкви, захватывали богатую добычу и поджигали церкви.

Эймунд быстро собрал своих варягов и контратаковал противника, занятого грабежом. Знаменосец Бурислейфа был убит, знамя упало, и печенеги решили, что погиб их предводитель. Началось паническое бегство. Эймунд и его люди преследовали беглецов до самого леса.

Согласно «Повести временных лет», в 1018 г. Святополк вместе с Болеславом ходил из Польши походом на Русь. На самом деле все было несколько иначе. При захвате Киева в 1016 г. в руки Ярослава попала жена его брата Ярополка, дочь великого князя Болеслава.

Однако Болеслав был поглощен борьбой с немцами, и судьба дочери и зятя его мало волновала. Поэтому Болеслав решил немедленно завести дружбу с победителем. Мало того, вдовый Болеслав предложил Ярославу Владимировичу скрепить союз браком с его сестрой Предславой. Одновременно, «с лисьим коварством» (по словам Титмара Мерзебургского), Болеслав вел переговоры и с германской знатью и тоже отправил сватов к Оде, дочери майсенского маркграфа Эккехарда в Саксонии.

Ярослав же, овладев Киевом, считал себя непобедимым и грубо отказал Болеславу в союзе, как в политическом, так и в брачном. Мало того, Ярослав в первой половине 1017 г. отправил послов к германскому императору Генриху II, чтобы заключить наступательный союз против Польши. Генрих обрадовался русскому посольству, и в том же году была организована первая русско-германская коалиция против Польши. Кроме Руси и Германии в состав коалиции вошли чешский князь Олдржих и племя язычников лютичей.

Болеслав Храбрый решил бить врагов поодиночке. Войско его сына Мешко, будущего короля Мечеслава II (родился в 990 г., правил в 1025—1034 гг.), вторглось в Чехию и, пользуясь отсутствием Олдржаха, разорило страну.

Германо-чешское войско осадило польскую крепость Нимч, но вскоре было вынуждено отступить в Чехию. 1 октября 1017 г. Болеслав предложил Генриху начать переговоры о мире и отправил послов в город Мерзабург, где находилась ставка императора. Переговоры затянулись, и лишь 30 января 1018 г. в городе Будишине (Баутцене) был подписан мир между Польшей и Германской империей. Польша получила земли, принадлежавшие ей еще до начала войны 1015—1017 гг.: Лужицкую марку и Мильско (земли мильчан). Однако если раньше Болеслав владел ими на правах имперского лена, то теперь они прямо включались в состав Польского государства.

Генрих дал согласие на брак Болеслава с Одой. Бракосочетание состоялось с фантастической для того времени быстротой — всего через четыре дня после заключения Будишинского мира.

Между тем в 1017 г. Ярослав с войском двинулся к Берестью (Бресту). При этом войско Ярослава прошло через земли древлян, князем которых был его брат Святослав, поставленный там еще Владимиром. Согласно «Повести временных лет» Святослав, узнав о гибели Бориса и Глеба, испугался Ярополка и бежал в Венгрию. Ярополк Окаянный послал за ним погоню, и Святослав был убит в Карпатских горах. Замечу, о Святославе говорится скороговоркой, нет никаких причитаний, как о Борисе и Глебе.

Летописная версия о гибели Святослава более чем неубедительна. Древлянский князь имел сильную дружину и ряд крепостей, но, испугавшись слухов об убийстве братьев, в панике бежит в Венгрию... Между тем в это время Ярополк контролировал лишь район Киева. На него с ратью шел Ярослав, враждебный нейтралитет (как минимум) держали брат Мстислав Тмутараканьский и племянник Брячислав Полоцкий. Так что официальная версия русских и советских историков не имеет логического объяснения.

Если же принять свидетельство «Саги...» и других источников, то убийство Бориса произошло уже после похода войска Ярослава Мудрого, а не Святополка Окаянного (!)[32], то и бежать ему пришлось не от слуха о мифическом убийстве Бориса, а от войска Ярослава. Вполне логично, что свирепый братец послал за беглецом погоню, которая настигла его в Карпатах и прикончила.

Итак, пройдя Древлянские земли, Ярослав подошел к Берестью. Город к 1015 г. входил в состав Туровского княжества, и там мог находиться как русский гарнизон, преданный Святополку, так и польское войско. Взял ли Ярослав Берестье или нет, неизвестно, но хронист Титмар Мерзебургский кратко написал, что Ярослав, «овладев городом, ничего (более) там не добился». Итак, войско Ярослава вернулось назад. Возможно, это было связано с прибытием печенегов, ведомых Борисом Владимировичем.

Летом 1017 г. Болеслав двинулся с войском навстречу Ярославу. Помимо поляков у него было 300 наемных немцев, 500 венгров и 1000 печенегов. С поляками шла и русская дружина Святополка.

Рати встретились 20 июля 1017 г. на Волыни на реке Буг. Два дня противники стояли друг против друга и начали обмениваться «любезностями». Ярослав велел передать польскому князю: «Пусть знает Болеслав, что он, как кабан, загнан в лужу моими псами и охотниками». На что Болеслав ответил: «Хорошо ты назвал меня свиньей в болотной луже, так как кровью охотников и псов твоих, то есть князей и рыцарей, я запачкаю ноги коней моих, а землю твою и города уничтожу, словно зверь небывалый».

На следующий день, 22 июля, воевода Ярослава некий Буда начала насмехаться над польским князем, крича ему: «Вот мы проткнем тебе палкою брюхо твое толстое!»[33] По словам летописца Болеслав был крупным и толстым, так что с трудом мог сидеть на лошади. Он не вытерпел насмешки и сказал своим дружинникам: «Если вам это ничего, так я один погибну», сел на коня и бросился в реку. Войско поспешило за своим князем. Русские полки не ожидали такой внезапной атаки, растерялись и обратились в бегство.

Разгром был полный. По свидетельству Титмара Мерзебургского: «Тогда пало там бесчисленное множество бегущих». То же говорят и русские летописцы: «И иных множество победили, а тех, которых руками схватили, расточил Болеслав по ляхам». В числе погибших называют и воеводу Блуда (Буду).

Сам Ярослав с четырьмя дружинниками убежал в Новгород. Оттуда он решил бежать в Швецию. Но новгородцы во главе с посадником Константином сыном Добрынин «рассекли ладьи Ярослава, так говоря: «Хотим и еще биться с Болеславом и со Святополком». Начали деньги собирать: от мужа по 4 куны, а от старост по 10 гривен, а от бояр по 18 гривен. И привели варягов, и отдали им деньги, и собрал Ярослав воев многих».

Между тем бегство Ярослава открыло союзному войску Болеслава путь на Киев. Титмар Мерзебургский пишет: «Добившись желанного успеха, Болеслав преследовал разбитого врага, а жители повсюду встречали его с честью и большими дарами». Войско Болеслава шло через Владимир Волынский, Дорогобуж, Луцк и Белгород. Жители этих городов не оказывали сопротивления и признавали власть Святополка.

В начале августа 1018 г. поляки подошли к Киеву. Дружина Ярослава и наемники-варяги попытались оказать сопротивление. Но Болеслав не спешил со штурмом города, и вскоре защитники Киева сдались из-за нехватки продовольствия. Судя по всему, капитуляция была почетной.

14 августа союзники вошли в город. У собора святой Софии (тогда еще деревянного) Болеслава и Святополка «с почестями, с мощами святых и прочим всевозможным благолепием» встретил киевский митрополит.

Польские хронисты утверждают, что великий князь Болеслав, вступив в завоеванный Киев, ударил мечом по Золотым воротам города. На вопрос, зачем он это сделал, Болеслав будто бы ответил «с язвительным смехом»: «Как в этот час меч мой поражает золотые ворота города, так следующей ночью будет обесчещена сестра самого трусливого из королей, который отказался выдать ее за меня замуж. Но она соединится с Болеславом не законным браком, а только один раз, как наложница, и этим будет отомщена обида, нанесенная нашему народу, а для русских это будет позором и бесчестием».

В Великопольской хронике XIII—XIV веков читаем: «Говорят, что ангел вручил ему (Болеславу) меч, которым он с помощью Бога побеждал своих противников. Этот меч и до сих пор находится в хранилище краковской церкви, и польские короли, направляясь на войну, всегда брали его с собой и с ним обычно одерживали триумфальные победы над врагами... Меч короля Болеслава... получил название «щербец», так как он, Болеслав, придя на Русь по внушению ангела, первый ударил им в Золотые ворота, запиравшие город Киев на Руси, и при этом меч получил небольшое повреждение».

В руки Болеслава попали все женщины из семьи Ярослава — его «мачеха» (видимо, последняя, неизвестная русским источникам, жена князя Владимира Святого), жена и девять сестер. Титмар пишет: «На одной из них, которой он и раньше добивался (Предславе), беззаконно, забыв о своей супруге, женился старый распутник Болеслав». В Софийской Первой летописи говорится более определенно: «Болеслав положил себе на ложе Предславу, дщерь Владимирову, сестру Ярославлю».

Между прочим, «мудрый» Ярослав еще до битвы на Буге отослал в Новгород захваченную в полон жену Ярополка. Болеслав взял Предславу к себе в наложницы, а позже увез ее с собой. Дальнейшая судьба ее неизвестна.

Видимо, Болеслав нарушил условия капитуляции Киева и вскоре отдал город на разграбление. Разделив добычу, наемники — саксонцы, венгры и печенеги — отправились восвояси. Сам же Болеслав с частью польского войска поехал в Киев, а остальная часть войска была размещена в ближайших городах. Польский князь явно не знал, что делать с Киевом. Он даже начал в Киеве чеканку серебряных монет, так называемых «русских денариев» с надписью кириллицей «Болеслав».

Но польский князь понимал, что удерживать Киев дольше будет невозможно. Он попытался даже вступить в переговоры с Ярославом, находившимся в Новгороде, и послал туда киевского митрополита. Поводом для серьезных переговоров стал вопрос об обмене дочери Болеслава и жены Святополка на жену Ярослава. Однако Ярослав не желал мириться в такой ситуации с Болеславом, кроме того, у него были весьма веские причины желать, чтобы жена его сгинула в польском плену.

Что же касается Святополка, то он не хотел ни мира с Ярославом, ни присоединения Киевской земли к Польше. В «Повести временных лет» говорится: «Болеслав же пребывал в Киеве, сидя (на престоле); безумный же Святополк стал говорить: «Сколько есть ляхов по городам, избивайте их»». Киевлян и жителей других городов, оккупированных ляхами, долго уговаривать не пришлось. Почти синхронно началось изгнание поляков. Однако непонятным образом Болеславу удалось уйти из Киева с большей частью людей, а также с награбленными драгоценностями. Знатные русские пленники — бояре Ярослава, жены и сестры — были отправлены в Польшу, видимо, еще раньше. Болеславу удалось сохранить за собой и Червенские города, приобретенные еще князем Владимиром Святым.

После ухода поляков Святополк стал киевским князем и тоже начал чеканить собственную серебряную монету. А тем временем мудрый Ярослав счел себя холостым и послал сватов к шведскому королю Олафу I Шётконугу. Летом 1019 г. в Новгороде состоялось бракосочетание дочери Олафа Ингигерд, принявшей христианское имя Ирина, с мудрым Ярославом.

Тут русские и советские историки обычно ставят точку. А между тем Ингигерд еще раньше была обещана конунгу Олаву Харальдссону, которого она безумно любила. В сборнике саг «Гнилая кожа» говорилось, что конунг Ярицлейф позвал Ингигерд в свои хоромы на пир и сказал: «Видала ли ты где-нибудь такую прекрасную палату и так хорошо убранную, где, во-первых, собралась бы такая дружина, а во-вторых, чтобы было в палате той такое богатое убранство?» Княгиня отвечала: «Господин, в этой палате хорошо, и редко где найдется такая же или большая красота, и сколько богатства в одном доме, и столько хороших вождей и храбрых мужей, но все-таки лучше та палата, где сидит Олав конунг, сын Харальда, хотя она стоит на одних столбах». Конунг рассердился на нее и сказал: «Обидны такие слова, и ты показываешь опять любовь свою к Олаву конунгу», — и ударил ее по щеке. Она сказала: «И все-таки между вами больше разницы, чем я могу, как подобает, сказать словами»[34]. И Ингигерд разгневанная ушла.

Возникает резонный вопрос, с какой стати шведский король решил испортить жизнь дочери и отдать ее за нелюбимого человека? А ведь в 1015 г. Ярослав был всего лишь новгородским князем и бунтовщиком... Ларчик открывается просто: Ингигерд получила в качестве свадебного дара Альдейгьюборг (Ладогу). Причем получила не «в кормление», как это было в Московской Руси. Например, вдовая царица Мария Нагая с сыном получили «в кормление» город Углич. Ингигерд получила Ладогу в полное владение. После ее смерти Ладога должна была остаться за ее шведскими наместниками, что, кстати, так и случилось.

Новый тесть отправил Ярославу сильную дружину. Но Ярослав, по данным «Саги об Эймунде», считал своим основным противником не Святополка, а Бурислейфа, то есть Бориса. И с ним удалось покончить весной 1019 г.[35] Войско Ярослава двинулось к Киеву. Навстречу ему шел, по русской летописи, Святополк, а по «Саге...» — Бурислейф (Борис). Последний провел несколько месяцев у печенегов и теперь вел печенежскую рать.

Эймунд правильно оценил ситуацию. Даже в случае поражения Борис через какое-то время вновь приведет печенегов. В такой ситуации Эймунд обратился к Ярислейфу: «Никогда не будет конца раздорам, пока вы оба живы». Ярослав оказался действительно «мудрым» и хитро ответил: «Я никого не буду винить, если он (Борис) будет убит».

Эймунд, его родственник Рагнар и десять варягов переоделись в купеческое платье и двинулись навстречу войску печенегов. Эймунд нашел близ реки Альты на дороге удобную для лагеря полянку. В центре полянки был дуб. По приказу Эймунда варяги нагнули верхушку дуба и привязали к ней систему веревок, примитивную подъемную машину, замаскированную в ветвях. Как и предвидел Эймунд, печенеги остановились именно в этом месте. Под дубом был разбит большой княжеский шатер. В центре шатер поддерживал высокий шест, украшенный сверху золоченым шаром. Ночью шесть варягов остались стеречь лошадей, а остальные во главе с Эймундом направились к шатру. Печенеги были утомлены походом и изрядно выпили перед сном. Варяги беспрепятственно подошли к шатру, накинули на верхушку шеста петлю веревки, связанной с дубом. Веревка, удерживающая согнутую верхушку, была перерублена. Дерево распрямилось, сорвало шатер и отбросило его в сторону. Эймунд бросился к спящему князю, убил его копьем и быстро обезглавил. Прежде чем печенеги опомнились, варяги уже бежали к лошадям.

По прибытии в Киев Эймунд принес конунгу Ярислейфу голову Бурислейфа: «На! Вот тебе голова, государь! Можешь ли ты ее узнать? Прикажи же прилично похоронить брата».

Конунг Ярислейф отвечал: «Опрометчивое дело вы сделали, и на нас тяжко лежащее. Но вы же должны озаботиться и его погребением».

Эймунд решил вернуться за телом Бориса. Как он правильно рассчитал, печенеги ничего толком не поняли и были поражены смертью князя и исчезновением его головы. Ясно, что не обошлось без лукавого. Во всяком случае, они в панике бежали, оставив тело князя на поляне.

Варяги Эймунда обрядили тело князя, приложили к нему голову и похоронили.

После бегства печенежской рати Ярослав овладел Киевом. Святополку пришлось уносить ноги. «И во время бегства напал на него бес, и расслабил суставы его. Он не мог сидеть на коне и несли его на носилках. Принесли его к Берестью, убегая с ним. Он же говорил: «Бегите бегом со мною, гонятся за нами». Отроки же его посылали посмотреть: «Не гонится ли кто за ними?» И не было никого, кто бы гнался по их следам, и продолжали бежать с ним... Ему невыносимо было оставаться на одном месте, и пробежал он через Польскую землю, гонимый божиим гневом, и прибежал в пустынное место между Польшей и Чехией, и там кончил бесчестно жизнь свою. Праведный суд постиг его, неправедного, и после смерти он принял муки окаянного... посланная ему богом смертельная рана безжалостно кинула его смерти, и по смерти он, связанный, терпит вечные муки. Стоит могила его на этом пустынном месте и до сего дня, и исходит из нее смрад жестокий» («Повесть временных лет». Ч. 1. С. 298).

Почти сразу после убийства Бориса Ярослав перестал платить жалованье отряду Эймунда. То ли жадность обуяла князя, то ли он хотел, чтобы нежелательные свидетели отправились домой или куда-нибудь в Византию. Но варяги — не шахтеры, и не учителя, они не выходили с транспарантами: «Требуем выдать в ноябре зарплату за январь». Эймунд пошел к Ярославу и сказал: «Раз ты не хочешь нам платить, мы сделаем то, чего тебе менее всего хочется — уйдем к Вартилаву конунгу, брату твоему. А теперь будь здоров, господин». Варяги сели на ладьи и поплыли к Полоцку, где им щедро заплатил князь Брячислав (Вартилав).

Внук Владимира Святого Брячислав Изяславич держал нейтралитет в войне Ярослава с братьями. Его больше всего устраивало взаимное истощение сторон. Сам же Брячислав зарился на стратегические волоки на пути «из варяг в греки» в районе Усвята и Витебска, а в перспективе метил и на Киевский престол.

Получив варяжскую дружину, Брячислав осмелел и в 1021 г. взял Новгород. Ярослав собрал войско и двинулся на племянника. Согласно русским летописям, в битве на реке Судомире[36] полоцкая рать была наголову разбита, а Брячислав бежал в Полоцк. Вскоре Ярослав и Брячислав заключают мир. По его условиям Витебск и Усвят отходят к Брячиславу, как будто бы он победил на Судомире.

В «Саге об Эймунде» эти события изложены совсем по-другому. Битвы на Судомире не было вообще. Дружины Ярослава и Брячислава неделю стояли друг против друга, не начиная сечи. И тут опять решающую роль сыграл «спецназ» Эймунда. Группа варягов во главе с Эймудом ночью похитила жену Ярослава Ингигерд и доставила ее Брячиславу. После этого Ярославу пришлось заключить с племянником унизительный мир. Какая прекрасная тема для беллетриста — ради любимой жены князь отдает два города. Но наша повесть строго документальная, и мы должны верить только фактам, а они заставляют предположить, что Ярослав предпочел бы видеть жену убитой, нежели взятой в заложники. Ингигерд не была русской княгиней-затворницей XIV—XV веков. Наоборот, она была воительницей и дала бы много очков вперед даже Жанне д’Арк.

Когда Эймунд уезжал от Ярослава к Брячиславу, Ингигерд пыталась убить конунга, и лишь случайность спасла его. Согласно саге, захват Ингигерд произошел ночью на дороге, по которой она куда-то скакала в сопровождении всего одного дружинника. В схватке под Ингигерд была ранена лошадь.

Мало того, в личном распоряжении Ингигерд с самого начала войны находился большой отряд варягов. В отличие от дружины Эймунда эти варяги вообще не подчинялись Ярославу. Нетрудно догадаться, что в такой ситуации у Ярослава просто не было выбора.

Заключив мир с племянником (Брячиславом Полоцким), Ярослав Мудрый решил разобраться с еще одним своим братом — Мстиславом Тмутараканьским. До этого Мстислав не принимал участия в войнах Ярослава с братьями. То ли он не хотел ввязываться в их свары, то ли его отвлекали непрерывные войны с хазарами, касогами и другими кочевыми племенами.

Летописи представляют нам Мстислава сказочным богатырем и опытным полководцем. Во время войны с касогами их князь богатырь Редедя предложил Мстиславу: «Зачем губить дружину, схватимся мы сами бороться, одолеешь ты, возьмешь мое имение, жену, детей и землю мою, я одолею, — возьму все твое». Мстислав убил Редедю и наложил дань на касогов.

Начало войны с Мстиславом было неудачно для Ярослава. В 1023 г. Мстислав осадил Киев, но не смог его взять и обосновался в Чернигове. Ярослав традиционно бежал в Новгород и отправил гонцов в Швецию за помощью. Вскоре из Швеции прибыла миротворческая миссия — конунг Якул Слепой (Одноглазый) с дружиной.

Ярослав и Якул двинулись к Чернигову. Войска братьев сразились у города Листвена (в начале XX века Листвен был селом в 40 км от Чернигова). У Листвена Ярослав решил повторить тактический прием, принесший ему победу у Любеча семь лет назад. В середине войска он поставил свою ударную силу — дружину Якула, а по краям — славянских дружинников. Но перед ним был не неопытный Борис, а хитрый Мстислав, который, наоборот, свою отборную дружину расположил на флангах, а в центр поставил недавно покоренных северян. Еще до рассвета рать Мстислава атаковала противника. Грозные варяги контратаковали северян и врубились клином в их ряды. Большая часть северян погибла, но остальные упорно сопротивлялись и убили немало варягов.

В это время конница Мстислава легко разбила на флангах Ярославовы дружины, а затем с тыла и флангов обрушилась на варягов. Не берусь судить, слышал ли Мстислав о Ганнибале, но Листвен оказался ничем не хуже Канн. Тут полегла и дружина Ярослава, и почти все варяги. Как сказано в летописи, днем Мстислав объехал поле битвы и сказал: «Как не порадоваться? Вот лежит северянин, вот варяг, а дружина моя цела».

Ярослав с Якулом бежали с поля боя. При этом Якул, чтобы не быть узнанным, сбросил свое золотое облачение — «луду». Ярослав добежал до Новгорода, а Якул перевел дух аж в Швеции.

После Листвена Мстислав мог легко овладеть и Киевом, и Новгородом, но он поступил благородно, почти как в рыцарских романах. Мстислав отправил грамоту Ярославу: «Садись в своем Киеве, ты старший брат, а мне будет та сторона», то есть левый (восточный) берег Днепра. Но Ярослав не решился идти и Киев и держал там своих посадников, а сам жил в Новгороде. Только в 1025 г., собрав большое войско, Ярослав пришел в Киев и заключил мир с Мстиславом у Городца. Братья разделили Русскую землю по Днепру, как хотел Мстислав. Он взял себе восточную сторону с главным столом в Чернигове, а Ярослав — западную сторону с Киевом. «И начали жить мирно, в братолюбстве, перестала усобица и мятеж, и была тишина великая в Земле», — говорит летописец.

Между 1020-м и 1023 г. новгородцы за свою поддержку вытребовали у Ярослава особую грамоту (по другим источникам — «Правду», а говоря современным языком, конституцию). Текст ярославовой грамоты до нас не дошел, ее уничтожили московские князья. Но из постоянных ссылок на нее в позднейших документах явствует, что грамота содержала налоговые льготы Новгороду, расширение прав народного собрания (вече) по сравнению с другими русскими городами, а также существенные ограничения власти киевского князя и его наместников в Новгороде.

Между тем Ладогой и прилегающей областью от имени княгини Ингигерд стал править ее родич ярл Рёгнвальд. Де-факто и де-юре эта область отпала от Киевской Руси. Рёгнвальд вскоре не только вышел из подчинения Ингигерд, но и сделал свою власть наследственной. После смерти Рёгнвальда Ладогой правил его первый сын Ульв, а затем второй сын Эйлив. Третьего же сына Рёгнвальда Стейнкиля в 1056 г. вызвали из Ладоги в Швецию, где он был избран королем и стал основателем новой шведской династии. Лишь в конце XI века новгородцы сумели выгнать варягов из города Ладоги.

Глава 4

КАК БОРИС, ГЛЕБ И ЯРОСЛАВ ПОПАЛИ В СВЯТЫЕ

В 1036 г. Ярославу неожиданно крупно повезло — на охоте погиб богатырь Мстислав. У Мстислава был единственный сын Евстафий, но тот умер еще в 1032 г. В связи с этим земли Мстислава мирно отошли к Ярославу. Ярослав правил долго и умер в 1054 г. Он много воевал, много строил, нажил много детей.

В 1022 г. войска Ярослава приходили к Берестью, занятому поляками, однако удалось ли им взять город, летопись умалчивает.

В 1025 г. Болеслав I Храбрый объявил себя королем. Через несколько недель после своей коронации он умер. В Польше начинается усобица между Болеславичами — новым королем Мешко II и его братом Оттоном. В польские дела немедленно вмешиваются соседи — немцы и чехи. В ходе войны Оттон бежал к князю Ярославу Мудрому. Жить ему было приказано в Киеве, а не при дворе князя в Новгороде. В Киеве Оттон провел около шести лет. Оттуда он вступил в сношения с германским императором Конрадом, строя козни против брата. Все это, естественно, происходило с санкции Ярослава.

В 1030 г. Ярослав захватывает польский городок Белзы (Белз) на реке Жолокии, притоке Западного Буга (ныне на территории Львовской области). Согласно русской летописи «В лето 6539 (1031 г.) Ярослав и Мстислав собрали воинов многих, пошли на ляхов и заняли грады Червенские опять, и повоевали Лядскую землю; и многих ляхов привели и разделили их: Ярослав посадил своих по Роси[37]; и пребывают они там и до сегодня».

В войске Ярослава находилось немало варягов, в том числе Эйдив Рёгнвальдссон и Харальд. Позднее исландский скальд Тьодольв Арнорссон воспел этот поход и подвиги наемников варягов: «Воины задали жестокий урок ляхам» (в стихотворном переводе О. А. Смирницкой: «Изведал лях лихо и страх»).

Поход Ярослава и Мстислава на Польшу был синхронизирован с наступлением с запада императора Конрада. Мешко II не смог остановить немцев и русских и был вынужден бежать в Богемию к чешскому князю Олдржиху. На польском престоле утвердился Оттон. Он прежде всего выполнил все приказания императора: отказался от титула короля и отослал польскую корону в Германию вместе с женой Мешка Риксой, а себя объявил вассалом германского императора.

После похода 1031 г. Ярослав не вмешивался в польские дела, удовлетворившись присоединением к своим владениям «Червенских градов».

В правление Ярослава с норманнами (шведами, норвежцами и датчанами) в целом были хорошие отношения. В 1029 г. в Киев к Ярославу бежал норвежский король Олаф Святой, изгнанный из страны взбунтовавшимися подданными. Возвращаясь на родину в 1030 г., Олаф оставил на попечение Ярослава и Ингигерд своего маленького сына Магнуса. Князь и княгиня окружили его заботой. Когда в 1032 г. норвежские вожди явились в Киев просить Магнуса стать их королем, Ярослав и Ингигерд отпустили его, но взяли с норвежцев клятву быть верными Магнусу. Так Магнус стал норвежским королем.

В 1031 г. на Русь прибыл сводный брат Олафа Святого, знаменитый Гаральд Гардрад. Ярослав назначил Гаральда вторым воеводой в русском войске, сражавшемся с поляками. Если верить «Саге о Гаральде», он имел много битв, и Ярислейф (Ярослав) относился к нему очень хорошо.

Но в конце концов Гаральду надоело в Киеве, и он с большим отрядом варягов двинулся в Византию за золотом и приключениями. Гаральд поступил на службу к византийской императрице Зое, участвовал во многих битвах в Африке, Сицилии, Греции и Малой Азии. Любопытно, что золото и другую ценную добычу Гаральд отсылал Ярославу в Киев на хранение. В конце концов Гаральд не поладил с византийскими властями, ослепил какого-то важного сановника, украл Марию — внучку византийского императора и на двух галерах попытался бежать из Константинополя. Пролив Золотой Рог был перегорожен греками цепью, но Гаральд нашел остроумный способ преодолеть это препятствие. Когда галеры наткнулись на цепь, Гаральд приказал всем дружинникам, не сидевшим на веслах, перейти на корму и перетащить туда все грузы. Таким образом галера наехала на цепь. Затем Гаральд приказал дружинникам с грузами перейти на нос. Галера перевалилась через цепь, однако вторая галера разломилась. Когда галера Гаральда вышла в Черное море, он велел высадить на берег императорскую внучку и отправить ее в Константинополь. Гаральд был галантным рыцарем — погуляли ночку и домой, не то что наши казаки — за шкирку персидскую княжну да в Волгу.

Видимо, опасаясь погони византийских кораблей, Гаральд пошел не в Днепро-Бугский лиман, а в Азовское море и таким путем добрался до Киева. Там он взял, как говорится в саге, «множество золота своего, которое он раньше посылал из Византии». Видимо, часть золота он отсыпал скупому Ярославу, а тот выдал за Гаральда свою дочь Елизавету, которую варяги назвали Эллисив. Вместе с молодой женой Гаральд двинулся по пути «из греков в варяги» в Норвегию, где вскоре стал туземным королем.

Ярослав, с одной стороны, поддерживал хорошие отношения со скандинавскими конунгами, а с другой стороны, начал вести колонизацию земель на северо-западе, севере и северо-востоке Руси. Сразу заметим, что эта колонизация шла как сверху (князем и его наместниками), так и снизу (купцами, отдельными дружинниками и простыми смердами, действовавшими, так сказать, в инициативном порядке). Причем разделить эти два типа колонизации в ряде случае не представляется возможным.

В 1032 г. воевода Улеб с дружиной ходил из Новгорода на Железные Ворота[38], то есть в землю чуди заволоцкой, на Северную Двину. Историки С. Соловьев и В. Мавродин считают этот поход неудачным, поскольку в летописи сказано, что из него вернулось мало людей, но ведь можно предположить, что Улеб оставил на Двине свои гарнизоны.

В 1042 г. Владимир Ярославович, которого отец отправил наместником в Новгород, ходил походом на племя ямь в район Северной Двины, победил его, но на обратном пути потерял много коней от мора.

При Ярославе Мудром состоялся последний поход русских на Царьград. По версии византийского хрониста Иоанна Скилица поводом к войне стала драка на константинопольском рынке, в которой был убит знатный русский. Князь Владимир Ярославич отверг извинения прибывших от василевса Константина Мономаха послов, собрал в 1043 г. союзное стотысячное войско и двинулся на Царьград. Уже в Константинополе, по словам Иоанна Скилицы, византийцы первыми решили пойти на переговоры. От своих послов, прибывших от Владимира Ярославича, они узнали о требовании россов выплатить по три литры золота на каждого русского воина.

Русские воеводы предложили князю разделить войско. Часть его должна была идти на суше, а часть — морем. Но наемные варяги убедили Владимира Ярославича посадить все войско на 400 судов. Эти суда благополучно дошли до берегов Византии и вошли в Босфор.

Битва в проливе хорошо описана византийским историком Михаилом Пселлом: «Скрытно проникнув в Пропонтиду, они (русские) прежде всего предложили нам мир, если мы согласимся заплатить за него большой выкуп, назвали при этом и цену: по тысяче статеров на судно с условием, чтобы отсчитывались эти деньги не иначе, как на одном из кораблей... Когда послов не удостоили никакого ответа, варвары сплотились и снарядились к битве; они настолько уповали на свои силы, что рассчитывали захватить город со все его жителями...

...Самодержец стянул в одно место остатки прежнего флота... он торжественно возвестил варварам о морском сражении и с рассветом установил корабли в боевой порядок...

И не было среди нас человека, смотревшего на происходящее без сильного душевного беспокойства. Сам я, стоя около самодержца (он сидел на холме, покато спускавшемся к морю), издали наблюдал за событиями.

Так построились противники, но ни те ни другие боя не начинали, и обе стороны стояли без движения, сомкнутым строем. Прошла уже большая часть дня, когда царь, подав сигнал, приказал двум нашим крупным судам потихоньку продвигаться к варварским челнам; те легко и стройно поплыли вперед...

В тот момент последовал второй сигнал, и в море вышло множество тирер, а вместе с ними и другие суда, одни позади, другие рядом. Тут уж наши приободрились, а враги в ужасе застыли на месте. Когда тиреры пересекли море и оказались у самых челнов, варварский строй рассыпался, цепь разорвалась, некоторые корабли дерзнули остаться на месте, но большая часть их обратилась в бегство...

И устроили тогда варварам истинное кровопускание, казалось, будто излившийся из рек поток крови окрасил море»[39].

В русских летописях есть сведения, что император послал 14 греческих судов преследовать уцелевшие русские суда. Но где-то в Черном море русские повернули обратно, дали им бой, часть судов потопили, четыре галеры захватили и убили командующего византийским флотом Феодоракана. Но, возможно, это лишь утешительная выдумка.

Так или иначе, в 1046 г. между Русью и Византией был заключен мир, скрепленный браком великого князя киевского Всеволода Ярославича с дочерью византийского царевича Константина Мономаха Анной. Вскоре у них родился сын Владимир, впоследствии великий князь Владимир Мономах.

Между тем князь Владимир Ярославич, проигравший последнюю войну с Византией, отправился княжить в Новгород, где и умер в 1052 г. В 1439 г. новгородцы причисли его к лику святых.

Еще ранее, в 1030 г., сам Ярослав Мудрый возглавил поход в Эстляндию. Там Ярослав основал город Юрьев. Город получил название в честь Ярослава, который помимо славянского имел и христианское имя Георгий, то есть Юрий. В 1224 г. датчане переименовали город в Дерпт, в 1893 г. император Александр III вернул городу историческое имя Юрьев, но в 1919 г. эстонские националисты переименовали его в Тарту. К концу правления Ярослава большая часть Эстляндии входила в состав Киевского государства.

20 февраля 1054 г. умер Ярослав Мудрый. Два его сына, Илья и Владимир, скончались еще при жизни отца, еще пять сыновей, Изяслав, Святослав, Всеволод, Игорь, Вячеслав, были уже в солидном возрасте. Наследовал отцу старший сын Изяслав. Ему же принадлежали Турово-Пинская земля и Новгород. Святослав, сидевший перед тем на Волыни, получил Чернигов, земли радимичей и вятичей, то есть всю Северную землю, Ростов, Суздаль, Белоозеро, верховья Волги и Тмутаракань. Всеволод получил Переяславль, Игорь — Волынь, а Вячеслав — Смоленск. Внук Ярослава, Ростислав Владимирович, сидел в «Червенских градах», в Галицкой земле. Теперь почти вся Русь принадлежала детям и многочисленным внукам Ярослава.

Исключение представлял Судислав Владимирович, который долгие десятилетия провел в темнице, заключенный туда братом Ярославом. Изяслав перевел дядю из тюрьмы в монастырь, где тот и умер в 1063 г. Да еще в Полоцке сидел правнук Владимира князь Всеслав Брячиславич по прозвищу Чародей. В Полоцком княжестве власть стала наследственной — в 1044 г. умер Брячислав, и ему наследовал единственный сын Всеслав.

Ярославовы внуки начали усобицы еще в 1063—1064 гг. Но тут в их дела вмешался полоцкий Чародей, который в 1066 г. захватил Новгород. Тут дети и внуки Ярослава объединились и пошли ратью на обидчика. Им удалось взять штурмом город Минск, население которого было полностью перебито. Но в марте 1067 г. кровопролитная битва на реке Нимиге закончилась вничью. Как сказано в «Слове о полку Игореве»:

У Немиги кровавые берега

не добром были посеяны —

посеяны костьми русских сынов...

В июле 1067 г. Изяслав, Святослав и Всеволод послали звать Всеслава к себе на переговоры, поцеловавши крест, что не сделают ему зла. Всеслав почему-то поверил им, и не один, а с двумя сыновьями, без надлежащей охраны переплыл на челне Днепр. В ходе переговоров Изяслав приказал схватить Чародея с сыновьями. Вскоре их отправили в Киев и посадили в подземную тюрьму. Все прошло в лучших традициях Мудрого Ярослава. Однако полоцких князей спасло появления половецкой орды. Навстречу им вышли три брата Ярославича. В сражении на реке Альте русские потерпели полное поражение.

Поражение переполнило чашу терпения киевлян, которым давно приелось правление мудрого Ярослава и его деток. На киевском торгу собралось вече, которое потребовало у князя Изяслава Ярославовича раздать народу оружие для борьбы с половцами. Князь отказался. Тогда горожане осадили княжеский двор. Братьям Изяславу и Всеволоду Ярославичам ничего не оставалось, как бежать из Киева. Причем Изяслав боялся оставаться в пределах Руси и бежал в Польшу.

Киевляне освободили из тюрьмы полоцкого князя Всеслава Чародея и выбрали его князем киевским. Но усидеть на киевском престоле Всеславу удалось лишь 7 месяцев.

Весной 1069 г. к Киеву двинулось большое польское войско во главе с великим князем Болеславом II. Вел войско Изяслав Ярославович. Всеслав двинулся навстречу полякам, но у Белгорода, узнав о большом численном превосходстве врага, ушел со своей дружиной в Полоцк.

Киев был вынужден капитулировать перед поляками. В город вошел карательный отряд во главе с Мстиславом — сыном Изяслава Ярославовича. 70 горожан было казнено, несколько сотен — ослеплено. Изяслав вновь оказался на киевском престоле. Однако после этого очередная гражданская война на Руси не только не затихла, но разгорелась с новой силой.

Изяслав с дружиной и поляками двинулся к Полоцку и захватил его. Всеслав Чародей, как всегда, сумел скрыться. Изяслав посадил наместником в Полоцке своего сына Мстислава, а после его смерти, другого сына — Святополка.

Полоцк вернулся под власть Киева всего на четыре года. В 1074 г. Всеслав Чародей навсегда вернул себе Полоцкое княжество, а Святополк позорно бежал.

Тем временем Святослав и Всеволод Ярославичи начали войну за киевский престол со старшим братом Изяславом Ярославичем.

Как видим, Изяслав Ярославич, вернувшись в Киев, сидел на киевском престоле, как на горячих углях. В довершение всего в 1071 г. в Киеве объявились волхвы, открыто проповедовавшие о грядущих вселенских катаклизмах. В такой ситуации экстренно требуется какой-либо крутой пропагандистский трюк.

И вот в 1072 г. Изяслав организовывает торжественное действо — перенесение останков князей Бориса и Глеба в специально построенный каменный храм в Вышгороде близ Киева. Естественно, что около могил начинают твориться чудесные знамения и исцеления больных. Борис и Глеб были объявлены святыми, а Святополк предан анафеме.

Любопытно, что в 1050 г., то есть еще при жизни Ярослава Мудрого, его внук, сын Изяслава, был назван Святополком. То есть в 1050 г. об истории Бориса и Глеба никто не помнил или не хотел вспоминать. Как мы помним, варяги убили Бориса тайно, и все они погибли или убыли на родину. За 50 лет в Киеве власть менялась насильственным путем раз двадцать, и у стариков в головах неизбежно перепутались многие события. Тем не менее, даже из летописи видно, что канонизация прошла не совсем гладко. Так, при перезахоронении братьев глава русской церкви митрополит Георгий «бе бо нетверу верою к нима», то есть очень сильно сомневался, но «потом пал ниц». Первым внесли в храм Бориса в деревянном гробу, а вот с Глебом, которого несли в каменном гробу, вышла заминка. В летописи сказано:«... уже в дверях остановился гроб и не проходил. И повелели народу взывать: «Господи, помилуй».

Мало того, митрополит Георгий вынул из каменного гроба правую руку Глеба и благословил ею стоявших рядом князей Изяслава и Всеволода Ярославичей. И только тогда гроб с телом Глеба прошел в церковь.

Интересно, зачем летописцу в краткое описание захоронения включать эту деталь? Может, он хотел эзоповым языком сказать, что у Глеба были серьезные основания не лежать рядом с Борисом?

Возможно, у кого-то возникнет вопрос, а как народ воспринял в 1072 г. такую фальсификацию? Ведь должны же были старики помнить события 54-летней давности? Ну что ж, спросите у пожилых киевлян, кто из них в 1974 г. помнил все перипетии Гражданской войны, когда Киев в 1918—1920 гг. переходил из рук в руки столько же часто, как в 1015—1019 гг. Тем более что в «Саге об Эймунде» несколько раз говорится, что убийства Бориса никто не видел. Ну а кто помнил, того заставили молчать. Не зря же митрополит Георгий упорно не желал канонизировать Бориса.

До перевода «Саги об Эймунде» на русский язык на нестыковки в летописи никто не обращал внимания. Закончив перевод «Саги...», профессор О.И. Сенковский понял, что ее публикация может кончиться длительным путешествием на Соловки. Тогда он нашел неостроумный, но единственно возможный выход из положения — объявил Бурислейфа Святополком. Царское правительство этот подлог устраивал. А при советской власти шла борьба с норманистской теорией, и все, что связано с варягами, предавалось забвению.

Лишь с началом перестройки полемика об убийцах Бориса и Глеба вновь обострилась. В 1990 г. в Минске выпущена книга Г.М. Филиста: «История «преступлений» Святополка Окаянного» с анализом «Саги...» и других русских и зарубежных источников, доказывающим, что Борис убит Ярославом. В 1994 г. в Москве выходит книга Т.Н. Джаксон «Исландские королевские саги в Восточной Европе». Джаксон, «не углубляясь в полемику», поддерживает версию Сенковского, мол, имя Бурислейф в «Саге...» надо читать как Святополк, а не как Борис.

Официальные же историки заняли в споре нейтральную позицию. С одной стороны, аргументы сторонников «Саги...» более чем убедительны, и оспаривать их при отсутствии официальной цензуры — рисковать подвергнуться всеобщему осмеянию, но и назвать Ярослава убийцей страшно — придется переписывать все учебники и вступать в конфликт с церковью. Поэтому до сих пор школьники зубрят по учебникам: Ярослав — Мудрый, Святополк — Окаянный. Увы, историческим штампам не страшны ни революции, ни смены экономических формаций.

Еще ранее, в 1986 г., А.С. Хорошев в книге «Политическая история русской канонизации (XI—XVI вв.)» на странице 23 подробно изложил версию «Сказания о Борисе и Глебе» и «Саги об Эймунде» и... блестяще уклонился от изложения собственного мнения поданному вопросу. Помните анекдот советского времени: «А вы имеете собственное мнение? — «Мнение-то у меня имеется, но я с ним в корне не согласен».

Канонизация Бориса и Глеба не помогла Изяславу Ярославовичу, через несколько месяцев он с сыновьями был вынужден вновь бежать в Польшу. На киевский престол сел его брат Святослав Ярославич. Но усобицы по-прежнему продолжались.

В 1097 г. в город Любеч на Днепре съехались внуки и правнуки Ярослава Мудрого «на устроение мира». После долгих споров князья пришли к соломонову решению: «Пусть каждое племя держит отчину свою». То есть официально было объявлено о распаде единого государства. Произошла констатация сложившегося порядка вещей. Замечу, что Всеслав Чародей не поехал на Любечский съезд — Полоцк итак принадлежал его династии.

В Любече, «уладившись», князья целовали крест: «Если теперь кто-нибудь из нас поднимется на другого, то мы все встанем на зачинщика и крест честной будет на него же». После этого князья поцеловались и разъехались по домам.

Но, увы, ничего не изменилось, и вновь начались междоусобные войны. Зато историки получили точку отсчета — Любечский съезд — для нового параграфа в учебнике «Феодальная раздробленность Руси».

Возможно, кто-то из читателей выразит удивление: зачем нам сейчас в начале бурного XXI века копаться в делах тысячелетней давности — какой князь куда ходил, кого убил и т.д.?

Увы, волею наших правителей Борис, Глеб и Ярослав Мудрый стали как бы нашими современниками. Мифы об этих трех князьях уже тысячу лет используют русские правители и церковь для борьбы со своими политическими противниками. По всей России воздвигнуты храмы в честь Бориса и Глеба, несколько провинциальных городов получили название Борисоглебск.

Но вот с Ярославом Мудрым ситуация несколько сложнее. Наиболее умные иерархи православной церкви, видимо, обладают сведениями о подлинной истории слишком «мудрого» Ярослава и не спешат провести его полную канонизацию. Хотя уже не один десяток русских князей причислены к сонму святых. Но, увы, в Святцах Русской православной церкви до сих пор нет Ярослава Мудрого. Другой вопрос, что в 2000 г. издательство «Спасский собор — «Держава»» выпустило анонимную (без имени автора или составителя) книгу «Русские святые воины», где приведен следующий текст: «Святой благоверный Великий князь Ярослав Мудрый».

В начале марта 2004 г. Священный синод Украинской православной церкви (подчиненной Московской патриархии) причислил Ярослава Мудрого к местночтимым святым. Он стал «небесным покровителем» государственных мужей, судей, прокуроров, ученых, учителей и студентов.

Что ж, князь, поднявший меч на своего отца, полжизни воевавший со своими братьями и племянником, убивший двух братьев (Бориса и Святослава), десятилетиями гноивший в одиночной камере невинного брата Судислава и т.д., и т.п., — достойный покровитель «государственных мужей» нынешней Украины, а также их судей и прокуроров.

Часть II

АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ - МИФЫ И РЕАЛИИ

Глава 1

НЕВСКАЯ БИТВА 1240 г.

Победы князя Александра Невского на реке Неве в 1240 г. и в 1242 г. на Чудском озере уже три века занимают непропорционально большое место в учебниках отечественной истории. Благодаря чему 99 процентов населения СССР знали из истории XIII века только о нашествии татар на Русь и победе князя Александра.

Наши официальные историки создали схему, согласно которой германские и шведские феодалы, вдохновленные буллами римского папы Григория IX (1227—1241), начали большой крестовый поход на Северную Русь, воспользовавшись ослаблением ее после Батыева нашествия. Со своей стороны западные историки и примкнувшие к ним наши либералы пытаются доказать, что никакой скоординированной между немцами и шведами агрессии, то есть совместного «крестового похода», не было вообще, а имели место тривиальные пограничные конфликты.

Естественно, что личность Александра Невского оказалась в центре споров историков. Скажу сразу — Александр Ярославич — личность неординарная и противоречивая. Реальный князь XIII века не похож на свое изображение на иконах XVI— XIX веков, равно как и на знаменитую картину Павла Корина. На картине изображен бородатый мужик лет эдак пятидесяти, хотя на Неве Александру было около 19—20 лет, а на Чудском озере — 21—22 года. И если верхняя часть защитного вооружения князя, изображенная Кориным, более-менее соответствует русскому княжескому доспеху XIII века, то нижняя часть доспеха относится к вооружению западных рыцарей XIV—XVI веков.

Как писал Игорь Данилевский, «говоря об Александре Невском, историк-профессионал обязан различать по крайней мере четырех персонажей нашей истории и культуры. Каждый из них — порождение своего времени. Прежде всего, это великий князь Александр Ярославич, живший в середине XIII века. Во-вторых, святой благоверный князь Александр Ярославич, защитник православия, причисленный к лику святых уже лет через сорок после кончины своего прообраза. В-третьих, несколько модернизированный в XVIII веке, в связи с борьбой России за выход в Балтийское море, образ святого Александра Невского. И, наконец, в-четвертых, образ великого защитника всей Русской земли Александра Невского, созданный в конце 1930-х — начале 1940-х гг. благодаря совместным усилиям Сергея Эйзенштейна, Николая Черкасова и Сергея Прокофьева»[40].

Тут следует добавить, что и Невскую битву, и сражение на Чудском озере нельзя рассматривать вне контекста взаимоотношений Руси с немцами и шведами.

С начала X века русские, а ими были в основном новгородцы, начали освоение земель в бассейне Невы, а затем и в южной части Финляндии. При этом проникновение русских на север и северо-восток происходило относительно мирно. Емь, водь, карелы, саамь, чудь заволочная, печора и другие народности имели крайне низкую плотность населения, и новгородцы не вытесняли их, а занимали, говоря современным языком, пустующую экологическую нишу. Эти народности занимались в основном охотой и рыболовством, а русские — торговлей и земледелием.

Известный историк И.П. Шаскольский писал: «Новгородцы сохраняли в подчиненной стране весь местный уклад жизни, местную племенную администрацию; в новгородских колониях XI—XII вв. не было (или почти не было) русской администрации, русских войск и крепостей, русских поселков. Сборщики дани были здесь единственными представителями новгородских властей... Именно поэтому прибалтийские племена, эсты, карелы, емь в борьбе с иноземными завоевателями в конечном счете склонялись на сторону русских... Благодаря тому, что новгородцы ограничивались (во всяком случае, в IX—XIII вв.) лишь данью с подчиненных племен, они смогли захватить при весома ограниченных людских ресурсах... колоссальную территорию от Волги до Ледовитого океана и от Уральских гор до Мурманских фиордов...»[41].

Православное духовенство в XI—XIV веках не вело на севере активной миссионерской деятельности, и обращение туземцев в православие носило исключительно добровольный характер. Я, по крайней мере, не нашел сведений о конфликтах северных народов с русскими на религиозной почве.

Спору нет, имели место и кровавые столкновения, но они были не типичны и в значительной степени вызывались субъективными факторами. Конечно, платить дань, пусть даже небольшую, никому не хочется. Но от новгородской колонизации туземцы имели и большую прибыль — защиту от воинственных соседей, торговлю и т.д. Не хочется использовать избитый штамп, но короче не скажешь: новгородцы цивилизовали северные народы.

К 1238 г. Новгороду платили дань не только жители Карельского перешейка, но и большая честь Средней и Северной Финляндии, а также вся Карелия.

В конце XII века новгородцы уже собирали дань на Терском берегу Белого моря. Этим делом руководил специальный представитель администрации — «терский данник». В 1216 г. им был Семен Петрилович.

Норвежские источники позволяют заключить, что новгородская дань на Кольском полуострове не ограничивалась Терским берегом, а достигала Ивгей-реки и Люгенфьорда[42]. В скандинавских сагах сохранились сведения о связях Ладоги (Альдъюборга) с Нижним Подвиньем (Биармаландом).

Неприязненные отношения новгородцев со шведами сложились уже к началу XII века из-за пиратских действий шведских феодалов да и простого населения. Ежегодно сотни немецких и новгородских торговых судов шли из Новгорода по Волхову, затем по Ладоге, Неве, Финскому заливу и Балтийскому морю в Любек и другие германские города, которые несколько позже объединятся в Ганзейский союз. Навстречу судам, плывшим на запад, естественно, плыли сотни судов в противоположном направлении.

Как известно, Балтийское море и Финский залив достаточно сложны в навигационном отношении. Там множество мелей, подводных камней и т.д. Шведские же феодалы ввели так называемое «прибрежное право», согласно которому выброшенное волнами на берег или даже просто севшее на мель судно считалось добычей местного населения. Как писал Алексей Смирнов: «Компасом в южной Европе начали пользоваться в начале пятнадцатого века, но европейский север отставал. «В этом море навигация осуществляется без компаса и морских карт, а лишь исключительно с помощью лоцмана», — гласит описание Балтики на морской карте, составленной в 1458 г. итальянцем Фра Мауро.

Лоцманы вели корабли, ориентируясь на береговые знаки, к большой радости благочестивого местного населения. В церквях Готланда и Эланда, Аландских островов и Сааремаа прихожане даже пытались сделать своим сообщником Бога, прося его о помощи в разбойничьем ремесле. Вот, например, как выглядел текст одной из самых популярных молитв на острове Форё: «Благослови, Господь, наши поля и луга, наших служанок и батраков. Пошли нам рыбу в сети и корабль на берег. Пусть большой корабль налетит на скалы этой ночью!»

Если Бог не внимая, ему помогали, вводя экипажи в заблуждение фальшивыми огнями и ложными знаками. Когг садился на мель, островитяне убивали моряков, товар делили, а корпус пускали на дрова — большой дефицит на некоторых обжитых гранитных скалах. Через несколько часов нельзя было найти следов корабля и экипажа. Островитяне возвращались к мирному труду и молитвам»[43].

Шведские феодалы организовали целые пиратские флотилии, нападавшие на новгородских купцов или их «гостей».

Вот типичное сообщение русского летописца: «В то лето (1142 г.) приходил свенский князь с епископом в 60 шнеках, напав на купцов, плывших из заморья в 3 лодьях, но не преуспел в том, купцы же, выйдя из 3 лодий, перебили их полтораста человек»[44]. Позже историки установили имя князя, упомянутого в летописи. Им оказался Ион Сверкерссон, сын шведского короля Сверкера старшего. Имя епископа установить не удалось, но его действия типичны для католического духовенства. Я в своих книгах никогда не идеализировал православное духовенство, на его совести были и расправы с еретиками, и мздоимство, и симония, но вот пиратами и грабителями наши попы никогда не были.

Во второй половине XII века новгородцы столкнулись в Финляндии с экспансией шведов. Шведскому королю Эрику Святому очень нужны были деньги, и посему он счел «своей священнейшей обязанностью содействовать распространению христианства не только в своих владениях, но и в странах соседних. Тотчас по вступлении на престол с величайшей ревностью занялся он приготовлениями к походу и на другой же год (1156), сопровождаемый епископом упсальским Генрихом и многими монахами, во главе значительного ополчения внес крест и меч на берега Финляндии. Высадка произведена была на самой юго-западной оконечности, при устье реки Авра (Aurajoki), и там, где ныне стоит город Або»[45]. Там и была построена первая шведская крепость.

Успех Эрика в значительной степени был обусловлен слабостью обитавшего там финского племени Суомляна (Сумь — по русским летописям). Часть суомлян, подвергшихся внезапному нападению, разбежалась по лесам, а часть подчинилась требованиям завоевателей и приняла крещение. Король Эрик, увидев, что предприятие его не требует особых усилий, на следующий год с большей частью войска возвратился в Швецию, а дело обращения язычников поручил епископу Генриху. Но финны рвения епископа не оценили, и тому пришлось «принять мученический венец» и быть позже причисленному клику католических святых.

В 1164 г. шведы провели смелый рейд на город Ладогу. 23 мая шведская флотилия через Неву прошла в Ладожское озеро. Шведское войско осадило город Ладогу. Ладожане сожгли свой посад, а сами с посадником Нежатою заперлись в каменном кремле и послали за помощью в Новгород. Шведы попытались взять кремль приступом, но были отражены с большими потерями и отошли к устью реки Вороной[46] и устроили там укрепленный лагерь.

Через пять дней к лагерю шведов подошел новгородский князь Святослав Ростиславович с посадником Захарием. Атака русского войска оказалась для шведов неожиданностью.

Большинство шведов было убито или взято в плен. Из 55 шнек сумели уйти лишь двенадцать.

После этого стычек между шведами и новгородцами не было почти 20 лет. Шведы не рискнули прямо нападать на Русь, но продолжали захват финских земель. Впервые Финляндией заинтересовался и Рим. В 1171 г. папа Александр III отправил буллу архиепископу Упсальскому Стефану и шведскому ярлу Гутторну, где призвал «обуздать язычников корел и ижору».

Новгородцы же были втянуты князьями Рюриковичами в их усобицы и практически не реагировали на экспансию шведов. Лишь в 1188 г. в Центральную и Северную Финляндию ходили новгородские молодцы с воеводой Вышатой Васильевичем и «пришли домой поздорову, добывши полона». В 1191 г. ходили новгородцы вместе с карелами на емь, «землю их повоевали и пожгли, скот перебили». В 1227 г. князь Ярослав Всеволодович пошел с новгородцами на емь в Центральную Финляндию, «землю всю повоевали, полона привели без числа».

Самый сильный удар шведам русские нанесли в ходе таинственного похода на шведскую столицу Сиггуну в 1187 г. Флотилия кораблей с новгородскими, ижорскими и карельскими воинами скрытно прошла по шведским шхерам к Сиггуне. Столица шведов была взята штурмом и сожжена. В ходе боя был убит архиепископ Ион. Надо сказать, что у русских и, особенно, у карел были веские основания разделаться с этим духовным лицом, которое «9 лет воевало с русскими, ижорой и карелами ради господа и святой веры».

Русско-карельская рать благополучно вернулась домой. Шведы даже не стали восстанавливать разрушенную Сиггуну, а начали строить новую столицу Стокгольм. Стокгольм был основан вдовой архиепископа Иона[47] и ярлом Биргером из рода Фолькунгов. (Читатель не должен путать этого Биргера с однофамильцем, противником Александра Невского, этот Биргер умер в 1202 г.)

Почему же поход 1187 г. назван таинственным? Дело в том, что о нем нет никаких упоминаний в русских летописях, а все сказанное взято из шведской «Хроники Эрика». При этом и шведские, и отечественные историки[48] считают «Хронику Эрика» вполне достоверной.

А в России сохранилось даже вещественное доказательство похода — врата, украшенные бронзовыми барельефами. Эти врата новгородцы вывезли из Сиггуны и приделали к входу в новгородский храм святой Софии. Врата эти и поныне там, а копия их находится в Музее изобразительных искусств имени А.С. Пушкина в Москве.

Итак, русские разрушили до основания вражескую столицу и увезли много ценностей. Так почему же об этом молчат наши летописи? Да потому, что летописцы фиксировали буквально каждый шаг наших князей, а походы удалой новгородской вольницы предпочитали не замечать. Так было и потом. Много ли наши летописцы писали о победах ушкуйников над ордынцами?

Обратим внимание, молодцы новгородские оказались не только смелыми воинами, но и опытными мореходами, хорошо знающими шведские шхеры. (Читатель, наверное, помнит, как в шведских шхерах в 1980-х гг. села на мель наша подводная лодка проекта 613). Явно, поход 1187 г. был не первым дебютом новгородской вольницы. Обратим внимание и на поддержку, оказанную новгородцам карелами, ижорой и другими угро-финскими племенами в борьбе с емью (тавастами) и шведами. Карелы ходили с новгородцами на емь не только в 1191 г., когда об этом говорит летопись. Согласно финской епископской хронике в 1198 г. новгородцы совместно с корелой разгромили шведскую колонию Або, которая после этого не могла оправиться 10 лет.

Рим по-прежнему подстрекал шведов к агрессии. Папа Гонорий III строжайше запретил всем католикам продавать русским и финским племенам оружие, железо, лошадей и даже дерево. Ослушникам Гонорий грозил отлучением от церкви.

Подбадриваемые папой шведы в 1200 г. захватили Березовые острова, расположенные вблизи невского устья. Там шведские суда могли в мае-июне дождаться схода льда в Неве и начинать блокаду «дороги жизни» Господина вольного Новгорода.

Несколько забегая вперед, я хотел бы обратить внимание на тактику новгородцев в борьбе со шведами. Шведы со времен Эрика Святого действовали по шаблону: высадка десанта на юге Финляндии, на Карельском перешейке или на реке Неве, а затем немедленное строительство крепости. В дальнейшем сеть шведских крепостей с сильными гарнизонами позволяла контролировать этот район. Параллельно проводилось насильственное обращение местного населения в католичество.

Новгородцы же принципиально не строили крепостей ни в устье Невы, ни на побережье Финского залива. Многие наши историки полагают, что новгородцы боялись, что эти крепости могут быть захвачены неприятелем и потом его будет очень трудно выбить. По мнению автора, такие суждения несерьезны. Взяли же русские в 1300 г. Ландскрону, построенную итальянскими инженерами, посланными самим папой римским.

Проблема заключалась в общественном строе Новгородской республики. Новгородцы в XIII—XV веках использовали князей и их дружины в качестве наемных кондотьеров, по возможности не допуская их вмешательства во внутренние дела республики. Построив на Неве крепость, потребовалось бы содержать там сильный гарнизон. А кто бы дал гарантию, что начальник гарнизона не начнет заниматься рэкетом и брать дань с проплывающих русских и иностранных купцов, а также с жителей окрестных мест. В перспективе сей воевода мог объявить себя «незалежным» князем, а то и попытаться при поддержке какой-либо партии взять власть в Новгороде.

Итак, обратим внимание, что внешнюю политику Новгорода определяла его система правления. Как писал один из лучших знатоков истории Господина Великого Новгорода Н.И. Костомаров: «Вся масса жителей Великого Новгорода и Пскова, составляя целое собрание концов и улиц, пользовалась в обширном смысле правами самоуправляемого государства; она разделялась на сословия, которых границы не были определены строгими юридическими правилами, но возникли из обстоятельств и течения жизни, изменялись и зависели от своенравного хода свободы. В обширном смысле жители делились на духовных и мирских: между теми и другими проводилась строгая черта. Сами же миряне составляют существенный подел на старейших и молодчих; первые назывались также вящие люди, передние люди, большие люди; последние назывались также меньшие люди, черные люди. При более разнообразных условиях общественной жизни являлись более дробные поделы, и в Новгороде обозначаяись следующие названия сословий: гридьба, княжеские дворяне, посадники, бояре, дети боярские, купцы, житые люди, земцы и собственно черные люди: смерды и холопы. Название дворян и гридьбы давалось только свите князя; люди, носившие это название, не принадлежали к новгородскому гражданству, не жили в городе, но пребывали на Городище»[49].

Тут очень важно указать разницу в звании боярина на Руси XIII века в Московском государстве XIV—XVII веков и в Великом Новгороде. У нас в художественной литературе и даже в трудах историков в ходу штамп — «древний боярский род». Это очень удобный термин, и я сам, скрепя сердце, иногда им пользуюсь. Но, чтобы не вводить в заблуждение читателя, следует пояснить — если любой законный сын князя Рюриковича с момента рождения становился князем, то боярство в русских княжествах не передавалось по наследству. С таким же успехом можно сказать — «древний генеральский род». Но если папа был генералом, то карьера его сына вполне может кончиться чином капитана — то убьют, то за пьянство со службы выгонят. Так и сын боярина вполне мог закончить свою карьеру в чине стольника или окольничего. Боярин — это высший чин при дворе князя. Таким образом, под «боярским родом» следует понимать группу родственников, служивших при дворе князя, среди которых несколько человек получили боярство.

Тут я говорил о московской XIV—XVII веков трактовке звания боярин. В удельных княжествах XIII века боярами считались наиболее сильные и верные дружинники, командовавшие отдельными отрядами. Существовало даже право отъезда боярина к другому князю. Но, опять же, новый князь мог признать боярство приехавшего, мог в окольничие его записать, а то и «секиль башка» сделать.

В Господине Великом Новгороде боярином считался просто богатый человек из числа потомственных новгородцев. Причем, знатность и богатство в Новгороде, в отличие от остальной Руси, не определялись исключительно по родовому землевладению. Земля в Новгородском крае не была главным источником экономических сил, и не могла доставить сама по себе средств к возвышению. Богатство, а вместе с ним и знатность приобретались и торговлей, и промыслами, поэтому в кружок бояр, людей влиятельных, поступали разбогатевшие купцы. А богатые землевладельцы в свою очередь, как правило, занимались торговлей.

По условиям жизни в Новгороде бояре не могли не заниматься внутренней и внешней политикой, что обуславливалось, с одной стороны, их материальной заинтересованностью в осуществлении тех или иных мероприятий республики, а с другой — деньги давали возможность влиять на вече и на администрацию города.

Из бояр в Новгороде выбирали Совет, членов которого иноземцы называли «господами». Из числа бояр выбирали посадников и тысяцких. В Новгороде звание боярин часто передавалось по наследству. Отмечу: звание, а не должность, как в остальной Руси. Если у сына боярина не было состояния, он переходил в звание (сословие) детей боярских.

В 1225 г. новгородцы призвали к себе на княжение Ярослава Всеволодовича, отца Александра Невского. Ярослав был хорошим политиком, его отличало властолюбие и неразборчивость в средствах для достижения поставленных целей. В том же 1225 г. шведские и литовские феодалы напишут папе Гонорию III подобострастное письмо о том, что пленные корела, ижора и водь страстно мечтают перейти в католичество.

До этого, как уже говорилось, русские никогда не проводили принудительного обращения финских и карельских племен в христианство. Но тут крестоносцы «доплеки» новгородцев, и зимой 1227 г. князь Ярослав Всеволодович идет походом на емь (тавастов, как их называют шведы) и в течение года устраивает массовое крещение корелы в православную веру.

Однако вскоре Ярослав поругался с новгородцами, и в следующем 1228 г. ему был «показан путь». А взамен новгородцы призвали князя Михаила Черниговского.

Характер новгородского вече был переменчив, и в 1230 г. новгородцы вновь позвали на княжение Ярослава Всеволодовича. Князь провел в Новгороде всего две недели и уехал в свой удел в Переяславль Залесский, оставив вместо себя двух старших сыновей — одиннадцатилетнего Федора и десятилетнего Александра. За три года их пребывания в Новгороде шведы вели себя достаточно тихо. Однако в конце 1230 г. в городе начался голод. Как сказано в летописи, «избил мороз... изобилие в волости нашей, и оттого установилось великое горе. Начали покупать хлеб по восьми кун, а кадушку ржи по двадцати гривен, а во дворах — по пятнадцати, пшеницу — по сорока гривен, а пшено — по пятидесяти, а овес — по восемнадцати гривен. И разбрелись (жители) города нашего и волостей, и полны были чужие грады и страны братьями нашими и сестрами, а оставшиеся начали умирать. И кто не прослезится об этом, видя мертвецов, по улицам лежащих, и младенцев, поедаемых псами...»[50].

Голод продолжался до июля 1231 г., когда по Волхову прибыли первые ганзейские ладьи, и «отворил Господь милосердие свое на нас, грешных, сотворил вскоре милость: пришли немцы из заморья с житом и мукою, и сотворили много добра, а город уже был при скончании дней своих»[51].

Спору нет, ситуация здесь была форс-мажорная, тем не менее, этот случай показывает зависимость Новгорода от внешней торговли.

В 1233 г. Ярослав Всеволодович решил женить старшего сына. Невестой четырнадцатилетнего Федора стала Феодулия, дочь князя Михаила Черниговского.

5 июня 1233 г. на свадебном пиру в Новгороде князь Федор внезапно умер. Его погребли в Юрьевском монастыре под Новгородом. Грустная, но ординарная история из тех, которые мало интересуют даже историков, занимающихся XIII веком. Однако смерть Федора была лишь началом таинственных, романтических и даже скандальных событий.

Начну с того, что Феодулия после смерти жениха постриглась в Ризположенском монастыре (в Суздале) под именем Евфросинии. Девочку, а ей было всего 12—14 лет, постоянно искушал дьявол, но она молитвой отгоняла лукавого.

В 1246 г. в ставке Батыя был убит отец Евфросинии Михаил Черниговский. Его родственники пустили слух, что мотивом убийства стал отказ князя выполнять языческие обряды. Однако есть достаточно оснований полагать, что он погиб в результате происков клана Ярослава Всеволодовича — его давнего соперника[52]. Тем не менее, Михаил стал местночтимым черниговским святым, а в XVI веке — и общерусским святым. В 1250 г. Евфросинья-Феодулия скончалась. В XIV—XV веках она была местночтимой святой, а в 1576 г. ее окончательно канонизировали.

Жених святой Евфросиньи-Феодулии тоже стал святым, но много позже, аж в 1614 г. На Руси заканчивалось Смутное время. Поляки были выбиты из Москвы, но в Новгороде еще хозяйничали шведы. Шведские солдаты грабили Юрьев монастырь в 20 верстах от Новгорода. Кому-то пришла мысль вскрыть гробницы в древнем Георгиевском соборе. В большинстве могил лежали лишь рассыпавшиеся кости, но, подняв очередную надгробную плиту, шведы остолбенели — там лежал... живой человек. Через несколько секунд испуг солдат прошел — это был мертвец. Он был одет в роскошные княжеские одежды, которые здорово истлели от времени, но сам труп не подвергся тлению. Шведы забрали все драгоценности, а тело поставили у церковной стены «яко живо». Шведский командир расценил это как курьез и звал сослуживцев в церковь, как в кунсткамеру.

Слух об этом дошел до новгородского митрополита Исидора, и тот обратился к шведскому главнокомандующему Якобу Делагарди с просьбой отдать нетленное тело. Дела к тому времени у шведов пошли неважно, и ссориться из-за пустяков с митрополитом Делагарди не захотел. Тело перенесли в Софийский собор в новгородском кремле. Не мудрствуя лукаво, Исидор признал тело за нетленные мощи князя Федора Ярославича, который княжил в Новгороде с 1228 по 1233 г. Мощи были торжественно захоронены в Софийском соборе.

Канонизация всех русских правителей от князей Бориса и Глеба до императора Николая II имела политическую подоплеку. Само собой не обошлось без политики и на сей раз. Исидор устроил антишведскую демонстрацию. Ведь князь Федор был старшим братом князя Александра Ярославича Невского.

На верующих должно было произвести впечатление хорошее состояние трупа: в начале XVII века Федор выглядел как живой. Ведь православная церковь всегда видела в нетлении святых «особый дар Божий и видимое свидетельство их славы». Со временем князь Федор Ярославич из местного святого превратился в общерусского. Ежегодно 5 июня (18 июня по новому стилю) православная церковь отмечала день благоверного князя Федора Ярославича. В начале XIX века на деньги Д.С. Яковлевой (урожденной княжны Баратаевой) была сделана серебряная рака, в которую положили тело святого Федора.

Материалисты-большевики в борьбе с православной церковью решили показать населению, что на самом деле представляют собой «нетленные мощи». В 1919—1920 гг. они публично вскрыли десятки могил и показали, что подавляющее большинство нетленных мощей является подделкой монахов. В 1919 г. была вскрыта и рака святого князя Федора Ярославича. Там большевики обнаружили не «живого человека», а мумию. Тело сильно пострадало в 1614 г., когда оно слишком долго находилось на открытом воздухе. Тем не менее, и мумия очень озадачила «активистов-безбожников» — ведь в остальных могилах лежали только истлевшие кости. Было решено тщательно исследовать останки князя Федора и дать научное объяснение этому феномену.

Исследование мумии было закончено лишь в 1930-х гг. известным антропологом В.В. Гинзбургом. Исследование дало сенсационные результаты. Тело принадлежало мужчине в возрасте около 40 лет. Гинзбург, в отличие от митрополита Исидора, знал, что князь Федор умер в возрасте 14 лет.

Изучение летописей дало сенсационный результат — неизвестные останки могли принадлежать только великому князю Дмитрию Юрьевичу Шемяке, скончавшемуся в лето 6961 г., то есть в 1453 г. Дело в том, что Шемяка в 1447 г. был собором русской церкви предан анафеме. Собор отлучил его «от бога, от церкви божией» и предал проклятию. Другой вопрос, что этот «собор» состоял из кучки преданных Василию II иерархов, значительная же часть клира отказалась принять это решение.

Что ж ужасного совершил князь, преданный анафеме, почему его тело стало нетленным и как он оказался «святым Федором»? Да просто был конкурентом своему двоюродному брату Василию II в борьбе за великокняжеский престол[53]. Василий II велел ослепить Василия Косого — родного брата Шемяки, а Шемяка в ответ ослепил Василия II, получившего после этого прозвище Темный.

В 1453 г. московские бояре направили в Новгород для переговоров дьяка Степана Бородатого. Дьяку удалось склонить к измене боярина Шемяки Ивана Котова, а тот подговорил личного повара князя начинить курицу ядом и подать ее Шемяке. Поев отравленную курицу, князь проболел 12 дней и 17 июля 1453 г. умер и был похоронен в Георгиевском соборе Юрьева монастыря.

Далее все ясно: шведы в 1614 г. сняли и перепутали все надгробные плиты, а митрополита Исидора устраивали лишь мощи князя Федора Ярославича. Всего в Георгиевском соборе были захоронены четыре князя: Шемяка, Федор и двое малолетних князей — Изяслав и Растислав, родившиеся в 1190 и 1193 гг. и умершие в возрасте 8 и 5 лет соответственно. По логике Исидора святым мог оказаться лишь князь Федор Ярославович.

Но почему же останки трех князей, трех монахов и княгини Феодосии, захороненные в соборе, истлели, а труп Шемяки в 1614 г. выглядел как живой? С 1 по 28 октября 1987 г. химическое отделение Бюро судебно-медицинской экспертизы ГУЗМ Министерства здравоохранения РСФСР провело исследование останков Шемяки по поводу обнаружения мышьяка, ртути, сурьмы и свинца, а также установления возможности наступления смерти в результате отравления. «При исследовании печени, почки, мышцы груди, содержимого брюшной полости (пыли) и кости обнаружены следы мышьяка».

Данные исследования предполагают возможность наступления смерти в результате развития желудочно-кишечной формы отравления соединениями мышьяка. «Для данной формы отравления характерно резкое обезвоживание организма, обусловленное обильной потерей воды, и как следствие — выведение большей части яда. Резкое обезвоживание организма в период, предшествующий смерти, значительно способствует мумификации трупа. Смерть при желудочно-кишечной форме отравления наступает в срок до двух недель».

Прошу прощения у читателя за цитирование скучного акта экспертизы. А попросту говоря, данные экспертизы сошлись с данными новгородской летописи. Итак, виновность Василия II и его бояр в совершении преступления официально доказана. Заодно же выяснено происхождение мощей «князя Федора».

А куда же делись останки настоящего Федора Ярославича? В 1945—1946 гг. археолог А.Л. Монгайт обнаружил в северо-западной части паперти так называемое «погребение № 7». Там найден костяк подростка возраста около 14 лет, останки находились в деревянном гробу. Погребение имело вид позднейшего перезахоронения. Это и были останки брата Александра Невского.

У читателя может возникнуть вопрос, как руководство Русской православной церкви относится к ситуации со святым Федором и проклятым Шемякой. Да просто помалкивает — «ничего не слышу, ничего не вижу, ничего никому не скажу».

Но вернемся в Господин Великий Новгород. После смерти брата Александр стал единственным князем в городе. Вскоре над вольным Новгородом нависла страшная угроза и с запада, и с востока.

9 декабря 1237 г. папа Григорий IX отправил главе шведской церкви архиепископу Упсалы буллу с призывом совершить крестовый поход на «язычников» — емь (тавастов): «Поскольку, как это следует из содержания присланных нам ваших писем, народ, который называется тавасты, в свое время великим трудом и рвением вашим и ваших предшественников обращенный в католическую веру, сейчас под воздействием рядом живущих врагов креста, вернувшись к неверию прошлого заблуждения, вместе с некоторыми варварами (русскими? — А.Ш.) при содействии дьявола полностью разрушает новый посев Церкви Божьей в Тавастии... мы предписываем вам, брат наш, настоящим апостолическим посланием, чтобы вы спасительными предписаниями побудили католических мужей, сколько их живет в упомянутом Королевстве (Швеция) и на соседних островах, чтобы они, взяв на себя знак креста, против этих отступников и варваров мужественно и мощно выступили»[54].

А через четыре месяца к Новгороду двинулись орды Батыя. Татары осадили пограничный с Новгородскими землями город Торжок (примерно в 270 км от Новгорода).

Как гласит Тверская летопись, татары окружили весь город тыном, «также как и другие города брали, и осаждали окаянные город две недели. Изнемогли люди в городе, а из Новгорода им не было помощи, потому что все были в недоумении и в страхе. И так поганые взяли город, убив всех — и мужчин и женщин, всех священников и монахов. Все разграблено и поругано, и в горькой и несчастной смерти предали свои души в руки господа месяца марта в пятый день, на память святого Конона, в среду четвертой недели поста. И были здесь убиты: Иванко, посадник новоторжский, Аким Влункович, Глеб Борисович, Михаил Моисеевич. А за прочими людьми гнались безбожные татары Селигерским путем до Игнатьева креста и секли всех людей, как траву, и не дошли до Новгорода всего сто верст. Новгород же сохранил бог, и святая и великая соборная и апостольская церковь Софии, и святой преподобный Кирилл, и молитвы святых правоверных архиепископов, и благоверных князей, и преподобных монахов иерейского чина»[55].

Забавно, что сейчас вновь объявились сторонники «небесной версии». Так, Ю.В. Кривошеев пишет: «...вмешательство божественных сил (самого Творца, святой Софии, Кирилла и других святых православной церкви) свидетельствует о каких-то неведомых и самим этим силам причинах божественного происхождения непоявления монголов под стенами волховской столицы»[56].

Сей пассаж я оставлю без комментариев, лишь замечу, что труд Кривошеева редактировал профессор и рецензировали еще два профессора, да и вообще он напечатан по постановлению Редакционного совета Санкт-Петербургского университета.

А более прагматически настроенные историки вот уже 200 лет спорят, кто помимо сил небесных спас Новгород. Так, С.М. Соловьев пишет, что татары, «не дошедши ста верст до Новгорода, остановились, боясь, по некоторым известиям, приближения весеннего времени, разлива рек, таяния болот, и пошли к юго-востоку на степь»[57]. И эта осторожная фраза вскоре превратилась в каноническую версию и вошла в наши школьные учебники. Кто-то говорит, что в боях с русскими татары были обескровлены и побоялись идти на Новгород.

Историк В.В. Каргалов утверждает, что татары вообще не собирались брать Новгорода, а до Игнатьева креста дошел лишь небольшой татарский отряд, преследовавший беглецов из Торжка.

Булгарские же летописи дают весьма четкое и недвусмысленное объяснение. Дело в том, что еще в конце 1237 г. в Новгород была прислана грамота с печатью Великого хана с обещанием не разорять город, если новгородцы не будут помогать великому князю владимирскому. Князь Александр Ярославич, городские и церковные власти (три независимые силы Новгорода) дали согласие и действительно держали строгий нейтралитет, пока татары громили северо-восточные русские земли.

Косвенно булгарская версия подтверждается тем, что все наши древние источники молчат о деятельность Александра Невского в Новгороде с января по май 1238 г. Так или иначе, но Ярослав Всеволодович вступил в сговор с татарами и получил от них ярлык на Великое княжество Владимирское[58].

В 1239 г. в Новгороде Александр Ярославич женился на Александре (по другой версии Параскеве) Брячиславне. Происхождение ее неизвестно. Но по летописным данным — ее отец Брячислав Василькович, сын полоцкого князя Василька Брячиславича, о жизни и деятельности которого историкам ничего не известно.

В начале лета 1240 г. шведская эскадра с десантом вошла в Финский залив. Командовал ею ярл Биргер (об имени шведского воеводы мы еще поговорим). Достоверные данные о численности шведского войска отсутствуют, хотя в трудах наших историков и всплывают неведомо откуда появившиеся числа. Так, И.А. Заичкин и И.Н. Почкаев[59] пишут о пятитысячном войске и 100 кораблях ярла Биргера.

Согласно «Повести о житии и о храбрости благоверного и великого князя Александра» Биргер, прибыв с войском в устье Невы, отправил в Новгород своих послов заявить князю: «Аще можещи противитися мне, то се есмь уже зде, пленяя землю твою». Это, по-видимому, интерполяция составителя «Повести о житии...», поскольку внезапность нападения зачастую была решающим фактором в сражениях на севере.

На самом деле шведов заметила новгородская «морская охрана». Эту функцию выполняло ижорское племя во главе со своим старейшиной Пелугием. По версии «Повести о житии...» Пелугий де был уже православным и имел христианское имя Филипп, а все остальное племя оставалось в язычестве. Морская стража ижорцев обнаружила шведов еще в Финском заливе и быстро сообщила о них в Новгород. Наверняка существовала система оперативной связи: устье Невы — Новгород, иначе само существование морской стражи становится бессмысленным. Возможно, это была оптическая система связи — огни на курганах; возможно — конная эстафета; но, в любом случае, система оповещения срабатывала быстро.

В дальнейшем морская стража вела скрытое наблюдение за шведскими кораблями, вошедшими в Неву. В «Повести о житии...» это описано следующим образом: «Стоял он (Пелугий) на берегу моря, наблюдая за обоими путями[60], и провел всю ночь без сна. Когда же начало всходить солнце, он услышал шум сильный на море и увидел один насад, плывущий по морю, и стоящих посреди насада святых мучеников Бориса и Глеба в красных одеждах, держащих руки на плечах друг друга. Гребцы же сидели, словно мглою одетые. Произнес Борис: «Брат Глеб, вели грести, да поможем сроднику своему князю Александру». Увидев такое видение и услышав эти слова мучеников, Пелугий стоял, трепетен, пока насад не скрылся с глаз его».

Князь Александр, которому было около 20 лет[61], быстро собрал дружину и двинулся на ладьях по Волхову к Ладоге, где к нему присоединилась ладожская дружина.

Ярл Биргер находился в полном неведении о движении новгородской рати и решил дать отдых войску на южном берегу Невы у впадения в нее реки Ижоры.

15 июля 1240 г. «в 6-м часу дня»[62] русское войско внезапно напало на шведов. Согласно «Повести о житии...» Александр Ярославович лично ранил копьем в лицо ярла Биргера. Внезапность нападения и потеря командующего решили дело. Шведы стали отступать к кораблям. В «Повести о житии...» описаны подвиги шестерых русских воинов.

Первый, Гаврила Олексич, въехал на коне по сходням на шведское судно (шнеку) и стал рубить там врага. Шведы сбросили его с коня в воду, но он вышел из воды невредим и снова напал на врага. Второй, по имени Сбыслав Якунович, новгородец, много раз нападал на войско шведов и бился одним топором, не имея страха, и пали многие от его руки, и дивились силе и храбрости его. Третий, Яков, полочанин, был ловчим у князя. Он напал на полк с мечом, и похвалил его князь. Четвертый, Меша, новгородец, пеший со своей дружиной напал на корабли и утопил три корабля. Пятый, Сава, из младшей дружины, ворвался в большой королевский златоверхий шатер и подсек шатерный столб. Шестой, Ратмир, из слуг Александра, бился пешим одновременно с несколькими шведами, пал от множественных ран и скончался.

Эти сведения можно считать достаточно достоверными, поскольку они были записаны автором со слов участников Невской битвы.

С наступлением темноты большая часть шведских судов ушла вниз по течению Невы, а часть была захвачена русскими. По приказу Александра два трофейных шнека были загружены телами убитых, и их пустили по течению в море, и «потопиша в море», а остальных убитых шведов, «ископавши яму, вметавша их в ню без числа».

Потери русских оказались ничтожно малыми, всего 20 человек. Этот факт, а также отсутствие упоминаний о Невской битве в шведских хрониках, дали повод ряду русофобствующих историков свести битву до уровня малой стычки. По моему мнению, гибель 20 отборных ратников при внезапном нападении — не такая уж и малая потеря. Кроме того, в сражении на стороне русских должна была участвовать и ижора. После битвы православных русских и язычников ижоров хоронили в разных местах и по разным обрядам. (Ижорцы кремировали тела своих соплеменников). Поэтому русские участники битвы вряд ли знали, сколько было убитых среди ижоры.

Другой вопрос, что число шведов, пришедших с Биргером, могло быть меньше, чем предполагали наши патриоты-историки. Их вполне могло быть около тысячи человек. Но, в любом случае, Невская битва стала шведам хорошим уроком.

В XX веке ряд историков высказали сомнение в том, что предводителем шведов был именно ярл Биргер. Ни русские летописи, ни «Житие Александра Невского» не называют имени шведского предводителя. Полтораста лет назад один из основателей финской исторической науки Габриэль Рейн высказал мнение, что, поскольку в Новгородской летописи упоминаются находившиеся в составе шведского войска «бискупы» (епископы), здесь подразумевался руководивший тогда шведской колонией в Финляндии энергичный и решительный епископ Томас. С тех пор и до первых десятилетий XX века это мнение прочно вошло в финскую науку, где Невский поход 1240 г. стали называть «походом епископа Томаса»[63].

Это, кстати, косвенно подтверждается и русской летописью: «И был убит воевода их именем Спиридон[64], а другие говорят, что и епископ был убит тут же».

Откуда же взялся на Неве ярл Биргер? Его ввел в начале XIX века первый мэтр отечественной истории Н.М. Карамзин. Как писал И.П. Шаскольский, «Карамзин обнаружил это имя в тексте нелетописного источника начала XV в. — «Рукописания Магнуша, короля Свейского». Это апокрифическое завещание шведского короля Магнуса, будто бы написанное им перед смертью в 70-е годы XIV в. В нем Магнус перечисляет завершившиеся поражениями шведские походы на Русь XIII—XIV вв. (походы на Неву в 1240 г., 1300 г. и его собственный поход 1348 г.), считает попытки нападения на русские земли обреченными на неудачу и завещает «своим детем и своей братье и все земле Свейской» никогда больше не нападать на Русь. «Рукописание Магнуша» — не историческое сочинение, а созданные анонимным новгородским книжником начала XV в. (плохо разбиравшиеся в событиях середины XIII века. —А.Ш.) памятник литературы»[65].

На самом деле в 1240 г. Биргер был еще простым рыцарем, а титул ярла он получил лишь в 1248 г. Ярлом же в 1240 г. был его родственник Ульф Фаси. По мнению Шаскольского, весьма вероятно, что именно Ульф Фаси и возглавлял шведов в Невской битве.

Возможно, что Биргер и принимал участие в Невской битве 1240 г., но только в качестве простого рыцаря. А вот в качестве ярла он отправится в крестовый поход на Новгородскую землю в 1249 г.

В 1249 г. шведский король Эрик созвал «и рыцарей, и тех, кто близки к рыцарскому званию, а также крестьян и вооруженных слуг»[66] (то есть объявил тотальную мобилизацию для похода на тавастов (емь). Командовать войском король поручил Биргеру. Несколько десятков шведских кораблей пересекли Ботнический залив и высадили в Финляндии большое войско. Естественно, тавасты не стали в открытом бою противостоять численно превосходящему и лучше вооруженному шведскому войску. Шведы учинили кровавую бойню. «Всякому, кто подчинился им, становился христианином и принимал крещение, они оставляли жизнь и добро и позволяли жить мирно, а тех язычников, которые этого не хотели, предавали смерти. Христиане построили там крепость и посадили своих людей. Эта крепость называется Тавастаборг — беда от нее язычникам!... Ту сторону, которая была вся крещена, русский князь, как я думаю, потерял»[67]. Где находилась крепость Тавастаборг (другое название — Тавастгус), и поныне спорят финские историки. Некоторые считают, что это по сей день существующий средневековый каменный замок в городе Хяменлинна[68]. Однако Хяменлинна не очень похож на «детинец», описанный в летописи: судя по летописи, «детинец» стоял на высокой и крутой горе[69], в то время как замок в Хяменлинне стоит на небольшой возвышенности, всего на несколько метров возвышающейся над уровнем окружающей местности. К летописному описанию более подходит городище Хакойстенлинна, расположенное в той же части земли еми, в местности Янаккала. Городище это находится на крутом и высоком скалистом неприступном холме. Отметим, что «Хроника Эрика» признает, что, во-первых, тавасты до шведского вторжения были русскими, точнее, новгородскими подданными, а, во-вторых, русские не пытались силой навязывать тавастам (еми) христианство, и они в подавляющем большинстве оставались язычниками.

Вслед за тавастами шведам удалось покорить племена сумь, жившие на юго-западе Финляндии.

В 1256 г. шведы, датчане и финские племена предприняли поход в Северную Эстляндию и начали восстанавливать крепость Нарву на правом берегу реки. Эта крепость была основана в 1223 г. датским королем Вальдемаром II, но позже разрушена новгородцами.

Новгородцы в 1256 г. не имели князя, поэтому им пришлось послать гонцов во Владимир за Александром Невским. Зимой 1256/57 г. Александр с дружиной прибыл в Новгород. Собрав новгородские войска, Александр отправился в поход. Как говорит летописец, в войске никто не знал, куда идет князь. Александр выбил шведов и К° из Копорья, но далее двинулся не на чудь, как думало все войско и неприятель, а на емь, то есть не в Эстляндию, а в Центральную Финляндию. Как гласит летопись: «...и бысть зол путь, акы же не видали ни дни, ни ночи». Да, дни зимой в Центральной Финляндии крайне коротки. Несмотря на это, русские побили шведов и подвластных им тавастов и с большой добычей и полоном вернулись домой. Крепость Тавастаборг взята не была, но этот поход Александра надолго отбил у шведов охоту совершать набеги на новгородские земли.

Глава 2

ВЕЛИКИЙ ПОХОД НА ВОСТОК

О победе Александра Невского над немецкими рыцарями на льду Чудского озера знает каждый школьник. Зато внятно объяснить, как немцы оказались под Псковом и Новгородом, сможет далеко не каждый школьный учитель истории. Ведь во времена киевских князей Олега и Игоря расстояние от Новгорода до границ Восточно-франкского королевства[70] было около 1500 км, а громадные территории между русскими и немцами занимали западнославянские и литовские племена.

В конце XIX века революционеры пустили в оборот миф — «Россия — тюрьма народов», который через 100 лет пытаются реанимировать националисты всех мастей. Разоблачение этого мифа не входит в нашу задачу, но следует сказать, что при такой постановке вопроса почти все современные западноевропейские государства представляют собой «кладбище народов». В Англии, Франции, Германии, Испании и других европейских странах были истреблены или насильственно ассимилированы десятки народов. И лишь немногие сохранившиеся народы, как, например, баски во Франции и Испании, ведут борьбу за свою свободу и независимость.

К началу IX века граница между славянскими и германскими племенами шла по Эльбе от Гамбурга до Магдебурга, а точнее, Регенсбург был пограничным городом.

Агрессия немцев на восток началась при саксонском короле Генрихе I Птицелове (годы правления 919—936). Птицелов после длительной борьбы покорил сербо-лужицкую группу полабских славян, заставив ее платить дань немцам. Одновременно он захватил часть земель славянского племени лютичей. Данниками немцев стали вскоре и ободриты. Наступление на восток продолжил и сын Птицелова Оттон I (годы правления 936-973).

В конце X века началось всеобщее восстание подчиненных немцами славянских племен против угнетателей. Начали восстание лютичи. В июне 983 г. они внезапно захватили Гавельберг и Бранибор, и их полчища вторглись на немецкую территорию за Эльбу. С большим трудом саксонцам удалось отразить это нападение, но завоевания Генриха и Оттона за средней Эльбой были утеряны. В 1002 г. восстали ободриты, они захватили, разграбили и разрушили Гамбург.

Восстания славян везде сопровождались уничтожением немецких гарнизонов и немецких колонистов на славянских территориях. Лишь в сербо-лужицких землях, где немцы успели укрепиться более прочно, сохранилось немецкое влияние и христианство. Остальные же племена полабских славян на полтора столетия отвоевали свою независимость.

С начала XI века славяне большими массами стали вторгаться в Саксонию, и немцы с большим трудом отстаивали свою территорию. В 1055 г. лютичи напали на Саксонию и нанесли немцам страшное поражение. В следующем году император Генрих III (годы правления 1039—1056) послал в землю лютичей большое войско, но лютичи загнали это войско в непроходимое болото и истребили почти целиком. Говорили, что Гернрих III умер от огорчения, узнав об этом поражении.

В последней трети XI века ободриты выбрали великим князем Крутого. Он расширил границы своего государства за счет саксов, два раза брал Гамбург и в течение 30 лет наводил ужас на немцев.

В 1147 г. герцог саксонский Генрих Лев (годы правления 1142—1180) вместе с рядом других северонемецких князей отказался участвовать во втором крестовом походе вместе с императором Конрадом III и взамен этого получил от папы римского разрешение отправиться в поход против соседних славян якобы в целях их обращения в христианство. В этом походе немцы потерпели полное поражение.

Лишь в 1160 г. Генриху Льву удалось захватить земли ободритов. Славянский князь Никлот; ворвавшийся в гущу врагов во время одной из вылазок, погиб. Продолжавшееся упорное сопротивление славян было жестоко подавлено. В 1170 г.

Генрих Лев на большей части завоеванной им ободритской земли образовал зависимое от него Мекленбургское герцогство. Остальные ободритские земли были поделены между немецкими графами. На захваченных землях немцы проводили насильственную христианизацию и истребление славянского населения. В некоторых местностях славяне были истреблены поголовно, за ними буквально охотились, убивали и вешали на деревьях. Оставшихся в живых коренных жителей немцы выселяли с принадлежавших им земель, загоняли в болотистые места по берегам рек и озер, где можно было прокормиться только рыболовством.

Приблизительно в то же время немцы захватили и земли лютичей. Граф Альбрехт Медведь получил еще в 1134 г. от императора в лен Северную марку на левом берегу Эльбы напротив земель лютичей. Интригами и силой графу Альбрехту постепенно удалось присоединить к своим владениям земли лютичей.

Генрих Лев и Альбрехт Медведь враждовали между собой и вели постоянные войны за захваченные территории. Сын Альбрехта получил большую долю из отнятых у Генриха Льва земель. Сын и внук Альбрехта присоединили еще ряд владений, в том числе землю славянского племени шпревян, где в XIII веке возник город Берлин. Из этих земель образовалось маркграфство Бранденбургское.

Вместе с немецкими князьями в славянские области приходили и рыцари, получавшие от князей земли, как пустовавшие, так и заселенные славянскими племенами. Епископы и монастыри также получали пожертвования от немецких князей в виде владений на завоеванных славянских землях. Истребление местного населения носило систематический характер. Немецкие феодалы, как церковные, так и светские, привлекали на свои земли крестьян из Гессена и Вестфалии.

Католическая церковь и германские феодалы стремились уничтожить культуру покоренных западнославянских племен, преследовали их язык и обычаи, не давали создаваться у них ни культурным центрам, ни письменности, ни школе. Но и при этой варварской политике языки порабощенных немцами западнославянских племен обнаружили колоссальную сопротивляемость насильственной ассимиляции. В XVII веке опустошительная Тридцатилетняя война (1618—1648), которая почти полностью уничтожила славянское население земель, захваченных немцами на востоке, нанесла страшный удар и его языкам. Но остатки живых славянских языков сохранились местами в деревнях Бранденбурга и Лаузица еще в начале XX века.

В 1158 г. саксонский герцог Генрих Лев разослал «послов по городам и королевствам Севера — Дании, Швеции, Норвегии, Руси (Rucia), предлагая им мир, дабы они имели свободный доступ в его город Любек»[71]. Оригинал учредительной грамоты Генриха не сохранился, но ее нормы воспроизведены в «привилегии Любеку», изданной императором Фридрихом I Барбароссой в 1188 г., которая разъясняет, что имел в виду автор «Славянской хроники» Хельмольд из Бозау, созданной в 60—70-х гг. XII века, говоря о «свободном доступе» иностранцев в Любек: «Русские (Rutheni), готландцы, норвежцы и другие восточные народы пусть приходят в упомянутый город без налога и пошлины и свободно покидают его». В 1220-х годах это установление было подтверждено «Любекским таможенным уставом»: «В Любеке не платит пошлины никто из граждан Шверина (торговый город на немецком побережье Балтийского моря), а также никто из русских (Rutenus), норвежцев, шведов ...ни голандец, ни ливонец, равно как и никто из восточных народов»[72]. С тех пор Любек стал главным торговым партнером Новгорода в Германии.

В 1158 г. к устью Западной Двины, где обитали племена ливов, платившие дань полоцким князьям, был прибит бурей корабль бременских купцов. Ливы, согласно бытовавшему в те времена «береговому праву», попытались захватить корабль, но были отбиты немцами. После этого началась торговля. Обмен оказался столь выгодным для бременцев, что они стали постоянно ездить с товарами к устью Двины. Торговля была выгодна и ливским вождям, и они разрешили купцам построить в устье Двины укрепленную торговую факторию Укскуль, а затем и вторую факторию Далеп.

О постройке факторий и о выгодной торговле с ливами вскоре узнал и бременский архиепископ. Упустить такую выгоду архиепископ никак не мог, но на всякий случай обратился за санкцией на вторжение в земли ливов к римскому папе.

Надо ли говорить, что папа Александр III согласился с мнением архиепископа и велел направить в Ливонию миссионеров.

Вскоре миссионеры с отрядом воинов прибыли в Укскуль. Возглавлял их монах-августинец Мейнгард. Монах был хитер, и прежде чем начать проповеди среди ливов, отправился за разрешением к полоцкому князю Володше (Владимиру). Монах прибыл в Полоцк вместе с бременскими купцами и был тих и кроток.

Князь Володша, не мудрствуя лукаво, дал разрешение на «проповедь слова Божьего». Оправдывая ошибку князя, следует сказать, что только столетие прошло с момента разделения православной и католической церкви (в 1054 г.), в Полоцке могли и не знать нюансы взаимоотношений константинопольского патриарха и римского папы. Да и полоцкие князья отличались от киевских веротерпимостью. Историки не располагают данными о каких-либо преследованиях язычества в Полоцком княжестве и на его вассальных территориях.

Мейнгард начал вести проповеди среди ливов. А чтобы проповедовать, нужны церкви. Немцы построили их на самых крутых холмах. А чтобы защитить церкви, вокруг них возвели каменные стены с многочисленными башнями. Так появились каменные крепости Укскуль, Гольм и другие. Все шло хорошо, да ливы не изъявляли особого желания креститься. Мало того, уже крещеные туземцы стали перекрещиваться обратно — погружаться в воды Двины, дабы смыть с себя крещение и отослать его обратно в Германию. А поскольку ливы платили дань полоцкому князю, то платить еще десятину в пользу папы римского им явно не хотелось.

Мейнгард попытался применить силу, но у ливов был многократный перевес. Тогда Мейнгард по традиции обратился к папе с просьбой организовать хотя бы небольшой крестовый поход и заставить ливов платить. Но в 1196 г. Мейнгард умер, так и не дождавшись крестоносцев. На его место из Бремена оперативно прислали нового епископа Бартольда.

По прибытии Бартольд велел собрать ливских старейшин и объявил им, что надо креститься и платить, а то, мол, братва крестоносная из-за моря приедет. Когда Бартольд удалился, вожди начали думать, что делать. Разгорелся жаркий спор. Одни предлагали Бартольда сжечь вместе с его храмом, другие без лишних церемоний хотели утопить епископа в Двине. Пока шли дебаты, какая-то добрая душа побежала к епископу, а тот, естественно, кинулся на корабль и убыл в Германию.

Бартольд написал папе слезное послание о своем печальном положении. Папа объявил отпущение грехов всем, кто отправится в крестовый поход против ливов, и вокруг Бартольда собрался значительный отряд крестоносцев, с которыми он и отправился назад в Ливонию. Туземцы вооружились и послали спросить епископа, зачем он привел с собой войско? Бартольд ответил, что войско пришло для наказания отступников, на что ливы сказали ему: «Отпусти войско домой и ступай с миром на свое епископство: кто крестился, тех ты можешь принудить оставаться христианами, других убеждай словами, а не палками». В ответ конные крестоносцы построились «свиньей» и двинулись на толпу ливов. Впереди скакал с копьем сам епископ. В сражении Бартольд был убит, но крестоносцам удалось одержать победу.

Немцы предали огню и мечу окрестные земли. Ливы были вынуждены креститься, и их обложили большой данью. Но, как только основные силы крестоносцев убыли в Германию, ливы начали отмываться от крещения в Двине. Расставленные у дорог массивные деревянные распятья клали на плоты и отправляли вниз по течению в Балтийское море. Всем католическим священникам и рыцарям было приказано отдать награбленное и без багажа садиться на корабли. Купцов и их имущество ливы не тронули.

Но через несколько месяцев в устье Двины появилось 23 корабля с рыцарями-крестоносцами. Вместе с ними прибыл и новый епископ Альберт фон Буксгевден. Последний оказался довольно гибким и умным политиком. Он заменил ливам зерновую десятину небольшим натуральным оброком. Вместе с тем епископ понял, что удержать край в повиновении с помощью набегов крестоносцев невозможно. Нужно было стать твердой ногою на новом месте, строить города и замки.

В 1200 г. епископ Альберт основал при устье Двины город Ригу. Но мало было основать город, его надо было заселить, и Альберт сам ездил в Германию набирать колонистов. Но одного города, населенного немцами, было недостаточно. Население это не могло придаваться мирным занятиям, так как должно было вести непрерывную борьбу с ливами, следовательно, нужно было военное сословие, которое бы приняло на себя обязанность постоянно бороться с коренным населением. Для этого Альберт стал вызывать рыцарей из Германии и давать им замки в ленное владение. Но рыцари ехали крайне неохотно. Тогда Альберт решил основать орден «воинствующей братии» по образцу военных орденов в Палестине. Папа Иннокентий III одобрил эту идею, и в 1202 г. был основан орден рыцарей Меча, получивший устав Храмового ордена. Рыцари ордена носили белый плащ с красным мечом и крестом, вместо которого затем стали нашивать звезду. Первым магистром ордена был Винно фон Рорбах.

Первое время отношения между орденом и рижским епископом были хорошие, но через несколько лет они испортились, и фон Рорбах перенес свою резиденцию из Риги в крепость Венден.

Полоцкие князья вовремя не осознали угрозы, которую им и другим русским княжествам несут немцы. Лишь в 1203 г. полоцкий князь Володша с дружиной внезапно осадил Укскуль. Немцы выплатили ему большой выкуп, и Володша пошел осаждать крепость Гольм. Однако там немцы отразили штурм с помощью метательных машин, бросавших на осаждающих тяжелые камни и бревна. Володша был вынужден увести свою дружину в Полоцк.

Подчинив ливов, живших вблизи балтийского побережья, крестоносцы двинулись на восток и разрушили русские города Кукейнос и Герсик, где княжили вассалы полоцкого князя Вячеслав Борисович и Всеволод Борисович, правнуки Всеслава Чародея.

В то время, когда немцы утверждались в Ливонии, отнимая низовые двинские земли у Полоцкого княжества, новгородцы и псковичи продолжали бороться с чудью, жившей на юге от Финского залива. В 1176 г. вся Чудская земля, по выражению летописца, «приходила под Псков, но была отбита с большим уроном».

В 1190 г. чудские племена по озеру пришли на судах к Пскову. Псковичи славно встретили гостей: в летописи сказано, что ни один «чунец» не ушел живым. Однако другому отряду чухонцев удалось захватить город Юрьев.

В следующем 1191 г. псковичи и новгородцы объединились и не только отбили Юрьев, но и огнем и мечем прошлись по Чудской земле, «полону приведе без числа».

В 1192 г. псковичи опять ходили на чудь и взяли у них городище Медвежью Голову (Оденпе, с 1917 г. — город Отепя). После этого чухонцы образумились и стали исправно платить дань, и до 1212 г. конфликтов с русскими у них не было.

В 1212 г. чудь что-то натворила, и новгородский князь Мстислав Удалой с братом Владимиром совершили несколько походов на чудь, взяли город Медвежью Голову и дошли до побережья Балтийского моря.

На следующий 1213 г. немцы захватили город Медвежью Голову, то есть вторглись в земли, которые новгородцы считали своими. В 1214 г. два войска новгородцев двинулись отбивать свою отчину. Князь Мстислав Удалой пошел в Эстляндию, а Всеволод Борисович, тот самый, у которого немцы отняли Герсик, пошел на Ливонию. Крестоносцы со всей Ливонии заперлись в Риге. Всеволод по неясным причинам брать Ригу не стал, а вернулся в Новгород.

Надо сказать, что епископ Альберт и крестоносцы действовали не только кнутом, но и пряником. В 1210 г. Альберт заключил с полоцким князем Володшей мир и обязался платить ему дань за ливонские земли. Через несколько лет немцы перестали платить Полоцку дань, а тамошний князь удовольствовался помощью немцев против Литвы и свободой плавания по Западной Двине. Крестоносцам удалось сделать своим «агентом влияния» полоцкого князя Владимира Мстиславовича. Князь даже выдал свою дочь за брата епископа Альберта. Это не понравилось псковичам, и в 1213 г. они выгнали Владимира из города. Владимиру пришлось бежать к зятю в Ригу, где ему дали в управление несколько ливонских деревень.

Жизнь у немцев князю пришлась не по душе, и он убежал обратно в Псков. Горожане его простили, и он с псковскими и новгородскими ратями в 1217 г. двинулся к Медвежьей Голове. Чухонцы позвали на помощь немцев. Рыцари во главе с магистром ордена Волквином внезапно напали на русский лагерь. Но новгородцы быстро оправились и контратаковали немцев. Рыцари были разбиты, Владимир Мстиславович взял в плен своего зятя Феодориха и привез его в Псков. В летописи почему-то не упоминаются потери немцев, сказано лишь, что у них убито три главных воеводы и взято 700 лошадей. Надо полагать, рыцари отдали 700 лошадей не по доброй воле.

В немецкой хронике[73] говорится, что немцы и русские заключили мир, по которому немцы не должны более появляться в районе Оденпе (Медвежьей Головы), а местная чудь должна по-прежнему платить дань Пскову и Новгороду.

Узнав о разгроме немцев под Оденпе, эсты под руководством Лембита подняли восстание против немцев и их союзников датчан. Впервые к берегам Эстляндии датское войско во главе с королем Какутом VI прибыло в 1196 г. Воспользовавшись усобицами русских князей, датчане постепенно захватили острова Эзель и Даго, а также северное побережье Эстляндии. Город Колывань был переименован в Ревель. Кстати, Таллин по-эстонски означает «датский город». В 1218—1219 гг. новгородцы обещали помочь эстам войском, но не исполнили обещания, потому что в Новгороде были постоянные смуты, ссоры князей с посадником Твердиславом и т.д. С 1218-го по 1224 год в Новгороде пять раз сменялись князья. Эсты сами не смогли справиться с немцами и были разбиты.

Новгородцы под началом князя Владимира Мстиславовича и его сына Ярослава дважды, в 1219 и 1222 гг., осаждали немецкую крепость Венден (Кесь) и один раз, в 1223 г., — Ревель. Но все три осады были неудачны, врага спасали мощные укрепления и метательные (камнеметные) машины. Русским удалось взять много добычи и пленных, но выгнать противника из Прибалтики они не смогли. Немцы и римские папы сделали из Прибалтики восьмивековой очаг напряженности в северо-восточной Европе.

В 1224 г. немцы двинулись на самую сильную русскую крепость в Эстляндии Юрьев. Там сидел князь Вячеслав Борисович, тот самый, у которого немцы отняли город Кукейнос. 15 августа Юрьев был осажден. Немцы приготовили много осадных машин, из огромных деревьев выстроили башню в уровень с городскими стенами, и под ее защитой начали вести подкоп. Всю ночь и весь следующий день над этим трудилась половина войска, одни копали, другие относили землю. На следующее утро большая часть подкопанного рухнула, и башня была придвинута ближе к крепости. Несмотря на активную подготовку к штурму, осаждающие еще пытались завести переговоры с князем Вячеславом. Они послали к нему несколько духовных особ и рыцарей с предложением свободного выхода из крепости вместе с дружиной, лошадьми и имуществом, если князь согласится покинуть отступников-туземцев (эстов). Вячеслав Борисович не принял это предложение, так как ожидал подкрепления из Новгорода. Тогда осада началась с новой силой и продолжалась много дней без видимого успеха.

Согласно немецкой хронике, осаждающие собрали совет, на котором два рыцаря, Фридрих и Фредегельм, недавно приехавшие из Германии, подали идею: «Необходимо сделать приступ и, взявши город, жестоко наказать жителей в пример другим. До сих пор при взятии крепостей оставляли гражданам жизнь и свободу, и оттого остальным не задано никакого страха. Так теперь положим: кто из наших первый взойдет на стену, того превознесем почестями, дадим ему лучших лошадей и знатнейшего пленника, исключая этого вероломного князя, которого мы вознесем выше всех, повесивши на самом высоком дереве». Идея понравилась.

На следующее утро осаждающие устремились на приступ, но были отбиты. Осажденные сделали в стене большое отверстие и выкатывали оттуда раскаленные колеса, чтобы зажечь башню, от которой была большая опасность крепости. Осаждающим пришлось сосредоточить все свои силы, чтобы потушить пожар и спасти башню. Между тем брат епископа Иоганн фон Аппельдерн, неся огонь в руке, первым начал взбираться на вал, за ним следовал его слуга Петр Оге, и оба беспрепятственно достигли стены. Увидев это, остальные ратники бросились за ними, каждый спешил, чтобы оказаться первым. Кто же взошел первым на стену, осталось неизвестным. Одни поднимали друг друга на стену, другие прорывались сквозь отверстие, сделанное самими же осажденными для пуска раскаленных колес. За немцами ворвались леты и ливы, и началась резня. Никому не было пощады. Бои в городе продолжались до тех пор, пока русские не были истреблены почти полностью. Немцы окружили крепость и не давали никому спастись бегством. Из всех мужчин, находившихся в городе, оставили в живых только одного — слугу суздальского князя. Ему дали лошадь и отправили в Новгород рассказать своим о судьбе Юрьева, и новгородский летописец записал: «Того же лета убиша князя Вячка немцы в Гюргеве, а город взяша».

Следует подчеркнуть, что подлинными организаторами и идейными вдохновителями походов на Восток были римские понтифики (папы) и их окружение. Нигде в священных книгах не говорится о том, что де учения Христа надо насаждать с помощью огня и меча. Но не следует забывать, что каждое языческое племя, обращенное крестоносцами в католичество, принуждалось к уплате церковной десятины в пользу Рима. Неудивительно, что христиан, отказывавшихся платить десятину папе, католические иерархи приравнивали к язычникам.

Свое истинное лицо рыцари-крестоносцы показали при разгроме Константинополя в 1204 г. Рыцари и католические священники громили православные церкви, уничтожали сожжением иконы, крали священные сосуды и т.д. В православных византийских храмах под хохот рыцарей плясали проститутки.

Резко контрастировало с этим отношение православных к католикам. Так, например, в Новгороде в XII—XV веках находились сотни западных купцов, их обслуга и охрана. Многие из них жили на «немецком дворе» в Новгороде по многу лет. Но вот что удивительно, в вольном Новгороде за всю историю не было погрома католиков, и вообще процветала веротерпимость.

А вот характерное мнение католических иерархов в середине 40-х годов XII века. Краковский епископ Матфей пишет к Бернарду Клервскому (1091—1153), аббату монастыря в Клерво в Бургундии (позже Бернард будет объявлен святым): «Народ же русский, неисчислимый и многочисленностью подобный звездам, не блюдет правил православной (orthodoxa) (то есть католической) веры и установлений истинной религии. Не разумея, что вне католической церкви нет места для подлинного богослужения, он, как известно, позорно заблуждается не только в богослужении Тела Господня, но и в расторжении браков и перекрещивании (супругов), а также и других церковных таинствах. От самого начала своего крещения преисполненный всевозможными заблуждениями, а вернее сказать — еретическим нечестием, он исповедует Христа разве что по имени, делами же совершенно отвергает. Ведь не желая быть в согласии ни с Латинской, ни в Греческой церковью и отделившись от обеих, названный народ не причастен к принятию таинств ни по тому, ни по другому (обряду)». В итоге епископ Матфей призывает Бернарда лично явиться, чтобы своей «проповедью, что пронзает лучше меча обоюдоострого, истребить» ересь «на Руси, которая — словно другой мир»[74].

Вроде бы пока речь идет о проповедях, но не будем забывать, что именно Бернард был одним из главных вдохновителей второго крестового похода 1147 г.

Римские папы с конца XII века периодически рассылают буллы (послания, обязательные к исполнению всеми католиками) с призывами к торговой блокаде Руси. Так, например, папа Григорий IX в январе 1229 г. отправил буллу к властям Рима с требованием прекратить торговлю с русскими оружием, лошадьми, кораблями, продовольствием и т.д. А в послании Григория IX Ливонскому ордену (1232 г.) рыцари призывались на борьбу с русскими, которых папа прямо именовал «врагами веры».

Одним из первых, кто осознал опасность тевтонской экспансии, был князь Переславля-Залесского Ярослав Всеволодович, сын Всеволода Большое Гнездо и отец Александра Невского. В 1228 г. новгородцы позвали Ярослава княжить в Новгород. Вскоре он призвал полки из Переславля и начал готовиться к походу на Ригу. А кому-то в Пскове померещилось, что Ярослав вместо Риги хочет завладеть Псковом. Тут нельзя исключить и дезинформацию немцев. Со страху псковичи заключили отдельный мир с немцами, дали им 40 человек в заложники с условием, чтоб они помогли им в случае войны с новгородцами. Но новгородцы также заподозрили Ярослава, стали говорить: «Князь-то нас зовет на Ригу, а сам хочет идти на Псков». Ярослав послал сказать псковичам: «Ступайте со мною в поход: зла на вас не думал никакого, а тех мне выдайте, кто наговорил вам на меня». Псковичи велели отвечать ему: «Тебе, князь, кланяемся, и вам, братья новгородцы, но в поход нейдем и братьи своей не выдаем, а с рижанами мы помирились. Вы к Колываню (Ревелю) ходили, взяли серебро и возвратились, ничего не сделавши, города не взявши, также и у Кеси (Вендена), и у Медвежьей Головы (Оденпе), и за то нашу братью немцы побили на озере, а других в плен взяли. Немцев только вы раздразнили, да сами ушли прочь, а мы поплатились. А теперь на нас что ли идти вздумали? Так мы против вас с святой богородицей и с поклоном: лучше вы нас перебейте, а жен и детей наших в полон возьмите, чем поганые. На том вам и кланяемся». Новгородцы сказали тогда князю: «Мы без свой братьи, без псковичей, нейдем на Ригу, а тебе, князь, кланяемся». Сильно уговаривал Ярослав новгородцев, но все напрасно, тогда он отослал свои полки назад в Переславль.

В 1232 г. новгородский тысяцкий Борис поссорился с князем Ярославом Всеволодовичем и бежал к немцам в Оденпе. Туда же бежал и сын Владимира Псковского Ярослав. Перебежчики вернулись с немецким войском и захватили крепость Изборск. Псковичи отреагировали быстро — Изборск был отбит, а Ярослав Владимирович вместе с несколькими немецкими рыцарями взят в плен и отослан в Новгород к князю Ярославу Всеволодовичу. Ярослав Всеволодович приказал всех пленных заковать в железо и отправить в Переславль-Залесский. В отмщение за это немцы поймали какого-то новгородца Кирилла Синкиница и засадили в тюрьму. Тогда Великий Новгород, считая этот поступок нарушением мира, объявил войну.

Князь Ярослав Всеволодович с дружиной двинулся к городу Юрьеву, точнее, теперь к немецкому Дерпту. Русские не смогли взять город, зато сильно опустошили его окрестности. На выручку Дерпту подошло немецкое войско. В апреле 1234 г. на реке Омовже произошло сражение, немцы были разбиты и предложили князю мир «по всей его правде». Новгородец Кирилл был отпущен на волю, а Ярослав с торжеством вернулся в Новгород, якобы не потеряв ни одного человека убитым в битве с немцами. Даже если и немного перебрал летописец, то это все равно свидетельствует о полководческом таланте князя. Судя по всему, в этом договоре Ярослав и выговорил дань с Дерпта и других земель для себя и своих преемников, ту знаменитую дань, которая после послужила Ивану Грозному поводом для Ливонской войны.

Еще до битвы на реке Омовже рыцари Ордена меченосцев решили объединиться с военно-монашеским Тевтонским орденом. Этот орден был основан в 1128 г. в Палестине. Несколько богатых немецких рыцарей основали в Иерусалиме особое братство для помощи паломникам под названием «Братство святой Марии Тевтонской». Когда арабы выставили крестоносцев из Палестины, гроссмейстер Тевтонского ордена Герман фон Зальц перебрался в Венецию. В 20-х гг. XII века княжество Мазовия (Польша) вело длительную войну с языческими племенами пруссов. Мазовецкий князь Конрад принял христианство и, поверив рассказам попов о бескорыстии и прочих добродетелях военно-монашеских орденов, в 1226 г. решил подарить Тевтонскому ордену Кульмскую и Лебодскую волости. Наивный Конрад надеялся, что рыцари будут защищать его от набегов языческих племен. В 1228 г. большая часть рыцарей Тевтонского ордена вместе с гроссмейстером Германом фон Зальцем прибыла в Мазовию. Рыцари быстро завоевали земли пруссов. Большая часть населения была истреблена, а оставшиеся обращены в рабство. В Пруссию хлынул поток немецких переселенцев. Тевтонские рыцари построили в Пруссии несколько укрепленных городов, первый из которых, Торн, был заложен в 1231 г.

В 1234 г. Тевтонский орден получил от римского папы права на владение всей Прусской и Кульмской землей за обязательство платить дань лично папе, который таким образом стал сюзереном ордена. Дань орден платил исправно, но власть папы оставалась номинальной, и фактически ордены был независим в своей внешней и внутренней политике.

В 1229 г. умер рижский епископ Альберт. Магистр Ордена меченосцев Волквин, воспользовавшись его смертью, решил избавиться от своей зависимости от рижских епископов и предложил Герману фон Зальцу объединить ордена. Однако Зальц отказался.

После разгрома рыцарей на реке Омовже переговоры по объединению орденов возобновились. В 1235 г. Зальц отправил в Ливонию двух командоров Тевтонского ордена, Еренфрида фон Неуенбурга и Арнольда фон Неундорфа, поставив им задачу разузнать о правах и обычаях Ордена Меченосцев и вообще о положении дел в Ливонии. Вскоре посланцы вернулись и привезли с собой троих депутатов от ливонских рыцарей. Лудвиг фон Оттинген, наместник великого магистра в Пруссии, собрал капитул в Марбурге, где ливонских рыцарей подробно расспросили об их правилах, образе жизни, владениях и притязаниях. Потом были расспрошены командоры, посланные в Ливонию. Еренфрид фон Неуенбург представил поведение рыцарей ордена Меченосцев совсем не в привлекательном виде, описал их людьми упрямыми и крамольными, не любящими подчиняться правилам своего ордена, ищущими, прежде всего, личной корысти, а не общего блага, и, указав пальцем на прибывших с ним ливонских рыцарей, добавил: «А эти, да еще четверо мне известных, хуже всех там». Арнольд фон Неундорф подтвердил слова своего товарища. После такой «рекламы» не удивительно, что когда стали собирать голоса, объединяться ли с меченосцами, то сначала воцарилось молчание, а потом единогласно решено было дожидаться прибытия великого магистра.

Заметим, что историю объединения орденов автор излагает не по русским летописям или трудам советских историков, которых можно обвинить в предвзятом отношении к военно-монашеским орденам. Увы, все это взято из немецких хроник. Что донесения немецких рыцарей относительно поведения Меченосцев были справедливы, доказывают послания пап. И 1238 г. папа Григорий IX писал епископу Моденскому, своему легату в Ливонии, чтоб обращенные в христианство язычники не подвергались рабству (Histor. Russ. Monum I, XLVIII). В том же году он писал, чтоб рабам дали облегчение и позволили ходить в церковь (там же, № XLIX). Известны и другие послания пап, обличающие ордены, как, например, послание Иннокентия IX рыцарям в 1245 г. Так что нравы рыцарей-монахов в художественных фильмах «Александр Невский» и «Крестоносцы» не только не очернены, а скорее приукрашены, поскольку даже сегодня в кино нельзя показать всех мерзостей, которые творили монахи-рыцари. И это касается не только орденов Тевтонского и Меченосцев. Вспомним, сколько гнусных преступлений рыцарей-монахов было выявлено на процессе Ордена Тамплиеров во Франции в 1307—1314 гг.

Однако объединиться разбойничьим орденам все же пришлось. В 1236 г. магистр Волквин совершил опустошительный набег на литву, но вскоре был окружен многочисленными толпами варягов и погиб со всем своим войском. Любопытно, что к орденскому войску присоединился и отряд из двухсот псковичей. Вернулось из них в Псков всего двадцать человек.

После этого поражения уцелевшие меченосцы отправили посла в Рим рассказать папе о плачевном состоянии ордена и ливонской церкви и настоятельно просить о соединении их с Тевтонским орденом. Гроссмейстер Тевтонского ордена стал сюзереном Ордена меченосцев, который с этого времени стали называть Ливонским орденом. Первым после объединения магистром Ливонского ордена стал Герман фон Балк.

Первое столкновение русских с Тевтонским орденом относится к 1235 г. Мазовецкий князь Конрад уступил ордену какие-то свои земли, на которые претендовал и удельный волынский князь Даниил Романович Галицкий. Согласно летописи, Даниил сказал: «Не годится держать нашу отчину крестовым рыцарям», и пошел с братом на них с большим войском, взял город, захватил в плен старшину Бруно и ратников и возвратился во Владимир.

Глава 3

БИТВА НА ЧУДСКОМ ОЗЕРЕ И ЕЕ РОЛЬ В НАШЕЙ ИСТОРИИ

После победы на Неве в июле 1240 г. новгородцы встретили Александра и его дружину колокольным звоном. Однако не прошло и нескольких недель, как властолюбивый князь и беспокойные граждане вольного Новгорода рассорились, и Александр Ярославович вместе с дружиной отправился восвояси в Переславль-Залесский.

Но время для «крамолы великой» и ссоры с князем Александром новгородцы выбрали явно неудачно. В том же 1240 г. рыцари Меченосцы под командованием вице-магистра Андреаса фон Вельвена начали большое наступление на Русь. Вместе с немцами шел и перебежавший к ним князь Ярослав Владимирович[75]. Немцы[76] взяли Изборск. Псковское войско вышло навстречу немцам, но было разбито. Погиб и псковский воевода Гаврила Гориславович. Любопытно, что немецкие хронисты сделали из Гаврилы Гориславовича вначале Гернольта, а потом князя Ярополка, заставили его жить после смерти и сдать немцам Псков.

На самом деле немцы осаждали Псков около недели, а затем псковичи согласились на все требования врага и дали своих детей в заложники. В Псков был введен немецкий гарнизон.

Немцы не удовольствовались псковскими землями, а вместе с отрядами чухонцев напали на Новгородскую волость (Вотскую пятину). В Копорском погосте, в 16 км от Финского залива, рыцари построили мощную крепость. В 35 км от Новгорода немцы захватили городок Тесов.

В такой ситуации новгородцам потребовался князь со своей дружиной. К князю Ярославу Всеволодовичу срочно были отправлены послы просить дать в Новгород князя Александра. Однако Ярослав Всеволодович дал им другого своего сына Андрея (более младшего). Новгородцы подумали и отказались, им нужен был только Александр. В конце концов Ярослав Всеволодович уступил и дал им Александра, но на более жестких условиях.

В 1241 г. Александр Ярославович приехал в Новгород. Для начала Александр припомнил горожанам старые обиды и повесил «многии крамольники». Затем Александр осадил крепость Копорье[77] и взял ее. Часть пленных немцев князь отправил в Новгород, а часть отпустил (надо полагать, за хороший выкуп), зато перевешал всю чудь из копорского гарнизона. Однако от дальнейших действий против рыцарей Александр воздержался до прибытия сильной суздальской дружины во главе со своим братом Андреем.

В 1242 г. Александр и Андрей Ярославовичи взяли Псков. В ходе штурма погибло 70 рыцарей и множество кнехтов. Согласно Ливонской хроники Александр приказал «замучить» в Пскове шесть рыцарей.

Из Пскова Александр двинулся во владения Ливонского ордена. Передовой отряд русских под командованием новгородца Домаша Твердиславовича попал в немецкую засаду и был разбит.

Получив известие о гибели своего авангарда, князь Александр отвел войско на лед Чудского озера близ урочища Узмени у «Воронея камени». На рассвете 5 апреля 1242 г. немецко-чухонское войско построилось сомкнутой фалангой в виде клина, в Европе такой строй часто называли «железной свиньей». В вершине клина находились лучшие рыцари ордена. Немецкий клин пробил центр русского войска, отдельные ратники обратились в бегство. Однако русские нанесли сильные фланговые контрудары и взяли противника в клещи. Немцы начали отступление. Русские гнали их на расстоянии 8 км до противоположного Соболицкого берега. В ряде мест лед подломился под столпившимися немцами, и многие из них оказались в воде.

О Ледовом побоище 1242 г. написано множество книг, в которых приводятся подробнейшие детали битвы, карты, схемы и т.д. У наших верноподданнических имперско-советско-демократических историков, как всегда, все ясно и все разложено по полочкам. Однако на самом деле до сих пор остается множество вопросов, среди которых наиболее важные — сколько же немцев оказалось на льду озера, где конкретно проходило сражение и, наконец, кто же стал победителем в битве?

Так, Новгородская Первая летопись сообщает, что в сражении было убито 400 рыцарей, а 50 рыцарей взято в плен, чуди же побито «без числа». Западные историки, как, например, Джон Феннел, ставят под сомнение достоверность летописи: «Если летописец считает этих 450 человек рыцарями, тогда приводимая цифра является, несомненно, крупным преувеличением, поскольку в то время, когда произошло сражение, два ордена имели чуть больше ста рыцарей»[78].

Современный историк Анатолий Бахтин утверждает, что все летописные сведения о битве были фальсификацией: «Не было там умопомрачительного столпотворения воюющих сторон, не было и массового ухода людей под лед. В те времена доспехи тевтонцев по своему весу были сопоставимы с вооружением русских ратников. Те же кольчуга, щит, меч. Только вместо традиционного славянского шишака голову братьев рыцарей защищал ведрообразный шлем. Не было в те времена и латных лошадей. Ни в одной из существующих хроник невозможно отыскать рассказ о треснувшем льде на Чудском озере, об ушедших под воду участниках сражения.

— Еще одна откровенная мистификация, которая сослужила медвежью услугу, — это количество участников сражения, — резюмирует он. — В составлении русских летописей того времени наверняка принимали участие имиджмейкеры, которые для того, чтобы признать значимость победы или объяснить причины поражения, не утруждали себя педантизмом. Количество воинов в те времена указывали одним словом «бещисла», то есть несметное количество. Эта формулировка дала повод псевдоисторикам в советские времена увеличить на порядок количество участников битвы на Чудском озере. Как анекдот звучали нереальные и необоснованные цифры: восемнадцать тысяч со стороны русских, пятнадцать — со стороны ордена. К концу тридцатых годов XIII века все население Новгорода, включая женщин, стариков и детей, составляло чуть более четырнадцати тысяч человек. Поэтому максимальное количество ополчения, которое мог призвать Александр под свои знамена, не могло превысить двух тысяч ратников. А Тевтонский орден, большинство членов которого в этот период проливали свою и чужую кровь в Палестине за Гроб Господень, состоял примерно из двухсот восьмидесяти братьев-рыцарей. Непосредственно на лед Чудского озера вышли биться не более двух десятков тевтонцев. Остальную тысячную массу, противоборствовавшую русской дружине, составили ливонцы и чуди, предки нынешних эстонцев»[79].

Сторонники «магистральной линии» по-прежнему верны традициям. Например, доктор исторических наук Николай Борисов из МГУ подготовил учебник «История России с древнейших времен до конца XVII века», в котором события излагаются следующим образом:

«Своим любимым приемом — внезапной атакой, «изгоном» — Невский овладел городом. После этого, не теряя времени, он пошел на Изборск и дальше, «в землю Немецкую». Узнав о том, что навстречу ему идет большое рыцарское войско, Александр отступил к Чудскому озеру. Вероятно, этот отход князь совершил умышленно. В его голове уже появилась дерзкая идея: сразиться с врагом на льду озера.

...Утром 5 апреля 1242 г. его войско встретило врага, выстроившись на льду Чудского озера, «на Узмени, у Вороньего камня». Крестоносцы построились треугольником, острие которого было направлено на русских. На концах и по сторонам этого живого треугольника — «великой свиньи», по ироническому выражению русских летописцев, — встали закованные в латы всадники, а внутри него двигались легковооруженные воины. Осыпав противника дождем стрел, воины Александра раздвинулись, пропуская «великую свинью», а затем яростно ударили по ее флангам. Началась тяжелая и кровопролитная битва. Вскоре ослабевший к весне лед — особенно тонкий в этой части озера — на протоке начал давать трещины. Кое-где, не выдержав тяжести людей и боевых коней, он стал проваливаться. Первыми шли ко дну самые знатные, богатые рыцари: их тяжелые доспехи весили по два-три пуда. Упав с коня, рыцарь, закованный в латы, уже не мог подняться без посторонней помощи. Уцелевшие рыцари обратились в бегство. Победа Александра была полной. Около 500 немцев погибло в битве, а 50 знатных пленников он привел с собой в Псков»[80].

На основании многочисленных вариантов истории битвы современные знатоки тактики и стратегии средневековых войн делают далекоидущие выводы: «Выставив длинные копья, немцы атаковали центр («чело») боевого порядка русских. «Вот знамена братьев проникли в ряды стрелков (сторожевого полка). Было слышно, как звенят мечи, и было видно, как рубились шлемы, с обеих сторон падали мертвые».

О прорыве врагом новгородских полков пишет русский летописец: «Немцы же и чюдь пробишася свиньею сквозе полкы». Однако, наткнувшись на обрывистый берег озера, малоподвижные, закованные в латы рыцари не могли развить свой успех. Наоборот, рыцарская конница скучилась, так как задние шеренги рыцарей подталкивали передние шеренги, которым негде было развернуться для боя.

Фланги русского боевого порядка («крылья») не позволили немцам развить успех операции. Немецкий «клин» оказался зажатым в клещи. В это время дружина Александра нанесла удар с тыла и завершила окружение противника. «Войско братьев было окружено».

Воины, которые имели специальные копья с крючками, стаскивали рыцарей с коней; воины, вооруженные ножами «засапожниками», выводили из строя лошадей, после чего рыцари становились легкой добычей. «И бысть ту сеча зла и велика немцем и чюди и бе труск от копии ломлениа и звук от мечнаго сечениа, якоже озеру померзшу двигнутись, и не бе видети леду, покры бо ся кровию». Лед под тяжестью сбитых в кучу тяжеловооруженных рыцарей стал трещать. Некоторым рыцарям удалось прорвать кольцо окружения, и они попытались спастись бегством, но многие из них утонули.

Новгородцы преследовали остатки бежавшего в беспорядке рыцарского войска по льду Чудского озера вплоть до противоположного берега, семь верст. Преследование остатков разбитого врага вне поля боя было новым явлением в развитии русского военного искусства. Новгородцы не праздновали победу «на костех», как было принято раньше.

Ледовое побоище стало первым случаем в истории военного искусства, когда тяжелая рыцарская конница была разбита и полевом бою войском, состоявшим большей частью из пехоты. Русский боевой порядок («полчный ряд» при наличии резерва) оказался гибким, в результате чего удалось осуществить окружение противника, боевой порядок которого представлял собой малоподвижную массу; пехота успешно взаимодействовала со своей конницей»[81].

Боюсь, читателю уже надоели версии битвы, и давно возник вопрос, а что же было на самом деле? Увы, за отсутствием достоверных источников ответ на сей вопрос довольно затруднен.

Так, до сих пор точно неизвестно даже место битвы. Его наши историки ищут с середины XIX века. Причем одни считают местом битвы западный берег Чудского озера, другие — западный берег Псковского, некоторые называют разные места Теплого озера.

Из десяти историков, занимавшихся этим вопросом (Костомаров, Васильев, Трусман, Лурье, Порфиридов, Бунин, Беляев, Тихомиров, Паклар, Козаченко), только эстонец Паклар производил специальные изыскания на месте, остальные же пытались найти решение в тиши своих кабинетов. В итоге предполагаемые места битвы разбросаны на участке протяженностью около ста километров!

Археологи на берегах и даже в прибрежных водах озера сделали десятки интересных находок, рассказывающих о жизни местного населения в XII—XIV веках. Но, увы, среди них нет ни братских могил, ни групповых захоронений воинов, ни больших находок оружия, словом, ничего того, что могло служить вещественным доказательством битвы в 1240 г.

Фантазировать на тему, кто кого и как «стаскивал крючьями с лошадей», я не стану. Но зато есть серьезные сомнения в том, что все лавры победителя в сражении принадлежат Александру Невскому.

Так, Суздальская летопись отводит главную роль в Ледовом побоище не Александру, а Андрею Ярославовичу и его дружине: «Великыи князь Ярославь посла сына своего Андреа в Новъгород Великыи в помочь Олександрови на немци и победита я за Плесковым (Псковом) на озере и полон мног плениша и възратися Андреи к отцу своему с честью».

Эта информация косвенно подтверждается немецкой «Рифмованной хроникой». Там повествуется о захвате немцами Пскова, после чего говорится:

Есть город на Руси,

Новгородом он называется.

Их королю стало об этом известно.

Он выступил со многими отрядами...

И пришел он с большой силой.

Он многих русских привел,

Чтобы освободить тех, кто в Пскове[82].

После взятия Пскова и изгнания немцев:

Король Новгорода ушел в свою землю,

Недолго было спокойно.

Есть город большой и просторный

Также на Руси.

Суздалем он называется.

Александром звали того.

Кто в то время там был королем[83].

Своим подданным он велел собираться

В поход. Русским из неудачи обидны были.

Быстро они собрались.

И поскакал король Александр,

С ним много других

Русских из Суздаля.

У них было луков без числа,

Очень много блестящих доспехов.

Их знамена богато расшиты,

Их шлемы славились своим сиянием[84].

Судя по тексту, автор «Хроники...» не был на Чудском озере, но слышал рассказы участников битвы. Обратим внимание на очень важную его ошибку: безымянный «король» Новгорода берет Псков и возвращается в Новгород, а в 1242 г. из Суздаля явился «король Александр» с войском в «блестящих доспехах». Он-то со своей кованой ратью и «накостылял» немцам. Надо ли говорить, что если бы «впервые в истории военного искусства» бой против рыцарей выиграла бы пехота, то это нашло бы отражение в пространном тексте «Хроники...». Но, увы, там нет ни слова ни про пехоту, ни тем более про мужиков с топорами.

Итак, битву на Чудском озере выиграла суздальская кованая рать. Но суздальским князем тогда был Андрей Ярославич, а не Александр Ярославич. Однако ошибка немецкого хрониста вполне объяснима: и до 1242 г., и после Орден вел переговоры с Александром Невским, а Андрей «пришел, увидел, победил» и ушел в родной Суздаль — его немцы и не знали.

Добавлю, что князю Андрею Ярославичу, который повел в бой на немецкую «свинью» клин кованой рати, было 14 годков. Замечу, что Андрей оказался впереди Александра не только на льду Чудского озера. В 1247 г. Андрей и Александр ездили в Каракорум к Великому хану за ярлыками. В итоге ярлык на Великое княжество Владимирское получил не старший Александр, а младший Андрей. Александру же дали лишь «поощрительный приз» — Киев и другие южнорусские города.

В начале 1249 г. Андрей и Александр Ярославичи вернулись на Русь. Андрей сел на великокняжеский престол во Владимире, но Александр принципиально не захотел ехать в Киев. В итоге Александр Невский несколько месяцев погостил у брата Андрея во Владимире, а потом отъехал в Новгород.

Надо ли говорить, что Александру неуютно жилось в Новгороде, где его ненавидела значительная часть горожан. И вот царский официальный историк С.М. Соловьев вынужден признать, что «в 1252 г. Александр отправился на Дон к сыну Батыеву Сартаку с жалобою на брата, который отнял у него старшинство и не исполняет своих обязанностей относительно татар. Александр получил старшинство, и толпы татар под начальством Неврюя вторгнулись в землю Суздальскую. Андрей при этой вести сказал: «Что это, господи! Покуда нам между собою ссориться и наводить друг на друга татар; лучше мне бежать в чужую землю, чем дружиться с татарами и служить им». Собравши войско, он вышел против Неврюя, но был разбит и бежал в Новгород, не был там принят и удалился в Швецию, где был принят с честию. Татары взяли Переяславль, захватили здесь семейство Ярослава, брата Андреева, убили его воеводу, попленили жителей и пошли назад в Орду. Александр приехал княжить во Владимир»[85].

Таким образом, наш герой донес татарам на брата. Сартак послал царевича Неврюя на Русь. Войско его было невелико по сравнению с армией Батыя, от 10 до 20 тысяч человек, но опустошение от неврюевой рати было соизмеримо с батыевым нашествием. Татары разорили десятки больших и малых русских городов. Так Александр Невский стал великим князем владимирским.

14 ноября 1263 г. Александр Невский умер в Городце на Волге, возвращаясь из Сарая. Перед смертью князь постригся в монахи под именем Алексея.

Тело князя было перевезено во Владимир. При встрече останков митрополит Кирилл устроил грандиозное представление, на которое собралась большая часть населения города. «Чада моя милая! — возвестил Кирилл. — Зайде солнце земли Суздальской Благоверный великий князь!» Иереи и диаконы, черноризцы, нищие и богатые и все люди восклицали: «Уже погибаем!»[86]

Так у нас начался культ Александра Невского. Потом его забыли на сто с лишним лет. Но вот накануне Куликовской битвы московскому князю Дмитрию Ивановичу срочно потребовалась моральная поддержка. А, как известно, чудо всегда происходит, когда на то есть социальный заказ. И тут в одну прекрасную ночь иноку владимирского Богородицкого монастыря привиделся князь Александр Ярославович. Монахи разрыли его могилу и обнаружили там нетленные мощи. Князь Александр Ярославович был оперативно канонизирован и вошел в пантеон московских святых.

В общерусский пантеон Александр Невский был введен лишь в 1547 г. Читатель помнит, что это был год венчания на царство Ивана IV (еще не Грозного). Тут тоже понадобились знаменитые и желательно святые предки.

В дальнейшем легко заметить, что всплески популярности Александра Невского совпадали по времени с конфликтами с нашими соседями — шведами и немцами, например, в начале XVIII века в ходе Северной войны или в конце 30-х гг. XX века при обострении отношений с гитлеровской Германией.

Петру I для укрепления престижа новой столицы потребовались мощи. И вот по его распоряжению и при его личном участии мощи Александра Невского (а точнее то, что от них осталось после пожара 1491 г.) были перенесены из заштатного Владимира в стольный Санкт-Петербург. Не считаясь с церковными традициями, Петр даже чествование Александра Невского перенес с 23 ноября (день погребения князя во Владимирском Рождественском монастыре) на 30 августа — день заключения знаменитого Ништадского мира.

Впрочем, что иронизировать над нашими предками, когда и сейчас правители, доведшие страну до нищеты, тужатся вновь переписать историю России, перетаскивая гробы с места на место, кого повышая рангом, кого понижая.

В 1725 г. был учрежден орден св. Александра Невского. С 1772 г. по 1872 г. имя «Александр Невский» получили три корабля и пять фрегатов Российского флота.

В 1917 г. Александр Невский попадает в немилость. Любопытно, что в 649-страничной «Русской истории с древнейших времен» М.Н. Покровского, охватывающей период с VIII века по 1730 г., Александр Невский встречается всего лишь четыре (!) раза, и то в связи с делами новгородскими, а битва на Чудском озере вообще не упомянута.

Но вскоре все изменилось, и Сталин в 1937 г. поручает Сергею Эйзенштейну снять по сценарию Павла Павленко фильм «Александр Невский». И вот в журнале «Знамя» № 12 за 1937 г. был опубликован литературный сценарий «Русь», составленный Павленко совместно с Эйзенштейном. Сказать «халтура» — это значит похвалить этот вариант сценария. В журнале «Историк-марксист» № 3 за 1938 г. вышла рецензия академика М.Н. Тихомирова под названием «Издевка над историей».

Академик писал: «В предисловии как бы нарочно спутаны все исторические факты. По мнению авторов сценария, «Дмитрий Донской завершил на Куликовом поле дело, начатое Невским». Но, во-первых, Куликовская битва еще ничего не завершила, хотя и имела громадное значение для истории Руси, во-вторых, борьба с немцами не прекратилась и после Ледового побоища. Совсем уж странно звучит заявление авторов сценария: «Русь, вырастающая в боях против Азии и Запада, — вот тема картины». Кого надо понимать под Азией и Западом, авторы не говорят.

Тексту сценария предпослан список действующих лиц, в нем перечислено 22 лица, но из них только о немногих можно сказать, что они действительно могли участвовать в Ледовом побоище. Оставив в стороне действующих лиц, выведенных авторами, остановимся только на тех персонажах, имена которых заимствованы авторами сценария из каких-то источников. К их числу принадлежат: Александр Невский, Василий Буслаев (!), Таврило Олексич, Твердило Иванович — псковский воевода, Брячиславна — жена Александра Невского, Иван Данилович Садко, Пелгусий, Амелфа Тимофеевна, Герман Балк, Берке — хан орды. К сожалению, из всех этих персонажей только один Александр Невский может считаться действительно историческим лицом, остальные, как мы увидим, наделены авторами сценария такими чертами, которые уводят нас далеко от описываемых в сценарии исторических событий...

Перейдем к разбору самого сценария, разделенного на главы, или эпизоды. «Лес осенью. Рыцари, построившись клином, «свиньею», врываются в села под Псковом» — так начинается сценарий. Вполне соглашаемся с авторами сценария, что в строю «свиньею» (т.е. клином), да еще в латах трудно грабить села, этим и объясняется, по-видимому, «тяжелое дыхание рыцарей». Но продолжаем дальше. В Пскове тревога: «На крепостной стене воеводы, владыко бранят начальника обороны Пскова боярина Твердилу Ивановича». Тут же и «пятисотенный» Павша, который предлагает «епископу» снять меч с изменника Твердилы. Можем уверить авторов сценария, что епископ в Пскове появился лишь с конца XVI века, о должности же «пятисотенного» известно только авторам сценария: такой должности в Пскове и Новгороде не было.

Во второй главе сценария описывается Переяславль. Пять человек тянут невод и поют. Впрочем, среди рыбаков и сам Александр Невский. Он спорит с каким-то ордынцем, который, по-видимому, не знает князя, хотя к нему и послан. Сусальная, насквозь неверная картина, заставляющая русского феодала XIII века тянуть невод с рыбаками. Впрочем, и жена «князя-лапотника», упомянутая уже Брячиславна, сама варит щи и ходит за водой...

...Центр эпизода — Ледовое побоище. И вот оказывается, что главным героем его является Василий Буслай, сражающийся под конец боя оглоблей. Александр Невский кричит по-латыни и отсекает руку магистру Герману Балку. Особенно странно описана «зверино одетая чудь», какие-то полулюди, призванные авторами сценария изображать предков латышей и эстонцев. Вся эта фантастическая сцена достойно заканчивается картиной поля сражения, по которому ходит некая Ольга, она же Петровна (ранее Ярославна), в отличие от Брячиславны называемая по имени и отчеству. Она ищет с фонарем(!) Василия Буслая.

В дальнейших эпизодах рассказывается о том, что Александр едет в Орду и на обратном пути умирает на Куликовом поле. На поле появляются призраки войска Дмитрия Донского... Нужды нет помнить, что Александр Невский умер в Городце на Волге, — Куликовым полем можно эффектно кончить картину, а отсюда и все выводы!...

...Следует остановиться также и на языке сценария. Язык древней Руси отличался рядом особенностей и не всегда поддается современной интерпретации. Авторы сценария вовсе не обязаны были стилизовать язык, которым говорят действующие лица, под язык XIII века. Но они обязаны были найти способы передать характерные особенности языка XIII века. У авторов сценария был прекрасный образец воспроизведения древнерусского языка, правда, более позднего времени, — это язык «Бориса Годунова» Пушкина. А ведь Пушкин писал более 150 лет тому назад, когда русская филология почти не существовала. Однако он не сделал ни одного анахронизма, и не только потому, что он был гениальным художником, но и потому, что он старательно изучал древнерусский язык. Иначе поступили авторы сценария. Они решили, что древнерусский язык — это язык лавочников Лейкина и купцов Островского, сдобренный, кроме того, жаргоном Остапа Бендера из «Двенадцати стульев». Так, например, Буслай говорит: «Ну, как так — не знаю... Чего вола за хвост тянуть». В сценарии находим такие перлы: «Нам, брат, война ни к чему»; «У-у, оголец»; «И мертвых нас не возьмете, душу вашу язви». А вот как разговаривает сам Александр Невский: «В чем их секрет?»; «Я князь-лапотник. Не как вы, эля (!) не пивал, сластей заморских не пробовал»; или «войну воевать — не комедь ломать». Что можно прибавить к этому языку, разве сказать вместе с авторами: «Сценарий писать — не комедь ломать». Заметим, что само понятие комедии не было известно на Руси XIII века. Совсем уж странным языком говорят татары. Авторы сценария заставляют их беседовать ломаным языком, заимствованным из шовинистических анекдотов: «Орда наша езжай, там работа много есть»; «Буюк адам, якши адам»; «Он шведов бил, а нас чехи били» и т.д. От татар не отстают и немцы: «Зер гут лошадка. Корош, корош»; или «О, шорт»; не отстает и перс: «Весели город, красива город».

Видимо, после этой рецензии, Эйзенштейн и Павленко получили «сверху» хороший нагоняй и убрали значительную часть «клюквы». Убрали псковского епископа и «пятисотенного» Павшу, переобули Александра Невского из лаптей в сапоги. Зато вопреки исторической правде убрали «зверино одетую чудь», а вместо нее ввели кнехтов, напоминающих регулярную пехоту XVIII века, только вместо фузей у них были арбалеты.

Увы, много «клюквы» все-таки осталось: босой Александр Невский тянет невод, Васька Буслай машет оглоблей... Ну и язык у русского князя, татарских чиновников и немецких рыцарей остался местечковый — родной для авторов сценария. Надо ли говорить, что брат Невского Андрей не только в фильме, но и даже в вариантах сценария никогда не упоминался.

Тем не менее фильм «Александр Невский» был одобрен Сталиным и в 1938 г. запущен в широкий прокат. В 1939 г. его даже собирались послать на Каннский фестиваль. Но из-за начала войны фестиваль был отменен, а фильм снят с советского экрана, поскольку решили в связи с пактом не дразнить немцев.

С началом Великой Отечественной войны фильм вновь крутился по всей стране. Александр Ярославич стал подходящим персонажем для советской пропаганды против фашистской Германии. «Гитлер, отважившийся напасть на СССР, будет разбит Красной Армией так же, как Александр Невский одолел рыцарей Тевтонского ордена в 1242 г.». Вспомнили и фразу Карла Маркса о германских «псах-рыцарях».

29 июля 1942 г. был учрежден орден Александра Невского I и II степеней, которым в годы войны наградили свыше 42 тысяч командиров Красной Армии.

В 1950 г. в Ленинграде был заложен крейсер проекта 68 бис «Александр Невский». Крейсер нес боевую службу аж до 1989 г. В ноябре 1995 г. Ельцин решил переименовать строившийся эсминец проекта 956 «Вдумчивый» в «Александра Невского». Но деньги на достройку эсминца были успешно разворованы, и корабль так и остался на стапеле. 6 октября 1997 г. недостроенный «Александр Невский» был продан Китаю.

Как видим, культ Александра Невского не затронули перевороты ни 1917-го, ни 1993 гг. В школьных учебниках битвы на Неве и Чудском озере стали главными событиями XIII века. Причем никого не интересует реальное действующее лицо этих битв. Двадцатилетний князь Александр Ярославич, для нашего народа Невский, — это артист Николай Черкасов или почтенный дед с картины Павла Корина.

Андрей же Ярославич исчез из нашей истории. Лишь изредка о нем вспоминает какой-нибудь историк или романист, представляя Андрея эдаким торопыгой, пытавшимся бороться с татарами раньше времени и не понимавшим научно-обоснованной «магистральной линии» нашей истории.

Часть III

«НА ОБОЧИНЕ ИСТОРИИ»

Глава 1

КРЕСТОВЫЕ ПОХОДЫ МАРШАЛА КНУТССОНА

В трудах царских и советских ученых с 1277 г. начинается новый период развития отечественной истории. Что же произошло в 1277 г.? Да обычное ординарное событие — младший сын Александра Невского шестнадцатилетний Даниил получил в удел небольшой городок Москву. С этого момента в виртуальной истории отечества, созданной царскими и советскими сказочниками, этот город становится пупом Земли Русской, а деятельность потомков Даниила — магистральным направлением нашей истории. С этого момента и Господин Великий Новгород, и Смоленское, и Рязанское княжества, и вся Юго-Западная Русь становятся периферией, а события в этих регионах занимают наших историков постольку, поскольку это касается истории Москвы.

Я же попытаюсь рассказать о событиях «на обочине» официальной истории, которые, тем не менее, в значительной степени определяли судьбу нашего отечества.

Начну с отражения вольным Новгородом крестовых походов шведов. Нравится нам или нет, но в подлинной истории Новгорода битва на Неве в 1240 г. была лишь эпизодом. Как мы уже видели, свеи унялись лишь на несколько лет. Другой вопрос, что отражение агрессии с севера после Александра Невского мало интересовало наши историков[87].

Во второй половине XIII века шведы продолжали грабить купеческие караваны на пути из ганзейских городов в Новгород. Причем они не ограничивались Финским заливом, а периодически заходили в Неву и в Ладожское озеро. Так, согласно Новгородской летописи, в 1283 г. шведские суда прошли Невой в Ладожское озеро и начали грабить новгородцев и «обонежских» купцов. На перехват разбойникам из Ладоги вышли русские суда и побили их.

В следующем 1284 г. уже большой отряд шведов на лойвах и шнеках[88] под командованием воеводы Трунда вошел в Ладожское озеро и начал грабить прибрежные карельские поселения.

Новгородская дружина под началом посадника Семена Михайловича Смена соединилась с ладожской дружиной под началом посадника Матвея, кстати, сына Семена Михайловича, и двинулась на шведов.

Русские устроили засаду в устье Невы. Когда дружинники Трунда чувствовали себя почти дома, 9 сентября на них внезапно напали новгородцы и ладожане. Уйти удалось совсем немногим. Надо ли говорить, что если бы русскими командовал Даниил Московский, а не новгородский посадник Смен, то в школах бы зубрили не одну, а две Невские битвы — 1240 и 1284 гг. Но, увы, увы...

В 1292 г. молодцы новгородские пошли походом в Емскую землю (Тавасттисидию), контролируемую шведами. Согласно новгородскому летописцу они завоевали всю Емскую землю и с богатой добычей «все здравы» вернулись назад. В том же году 800 шведов вошли на судах в Неву. Далее отряд разделился на две половины: одна часть начала грабить южный берег Невы, а другая — северный. Не дожидаясь прихода новгородцев, ижора и корела сами расправились с грабителями.

В следующем, 1293 г. шведы начинают очередной крестовый поход. Возглавил его фактический правитель страны марскалк (маршал)[89] Торгильс Кнутссон. Время рождения и происхождение его неизвестно. Видимо, он происходил из мелких дворян Вестергетланда (область в Швеции). В 1288 г. Кнутссон был посвящен в рыцари, а в 1289 г. стал марскалком. В декабре 1290 г. умер шведский король Магнус Ладулос[90], оставив трех малолетних сыновей — Биргера, Эрика и Вальдемара. Официально королем был провозглашен Биргер, но до его совершеннолетия власть находилась в руках регентского совета. Фактически же всем распоряжался Кнутссон.

17 мая 1293 г. шведский ледунг (морское ополчение) во главе с Кнутссоном[91] отправился в крестовый поход к берегам Финского залива. Шведы подошли к небольшой русской крепости Выбор у впадения реки Вуоксы в Финский залив. Тут стоит сделать небольшой экскурс в географию. Ладожское озеро в средние века соединялось с Финским заливом двумя реками — Невой и Вуоксой. Естественно, что самым быстрым и удобным был путь по Неве. На Вуоксе и озерах, через которые пролегал «вуокский путь», было много мелей, подводных камней и т.д. Тем не менее, по «вуокскому пути» купцы ходили еще в VIII—IX веках, что подтверждается в том числе находками арабских монет VII—IX веков в районе Приозерска. Таким образом, на Карельском перешейке было четыре стратегических пункта, контролировавшие коммуникацию Финский залив — Ладога. Это Невское устье и крепость Орешек у истоков Невы, а также место соединения рукава реки Вуоксы с Финским заливом и крепость Корела при впадении Вуоксы в Ладожское озеро.

Шведы то ли штурмом овладели укреплениями Выбора, то ли русские заранее оставили городок, сейчас установить невозможно. Заняв этот стратегический пункт, Кнутссон велел построить каменную крепость на небольшом островке Линнан-Саари (размером всего 1700х 122 м). Этот островок контролировал речной путь в реку Вуокса и, соответственно, в Ладожское озеро. Шведы назвали крепость Выборгом. В рифмованной «Хронике Эрика», написанной спустя 30 лет после основания Выборга, говорилось:

Пошли они в языческий предел,

тем положив конец большой беде

(ведь слишком близко подходили к ним

язычники с намерением злым).

И крепость возвели они свою

владений христианских на краю,

на краешке языческой земли —

и добрый мир в ту местность принесли:

пришли туда покой и тишина,

и Богу нынче молится страна,

и много пленных вызволили тут.

Теперь ту крепость Выборгом зовут,

к востоку обращенную, как щит.

Беда у стен языческих стоит —

и меньше нынче русские смогли

там сохранить подвластной им земли.

Из камня крепость выведя тогда,

в обратный путь пустились господа,

оставив фогта, коему страшны

не стали злые люди той страны:

он, не боясь, на ярость их смотрел —

и покорил язычников-корел,

и в скорый срок к ногам его легли

четырнадцать погостов той земли[92].

Замечу, что строили крепость не сами шведы, а сотни или даже тысячи насильно согнанных туда карел. Вестернский епископ Педер Элкви приступил к принудительному крещению карел по католическому обряду.

До прихода Кнутссона все карельские племена были подданными Господина Великого Новгорода. Большинство карел оставалось язычниками, крестились они только по своей воле. Точных данных о числе православных карел нет, но они составляли не менее 20 процентов от общего числа. Новгородская администрация никого не принуждала креститься, но создавала для этого все условия — посылала миссионеров, строила церкви, основывала монастыри, как, например, знаменитый Валаамский монастырь[93].

Был ли Торгильс Кнутссон основателем Выборга — вопрос довольно спорный. Во всяком случае, ни в одном шведском или русском документе XIII—XV веков нет упоминаний о личном участии Кнутссона в строительстве Выборга и даже о пребывании в нем. Тем не менее, в конце XIX века финские националисты начали прославлять Кнутссона. Естественно, все знали, сколько им было убито предков современных финнов, но чего не сделаешь в пику «этим проклятым русским». Поэтому не случайно в 1862 г. одна из новых улиц города, вскоре ставшая главной, получила название Торкельской (затем переименованная в проспект им. Ленина), а в 1887 г. известный финский скульптор Вилле Валыгрен изваял скульптуру Торгильса Кнутссона. Инициатором создания памятника был выборгский архитектор Я. Аренберг. Под его руководством в городе проводился сбор денег, устраивались спектакли и лотереи.

Однако когда памятник был готов, русские власти запретили его установку. Лишь после первой русской революции Николай II разрешил Городскому совету Выборга установить памятник. 4 октября 1908 г. при многолюдном скоплении горожан на площади Старой ратуши торжественно открыли памятник шведскому марскалку. Там он и простоял 40 лет.

В 1948 г. по указанию советских городских властей Торгильс Кнутссон был свергнут с пьедестала и отправлен на склад комбината благоустройства города. Там его и обнаружили сотрудники Выборгского краеведческого музея, и с 1975 г. он уже хранился в одном из подвалов замка. В 1991 г. памятник был извлечен оттуда и 2 июля 1993 г. во время торжеств в честь 700-летия основания Выборгской крепости вновь установлен на пьедестале.

Возникает естественный вопрос, почему Великий Новгород допустил, чтобы на его территории в важнейшем стратегическом пункте Карельского перешейка шведы спокойно возводили неприступную каменную крепость? Дело в том, что в 1292 г. сын Александра Невского Андрей Городецкий вместе с князем Федором Чермным в очередной раз навел татар[94] на Русь. Кстати, православные иерархи позже причислили известного ордынского прихвостня Федора Чермного к лику святых[95]. Надо полагать, что Кнутссон затевал свой крестовый поход в 1293 г., хорошо зная ситуацию на Руси. Татары заняли Волок Ламский и готовились оттуда идти на Новгород и Псков. Но обе республики прислали богатейшие дары Дюденю и его темникам, и татарское войско в феврале 1294 г. отправилось восвояси.

В начале 1294 г. Андрей Городецкий прибыл с дружиной в Новгород, где бояре поведали ему о затее Кнутссона. Андрей 10 марта 1294 г. отправил к «свейскому городу», то есть к Выборгу князя Романа Глебовича[96], боярина Юрия Мишинича и тысяцкого Андреяна с отрядом новгородцев. Однако отряд был слишком мал. Дело в том, что сам Андрей Городецкий отправился в поход против своего старшего брата Дмитрия Александровича и взял с собой большую часть новгородского войска вместе с посадником.

За шесть недель новгородцы добрались до Выборга, и во вторник «на похвальной неделе» пошли на штурм крепости. Но шведы уже основательно подготовились к обороне. Штурм был отбит. При этом смертельную рану стрелой получил знатный новгородец «добрый муж» Иван Клекачевич.

На следующий день начался разлив талых вод, и подойти к крепости стало невозможно. Кроме того, кони новгородцев страдали от бескормицы. В итоге воеводы решили возвращаться назад.

Шведы, воодушевленные успехом, в конце 1293 г. — начале 1294 г. покорили все карельские земли («14 погостов»). Шведы взяли город Кексгольм (по-русски — Корелу, современный Приозерск), «много язычников было там побито и застрелено в тот самый день». Интересно, что шведы называли язычниками не только язычников-карел, но и православных карел, и даже русских. В Кексгольме был оставлен сильный шведский гарнизон во главе с Сигге Лоне (новгородская летопись называет его «воевода Сиг»). Замечу, что еще около 830 г. на месте Корелы была крепость русов Бярма. Таким образом, шведы полностью взяли под контроль вуокский водный путь из Финского залива в Ладогу.

Вскоре к Кексгольму подошел отряд новгородцев и осадил крепость.

Рифмованная «Хроника Эрика» так описывает захват и потерю шведами Корелы:

Дома Кексхольма к их ногам легли,

но город христиане не сожгли.

В тот день войска язычников разбив

и стрелами немало поразив,

оставшихся в живых угнали в плен —

внутрь выборгских надежных, крепких стен.

Часть христиан отправилась домой,

везя добычу славную с собой.

Их вождь уйти со всеми не успел,

не завершив в Кексхольме важных дел.

А тут внезапно русские пришли,

чтоб отомстить за стыд своей земли,

шесть дней и шесть ночей штурмуя тех,

что в крепости сражались, как на грех,

оставшись без снабженья, — и слегло

их с голоду немало. И могло,

пожалуй, только чудо их спасти

и из осады к дому отвезти.

Тогда наружу вышла шведов рать,

чтоб попытаться строй врага прорвать.

И много русских пало в том бою,

с истошным криком жизнь отдав свою.

И если шведы бой в строю вели,

враги от них бежали, как могли.

Но пали христиане в том бою —

напрасно ждут их в Упландском краю —

и Сигурд Локе тоже был убит.

Пускай Господь все души приютит

бойцов, что пали за родимый край,

и предоставит в их владенье рай,

а русские за их кровавый труд

пусть в ад кромешный сразу попадут![97]

В нашей летописи сказано более лаконично: «Новгородцы, придя, крепость разметали, а Сига убили, не выпустив ни человека»[98].

Маршал Кнутссон был взбешен, узнав об уничтожении кексгольмского гарнизона, и решил захватить устье реки Невы. Но поход пришлось отсрочить из-за бракосочетания короля Биргера Магнуссона с Мартой, дочерью датского короля Эрика V.

Параллельно с агрессией в Карелии шведы занялись пиратством на Балтике. При этом они грабили не только русские суда, но и все суда, торгующие с Новгородом и Псковом. Больше всего от этого пострадали ганзейские купцы. Они нажаловались на шведов германскому императору, да и сами немцы располагали большим флотом. Поэтому в 1295 г. король Биргер прислал грамоту в город Любек, где говорилось, что шведы не будут тревожить немецких купцов, идущих в Новгород с товарами, только в угождение императору, так как для него, Биргера, эта торговля невыгодна, потому что усиливает его врагов (новгородцев). Он дает купцам свободу отправляться в Новгород, но под условием, чтоб они не возили туда оружие, железо, сталь и т.д. Кстати, во второй половине XIII века Любек и другие северогерманские города имели для купцов гарантии неприкосновенности от шведских, датских и других правителей, действовавшие как в мирное, так и в военное время.

В январе 1300 г. германский император Альбрехт обратился к королю Биргеру с требованием обеспечения свободного плавания в Финским заливе и Неве.

Забегая вперед, скажу, что в 1312 г. воевавшие с королем Биргером его братья герцоги Эрик и Вальдемар дали Ганзе гарантии беспрепятственной торговли с Новгородом. В целом же, несмотря на урон, нанесенный шведскими пиратами торговле Ганзы с Новгородом и Псковом, ее объем в 1293—1312 гг. заметно не падал.

В начале 1299 г. маршал Кнутссон начал подготовку нового крестового похода на Русь. При этом Рим помогал ему не только морально, по традиции римские папы обещали всем идущим на Восток отпущение грехов и всякие райские блаженства. На сей же раз Бонифаций VIII снял лучших инженеров со строительства своего дворца и замка Святого Ангела в Риме и отправил их в Швецию строить крепости на землях «русских язычников».

30 мая 1300 г. («в Троицын день») около 50 шведских кораблей покинули Стокгольм. На корабли было посажено 1100 рыцарей[99], командовал ими сам правитель Торгильс Кнутссон. Флотилия вошла в Неву и стала на якорь у слияния рек Невы и Охты. В то время Охта была полноводной рекой, ширина ее в устье составляла не менее 80 метров, а глубина позволяла кораблям приставать непосредственно к берегу. Шведские корабли были поставлены в устье Охты «борт к борту и штевень к штевню».

На мысу шведы сразу же начали строить крепость, ее требовалось закончить быстро — к концу лета. Зимовать здесь с флотом Кнутссону явно не улыбалось. В шведской хронике говорится, что между Невой и Охтой был прорыт глубокий ров и заполнен водой, а надо рвом возведена стена с восемью башнями. На берегах обеих рек были возведены менее мощные фортификационные сооружения. Точных и подробных данных об укреплениях крепости нет. Но, судя по всему, башни и, возможно, часть стен были каменными. Крепость получила название Ландскрона — «Венец Земли». Место крепости было выбрано удачно, недаром в 1611 — 1617 гг. шведы на том же самом месте построили крепость Ниеншанц.

С 1869 по 1998 г. на мысе Ландскоры находилась Охтинская (позже Петрозаводская) верфь.

Пока строилась крепость, 800 шведов под командованием некоего Харальда пошли вверх по Неве и попали в Ладожское озеро (шведы называли его Белым озером). Шведы получили сведения, что на одном из островов Ладожского озера разместился отряд новгородцев, готовящийся напасть на Ландскрону. Однако когда шведы отошли от берега на 40 километров, усилился ветер, и на озере поднялось волнение. Шведы едва добрались до берега — Карельского перешейка. Там они вытащили шнеки на берег и занялись привычным делом: стали грабить местных жителей — карел.

Через пять дней, когда ветер стих, Ладога успокоилась, взятые с собой припасы съедены, а вся окружающая местность опустошена и разорена, шведы двинулись в обратный путь к Неве, так и не выполнив своей задачи. Отряд Харальда подошел к истоку Невы и встретил там, на расположенном в истоке Невы Ореховом острове, шведский передовой отряд, видимо, ранее посланный сюда из Ландскроны для того, чтобы контролировать вход в Неву. Харальд оставил на Ореховом острове часть своих людей для усиления стоящего здесь отряда, а с остальными вернулся вниз по Неве в Ландскрону.

Вскоре шведский отряд на Ореховом острове заметил на Ладожском озере флотилию русских судов. Шведы утверждали, что в ладьях у русских была тысяча воинов. Шведский отряд не принял боя и ретировался в Ландскрону.

Таким образом, основные шведские силы в Ландскроне были заранее оповещены о подходе русских и приготовились к бою. Однако вместо русских ладей шведы увидели плывущие на них по течению Невы большие горящие плоты. Плоты были сделаны из сухих деревьев и были «выше иного дома». Но шведские моряки не растерялись — корабли увели в устье Охты, а вход в устье перекрыли большой сосной, привязанной канатом с обеих сторон, но, по-видимому, какие-то шведские корабли все-таки сгорели. Все же атаку русских брандеров можно считать удачной — шведская флотилия была заперта в Охте и не могла противодействовать подходу русских ладей и высадке с них десанта.

Русское войско прямо с кораблей двинулось на штурм Ландскроны. В бой шло не разношерстное ополчение, какое мы привыкли видеть на картинах художников XIX—XX веков, а профессионалы — «кованая рать». Как гласит шведская хроника: «Когда русские пришли туда, видно было у них много светлых броней; их шлемы и мечи блистали».

Если шведы на Ореховом острове более или менее правильно оценили численность русского войска, то защитникам Ландскроны со страху показалось, что их атакуют свыше 30 тысяч русских воинов.

Русские стремительно преодолели ров и начали бой на стенах крепости. В этот критический момент две группы рыцарей под началом Матиаса Кетильмундсона и Хенрика фон Кюрна атаковали русских с флангов. После упорного боя обе группы с потерями отошли назад, но штурм был сорван, и русские войска отошли к опушке леса.

Согласно шведской хронике, через некоторое время из Ландскроны выехал совсем еще юный рыцарь Матиус Дротс, вместе с ним ехал переводчик. Толмач подъехал к русскому войску и сказал: «Здесь благородный муж, один из лучших среди нас. Он здесь в полной готовности ждет, и хочет побороться с лучшим из вас на жизнь, добро и плен. Как вы видите, он здесь близко. Если кто-нибудь из ваших его одолеет, то он сдастся в плен и войдет за вами. Если случится, что ваш будет побежден, то и с ним будет то же самое. Больше ему ничего не надо». Русские ответили: «Мы видим, что он здесь и уж очень близко подъехал к нам». Русские переговорили между собой, и князь их сказал: «Если кто-нибудь из вас хочет с ним побороться, то пусть подумает об этом. Мы видим, что он доблестный воин. Я хорошо знаю, что они посылали к нам мужа не из худших. Я уверен, что если кто-нибудь станет с ним биться, то мы получим весть, что ему пришлось плохо». Русские ратники отвечали: «Мы за это не беремся. Здесь никого нет, кто хотел бы с ним биться». Молодой рыцарь стоял и ждал до самой ночи, а затем вернулся к своим.

Тут автор, зная новгородцев, позволит себе усомниться в правдивости хроники. В новгородском войске не мог не найтись какой-нибудь Васька Буслаев, и у юного шведа возникло бы много проблем. Тем более что простодушный автор хроники здесь же замечает, что Матиус Дротс через много лет стал шведским канцлером, а от себя добавим — фактическим правителем страны при несовершеннолетнем короле Магнусе Эриксоне. Так что Ландскрона вполне могла стать «Малой землей» престарелого канцлера.

Дальше хронист без всякого перехода сообщает, что шведы заключили с русскими перемирие на один день. Возможно, Матиус и ездил с толмачом на переговоры, а хвастливый вызов — это «остроумие на лестнице».

На следующую ночь русские скрытно снялись и ушли. Поход был предпринят одной новгородской дружиной, и для взятия Ландскроны сил явно не хватало.

Шведы тем временем достроили крепость, и в сентябре 1300 г. Кнутссон с основными силами отправился домой. В Ландскроне был оставлен гарнизон — 300 воинов во главе с рыцарем Стеном.

В устье Невы шведским кораблям из-за противного ветра пришлось простоять на якоре несколько дней. Недовольные вынужденным бездействием, Матиас Кетильмундсон и воины его отряда решили зря время не терять и заняться «полезным» делом. «И они велели свести на землю своих боевых коней» и двинулись в набег по южному побережью Финского залива, по Ижорской и Водской землям. Доблестные воины прошли с огнем и мечом по селениям води и ижоры и «жгли и рубили всех, кто им сопротивлялся». Как писал И.П. Шаскольский, «набег не имел никаких политических или религиозных мотивов, шведские воины и не думали принуждать мирное население к повиновению или принятию католической веры; не занимались они даже грабежом (да в бедных крестьянских селениях, наверное, не было такого имущества, которое могло бы заинтересовать заморских пришельцев, — золота, серебра, ценных вещей). Это было разорение ради разорения, ради удовольствия разорять и убивать.

Насладившись убийствами и разорением беззащитного мирного населения, шведские воины вернулись на корабли, и шведский флот двинулся в обратный путь в Швецию, куда он благополучно прибыл в конце сентября 1300 г.»[100].

После неудачи под Ландскроной новгородские власти наконец осознали масштабы шведской угрозы и зимой 1300/01 г. отправили послов во Владимир к великому князю Андрею Александровичу Городецкому, третьему сыну Александра Невского. Тот не заставил себя долго упрашивать и уже в начале весны 1301 г. прибыл с дружиной в Новгород.

Весной 1301 г. в Новгород приехал посол из Любека с предложением подтвердить «старый мир и старую правду». Судя по всему, в навигацию 1300 г. шведы маленько пограбили ганзейских купцов, торговавших с Новгородом, и теперь Ганза хотела знать, нужно ли готовить караваны купеческих судов к навигации 1301 г. Заметим, что посол из Любека прибыл в Новгород сухим путем через Ливонию.

В соответствии с прежними новгородско-ганзейскими договорами ответственность за безопасность купцов на новгородской территории целиком лежала на новгородских властях. Понятно, что шведов нужно было гнать с Невы сразу после схода льда с Волхова и Невы.

На подмогу Новгороду двинулась и рать самого сильного тогда удельного князя Михаила Ярославовича Тверского. Однако Андрей Городецкий не стал ждать тверского войска, а быстро двинулся к Ландскроне.

Небольшой русский конный отряд вышел к Неве немного выше Ландскроны, предположительно, в районе Литейного моста. Там русские начали рубить лес, чтобы заградить реку надолбами и не дать возможности шведскому флоту прийти на помощь Ландскроне. Отряд рыцарей во главе со Стеном выехал из крепости и попытался воспрепятствовать работе русских. Однако шведы попали в засаду и с большим трудом вернулись в крепость, при этом сам Стен получил ранение. Заграждение Невы пригодилось — шведский флот так и не пришел на помощь Ландскроне.

Андрей Городецкий, подойдя к Ландскроне, с ходу начал штурм крепости. Как гласит хроника, русские штурмовали Ландскрону днем и ночью. Русским удалось поджечь строения внутри крепости, после чего бой шел уже на стенах и валах. Когда русские овладели крепостью, уцелевшие шведы во главе со Стеном заперлись в погребе (возможно, ошибка хрониста или переводчика, и это была башня), где после недолгого сопротивления сдались.

После взятия Ландскроны возник вопрос — что делать с крепостью? Как уже говорилось, новгородцы принципиально не строили крепостей ни в устье Невы, ни на побережье Финского залива. Поэтому новгородцы сравняли с землей Ландскрону, как сказано в летописи, «град запалиша и разгребоша». Вновь караваны купеческих судов поплыли по Неве в Новгород и в балтийские страны.

Взаимоотношения новгородцев с Андреем Городецким, который больше был озабочен сварами с братьями, а не безопасностью Руси на северо-востоке, не позволили русским пожать плоды победы в Ландскроне в полном объеме. Так, шведский историк Гиппинг писал: «Если бы русские, пользуясь одержанной победой и страхом, наведенным ею на противников, тотчас ударили на Финляндию, то быть может, им удалось бы уничтожить не вполне еще утвердившееся там шведское господство и возвратить свои прежние владения, — и это тем вероятнее, что шведские поселенцы и гарнизоны, рассеянные в Финляндии, едва ли могли бы в то время получить деятельную помощь из Швеции, и ибо там с 1304 г. возгорелась между королем и его младшими братьями кровавая борьба, среди которой и знаменитый Торкель Кнутссон пал под секирою палача, после тринадцатилетнего мудрого правления»[101].

Глава 2

ТАИНСТВЕННАЯ СМЕРТЬ КОРОЛЯ МАГНУСА

В первые два десятилетия XIV века в Швеции обострилась политическая борьба, перешедшая в гражданскую войну. Король Биргер конфликтовал со своими братьями-герцогами Эриком и Вольдемаром. Эрик погиб в этой войне, но его девятнадцатилетний сын Магнус в 1319 г. был избран шведским королем. Таким образом, разрушение Ландскроны и внутренние свары на время остановили агрессию шведов. Хотя нападения небольших отрядов на русские земли продолжались, но творили это шведские феодалы, осевшие в Финляндии, так сказать, в инициативном порядке, без санкции короля.

Захват шведами Западной Карелии и постройка там ими Выборгского замка вынудили новгородское правительство предпринять энергичные меры по удержанию под своей властью основной части Карельской земли. Так, в 1310 г. «ходиша новгородци в лодьях и в лоивах в озеро, и идоша в реку Узьерву, и срубиша город на порозе нов, ветхый сметавше». То есть новгородское войско на судах прошло через реку Волхов в Ладожское озеро в устье реки Узьервы (Вуоксы) в Кореле, разобрало старые, обветшавшие укрепления городского детинца и построило укрепления на новом месте. По данным А.Н. Кирпичникова[102], кекскгольмская крепость первоначально находилась у устья реки Вуоксы, и только в 1310 г. местом для возведения новой крепости вместо «ветхой» был избран лежащий у одного из порогов Вуоксы остров, на котором и был построен «Корельский городок».

Новгородские власти, обеспокоенные шведской экспансией, пошли на нарушение традиций Новгородской республики — назначили главой администрации Карельской земли какого-то служилого князя Бориса Константиновича. «Какого-то» сказано потому, что он ни в одном летописном или ином источнике не упомянут. По-видимому, он был младшим отпрыском тверской княжеской семьи, поскольку новгородцы жаловались на него великому князю Михаилу Ярославовичу Тверскому. В этой грамоте сказано, что «Бориса Константиновича кърмил Новгород Корелою...». Присутствие в Кореле русского служилого князя с дружиной должно было обеспечить оборону города на случай нападения из лежавших рядом, захваченных шведами западных карельских погостов.

В 1311 г. новгородцы совершили большой поход в захваченную шведами часть Финляндии. «В лето 6819 ходиша Новгородци войною на немецькую землю, за море, на Емь, с князем Дмитрием Романовичем, и переехавше море взяша первое Купецьскую реку, села пожгоша и головы поимаша, а скот изсекоша; и ту убиен бысть Костянтин Ильин сын Станимировича в загоне. Потом взяша Черную реку всю, и тако по Черной придоша к городу Ванаю (близ Тавастгуса) и взяша город и пожгоша, а Немци взбегоша на детинец — бяше бо место вельми сильно твердо, на камени высоце, не имея приступа ни откуда же, — и сослаша с поклоном прояще мира; Новгороци же мира не даша и стояша 3 дни и 3 ночи, волость труче, села великая пожгоша, обилие все потравиша, а скота не оставиша ни рога; и потом идуче взяша Кавгалу реку и Пену реку, и выидоша на море и придоша здорови вси в Новъгород».

Шведы продолжали нападать на торговые караваны в Финском заливе, на Неве и Ладожском озере. Так, в хронике города Любека сказано, что в 1311 г. любекский купец Эгбертус Кемпе был ограблен шведами на Ладожском озере, и у него изъяли 23 предмета «прекрасной работы». В том же году шведы на Неве ограбили еще одно любекское судно и нанесли ущерб владельцу в 5 тысяч марок. Эх, молодцы немцы — что за пунктуальность! Разумеется, эти акции не были ответом шведов на поход новгородцев в Корелу в 1310 г., как предполагают наши глубокомысленные историки. Это был обычный грабеж, свойственный не только шведским рыцарям, но и всем их коллегам в Западной Европе. Лишь «современные» дамочки возмущаются в метро, когда им не уступают место, мол, перевелись сейчас рыцари. Но не дай бог им оказаться в XIV веке в окрестностях замка какого-нибудь благородного маркиза или графа.

Городские власти Любека обратились с жалобой к герцогу Эрику, который в это время контролировал Финляндию, и пригрозили экономическими и силовыми санкциями. Эрик и его братец Вольдемар оказались в весьма неудобном положении. Они только что, 15 августа 1312 г., отправили в город Любек грамоту с гарантией свободного проезда купцам из Новгорода и обратно, причем без всяких ограничений, которые шведы ранее пытались высказывать, как, например, на провоз оружия и т.д. А тут вот два судна ограбили. Благородный и справедливый герцог 3 ноября 1312 г. послал в Любек покаянную грамоту, где клятвенно обещал вернуть все награбленное владельцам и больше не проказничать. Грамота сия сохранилась в немецких архивах. Вернули ли награбленное любекским купцам, установить не удалось, но разбои шведских феодалов не прекратились.

В 1313 г. шведская флотилия прошла через Неву, Ладожское озеро и по Волхову добралась до города Ладоги. В это время ладожский посадник с городской дружиной был в каком-то походе, и шведам удалось «пожгеша Ладогу». Но из новгородской летописи не ясно, был ли сожжен только неукрепленный посад, раскинувшийся на левом берегу Волхова, или шведы захватили и сожгли обе ладожские крепости, земляную и каменную.

Между тем опыт использования служилых князей для защиты северных рубежей Новгородской земли оказался неудачным. Случилось то, чего боялись ранее новгородцы. За время пребывания в Кореле князь Борис Константинович купил себе какие-то карельские села, а другие попросту захватывая силой, то есть попытался стать в Кореле удельным князем. Мало того, он, видимо, здорово пограбил карел. Результатом его деятельности стало первое в истории восстание населения карельского Приладожья против власти Великого Новгорода в 1314 г.

Пограничные шведские феодалы не замедлили воспользоваться ситуацией и вторглись в русские земли. Шведский отряд с боем захватил город Корелу, а, может быть, был впущен туда карелами.

Новгородцы еще до восстания карел выгнали с позором князя Бориса Константиновича в Тверь и даже предложили тверскому князю его судить. Новым наместником был назначен новгородец Федор. Этот Федор оперативно собрал в Новгороде сильный отряд и двинулся к Кореле. Город Корела был взят, все шведы и изменники-карелы перебиты новгородцами.

В 1317 г. шведские корабли вошли в Ладожское озеро, где у Обонежья ограбили и убили нескольких русских купцов, направлявшихся на своих судах из устья Свири через озеро к устью Волхова для проезда в Новгород.

Новгородцы активно защищали свои владения и торговые коммуникации. В 1311 г. новгородское войско на ушкуях вышло в Финский залив. Ими предводительствовал служилый новгородский князь Дмитрий Романович, сын служилого новгородского князя Романа Глебовича, командовавшего войском в 1294 г. в походе на Выборг.

Русская флотилия подошла к финскому побережью в районе Купцкой реки[103]. Ушкуи прошли по реке, и далее по рекам, озерам, а где и волоком добрались до Тавастаборга. Русские три дня осаждали город, но взять не смогли и отступили. Русское войско разорило районы, населенные племенами емь, и захватило большую добычу. Согласно летописи, в одном из боев был убит знатный новгородец «Константин Ильин сын Станимировича». Однако в целом потери были невелики, и русский отряд по реке Перне благополучно достиг Финского залива, а оттуда ушел в устье Невы.

В самом начале 1318 г. новгородцы предприняли новый морской поход. На сей раз их ладьи и ушкуи прошли в Або-Аландские шхеры и по «Полной реке» (Аурайоки) поднялись до города Або (ныне город Турку) — тогдашней столице Финляндии. 23 мая 1318 г. город был взят и основательно разрушен, в частности, был сожжен абовский собор.

Русские захватили собранный за 5 лет со всей Финляндии церковный налог, предназначенный к отправке в Рим. Затем русское войско морским путем благополучно вернулось в устье Невы, и, как сказано в летописи, «приидоша в Новгород вси здорови».

В 1322 г. шведские войска из Выборга двинулось к русской крепости Корела, однако, взять ее не смогли и вернулись восвояси. Набег шведов на Корелу возмутил новгородцев, и они решили покончить со шведским осиным гнездом — Выборгом. Тем временем в Новгород прибежал московский князь Юрий Данилович, которого хан Узбек лишил титула Великого князя Владимирского, а брат Иван выгнал с московского престола. Понятно, что московской рати у Юрия не было, разве что небольшой отряд дружинников. Тем не менее, власти Новгорода поручают ему командовать войском в походе на Выборг.

12 августа 1322 г. русская флотилия подошла к Выборгу. Предместья города были преданы огню, каменный замок осажден. Шведский гарнизон устроил вылазку, но назад вернулись немногие. Шесть метательных машин русских («пороков») засыпали замок каменными ядрами. Шведы записали в своей хронике: «Георгий, великий король Руссов, осадил замок Выборг с великой силой в день святой Клары». Современные финские историки оценивают численность новгородского войска в 22 тысячи человек. Разумеется, это явный перегиб. Со страха шведам бездомный князь показался «великим королем», а каждый русский воин троился, а то и пятирился в их глазах.

Но, увы, штурм замка, произведенный Юрием 9 октября, не удался. Наступила осень, и близился ледостав на Неве, поэтому Юрий приказал снять осаду. Русское войско с большим полоном вернулось в Новгород.

В первой половине 1323 г. в устье реки Невы на Ореховом острове в истоке Невы по приказу князя Юрия Даниловича новгородцы построили крепость Орешек.

В июле 1323 г. в новопостроенную крепость прибыли для переговоров шведские «великие послы» Эрик Турессон и Хеминг Эдгислассон со свитой. Новгородскую сторону представляли князь Юрий Данилович, посадник Варфоломей Юрьевич и тысяцкий Авраам. В качестве наблюдателей, а, скорее всего, посредников в переговорах приняли участие купцы с острова Готланд Людовик и Фодру. Поскольку Готланд входил в состав Ганзейского союза, послы Готланда должны были представлять интересы Ганзы.

Договор, получивший название Ореховецкий, был подписан 12 августа 1323 г. В его преамбуле приводилось главное содержание договора — заключение обеими сторонами «вечного мира», подкрепленное присягой — «крестным целованием».

Согласно условиям договора, новгородско-шведская граница устанавливалась на Карельском перешейке по следующей линии: от устья реки Сестры на побережье Финского залива и оттуда вверх по течению Сестры (Систербека), вплоть до ее истоков, и далее через болото, откуда брала река Сестра свое начало, до его противоположного конца по водоразделу, вплоть до истока реки Сая, и вниз по руслу до впадения Саи в Вуоксу, а затем по Вуоксе до того пункта, где река делает крутой поворот на север и где расположен гигантский валун — «Солнечный камень».

Таким образом, граница делила пополам Карельский перешеек в направлении с юга на север и шла далее до бассейна озера Сайма, а затем до побережья Ботнического залива там, где в него впадает река Пюзайоки. Это была древняя племенная граница между карелами и финнами — сумью (суоми), и она подтверждалась и сохранялась.

За Новгородом оставались промысловые угодья на отошедшей к Швеции территории, так называемые ловища, богатые рыбой, общим числом шесть, куда должны были иметь свободный доступ новгородцы и карелы, и два бобровых ловища.

Любопытно, что в Ореховецком договоре была зафиксирована только юго-западная граница русских владений у Ботнического залива — река Патойоки. Как далеко на север простирались русские приботнические владения, в договоре указано не было. Однако в позднейших источниках имеются сведения, где проходила внешняя (на севере и западе) граница этих владений. Русские считали своими владениями территории, принадлежащие современной Финляндии от реки Похейоки (Pohejoki), а оттуда в западную сторону к мысу Бьюрроклубб на западном берегу Ботнического залива, в приходе Шеллефтео, оттуда к северо-востоку до рек Торнео и Кеми, вверх по реке Кеми до речного мыса Рованьеми. По этим данным видно, что, согласно русской официальной точке зрения, сохранившейся к 1490-м гг., Русское государство должно было владеть не только Каянской землей — Эстерботнией, но и обоими побережьями северной части Ботнического залива или даже обеими областями, прилегавшими к северной части этого залива — Эстерботнией и Вестерботнией. Лишь при заключении Тявзинского мирного договора в 1595 г. Каянская земля (Эстерботния) отошла к Швеции.

В договоре было подтверждено право свободного проезда из Новгорода по Неве в Финский залив.

После Ореховецкого мира на границе между Швецией и Новгородом четверть века было относительно спокойно. Единственный достойный упоминания инцидент произошел в 1337 г., когда управлявший городом Корела местный феодал Валит вступил в тайные сношения со шведами, и шведский отряд из Выборга захватил Корелу. Однако новгородцы сразу выслали сильное войско, и Корела была возвращена в состав новгородских владений. После этого на всякий случай шведские и новгородские послы 8 сентября 1340 г. в городе Дерпте в Ливонии подтвердили все статьи Ореховецкого мирного договора.

Укрепив свою власть на шведском и норвежском престолах, король Магнус VII решил завладеть новгородскими землями. Поскольку поводов для войны новгородцы не давали, король решил обратить «язычников» (русских и православных карел) в христианскую веру.

Идеологом крестового похода в Швеции стала Биргитта (Бригитта), настоятельница Вадстенского монастыря. Биргитта давала наставления Магнусу, призывала его к ведению «справедливой» войны для распространения христианской веры среди язычников, прямо настаивала на организации похода.

Как писала Е.А. Рыдзевская, Биргитта «происходила из знатного упландского рода; ее отец, Биргер Персон, видный государственный деятель и член совета опекунов, правивших в Швеции до совершеннолетия короля Магнуса, был одним из крупнейших шведских землевладельцев того времени. Деятельность этой честолюбивой и фанатически религиозной женщины, обладавшей литературным талантом и резко выраженной склонностью к мистике и экстазу, имела большое значение для шведской церкви XIV в. Биргитта основала Вадестенский монастырь и сочинила для него устав; ей же принадлежит инициатива перевода Библии на шведский язык»[104].

Любопытно, что Биргитта основывала смешанные монастыри, где жили монахи и монахини (примерно поровну). Согласно ее учению, вера помогала человеку «победить свою природу». Увы, мы никогда не узнаем, что творилось в этих совместных монастырях.

В 1391 г. папа римский причислил Биргитту к лику святых. Похоронена Биргитта была в созданном ею монастыре в Пирите, в нескольких километрах от Ревеля[105]. Храм, где она была захоронена, разрушен в 1577 г. войсками Ивана Грозного в ходе Ливонской войны. Но это уже мало интересовало шведов, немцев и чухонцев, поскольку они к тому времени стали протестантами.

Уже в петровские времена русские послы пожелали приобрести у римского папы Климента XI статую Венеры (Афродиты), созданную в III веке до н.э. Климент был большой знаток древностей и женских прелестей, и категорически отказался продавать статую. Тогда Петр I предложил папе обменять мощи святой Биргитты на статую языческой богини. Представляете, какое выражение лица было у Климента?! Пришлось отдать. Одно время статуя Венеры стояла в Таврическом дворце у князя Потемкина-Таврического, за что и получила название Венера Таврическая. Ныне же она находится в Эрмитаже.

Что же касается святой Биргитты, то после конфузии с Венерой римские власти о ней надолго забыли. Вспомнили о Биргитте лишь после распада СССР. (И с чего бы?) В ноябре 1999 г. Иоанн Павел II освятил в Ватикане скульптуру святой Биргитты, которую называют ангелом-хранителем Европы. В Ватикан для участия в оной церемонии прибыли 23 человека из Эстонии во главе с вице-спикером эстонского парламента Тунне Келамом. Пятиметровая статуя святой Биргитты была установлена в одной из внешних ниш базилики Святого Петра.

В 2003 г. в Швеции прошли торжества, посвященные 700-летию со дня рождения небесной покровительницы Швеции святой Биргитты. В торжественной службе, которая была совершена в монастыре Вадстена, основанном святой Биргиттой, приняли участие король Швеции Карл XVI Густав и королева Сильвия, а также президенты Финляндии, Латвии, Эстонии и 1400 гостей из разных стран мира. На торжественное мероприятие собралось всего около пяти тысяч человек. Значительную часть приехавших составляли монахини-бригиттинки со всего мира. Проповедь о жизни святой Биргитты произнес лютеранский епископ Мартин Линд. Католический епископ Андерс Арболериус вознес святую молитву о христианском единстве.

Итак, все возвращено на круги своя. Святая Биргитта в своем «Откровении» точно указала пути к «христианскому единству»: «начинать с увещаний, а в случае неуспеха действовать силой»[106].

Но вернемся в XIV век. Король Магнус, подстрекаемый Римом и «местной святой», собрал большое наемное войско, в значительной степени состоявшее из датских и немецких рыцарей. Войско было посажено на корабли. В 1348 г. шведская флотилия пересекла Балтийское море, вошла в Финский залив и остановилась у Березовых островов (вблизи русской границы). Обычно шведские войска при нападениях на русских использовали фактор внезапности, но на этот раз Магнус остановился на границе и отправил послов в Новгород. Послы объявили вечу от имени короля: «Пришлите на съезд своих философов, а я пришлю своих, пусть они поговорят о вере. Хочу я узнать, какая вера будет лучше: если ваша будет лучше, то я иду в вашу веру, если же наша лучше, то вы ступайте в нашу веру и будем все как один человек. Если же не хотите соединиться с нами, то иду на вас со всею моею силою». Владыка Василий, посадник Федор Данилович, тысяцкий Авраам и все новгородцы, подумав, велели отвечать Магнусу: «Если хочешь узнать, какая вера лучше, наша или ваша, то пошли в Царьград к патриарху, потому что мы приняли от греков православную веру, а с тобою нам нечего спорить о вере. Если же тебе есть какая-нибудь от нас обида, то шлем к тебе на съезд», и послали к нему тысяцкого Авраама с боярами.

Русские послы прибыли к Магнусу, и тут король сменил тон и предъявил ультиматум: «Обиды мне от вас нет никакой. Ступайте в мою веру, а не пойдете, так иду на вас со всею моею силою». Русские послы отвергли ультиматум.

Флотилия Магнуса прошла Неву и высадила десант на Ореховом острове. Строители крепости в 1323 г. допустили серьезный просчет — крепость занимала лишь часть острова, и шведам удалось расположить осадные силы на самом острове у стен крепости. Часть войска Магнус приказал разделить на небольшие отряды, которым приказал грабить земли по обоим берегам Невы. Магнус приказал всех русских пленных крестить в католическую веру и брить им бороды, а отказывавшихся — казнить.

Новгородцы послали гонцов в Москву за помощью. Великий князь владимирский (и по совместительству московский) Симеон Гордый на словах пообещал помочь новгородцам, но сам решил не вступать в конфликт со шведами. Симеон долго собирал войско, затем медленно шел с войском. Симеон доехал лишь до села Ситно близ Торжка, а затем повернул обратно. Московские летописцы объясняли возвращение князя тем, что ему нужно было встречать послов из Орды. Вместо себя Симеон послал в Новгород своего младшего брата князя Ивана Ивановича. Дойдя до Новгорода, князь Иван остановился там и не пошел на соединение с новгородским войском, к тому времени собравшимся в Ладоге. Более того, когда в Новгороде стало известно о новом ухудшении военной ситуации и взятии шведами Орешка, князь Иван со своей ратью вместо оказания помощи новгородцам малодушно покинул Новгород, «не приняв владычня благословениа и новгородчкого челобитья», и вернулся в Москву.

6 августа 1348 г. после шестинедельной осады шведы захватили Орешек. Крепость сдалась с условием свободного выхода гарнизона. Пятистам рядовым воинам шведы дали уйти, а Кузьма Твердиславович, Авраам и восемь новгородских бояр были взяты в плен и увезены в Швецию.

Тем временем 400 новгородцев под началом новгородского боярина Онцифора Лукича напали на крупный шведский отряд, разбойничавший в Ижорской земле. На Жабче поле, согласно новгородской летописи, было убито 500 «немцев», а новгородцы потеряли убитыми только трех человек. Лукич приказал казнить взятых в плен ижорцев, принявших католичество и пошедших на службу к шведам.

Шведская хроника не упоминает о числе убитых шведов на Жабче. Об этом сражении сказано лишь, что «русские скоро показали, что бороды у них опять отросли».

Король Магнус не рискнул зимовать на Неве. Он оставил гарнизон в 800 человек в Орешке и отправился в Швецию. Едва король уехал, как 15 августа у Орешка появилось сильное новгородское войско. Тысяча новгородских воинов была отправлена на «зачистку» от шведов окрестностей города Корелы. Шведов там перебили вместе с их воеводой Людкой (видимо, Людером). Вскоре шведское войско осталось только в Орешке.

24 февраля 1349 г. новгородцы пошли на штурм Орешка. Им удалось поджечь деревянные стены крепости и ряд построек внутри нее. Часть шведов сгорела, часть была перебита, а остальные взяты в плен и отправлены в Новгород.

С событиями 1349 г. связана, между прочим, любопытная запись в «Очерке русской морской истории» известного историка российского флота Федора Веселаго. Поведав о набеге 1348 г., историк пишет: «Новгородцы на следующий же год отняли крепость (Орешек), прогнали Магнуса и на месте разрушенной Ландскурны, на устье Охты, построили Новую крепость, впоследствии переименованную в Ниеншанц»[107]. К сожалению, сообщение это Веселаго никакими документальными ссылками не подтвердил.

Однако в конце XIV — XV веке при впадении Охты в Неву существовала русская деревня, принадлежавшая в середине XV века новгородскому боярину Олферию Ивановичу Офонасову. Надо ли говорить, что в то тревожное время деревня не могла не быть укреплена. Так что весьма возможно, что в небольшой крепости, построенной в 1350 г., поселились новгородцы, и через какое-то время она стала числиться деревней.

Крайне затруднен вопрос со вторым крестовым походом Магнуса VII на Русь. Согласно одним источникам, он состоялся летом 1349 г., по другим — летом 1350 г., а ряд историков, включая И.П. Шаскольского, считает сведения о втором походе Магнуса вымыслом. Согласно шведским источникам, флот Магнуса прибыл к устью реки Наровы. После приближения новгородской рати флот вышел в Финский залив и почти целиком погиб в шторм. Сам же король с остатками войска добрался до Швеции. Русские же летописи молчат о походе Магнуса. Лишь в новгородской летописи под 1350 г. есть неясное и особняком стоящее сообщение: «А рать немецкая истопе (утопла) в море». Монахи же с острова Валаам утверждают, что Магнус один спасся после шторма, перешел в православие и кончил свои дни в Валаамском монастыре. Во всяком случае, в июне 2000 г. автору показывали «могилу короля Магнуса» на старом кладбище Валаамского монастыря.

Согласно этой версии схимонах Григорий (Магнус) скончался в 1371 г. Достоверно же известно, что римский папа Климент VI в один день 14 марта 1351 г. издал сразу шесть булл с призывами к организации нового крестового похода на Русь. Папа призвал население Норвегии, Дании и Швеции начать поход на «язычников». Аналогичный призыв был направлен и магистру Тевтонского ордена. Папа передал Магнусу половину церковной десятины, собранной за четыре года в упомянутых трех странах на организацию нового похода.

Однако новый поход не состоялся. В 1351 г. Магнусу пришлось воевать не с русскими, а со своим зятем герцогом Мекленбургским. Определенную роль сыграла и эпидемия чумы, посетившая Швецию в 1350—1351 гг.

Зато новгородские ушкуйники летом 1349 г. нанесли контрудар. Их ушкуи прошли вдоль побережья северо-норвежской провинции Халогалад и напали на крупное селение и замок Бьяркей. В начале 1351 г. большое новгородское войско во главе с тысяцким Иваном Федоровичем подошло к Выборгу. 21 марта новгородцы отбили вылазку шведов и сожгли посад Выборга. Русские не взяли под Выборг осадных машин и не смогли, а видимо, даже и не планировали, взять Выборг. Опустошив окрестности, новгородцы ушли.

Тем не менее поход русских на Выборг отрезвил Магнуса и заставил отказаться от «миссионерской деятельности» на востоке.

В мае 1351 г. в Дерпт съехались шведские и новгородские послы и вновь подтвердили все условия Ореховецкого мира. Там же был произведен размен пленных. В 1352 г. новгородцы построили новую, теперь уже каменную, крепость на Ореховом острове.

Что же касается короля Магнуса, то в 1363 г. он был свергнут с престола и бежал из Швеции. Согласно скандинавским источникам, бывший король утонул в море, причем никаких подробностей о его смерти нет.

Глава 3

КТО ТАКИЕ УШКУЙНИКИ?

После Батыева нашествия русские князья признали власть Ордынских ханов, покорно платили дань и по первому окрику смиренно ехали в Орду на расправу. Польский историк XVI века Михалон Литвин писал: «Прежде москвитяне были в таком рабстве у заволжских татар, что князь их наряду с прочим раболепием выходил навстречу любому послу императора и ежегодно приходящему в Московию сборщику налогов за стены города и, взяв его коня под уздцы, пеший отводил всадника ко двору. И посол сидел на княжеском троне, а он сам коленопреклоненно слушал послов».

Православная церковь объявила татар «божьей карой», посланной за грехи русских людей. А можно ли было бороться с божьей карой? Православная церковь молилась и заставляла молиться верующих за здравие «татарского царя».

Классической характеристикой Руси XIV века стали слова историка В.О. Ключевского: «...во всех русских нравах еще до боли живо было впечатление ужаса, произведенного этим всенародным бедствием и постоянно подновлявшегося многократными местными нашествиями татар. Это было одно из тех народных бедствий, которые приносят не только материальное, но и нравственное разорение, надолго повергая народ в мертвенное оцепенение. Люд беспомощно опускал руки, умы теряли всякую бодрость и упругость и безнадежно отдавались своему прискорбному положению, не находя и не ища никакого выхода. Что еще хуже, ужасом отцов, переживших бурю, заражались дети, родившиеся после нее. Мать пугала неспокойного ребенка лихим татарином; услышав это злое слово, взрослые растерянно бросались бежать сами не зная куда. Внешняя случайная беда грозила превратиться во внутренний хронический недуг; панический ужас одного поколения мог развиться в народную робость, в черту национального характера».

Но вот с начала 60-х годов XIV века в русских деревнях и посадах стали появляться седые изможденные люди. В них народ узнавал своих соседей, угнанных татарами, давно оплаканных родными и отпетых попами. Дивные вещи говорили полоняники. Мол, наехали на татар славные витязи, у рабов православных колодки посбивали, а басурман всех в расход вывели.

Кто смеялся над этими сказками, а кто толковал про воинство Михаила Архангела — ведь кроме него с татарами сладить не мог никто.

Но то тут, то там стали появляться и «робятки молодые», ушедшие на промысел несколько лет назад с ватагой новгородцев. Приезжали они на добрых конях, в персидской броне, с тугими кошельками, набитыми дирхемами. Привозили и девок восточных размалеванных, с нежными пальцами, не привыкшими к труду крестьянскому. Мужики смотрели, выпучив глаза, а бабы ругали на чем свет стоит блудниц басурманских.

«Откуда все это добро? — вопрошали добрых молодцев. — Может, много меха в краях полуночных добыли?». «Да нет, — смеялись молодцы, — мы татар бьем». «Как на татар руку поднять, то ж батог божий!» «Да брось, дядя, то дело нехитрое. Кто белку бьет, кто — соболя, а мы, ушкуйники, татар бьем. Ну, пойми ж, бестолочь, промысел у нас такой!»

И действительно, лихие ватаги ушкуйников стали постоянно громить Орду в виде промысла.

Что же это за грозная сила — ушкуйники? Может, народ какой? Да просто мужики новгородские, люди вольные. Слава о новгородской вольнице давно шла по Руси. Былинный герой Василий Буслаев был популярен не меньше богатыря Ильи Муромца.

Как писал академик Б.А. Рыбаков: «Былинный жанр на новгородском Севере стал жить новой жизнью. Из собственных новгородских дел, достойных былинного воспевания, народ отобрал знаменитые походы новгородских ушкуйников. По историческим документам наиболее известны ушкуйные походы 1360—1370 гг., когда новгородские удальцы с боями проходили по всей Волге и доходили самого Сарая, столицы Золотой Орды. Эти походы и отразились в былинах о Ваське Буслаеве, озорном предводителе новгородской вольницы, не верившем «ни в сон, ни в чох» и пренебрегавшем как реальной опасностью, так и суеверными предсказаниями...

...Вторая былина о поездке атамана Василия Буслаева «на богомолье» отражает волжские походы ушкуйников: новгородцы плывут к Каспийскому морю и высаживаются на острове у высокой горы «Сарочинской» (Сары-Тинской — «Цирицынской»), распугивая «заставу корабельную». В одной из поездок Василий Буслаев погибает на «Сарочинской» горе. Возможно, здесь отразились известные нам события 1375 г., когда новгородцы, пройдя на своих ушкуях по всей Волге и по Нижней Каме, побывав и у Сарая, «избиени быша без милости» близ Каспийского моря на островах волжской дельты»[108].

С X века новгородская вольница осваивает русский Север. К середине XIV века на севере границы Новгородский республики перевалили за Уральский хребет. По рекам и морям новгородские молодцы двигались на судах — ушкуях, за что и получили прозвище — ушкуйники. Некоторые лингвисты (например Фанснер «Этимологический словарь русского языка», М.: 1973) считают, что слово «ушкуй» произошло от древневепского слова «лодка». Но более вероятно, что суда были названы по имени полярного медведя — ушкуя. Кстати, это название полярного медведя было у поморов еще в XIX веке. Косвенным аргументом в пользу второй версии служит то, что норманны называли свои боевые суда «морскими волками».

Часто ушкуи украшались головами медведей. Так, в новгородской былине в описании корабля Соловья Будимировича сказано: «На том было соколе-корабле два медведя белые заморские».

Впервые об ушкуях упомянуто в шведской хронике Эрика. В 1300 г. шведский флот под командованием маршала Кнутссона вошел в Неву и сжег несколько новгородских ушкуев.

В 1453 г. московский князь Иван Васильевич путешествовал на ушкуях по Волге от Вязовых гор до Нижнего Новгорода. Последнее упоминание об ушкуях содержится в Псковской летописи под 1473 г. В летописях ушкуи считались более крупными судами, чем ладьи.

Обычно ушкуи строились из сосны. Киль ушкуя вытесывался из одного ствола и представлял собой брус, поверх которого накладывалась широкая доска, которая служила основанием для поясов наружной обшивки. Она скреплялась с килем деревянными нагелями, концы которых расклинивались. Штевни были прямыми и устанавливались вертикально или с небольшим уклоном наружу, причем форштевень был выше ахтерштевня. Штевни соединялись с килем клинцами, вырезанными из ствола дерева с отходящей под углом толстой ветвью. С наружной обшивкой и первыми шпангоутами штевни соединялись горизонтальными клинцами, причем верхняя кница одновременно служила опорой для палубного настила, а нижняя размещалась на уровне ватерлинии или чуть выше. Шпангоуты состояли из двух-трех «штук» (деталей) — толстых веток естественной погибы, стесанных по поверхности прилегания к обшивке, со слегка снятой кромкой на противоположной стороне. В средней части судна шпангоуты состояли из трех частей, а в оконечностях — из двух.

Морские ушкуи имели плоскую палубу на носу и корме. Средняя часть судна (около трети длины) оставалась открытой. Грузоподъемность ушкуя составляла 4—4,5 тонны. Речной ушкуй не имел палубы. На внутреннюю обшивку ушкуя опирались 6 или 8 банок для гребцов. Благодаря малой осадке (около 0,5 м) и большого соотношения длины и ширины (5 : 1), ушкуй обладал сравнительно большой скоростью. Как морские, так и речные ушкуи несли единственную съемную мачту в центральной части судна. На мачте был один косой или прямой парус. Навесных рулей ушкуи не имели, их заменяли кормовые рулевые весла.

Ушкуи использовались как военные и торговые суда. Но в историю они вошли как военные корабли новгородской вольницы — ушкуйников.

Походы ушкуйников начались где-то в конце XIII века. Первый же их большой поход датируется 1320 г. во время войны Господина Великого Новгорода со шведами. Дружина Луки Варфоломеевича на морских ушкуях прошла Северной Двиной, вышла в Белое море, а затем в Северный Ледовитый океан и разорила область Финмарнен, расположенную от южного берега Варангер-Фьорда до района г. Тромсе.

В 1323 г. ушкуйники, пройдя тот же путь, напали на соседнюю с Финмарненом северо-норвежскую область Халогаланд. Походы ушкуйников внесли свою лепту в войну, и в 1323 г. шведы заключили с Новгородом компромиссный Ореховецкий мир.

В 1348 г. шведы вновь напали на Новгородскую республику. В ответ в 1349 г. последовал морской поход ушкуйников на провинцию Халогаланд, в ходе которого был взят сильно укрепленный замок Бьаркей.

Поход короля Магнуса стал последним из «крестовых походов» шведских рыцарей на земли Великого Новгорода. Затем свыше 100 лет на севере Руси не было серьезных военных действий. Ушкуйники же обратили свои взоры на юго-восток, на Золотую Орду.

Можно ли представить, что добрые молодцы-ушкуйники повезли бы свою добычу в виде дани в Орду, наперегонки поползли бы к ханскому трону с доносами друг на друга, как это делали те же нижегородские, московские, рязанские и другие князья.

В жилах новгородцев текла кровь русских и варягов, которым при Игоре и Олеге платил дань Византийский император, а при Святославе покорилась вся Волга и Каспий. И ушкуйники решили впредь не мелочиться с нищими норвежцами, а заставить платить дань... Золотую Орду. Логика проста — раз Орда такая большая — от Днепра до Енисея, да еще и Золотой зовется, значит, у них должны быть деньги и, видимо, немалые.

Первый крупный поход на татар ушкуйники предприняли в 1360 г. С боями прошли по Волге до Камского устья, а затем взяли штурмом большой татарский город Жукотин (Джукетау близ современного города Чистополя). Захватив несметные богатства, ушкуйники вернулись назад и начали «пропивать зипуны» в городе Костроме. Но хан Золотой Орды Хидырбек отправил послов к русским князьям с требованием выдать ушкуйников. Перетрусившие князья (суздальский, нижегородский и ростовский) тайно подошли к Костроме и с помощью части ее жителей захватили ничего не подозревавших ушкуйников. Князья поспешили выдать ушкуйников на расправу хану. Затмил страх перед татарами князьям не только совесть, но и разум. Ведь такие вещи ушкуйники не спускают. Взяли они и сожгли Нижний Новгород, а Кострому — так стали грабить почти каждый раз, как проплывали мимо.

Но эти, так сказать, карательные меры не отвлекали ушкуйников от основной задачи — борьбы с Ордой.

В 1363 г. ушкуйники во главе с воеводами Александром Абакуновичем и Степаном Лепой вышли к реке Обь. Здесь их рать разделилась — одна часть пошла воевать вниз по Оби до самого Ледовитого океана (Студеного моря), а другая пошла гулять по верховьям Оби на стыке границ Золотой Орды, Чагатайского Улуса и Китая. По масштабам их путешествия не уступят и Афанасию Никитину.

Вернувшись с добычей, ушкуйники не угомонились. В 1366 г. они с тем же воеводой Александром Абакуновичем уже оперируют на среднем течении Волги. Опять летит ханская жалоба московскому князю. Димитрий шлет грозную грамоту в Новгород. А новгородские бояре хитры, отвечают, как ведется на Руси, отпиской — «Ходили люди молодые на Волгу без нашего слова, но гостей (купцов) твоих не грабили, били только басурман». По мнению новгородцев, бить басурман было дело житейское, а насчет своей непричастности бояре слукавили. Действительно, основную массу ушкуйников составляла новгородская голытьба и пришельцы с низу (Смоленск, Ярославль, Тверь), но в большинстве случаев ими руководили опытные новгородские воеводы Осип Варфоломеевич, Василий Федорович, тот же Абакунович и др. Оружием и деньгами ушкуйников снабжали богатые новгородские купцы, причем не безвозмездно — вернувшись, ушкуйники щедро делились добычей.

Надо отметить, что ушкуйники имели первоклассное вооружение, и не стоит их представлять толпой крестьян в зипунах с топорами да рогатинами. Это были профессиональные бойцы, умело действовавшие как в пешем, так и в конном строю. Ушкуйники имели панцири, чаще всего кольчуги или байраны (боданы)[109], были и композитные панцири (бахтерец), в которых в кольчужное плетение вплетались стальные пластины. Кстати, ушкуйникам противостояли не воины Чингисхана, не имевшие панцирей, а отборные ханские отряды в тяжелом защитном вооружении. Ушкуйники имели также и традиционный набор наступательного вооружения — копья, мечи, сабли; причем саблям отдавали предпочтение. Из метательного оружия были луки и арбалеты как носимые, так и стационарные (корабельные), стрелявшие тяжелыми стальными стрелами — болтами.

С 1360-го по 1375 г. ушкуйники совершили восемь больших походов на среднюю Волгу, не считая малых налетов.

В 1374 г. ушкуйники в третий раз взяли город Болгар (недалеко от Казани), затем пошли вниз и взяли сам Сарай — столицу Золотой Орды.

В 1375 г. новгородцы на семидесяти ушкуях под началом воевод Прокопа и Смолянина явились под Костромой. Московский воевода Александр Плещеев с пятью тысячами рати вышел навстречу им. У Прокопа было всего полторы тысячи ушкуйников, но он их разделил на две части: с одной вступил в бой с московской ратью, а другую отправил тайно в лес в засаду. Удар этой засады в тыл Плещееву решил дело. Москвичи разбежались, а ушкуйники в очередной раз взяли Кострому. Отдохнув пару недель в Костроме, ушкуйники двинулись вниз по Волге. Уже по традиции они нанесли «визит» в города Болгар и Сарай-Берке. Причем правители Болгара, наученные горьким опытом, откупились большой данью, зато ханская столица Сарай-Берке была взята штурмом и разграблена.

Паника охватывала татар при одной вести о приближении ушкуйников. Отсутствие серьезного сопротивления и сказочная добыча вскружили головы ушкуйникам. Они двинулись еще дальше к Каспию. Согласно Новгородской летописи, когда ушкуйники подошли к устью Волги, их встретил хан Салчей (внук хана Джаннибека и сын Амата), правивший Хазтороканью (Хаджи-Тарханом), и немедленно заплатил дань, затребованную Прокопом. Там же, в Хазторокани, ушкуйники продали в рабство пленников, взятых в Сарае. В честь ушкуйников хан устроил грандиозный пир. Захмелевшие ушкуйники совсем потеряли бдительность, и в разгар пира на них бросилась толпа вооруженных татар. Так погибли Прокоп, Смолянин и их дружина, лишь немногие удальцы вернулись на Русь. Но подробности этой трагедии скорее подчеркивают силу ушкуйников, чем их слабость. Татары даже не попытались одолеть их в открытом бою, Хазторокань была не первым, а очередным городом, где ханы с поклоном предлагали дань, чтобы их только оставили в покое.

Существует и другая версия гибели Прокопа, основанная на «Сказании о холопьей войне», включенном в хронограф московского историка и литератора Тимофея Каменевича-Рвовского, жившего в XVII веке[110]. Сам Прокоп в «Сказании...» не упомянут, но поход «холопий» вниз по Волге и нападение на «царство Тьмутороканское» может быть отождествлен лишь с походом на Астрахань. Согласно «Сказанию...» ушкуйники ночью напали на тьмутараканьского царя и захватили его город. Самому царю удалось бежать в степь. В захваченном городе новгородцы четыре дня «воевали с Бахусом», а тем временем царь собрал войско и внезапно захватил город. Победа над новгородцами была ознаменована переименованием «царства»: «вместо Тьмуторокани» оно стало называться по имени этого «царя» Аз-Таракана «Азь-Тараканское».

По мнению автора, последняя версия более похожа на тактику ушкуйников. Другой вопрос, что есть небольшая вероятность того, что в «Сказании...» речь шла о другом походе ушкуйников на Астрахань.

В любом случае гибель войска Прокопа было самым большим поражением ушкуйников в XIV веке.

Так как же, скажет читатель, символ веры наших историков — «Куликовская битва переломила хребет Золотой Орде» — неверен? Что ж, выходит, ушкуйники перебили хребет Орде? Увы, реальная история не терпит никаких догм. За два десятилетия ушкуйники убили куда больше татар, чем войско Димитрия на Куликовом поле. Но в условиях полигамии в Орде за 1380 г. родилось на два порядка больше мальчиков, чем было убито в боях с русскими с 1360-го по 1380 г. Так что ни Димитрий, ни Прокоп физически не могли сломить хребет Золотой Орде.

Другой вопрос об огромной моральной победе русского народа. Переломили наши молодцы о колено страшный «батог божий». Не Русь, а Орда Руси стала платить дань.

Были ли ушкуйники вместе с князем Димитрием на реке Непрядве в 1380 г.? Скорее всего, нет — не любила вольница московских князей. Но зато каждый ратник в московском войске знал, что идет он не на непобедимую Батыеву или Дюденеву рать, а на войско, не сумевшее дважды за десять лет защитить свою столицу.

Отношение московских князей к ушкуйникам разоблачает миф официальных историков о том, что де Иван Калита и его потомки действовали в интересах всей Русской земли и мечтали освободить ее от татарского «ига». В этом случае они должны были помогать ушкуйникам хотя бы тайно. Ну а заставит хан бороться с ушкуйниками, так погонялись бы за ними для виду московские воеводы, они и всерьез гонялись, да проку не было. А ведь при надлежащей поддержке ушкуйники могли бы если и не совсем разорить Орду, то, во всяком случае, создать ей такие проблемы, что золотоордынским ханам стало бы совсем не до Руси.

Но разорение Орды в XIV веке стало бы страшным бедствием для... Москвы. Еще ни один историк не попытался хотя бы приблизительно посчитать, сколько фирма «Калита и К°» содрала в виде дани с Руси, сколько выплатила в Орду и сколько прилипло к рукам жадных московских князей. В любом случае, суммы огромные. Зачем ломать батог, возвышающий Москву? Я уж не говорю о том, что успехи ушкуйников возвышали Господин Великий Новгород, на который постоянно, начиная с Ивана Даниловича, покушались московские князья.

Москва не столько по окрику из Орды, сколько по своей инициативе начала борьбу не на жизнь, а на смерть с ушкуйниками. Причем сладить с дружинами ушкуйников московским воеводам было не под силу, и они действовали в стиле современных рэкетиров. Устроят ушкуйники погром в Орде, а москвичи схватят во Владимирской Руси какого-нибудь новгородского боярина или богатого купца и требуют выкуп, а то и пойдут в новгородские земли грабить мирных жителей.

Вот, к примеру, в 1386 г. Дмитрий Донской решил наказать Новгород за очередные походы ушкуйников на Волгу и Каму, а заодно пополнить свою казну, и пошел на Новгород войной. Большая рать подошла к Новгороду и стала грабить окрестности, «много было убытку новгородцам и монашескому чину, — говорит летописец, — кроме того, великокняжеские ратники много волостей повоевали, у купцов много товару пограбили, много мужчин, женщин и детей отослали в Москву». Дело кончилось тем, что новгородцы выплатили Дмитрию 8 тысяч рублей, только чтобы он оставил их в покое.

Естественно, что такие бандитские меры резко уменьшали, по крайней мере на время, активность ушкуйников.

Новгород погубила близорукость его бояр и богатых купцов — лучше откупиться, пронесло сегодня, и ладно. Не поняли они простой истины, что если волк узнал дорогу в овчарню, то он не успокоится, пока не перетаскает всех ягнят. Чем платить очередные 8 тысяч Дмитрию, не проще ли было нанять германских или французских ландскнехтов, от одной вести о приближении которых Дмитрий поехал бы по делам не в Кострому, как при Тохтамыше, а драпанул бы до Сарая, а то и до Астрахани. Причем 8 тысяч рублей, это был бы аванс ландскнехтам, а остальное они вместе с ушкуйниками получили бы в Москве. Но история, как говориться, не терпит сослагательного наклонения.

Тем не менее, несмотря на шантаж московских князей, ушкуйники продолжали свои походы. В 1392 г. они опять взяли Жукотин и Казань. В 1409 г. воевода Анфал повел 250 ушкуев на Волгу и Каму...

Между тем в начале 70-х годов XIV века опорным пунктом ушкуйников сделался Хлынов[111] — крепость на реке Вятке. Высшая власть в Хлынове принадлежала вечу. В отличие от Новгорода и Пскова хлыновское вече никогда не приглашало к себе служилых князей. Для командования войском вече выбирало атаманов (ватманов). Географическое положение Хлынова облегчало его жителям походы как в Предуралье и за Урал, так и на булгар и Золотую Орду.

«Малочисленный народ Вятки, — писал Карамзин, — управляемый законами демократии, сделался ужасен своими дерзкими разбоями, не щадя и самих единоплеменников, за то что стяжал себе не особенно почетное название — хлынские воры».

Надо ли говорить, что золотоордынские ханы мечтали стереть Хлынов с лица земли. В 1391 г. по приказу хана Тохтамыша царевич Бекбут разорил вятские земли и осадил Хлынов. По уходу татар новгородские ушкуйники вместе с устюжанами напали на принадлежавшие татарам булгарские города — Казань и Жукотин — и разорили их. Следствием этого стало новое нападение на Хлынов со стороны татар.

Посылаемых на Вятку с ратью московских воевод вятчане старались подкупить добрыми «поминками», давая в то же время крестное целование быть на всей воле московских князей, но это крестное целование им было нипочем: они не раз ему изменяли.

Поскольку московские воеводы не могли покорить Хлынов, то в дело шли замполиты, простите, московские митрополиты, которые слали в Хлынов грозные послания, где пугали вятичей геенной огненной, бесами и прочей нечестью. Но напугать ушкуйников было непросто.

Окончательно покончить с Хлыновым Москве удалось лишь в 1489 г., когда Иван III двинул на Вятку 64-тысячное войско под началом воевод Данилы Щени и Григория Морозова. Были в войске и казанские татары под предводительством князя Урака. 16 августа московская сила появилась под Хлыновым. Сопротивляться было невозможно. Вятчане попробовали прибегнуть к прежнему средству — подкупить воевод и заискать их милость. С этой целью они выслали воеводам хорошие поминки. Воеводы эти поминки приняли, но дали лишь день отсрочки штурма города.

Уже после начала штурма вятичи вступили в переговоры о капитуляции. Это позволило бежать значительной части осажденных. По приказу Ивана III с Хлыновым поступили, как раньше с Новгородом: большая часть жителей была выселена в московские города, а вместо них поселены жители московских городов, а главных «крамольников» казнили.

1 сентября повезли пленное население Хлынова в московские пределы. Великий князь велел их расселить в Боровске, Алексине и Кременце, где им были даны усадьбы и земли, торговых же людей поселили в Дмитрове.

Часть вятчан была поселена даже в подмосковной слободе: нынешнее московское село Хлыново свидетельствует об этом поселении.

Так было покончено с последним оплотом ушкуйников. Однако спасшиеся из Хлынова ушкуйники обосновались на Волге в районе современного города Камышина. Как писал в 1915 г. известный историк казачества Е.П. Савельев, «вот в этих-то местах, согласно памяти народной, выраженной в песне волжско-донской вольницы — «Как пониже-то, братцы, было города Саратова, а повыше-то было города Камышина, протекала Камышинка река...», и нужно искать первые становища хлыновцев, бежавших от порабощения московских князей. Торговые караваны давали случай этой вольнице приобретать «зипуны», а пограничные городки враждебных Москве рязанцев служили местом сбыта добычи, в обмен на которую новгородцы могли получать хлеб и порох.

Иван III, зная предприимчивый характер этой удалой вольницы, поселившейся за пределами его владений, вблизи окраин враждебного ему княжества Рязанского, зорко следил за движениями этой горсти людей, не пожелавших ему подчиниться. Чтобы предупредить сношения рязанцев с этой вольницей, Иван III напоминал своей сестре, вдовствующей рязанской княгине Агриппине, не пускать ратных людей дальше Рясской переволоки, «а ослушается кто и пойдет самодурью на Дон в молодечество, их бы ты, Агриппина, велела казнити»...

При движении на Дон с Днепра черкасов, белогородских и старых азовских казаков новгородцы спустились вниз по этой реке до самого Азова, смешались с другими казацкими общинами и таким образом положили основание «Всевеликому Войску Донскому», с его древним вечевым управлением.

Казаки-новгородцы на Дону — самый предприимчивый, стойкий в своих убеждениях, даже до упрямства, храбрый и домовитый народ. Казаки этого типа высоки на ногах, рослы, с широкой могучей грудью, белым лицом, большим, прямым хрящеватым носом, с круглым и малым подбородком, с круглой головой и высоким лбом. Волосы на голове от темно-русых до черных; на усах и бороде светлее, волнистые. Казаки этого типа идут в гвардию и артиллерию.

Говор современных новгородцев, в особенности коренных древних поселений, во многом сходен с донским, жителей 1-го и 2-го Донских округов. Как те, так и другие звук щ не выговаривают, а заменяют его двойным ш, например, ишшо, ишшобы, пешшаный, пешшинка, што (что), пишша и пишта (пища) и проч. Вместо жд всегда почти употребляют: рожество, одежа, надежа (надежда), дож и проч. Вместо к всегда х, в словах: хрешшенье, дохтур и др. Также: скусно, свиток и твиток (цветок), сумлеваться, сусел, укунуться, анагдась, глыбоко, быдто, кружовник, ослобонить, некрут, антиллерия, дака (дай-ка), ухи, польга (польза), слухать, верьх, и верьхи (верхом), молонья (молния), женьшина, болесть, ужасть, жисть, скупердяй, панафида (панихида), трухмал, лясы точить, ну те к ляду, сиверка, сивер, исть (есть) и др. Новгородцы лучше, чем москвичи, знали древние сказания о начале Руси и ее славных витязах-богатырях. Язык их деловых бумаг, как и старых донских казаков, чище московского и отличается от последнего как чистотой, так и образностью выражений.

Новгородцы также занесли на Дон названия: атаман, стан, ватага, ильмень (общее название большого чистого озера) и др.»[112].

В XIV—XV веках московские летописцы пытались всячески очернить ушкуйников и новгородцев вообще, называли их разбойниками, крамольниками и т.д. А вот потом о деяниях ушкуйников было велено просто забыть. Упоминаний о них нет ни в школьных, ни в университетских учебниках XIX— XX веков.

Но вот в 1924 г. об ушкуйниках вспомнили организаторы русского эмигрантского движения. В Англии и США часть скаутов стали называть себя «роверами». В английской традиции этим словом обозначали пиратов, корсаров, отличавшихся своей лихостью и предприимчивостью. Тогда наши эмигранты решили называть русских скаутов «ушкуйниками». Несколько лет в 1920-х гг. этот термин использовался, а затем исчез.

Итак, на Руси ушкуйники были забыты окончательно. Но их никогда не забывали татары. Другой вопрос, что при царе и большевиках писать об этом было нельзя. Но вот с 1991 г. практически ни один труд татарских историков не обходится без проклятий по адресу ушкуйников. Татарские художники рисуют полотна, где изображают схватки их предков со злодеями ушкуйниками. Вот, к примеру, монография Альфреда Хасановича Халикова («Монголы, татары, Золотая Орда и Булгария». Академия наук Татарстана, Казань, 1994). Ох, как не правятся автору «разбойные походы новгородских ушкуйников, например, в 1360, 1366, 1369, 1370, 1371 гг.», «1391—1392 гг. — массированный поход новгородцев и устюжан на Вятку, Каму и Волгу, взятие ими Жукотина и Казани».

«Грабительские походы русских ушкуйников, начиная с 1359 г. постоянно снаряжаемые против Булгарского улуса, привели булгарские земли на грань опустошения и разорения. Так, на надгробии 55-летнего Инука, найденном в Булгаре, хотя и невозможно разобрать, от чьей руки он погиб, но вряд ли вызывает сомнение, что это были ушкуйники. Такие камни характерны и для времен Казанского ханства, там прямо указано, что покойник был убит во время «нашествия русских»»[113].

На реке Каме татарские археологи обнаружили город Кашан, состоявший из двух городищ. Кто его разрушил? Конечно ушкуйники в 1391 г., как утверждает тот же Халиков.

Из трудов казанских историков можно составить длинный список булгарских городищ, уничтоженных русскими в XIV веке.

Почитаешь казанских историков и видишь, что ушкуйники просто жить не давали миролюбивым труженикам Золотой Орды. Ну что ж, каждый историк волен по-своему оценивать те или иные события. Но почему у наших надутых и важных историков с Воробьевых гор память отшибло в вопросе об ушкуйниках, как, впрочем, и во многом другом?

Глава 4

КОРОЛЬ ДАНИИЛ ГАЛИЦКИЙ

Как уже говорилось, наши историки основное внимание уделяли «магистральной линии» нашей истории, то есть истории Владимиро-Суздальской земли, а затем Московского княжества. Южная же Русь осталась на периферии, и о ней вспоминали лишь в связи с каким-либо событием на «магистральной линии». Вдобавок ко всему по истории Южной Руси сохранилось крайне мало письменных источников. И не потому, что там не умели или не любили писать, а потому, что последующим правителям тех мест подлинная история была как кость в горле. Это равно касается и магнатов Речи Посполитой, и царских чиновников, и советских партфункционеров, имевших степени кандидатов и докторов исторических наук.

На юге центром собирания русских земель в XIII веке стал город Галич — столица Галицко-Волынского княжества. Точная дата основания Галича неизвестна, первое упоминание о нем в летописи относится к 1138 г. Археологи же считают, что древнее славянское городище на месте Галича возникло еще в VIII веке. Древний город был расположен на правом берегу реки Луква, в 5 км от впадения ее в Днестр. Крепость занимала северную оконечность мыса, возвышавшегося на 70 м над уровнем Луквы и впадавшего в нее ручья Мозолевый проток[114].

В 1157 г. при князе Мстиславе Изяславиче Галицко-Волынская земля окончательно обособилась от Киева и образовала самостоятельное княжество. Мстислав Изяславич был сыном великого киевского князя Изяслава Мстиславича и, соответственно, имел право на киевский престол, однако потерпел поражение в длительной войне с Юрием Долгоруким и Андреем Боголюбским. В 1169 г. Мстислав Изяславич плюнул окончательно на Киев и стал править во Владимире Волынском, где и умер в следующем году.

В 1149 г. Мстислав Изяславич женился на Агнешке, дочери польского короля Болеслава III Кривоустного, и имел от нее четырех сыновей: Владимира, князя брестского, Всеволода, удельного князя бельзского, Романа, князя новгородского и Святослава, удельного князя брестского.

О старшем сыне Владимире нам лишь известно из Ипатьевской летописи, что он умер в 1173 г. в городе Берестье (Бресте). О младшем Святославе тоже почти ничего не известно, во всяком случае, он умер, не оставив потомства. А вот третий сын Роман стал родоначальником первой и последней русской королевской династии.

Примерно в 1150 г. Роман был отправлен отцом княжить в Новгород. В конце 1170 г. он был изгнан новгородцами и уехал на Волынь. Владимир Волынский Роман отдал своему брату Всеволоду, а сам стал править в Галиче.

О князе Романе Мстиславовиче С.М. Соловьев писал: «Роман слыл грозным бичом окрестных варваров — половцев, литвы, ятвягов, добрым подвижником за Русскую землю, достойным наследником прадеда своего, Мономаха: «он стремился на поганых, как лев, — говорит народное поэтическое предание, — сердит был, как рысь, губил их, как крокодил, перелетал земли их, как орел, и храбр он был, как тур, ревновал деду своему, Мономаху». Мы видели, что одною из главных сторон деятельности князей наших было построение городов, население пустынных пространств: Роман заставлял побежденных литовцев расчищать леса под пашню, но тщетно казалось для современников старание Романа отучить дикарей от грабежа, приучить к мирным земледельческим занятиям, и вот осталась поговорка: «Роман! Роман! худым живешь, литвою орешь»[115].

Последнее дало повод историку Стрыйковскому утверждать, что Роман впрягал пленных литовцев и ятвягов в плуги и заставлял выпахивать корни деревьев по новым местам.

Роман поддерживал тесные связи с Византией. Так, в 1197 г. он женился на Анне[116], дочери византийского императора Исаака II Ангела, а в 1201 г. принял к себе бежавшего из Константинополя императора Алексея Ангела.

Римский папа Иннокентий III предложил Роману Мстиславичу королевскую корону, если тот перейдет в католичество, но Роман отказался.

Роман постоянно вмешивался в феодальные усобицы Польского государства. В основном он выступал на стороне князя Лешко Белого (1186—1227, князь краковский в 1194—1198,1201,1202—1210,1211—1227 гг.), сына Казимира II Справедливого. Но когда Лешко основательно обосновался в Кракове, Роман потребовал у него волости в награду за прежнюю дружбу. Лешко отказал, в результате прежние союзники рассорились. По словам летописца, в ссоре этой не последнюю роль сыграл Владислав Ласконогий (1161—1231, князь краковский в 1228 г.). В 1205 г. Роман Мстиславич осадил Люблин, но, узнав, что Лешко с братом Конрадом идут на него, снял осаду и двинулся им навстречу. Перейдя Вислу, галицкие полки стали под городом Завихвостом. Вскоре туда прибыли послы от Лешко и начали переговоры. Решено было приостановить военные действия до окончания переговоров. Роман Мстиславич с несколькими дружинниками спокойно отъехал на охоту, но в засаде его ждал большой польский отряд. Силы были не равны, и после короткого, но жестокого боя Роман Мстиславич и его дружинники были убиты.

Роман Мстиславич оставил после себя двух малолетних детей от первой жены Параскевы — четырехлетнего Даниила[117] и двухлетнего Василько[118].

Галич представлял собой лакомый кусочек, и все соседи, как воронье, слетелись туда, узнав о смерти грозного Романа. В 1206 г. на Галич двинулось целое скопище русских князей: Владимир Святославич Чермный с братьями, Владимир Игоревич Северский с братьями, к ним присоединился смоленский князь Мстислав Романович с племянниками. До кучи набрали еще и половцев. В Киеве к компании присоединился Рюрик Ростиславич с сыновьями Ростиславом и Владимиром и племянниками. С другой стороны к Галичу шел с войском из Кракова князь Лешко.

Вдова Романа княгиня Анна испугалась и попросила помощи у венгерского короля Андрея II, сына Белы III.

Тем временем галицкие бояре, ненавидевшие Романа и его потомство, подняли мятеж и вынудили вдову с детьми и приближенными бежать во Владимир Волынский.

Наконец все три рати подошли к Галичу, но до битвы не дошло. Андрею II надо было возвратиться домой из-за интриг королевы Гертруды, поэтому он наскоро договорился с Лешко сделать галицким князем Ярослава Переяславского, сына великого князя Всеволода Суздальского, и отправился назад в Венгрию.

Однако галицкие бояре обманом посадили князем Владимира Игоревича Северского (ок. 1170—1212 г.). Свое правление Владимир Игоревич начал с того, что послал своих людей во Владимир Волынский с требованием выдать вдову и детей князя Романа. Анне вновь пришлось бежать ночью с двумя детьми, дядькой Мирославом, попом и кормилицей. Они долго думали, куда идти. Со всех сторон были только враги. Из всех зол беглецы выбрали меньшее, и, уповая на былую дружбу, направились в Польшу к Лешко, хотя князь Роман и был убит людьми Лешко, а мир с Польшей еще не был заключен. К счастью, Лешко сжалился над беглецами и встретил их словами: «Не знаю, как это случилось, сам дьявол поссорил нас с Романом». Он отправил малолетнего Даниила в Венгрию со своим послом, велев передать королю: «Я позабыл свою ссору с Романом, а тебе он был друг: вы клялись друг друга, что кто из вас останется в живых, тот будет заботиться о семействе умершего. Теперь Романовичи изгнаны отовсюду: пойдем возвратим им отчину их».

Владимир Игоревич правил Галичем недолго. Он поссорился с галицкой дружиной и не придумал ничего лучшего, как попросту перебить ее. Однако убить удалось всего около пятисот человек, остальные разбежались. Многие из галицких дружинников и бояр отправились в Венгрию и стали просить короля Андрея: «Дай нам отчича нашего Даниила: мы пойдем с ним и отнимем Галич у Игоревичей». Король согласился, дал галицким боярам большое войско и вместе с Даниилом послал их в Галич. Лешко из Польши также направил отряд в помощь малолетнему Даниилу.

Владимир Игоревич с сыном не стали дожидаться прихода войска и бежали. Даниил торжественно въехал в Галич, и бояре посадили его на отцовский престол в соборной церкви Богородицы.

Трудности, с которыми встретился в Галиче юный князь, выходят за рамки нашего повествования. Поэтому я приведу лишь одни эпизод, хорошо иллюстрирующий и обстановку в Галиче, и характер мальчика. С.М. Соловьев писал: «Легко понять, что эти бояре посадили Даниила не для того, чтоб усердно повиноваться малютке. За последнего хотела было управлять его мать (на самом деле мачеха Анна. — А.Ш.), приехавшая в Галич, как скоро узнала об успехе сына, но бояре немедленно же ее выгнали. Маленький Даниил не хотел расстаться с матерью, плакал, и когда Александр, шумавинский тиун, хотел насильно отвести его коня, то Даниил выхватил меч, чтоб ударить Александра, но не попал и ранил только его коня. Мать поспешила вырвать у него из рук меч, упросила успокоиться и остаться в Галиче, а сама отправилась в Бельз опять к Васильку и оттуда к королю в Венгрию»[119].

В конце концов, Даниилу пришлось бежать, а Галицкое княжество поделили между собой венгерский король Андрей II и польский князь Лешко. В Галиче стал княжить сын Андрея королевич Коломан, которого по такому случаю женили на дочери Лешко Белого.

Венгерский король пожалел юного Даниила и дал ему в правление Владимир Волынский.

В 1218 г. князь Мстислав Мстиславич Удалой выбил венгров из Галича. Мстислав решил воспользоваться авторитетом Даниила Романовича и выдал за него свою дочь Анну.

Даниил попросил у тестя войско, чтобы отнять у поляков захваченную ими часть Волыни. Он сказал Мстиславу: «Батюшка! Ляхи держат мою отчину!» Тот ответил: «Сын! За прежнюю любовь я не могу подняться на Лешка (Белого. — А.Ш.), ищи себе других союзников». У Даниила был один неизменный союзник во всю жизнь — родной брат Василько; вместе с ним он пошел на поляков и возвратил Волынскую украйну»[120].

Краковский князь Лешко послал войско на Романа и Василько, но потерпел поражение. Тогда Лешко вступил в союз с венгерским королем Андреем II. Любопытно, что венгры обрушились не на Романа, а на Мстислава Удалого, державшего нейтралитет в войне зятя с ляхами. Венгерский королевич Коломан с большим войском подошел к Галичу. Галичские бояре не пожелали поддержать Мстислава Удалого, и тому ничего не оставалось, как бежать. Мстислав сказал Даниилу: «Князь! Ступай во Владимир, а я пойду к половцам: отомстим за стыд свой».

В 1221 г. Мстислав пришел к Галичу с половецким войском. Войсками Коломана командовал воевода Филя, которого летописец называет Прегордым. Филя с презрением отзывался о русских полках, он говорил: «Один камень много горшков побивает», а также: «Острый меч, борзый конь — много Руси». Но в тяжелой битве с Мстиславом не спасли его ни острый меч, ни борзый конь, ни польская помощь: Филя проиграл битву, а сам был взят в плен.

Галич пал после 17-дневной осады. Венгерское войско было перебито, а оставшиеся в живых пленены. Среди пленных оказался и знаменитый галичский боярин Судислав. Когда его привели к Мстиславу, то он упал в ноги победителю с клятвами быть ему верным слугой. Мстислав поверил боярину, приблизил его к себе и даже дал Звенигород в управление.

Вскоре Судиславу и другим галицким боярам удалось поссорить тестя с зятем. Они так говорили Мстиславу: «Князь! Сам ты не можешь держать Галича: бояре не хотят тебя; если отдашь его королевичу, то можешь взять его под ним назад, когда захочешь. Если же отдашь Даниилу, то уже никогда не будет больше твой Галич, потому что народ крепко любит Даниила». Мстислав послушался бояр и отдал Галич королевичу Андрею и себе взял Понизье. Но потом раскаялся и послал сказать Даниилу: «Сын! Согрешил я, что не дал тебе Галича, но отдал его иноплеменнику по совету льстеца Судислава — обольстил он меня, но если богу угодно, то дело еще можно поправить: пойдем на них — я с половцами, а то с своими; когда бог нам поможет, то ты возьмешь Галич, а я Понизье»[121].

Весной 1223 г. к галичскому князю Мстиславу Мстиславичу Удалому приехал тесть, половецкий хан Котян. Уже много десятилетий южные русские княжества вели, по выражению С. М. Соловьева, «бесконечную и однообразную» войну с половцами. Войны кончались миром, совместными пирами, и несколько половецких «принцесс» стали женами князей Рюриковичей. Так и дочь Котяна, получившая при крещении имя Мария, стала женой Мстислава Удалого.

Русские князья часто использовали половцев в качестве союзников в борьбе со своими родственниками-конкурентами, а иногда помогали половецким ханам в их сварах. Поэтому Мстислава не удивила просьба тестя помочь ему войсками в борьбе с другими кочевыми племенами. Удивил лишь страх Котяна перед неведомыми племенами, которых половцы называли татарами. Котян подарил зятю множество коней, верблюдов, буйволов, а также прекрасных невольниц, и обещал еще больше после победы.

Испуганный хан требовал: «Нашу землю нынче отняли татары, а вашу завтра возьмут, защитите нас. Если же не поможете нам, то мы будем перебиты нынче, а вы — завтра».

И вот князья Рюриковичи съехались в Киев на совет. Здесь были трое старших князей: Мстислав Романович Киевский, Мстислав Святославич Черниговский и Мстислав Мстиславич Галицкий (Удалой). Из младших князей прибыли Даниил Романович Волынский, Всеволод Мстиславич, сын киевского князя, и Михаил Всеволодович, племянник черниговского князя. Мстислав Удалой стал уговаривать князей помочь половцам. Он говорил: «Если мы, братья, не поможем им, то они предадутся татарам, и тогда у них будет еще больше силы». После долгих раздумий и обсуждений князья согласились идти на татар. Они говорили: «Лучше нам принять их на чужой земле, чем на своей».

Южнорусские князья обратились за помощью к сильному владимирскому князю Юрию Всеволодовичу, но тот отказался — дела дальние, его Владимира степные разборки никогда не касались. Да еще припомнил Мстиславу Удалому давние обиды.

Дружины южных князей собрались сравнительно быстро и пошли на юго-восток. Всего у русских и половцев насчитывалось около 80 тысяч ратников. Силы же татар составляли от 20 до 30 тысяч всадников.

Русское войско шло несколько дней вдоль Днепра, наблюдая на левом берегу татарские разъезды. У острова Хортица, там, где позже возникнет знаменитая Запорожская Сечь, Мстислав Удалой скрытно переправил через Днепр с тысячу лучших всадников и стремительно атаковал передовой отряд татар. Галичане окружили татар, занявших оборону на половецком кургане, и перебили их. Татарский начальник, некий Гемебек, был пленен и отдан половцам, которые его немедленно убили.

Затем через Днепр переправилось все союзное войско. Восемь дней союзники шли на восток, углубляясь в половецкую степь. Передовым отрядам удалось захватить стада крупного рогатого скота, но боевых сопротивлений с татарами не было. Небольшая стычка произошла на восьмой день пути у маленькой речки Калки (современное название Кальчик), которая сливается с рекой Кальмиус у самого ее впадения в Азовское море. Татары были разбиты и бежали. Русские перешли Калку и разбили лагерь на ее левом берегу.

Рано утром 16 июня 1223 г. Мстислав Удалой выехал на передовой пост и увидел приближавшееся татарское войско. Мстислав решил справиться с татарами в одиночку. Он поднял по тревоге только свои полки, не предупредив других князей. Во главе передового полка на врага рванулся князь Даниил Романович. Он получил сильный удар в грудь, но от смерти был спасен прочными доспехами. На выручку Даниилу кинулся его дядя луцкий князь Мстислав Ярославич Немой. Татары бежали перед дядей и племянником, а также перед дружиной Олега Курского.

Но тут бросились бежать половцы. Толпы обезумевших от страха половцев налетели на стоявшие в боевом порядки полки остальных князей. В итоге русские потерпели поражение, какого, по словам летописца, «не бывало от начала Русской земли».

Мстиславу Удалому с юным Даниилом Романовичем и несколькими другими князьями удалось переправиться через Днепр. После этого Мстислав, опасаясь татарской погони, приказал уничтожить все лодки в районе переправы. Но татары дошли до Новгорода Святополкского и повернули назад.

Середину 20-х годов XIII века Даниил Романович встретил в небольшом, но сильно укрепленным городе Каменец, а к 1229 г. перебрался в Угровск. Здесь его и нашел посланец из Галича с просьбой галичан: «Ступай скорее к нам: Судислав ушел в Понизье, а королевич один остался в Галиче». Даниил немедленно с небольшой дружиной пошел на Галич, а своего тысяцкого Дамьяна послал на Судислава.

На третьи сутки в ночь подошел Даниил к Галичу и встал напротив города на другом берегу скованного льдом Днестра. Галичане и венгры несколько раз предпринимали вылазки и бились на льду с дружинниками Даниила. Но к вечеру потеплело, лед поднялся, и река наводнилась. А краснорожий боярин Семьюнко (летописец даже сравнивает его по цвету лица с лисицей), лютый враг Даниила, зажег мост. В это время к Даниилу подошел Дамьян с перешедшими на их сторону галицкими боярами. Таким образом, у Романовича собралась уже довольно значительная рать. К счастью, подожженный мост через Днестр погас прежде, чем развалиться, и через него, хоть и с риском, но можно было переправиться.

На следующее утро даниилово войско перешло Днестр и окружило Галич. Осажденные вскоре сдали город, а королевича Коломана взял в плен сам Даниил. Но молодой князь уже был не только смелым воином, но и здравомыслящим политиком. Он решил не ссориться с венгерским королем и попросту отослал королевича к отцу.

Тем не менее, Андрей II пришел в ярость, собрал войско и объявил поход. «Не станет в Галиче камень на камень, — говорил он, — никто уже теперь не избавит его от моей руки». Но как только венгерское войско достигло Карпат, начались проливные дожди, лошади тонули, люди спасались на высоких местах. Король упорно вел войско дальше, дошел до Галича и осадил его. Для защиты города Даниил оставил небольшую дружину под командованием Дамьяна. Воевода не сдавал города, а король вскоре был вынужден снять осаду и увести свое войско, потому что страшный недуг поразил его людей: «кожа падала у венгров с ног, как обувь». Галичане нападали на отставших, убивали и брали в плен, а еще больше венгров умерло по дороге от этой жуткой болезни.

Венгры не унялись и попытались взять реванш в 1232 г. Однако кампании 1232 и 1233 гг. были выиграны Даниилом.

Между тем в Польше Владислав Ласконогий, уступив Краков Лешко Казимировичу, тихо жил в своем уделе. Однако вскоре на него напал племянник Владислав, сын Оттона, в русских летописях он фигурирует как Одонич. Вскоре эта усобица охватила всю Польшу. В 1227 г. Владислав Одонич нанес страшное поражение Ласконогому и занял почти все его владения. Тогда на помощь Ласконогому пришли князья Лешко Краковский, его брат Конрад Мазовецкий и Генрих Бреславский. Сторону Одонича принял его зять (брат жены) князь Святополк Поморский. Их объединенное войско неожиданно напало на князей — сторонников Ласконогого, в этом бою был убит Лешко Казимирович — номинальный правитель Польши.

Тогда брат Лешко Конрад призвал на помощь русских князей Даниила и Василька Романовичей — старых союзников покойного Лешко. Русские полки вместе с поляками осадили город Калиш. Даниил хотел взять город, но поляки отказались идти на штурм, несмотря на то, что Конрад, «любя русский бой», приказывал им идти вместе с Русью. Осажденные же, видя приготовления русских к приступу, послали к Конраду двоих послов для переговоров. Один из посланников, Пакослав, предложил Даниилу переодеться в его одежду и поехать с ним в Калиш для переговоров. Даниил сперва отказался, но брат Василько уговорил его: «Ступай, послушай их вече», поскольку один из посланников, Мстиуй, не вызывал доверия у Конрада.

Даниил, одев шлем Пакослава, поехал в Калиш и, встав там позади послов, слушал, что просят осажденные передать Конраду: «Скажите вот что великому князю Конраду, этот город не твой ли, и мы разве чужие, ваши же братья, что ж над нами не сжалитесь? Если нас Русь пленит, то какую славу Конрад получит? Если русская хоругвь станет на забралах, то кому честь доставишь? Не Романовичам ли одним? А свою честь унизишь! Нынче брату твоему служим, а завтра будем твои, не дай славы Руси, не погуби нашего города». Пакослав отвечал на это: «Конрад-то бы и рад вас помиловать, да Даниил очень лют, не хочет отойти прочь, не взявши города. Да вот он и сам стоит, поговорите с ним», — прибавил он, смеясь и указывая на Даниила. Князь снял шлем, а калишане закричали ему: «Смилуйся, помирись». Романович от души посмеялся и хорошо поговорил с горожанами, потом взял двоих человек, привел их к Конраду и тот заключил с ними мир.

В этом походе русские захватили в полон много челяди и знатных боярынь. Но тут между Русью и Польшей был заключен договор, что если впредь случится между ними война, то полякам не пленять русской челяди, а русским — польской.

Князья Даниил и Василько Романовичи возвратились домой с честью и славой: как говорил русский летописец, ни один русский князь не входил так далеко в землю Польскую, кроме Владимира Великого, который землю крестил.

В ходе этой усобицы князь Конрад Мазовецкий совершил величайшую ошибку, за которую позже веками станут расплачиваться русский и польский народы. Он пригласил на территорию Польши рыцарей Тевтонского ордена. Наивный князь думал, что немцы защитят от набегов язычников — пруссов и литовцев.

В 1225 г. послы Конрада предложили магистру Тевтонского ордена Герману фон Зальцу Хельмскую (Кульмскую) землю в обмен на обязательство защищать польский народ от набегов язычников. В 1226 г. германский император Фридрих II предоставил Ордену владение Кульмской землей и всеми землями, которые он впредь завоюет у пруссов, но в виде императорского лена, без всякой зависимости от мазовецких князей. В 1228 г. в новые владения Ордена с большим отрядом рыцарей прибыл первый областной магистр Пруссии Герман Балк.

В 1230 г. последовало окончательное утверждение всех условий с Конрадом, и Орден начал свою деятельность на новых землях.

О непосредственных столкновениях новых германских завоевателей с Русью до нас дошел лишь смутный рассказ летописца, датированный 1235 г. По его словам, Даниил сказал: «Не годится держать нашу отчину крестовым рыцарям», и пошел с братом на них в силе тяжкой, взял город, захватил в плен старшину Бруно, ратников и возвратился во Владимир».

На Руси же продолжались усобицы за обладание Галицким княжеством. Опуская подробности, скажу лишь, что на короткое время Галич захватил Михаил Черниговский, но в 1238 г. он был выбит оттуда Даниилом Романовичем.

После взятия татарами Владимира киевский князь Ярослав Всеволодович бросил все и спешно отправился во Владимир. Судя по всему, он договорился с татарами, и те пропустили князя и его дружину. В 1239 г. Ярослав Всеволодович в инициативном порядке отправляется в Булгар с большой данью, и татары «де-факто» признают его великим князем.

Черниговский князь Михаил, сын Всеволода Святославича Чермного, сразу по отъезде из Киева князя Ярослава Всеволодовича захватил Киев и объявил себя великим князем киевским. Из-за этого ему, видимо, и недосуг было защищать Чернигов, на который в 1239 г. напали татары. Этим занялся его двоюродный брат Мстислав Глебович. Но в битве у Чернигова дружина Мстислава Глебовича была разбита, а сам князь бежал в Венгрию.

Татары взяли и сожгли Чернигов, однако пожалели местного епископа и часть клира. Уже тогда хан начал заигрывать с православной церковью.

По взятии Чернигова племянник Батыя, сын Угедея Мену-хан приехал к Песочному городку на левый берег Днепра, чтобы посмотреть на Киев, раскинувшейся на другом берегу. По словам летописца, татарин удивился красоте и величеству Киева и отправил послов к князю Михаилу Всеволодовичу и к киевлянам, чтобы склонить их к сдаче города.

Князь Михаил Всеволодович приказал перебить татарских послов. Позднейшие наши историки пытались выгородить будущего святого: «Кажется, это случилось против воли самого Михаила, потому что вскоре после убийства он, не дожидаясь осады, бежал в Венгрию»[122]. Так поэтому Михаил и драпанул, опасаясь мести татар.

Свято место пусто не бывает, после бегства Михаила в Киев из Смоленска прибыл князь Ростислав Мстиславович и объявил себя великим князем киевским. Но княжить ему пришлось недолго.

К Киеву подошла рать Даниила Романовича Галицкого и захватила город. Ростислав Мстиславович был взят в плен. Но оставаться в Киеве Даниил не пожелал и оставил в качестве наместника своего тысяцкого Дмитра.

Между прочим, Михаил Всеволодович, убегая из Киева в Венгрию, потерял по пути жену и бояр. Они были захвачены дружиной князя Ярослава Всеволодовича. Узнав об этом, Даниил Галицкий послал ему сказать: «Отпусти ко мне сестру, потому что Михаил на обоих нас зло мыслит». Ярослав исполнил просьбу Даниила и отправил черниговскую княгиню к брату.

В Венгрию Михаил Всеволодович прибыл с сыном Ростиславом, которого он надеялся сосватать за дочь венгерского короля Белы IV. Иметь зятя-изгнанника король не пожелал и велел отцу и сыну убираться восвояси. Михаил и Ростислав с горя отправились в Польшу к князю Конраду I Мазовецкому — своему дяде[123]. Но ляхи были заняты своими сварами, и им было не до Киева. И пришлось Михаилу каяться перед Даниилом и Василько Романовичами.

Отписали они им грамоту: «Много раз грешили мы перед вами, много наделали вам вреда, и обещаний своих не исполняли; когда и хотели жить в дружбе с вами, то неверные галичане не допускали нас до этого; но теперь клянемся, что никогда не будем враждовать с вами».

Романовичи простили Михаила, отпустили к нему свою сестру и самого привели к себе из Польши. Мало того, они пообещали отдать ему Киев, а его сыну Ростиславу — Луцк. Но Ростислав, боясь татар, не шел в Киев, а ходил по волости Романовичей, которые надавали ему много пшеницы, меду, быков и овец.

Князья Даниил и Михаил не зря боялись оставаться в Киеве. Осенью 1240 г. татарские рати Батыя появились под Киевом.

Ни один князь Рюрикович не пожелал лично защищать «мать городов русских». Руководить обороной Киева пришлось тысяцкому Дмитру. Ряд историков утверждают, что он был начальником местных формирований, но скорей всего он был воеводой из дружины Даниила Романовича.

Татары установили многочисленные осадные орудия перед юго-восточными Лядскими (Польскими) воротами Киева, где лесистый склон обеспечивал хорошее укрытие. Через несколько дней ворота были разрушены, и татары ворвались в Киев. Свыше суток бой шел внутри города. Последние защитники дрались насмерть у Десятинной церкви в самом центре Киева. 6 декабря татарам удалось, используя пороки (тараны), разрушить церковь, и сотни горожан погибли под ее обломками.

Киев горел. Позже археологи раскопали несколько сгоревших домов со скелетами внутри, причем, среди скелетов были и «монгольские»[124].

Тысяцкий Дмитр был взят в плен татарами. Согласно русским летописям, он, видя гибель земли русской, сказал Батыю: «Будет тебе здесь воевать, время идти на венгров. Если же еще станешь медлить, то там земля сильная, соберутся и не пустят тебя в нее».

Падение Киева навело панический страх на русских князей. Михаил Всеволодович вместе с сыном Ростиславом побежал в Польшу к князю Конраду Мазовецкому, а Даниил Романович с сыном Львом — в Венгрию. Следует заметить, что и часть населения Юго-Западной Руси также спасалась бегством в эти страны.

Забегая вперед, скажу, что Даниил попытался в Венгрии женить своего сына на дочери короля Белы IV, но тот отверг это предложение. Тогда Даниил со Львом отправились к мазовецкому князю Болеславу, который принял их довольно радушно и дал «в кормление» город Вышеград.

После ухода татар Дании Романович вернулся в Галич, где ему вновь пришлось преодолевать самоуправство местных бояр. Князь Михаил Черниговский и его сын Ростислав забыли свои покаянные речи и вновь стали претендовать на Галицко-Волынские земли. В 1242 г. Ростислав Михайлович вместе с рязанским князем изгнанником Константином Владимировичем захватил Галич. В этом ему помогла и «галицкая оппозиция» во главе с боярином Владиславом. Однако Даниил быстро выбил захватчиков из своей столицы.

В 1243 г. Ростислав Михайлович бежал в Венгрию, где вступил в брак с Анной, дочерью короля Белы IV. Сей брак имел политическую цель — захват Галицко-Волынской земли. В 1249 г. Ростислав с венгерскими и польскими полками вторгся в Галицкую землю и осадил город Ярослав. Захватчики построили укрепленный лагерь у стен города и ждали подвоза осадных машин. Ростислав хвастался перед войском: «Если б я знал только, где Даниил и Василько, то поехал бы на них с десятью человеками». Он устроил рыцарский турнир у стен на виду осажденного города. В поединке с рыцарем Варшем князь Ростислав упал с лошади и вывихнул плечо. «Примета была не на добро», — заметил летописец.

Пока Ростислав тешился турнирами, Даниил и Василько собрали войско. Решающая битва произошла на реке Сан. Как говорит летописец, перед сражением над полком пролетела стая хищных птиц — орлов и воронов, и стали те птицы играть, клокотать и плавать по воздуху. Это было недобрым знамением.

Первым напал на полки Ростислава дворецкий Андрей, и когда с обеих сторон переломали копья, то послышался треск, как от грома, и много с обеих сторон попадало всадников с коней. Даниил послал к Андрею на помощь 20 отборных всадников, но те испугались и прибежали назад к Сану, оставив храброго дворецкого среди врагов с малой дружиной. В это время поляки, подняв страшный крик, распевая «Кирлешь» (Кирие еленсон), двинулись на Василька. С поляками шел и сам Ростислав, а в заднем полку стоял с хоругвью знаменитый венгерский воевода Филя. Он по-прежнему хвастался и укорял Русь. «Русские, — говорил он своим, — горячо наступают, но долго не выдерживают боя, стоит нам только выдержать их первый натиск».

Даниил бросился на выручку брата, чуть не попал в плен, но вырвался, выехал из полков, но потом возвратился назад, ударил на Филю, смял его полк, разодрал хоругвь пополам. Узнав об этом, Ростислав побежал, а за ним и все венгры.

Тем временем польские рыцари двинулись на отряд князя Василько. Гордые ляхи кричали друг другу: «Погоним длинные бороды!» А Василько кричал им в ответ: «Лжете, Бог помощник нам!» И с этими словами, пришпорив коня, двинулся им навстречу. Поляки не выдержали натиска и обратились в бегство.

Даниил, преследуя венгров и русских дружинников Ростислава в лесу, был очень обеспокоен судьбой брата. Но, выскочив из леса, он увидел хоругвь Василько, а потом и его самого, гонящего поляков.

По каким-то причинам Василько уговорил Даниила дойти до Ярослава и более не преследовать противника. Но и так победа была полная. В числе пленных находился и гордый воевода Филя, схваченный дворецким Андреем, и знаменитый галицкий изменник боярин Владислав. Обоих их казнили в тот же день вместе со многими другими венгерскими пленниками.

Ростислав с позором бежал к своему тестю венгерскому королю Беле IV. Больше он на Русь не возвращался. Его сыновья Михаил и Бела стали венгерскими банами. Причем Михаил вступил в брак с Марией, дочерью Ивана Асеня II, царя Болгарского в 1218—1241 гг., и его сын стал болгарским царем Иваном Асенем III.

На Руси же черниговские князья исчезают со страниц летописей, а Черниговское княжество распадается на ряд удельных княжеств: Брянское, Новгород-Северское, Курское, Трубчевское, Путивльское, Одоевское, Воротынское, Белевское, Карачевское и др.

Теперь Даниил с Васильком не имели более соперников в Галицко-Волынской Руси. Но в следующем 1250 г. прибыл посол из ставки Батыя и потребовал отдать татарам Галич. Следует заметить, что если северо-восточные русские земли татары лишь обкладывали данью, то ряд южных русских земель татары взяли под свой непосредственный контроль и прогнали оттуда местных князей.

Даниил и Василько понимали, что для противодействия татарской рати у них не хватает сил, и Даниил сказал: «Не отдам пол-отчины моей, лучше поеду сам к Батыю».

По пути в Орду Даниил заехал в Киев, где правил наместник великого князя владимирского Ярослава Всеволодовича боярин Димитрий Ейкович. Далее Даниил и его спутники поплыли на ладьях вниз по Днепру, и уже в 70 верстах ниже Киева, в Переяславле, стольном городе прапрадеда своего Владимира Мономаха князь Даниил увидел татар. Таким образом, уже с Переяславля начиналась зона, контролируемая татарами. Там правили баскаки, опираясь на атаманов — местных администраторов, избранных населением.

По приезде в Орду к Даниилу явился слуга великого князя владимирского Ярослава со словами: «Брат твой Ярослав кланялся кусту, и тебе кланяться». «Дьявол говорит твоими устами, — ответил Даниил, — да заградит их Бог». Однако Батый не потребовал от Даниила исполнения суеверных обрядов: когда тот при входе в вежу поклонился по татарскому обычаю, то Батый встретил его словами: «Данило! Зачем так долго не приходил. Но все хорошо, что теперь пришел. Пьешь ли черное молоко, наше питье, кобылий кумыс?» «До сих пор не пил, — ответил Даниил, — но теперь, если велишь, буду пить». «Ты уже наш татарин, — продолжая Батый, — пей наше питье». Даниил выпил, поклонился по татарскому обычаю и, сказав хану что нужно о своих делах, попросил позволения пойти к ханше. Батый позволил, и Даниил пошел поклонился к ханше. Потом Батый прислал князю вина и велел передать: «Не привыкли вы пить молоко, пей вино».

Северные летописцы, довольные относительным уважением, каким пользовались русские князья в Орде, постоянно повторяют, что они принимались там с честью. Но южный летописец, рассказав о принятии Даниила ханом, горько жалуется: «О злее зла честь татарская! Даниил Романович князь был великий, обладая вместе с братом Русскою землею, Киевом, Владимиром и Галичем: а теперь сидит на коленях и холопом называется, дани хотят, живота не чает и грозы приходят. О, злая честь татарская! Отец был царем в Русской земле, покорил Половецкую землю и воевал на иные все страны; и такого отца сын не принял чести, кто ж другой после того получит от них что-нибудь? Злобе и лести их нет конца!»

Пробыв в Орде 25 дней, Даниил достиг своей цели — хан оставил за ним все его земли.

Поездка Даниила к Батыю существенно упрочила его положение в глазах западных соседей. Венгерский король Бела IV, испуганный не столько победой на реке Сан Ярослава, сколько благосклонностью Батыя к Даниилу, тотчас же предложил последнему мир и родственный союз, который прежде отвергал. Даниил поначалу сомневался в искренности короля, но митрополит Кирилл съездил в Венгрию и уладил дело. В результате сын Даниила Лев женился на дочери Белы IV, и Даниил отдал королю венгерских пленных, взятых на реке Сан.

После смерти австрийско-штирийского герцога Фридрига I Воинственного, не оставившего наследников мужского пола, венгерский король Бела IV испугался, что эти земли будут захвачены германским императором и в 1252 г. обратился за помощью к Даниилу Галицкому.

Замечу, что Даниил давно интересовался австрийскими делами. Так, еще в середине 30-х гг. XIII века он собирался послать войско на помощь Фридригу I Воинственному, воевавшему с германским императором Фридрихом II.

В том же 1252 г. Даниил прибыл в Пожге. Как писал Н.И. Костомаров, «здесь Данило виделся с немецкими послами, которые удивлялись необычному для них вооружению русских: их коням, одетым в кожаные доспехи, и их блестящему татарскому оружию. Сам Данило ехал рядом с королем, одетый по-русски; седло под ним было обито чистым золотом, стрелы и сабли позолоченные, с узорами. На нем был «кожух» (конечно, не тулуп, так как тогда был знойный день) греческой материи, украшенный кружевами и золотой тесьмой; и был князь обут в зеленых сафьяновых сапогах, вышитых золотом. Его превосходный породистый конь возбуждал удивление и похвалы. «Твой приезд по обычаю русских князей дороже мне тысячи серебра», — сказал ему в приветствие венгерский король (Бела IV). Вскоре после того поднялся новый спор за австрийско-штирийское наследство. У покойного Фридриха было две дочери: одна из них была за Оттокаром[125], сыном чешского короля Вацлава, а другая, по имени Гертруда, была вдова маркграфа баденского. Оттокар с согласия партии, державшей его сторону в Австрии, хотел овладеть всем наследством. Гертруда обратилась к покровительству Белы»[126].

При дворе венгерского короля с Гертрудой познакомился Роман, сын Даниила Галицкого, князь новогрудский[127]. В 1254 г. они обвенчались. Согласно брачному договору в приданое Роман получил Австрию. Был ли обряд католическим или православным, Ипатьевская летопись умалчивает. Да и какая разница, когда русский князь брал Австрию. Через 350 лет веселый король Наварры Генрих IV бросит крылатую фразу: «Париж стоит мессы!»

Молодые поселились в замке города Нейбурга под Веной. Но жадный Оттокар не мог упустить такой добычи. Началась жестокая война. В конце того же 1254 г. «в землю Опавскую (Троппау) вторглось войско Даниила Галицкого. На стороне русских сражался король Бела IV и его зять краковский князь Болеслав Стыдливый. Как сказано в Ипатьевской летописи, «ни один князь русский, ни Святослав Храбрый, ни Владимир Святой» не заходили так далеко на запад вглубь Европы.

Когда у Опавы был разбит чехами головной отряд поляков, гордые ляхи решили драпать. К ним подъехал Даниил Галицкий и пристыдил: «Чего вы испугались? Разве вы не знаете, что война без мертвых не бывает? Разве вы не знали, что вышли на мужчин вооруженных, а не на женщин? Если воин убит на рати, то такое тут чудо? Другие и дома умирают без славы, а эти со славою умерли. Укрепите сердца ваши и ступайте бодро вперед».

Но тщетно Даниил уговаривал поляков подступить поближе к городу, те не соглашались. Даниил был в отчаянии, тем более что большая часть его войска с сыном Львом отправилась другим путем и теперь неизвестно где находилась. Наконец подошло войско Льва Данииловича, и началась осада. Но из-за внезапной глазной болезни Даниила осаду пришлось снять, взяв лишь ближний город Насилье (Носсельт). И, опустошив всю Опавскую землю, войска Даниила и Болеслава возвратились домой.

Даниил по уговору с венгерским королем Белой IV опустошил чешские земли, но Бела не исполнил своего обещания, данного Роману, и оставил его в городе Нейбурге под Веной без своей помощи. Чешский король Оттокар осадил Нейбург и, не имея возможности взять его силой, прислал сказать Роману: «Ты мне родня и свояк (Оттокар был женат на Маргарите, другой дочери австрийского герцога Фридриха), оставь венгерского короля, и мы разделим с тобой пополам Австрию. Король тебе много обещает и ничего не сделает. А я тебе говорю правду и поставлю свидетелей — папу и 12 епископов».

Роман ответил на это: «Не могу иметь с тобою никакого дела, потому что стыдно будет мне и грех вопреки обещаниям покинуть короля венгерского». После этого Роман отправил посланца к венгерскому королю сказать о предложении Оттокара и просить немедленной помощи.

Венгерский король Бела IV явно обманывал Романа. Он хотел Австрию для себя, а Роману дать города в Венгрии и не посылал ему помощи, в то время как осажденные в Нейбурге терпели сильный голод. Однако одна из приближенных Гертруды ухитрилась пробираться в Вену и покупала там съестные припасы для Романа и его жены.

В конце концов Гертруда стала уговаривать Романа уехать к отцу. Роман с помощью какого-то Веренгера Просвела выбрался из Нейбурга и пробрался в Галич.

В 1260 г. Даниил Галицкий вместе с венгерским войском вновь вторгся в Чехию. Но союзники были разбиты Оттокаром на реке Мораве. В итоге Даниил, скрепя сердце, отказался от надежды видеть своего сына на австрийском престоле.

Еще в апреле 1245 г. папа римский Иннокентий IV отправил к татарам специальную дипломатическую миссию во главе с одним из основателей ордена Францисканцев Плано Карпини. Он должен был вручить папскую грамоту великому монгольскому хану, а заодно вступить в контакт с южнорусскими князьями. В начале 1246 г. Карпини побывал во Владимире Волынском, где беседовал с братом Даниила Васильком Романовичем, сам же Даниил в это время ездил к Батыю. По пути в Орду, между Днепром и Доном, Карпини встретился с Даниилом и рассказал ему о желании Рима вступить с ним в переговоры. Даниил согласился, поскольку поверил обещанию Иннокентия IV поддержать его в борьбе с татарами.

Даниил пошел на переговоры, руководствуясь интересами Галицкой Руси и, разумеется, своими собственными. Иннокентий IV отправил доминиканского монаха Алексея с товарищами для постоянного пребывания при дворе Даниила, поручил архиепископу прусскому и эстонскому легатство на Руси, позволил русскому духовенству совершать службу на заквашенных просвирах, признал законным брак брата Даниила Василька на своей родственнице, уступил требованию Даниила, чтобы никто из крестоносцев и других духовных лиц не мог приобретать имений в русских областях без позволения князя.

Иллюстрации

Ладога. Старинная гравюра

Старая Ладога. Современный вид

Святой благоверный князь Александр Невский (С картины В. К. Шебуева)

Памятник Александру Невскому в Городце

Невская битва. Старинная миниатюра

Битва на Чудском озере. Старинная миниатюра

Выборгская крепость во второй половине XV в.

Выборгская крепость. Современный вид

Памятник Кнутссону в Выборге

Любекское судно — когг — в Финском заливе

Крепость Орешек. Старинная гравюра

Крепость Орешек. Современный вид

Битва татар с ушкуйниками. Старинные миниатюры

Галич в начале XIII в. Гипотетическая реконструкция по Т.А. Трегубовой

Крепость Каменец в XIII в. (По Е. Кулику)

Крепость Берестье

Псков. Довмонтово городище

Крепость Копорье. Современный вид

Изборская крепость в начале XI в.

Изборск. Современный вид

Князь Михаил Тверской. Старинная миниатюра

Современное изображение князя Михаила Ярославича (Рис. Н. И. Белова)

Тверь. С гравюры первой трети XVII в.

Тверь. Кремль. Рис. Н. Витсена. 1664 г.

Герб смоленского князя Юрия Федоровича. Из «Хроники Констанцского собора 1413 г.»

Смоленск. Фрагмент крепостной стены

Елена Глинская

Иван Грозный

Девятифунтовая пушка, отлитая в 1559 г. в Ревеле, с изображением на торели Ивана Грозного

Татарские воины периода Казанского ханства. Реконструкция Р. Р. Шамсутдинова

Продолжение главы 4

Даниилу в первую очередь от папы нужна была помощь против татар. Но время крестовых походов прошло. Да и в XI—XII веках крестовые походы организовывались с целью пограбить богатые восточные страны, а попутно и Константинополь. Сражаться же за идею, да еще со страшными монголами, никто не хотел. Для порядка папа отправил в 1253—1254 гг. несколько булл к христианам Богемии, Моравии, Сербии, Померании, Ливонии и др. с призывом устроить крестовый поход против монголов. Но на его призыв так никто и не откликнулся.

Тогда вместо помощи против татар Иннокентий IV предложил Даниилу королевский титул в награду за соединение с римской церковью. Но галицкого князя не прельстила корона. «Рать татарская не перестает: как я могу принять венец, прежде чем ты подать мне помощь?» — велел ответить он папе.

В 1253 г. во время пребывания Даниила в Кракове у князя Болеслава туда прибыли папские послы с короной и пожелали встретиться с галицким князем. Даниил отделался от них, велев передать, что не годится ему встречаться с папскими послами на чужой земле. На следующий год послы опять явились с короной и обещанием помощи. Даниил, не веря в обещания, опять хотел отказаться от королевского титула, но мать и польские князья уговорили его: «Прими только венец, а мы уже будем помогать тебе на поганых». Римский папа даже отправил специальное послание Даниилу, в котором проклинал тех, которые ругали православную греческую веру, и обещая созвать собор для обсуждения вопроса о соединении церквей.

Дело кончилось тем, что князь Даниил короновался в начале 1254 г.[128] в Дорогичине (Дрогичине). В этом небольшом городке у западной границы Галицкого княжества Даниил оказался во время похода на ятвягов. Видимо, у него были какие-то веские основания поспешить с коронацией. Получив корону, Даниил забыл обо всех обещаниях, сделанных римскому папе[129], и не обращал внимания на его укоры и увещевания.

В Риме рассердились, и в 1255 г. папа Александр IV разрешил буллой литовскому князю Миндовгу грабить Галицкую и Волынскую земли. В 1257 г. папа римский пригрозил Даниилу за непослушание крестовым походом на Галицко-Волынскую Русь. Но и Даниил, и Александр IV прекрасно понимали, что это пустые угрозы, просто «надо ведь было что-то сказать».

Таким образом, никаких материальных выгод сношения с Римом Даниилу Романовичу не дали, но впредь и он, и его потомки именовались королями.

Корона несколько вскружила голову Даниилу, и он решил предпринять наступательные действия против татар. Не против хана, а против баскака Куремсы, кочевавшего в степи между Днепром и Днестром. Довольно быстро войско Даниила отбило все южнорусские города, контролируемые татарами.

В 1259 г. войско Куремсы подошло к Владимиру Волынскому, но было отбито его жителями. Потом Куремса не смог взять Луцка, потому что сильный ветер относил камни, бросаемые татарами из машин. Но в 1260 г. на Русь пришел другой баскак, Бурундай, с которым уже не так легко было справиться. Бурундай прислал сказать Даниилу: «Я иду на Литву: если ты мирен с нами, то ступай со мною в поход!» Даниил не знал, что делать. Он решил, что если сам поедет к Бурундаю, то тот припомнит ему войну с Куремсой, и потому послал к баскаку брата Василько. Тот по дороге встретил отряд литовцев, разбил его, взял трофеи и привез их к Бурундаю. Это татарину, конечно, понравилось, он похвалил Василько, поехал с ним вместе воевать литву, а после отпустил домой.

Но этим дело не кончилось. В 1261 г. Бурундай опять прислал сказать Даниилу и Василько: «Если вы мирны со мною, то встретьте меня, а кто не встретит, тот мне враг». К Бурундаю опять поехал Василько, прихватив с собой сына Даниила Льва и холмского владыку Ивана (к тому времени на Руси уже знали, что татары уважают служителей всех религий). Бурундай встретил их сильной бранью, немного успокоившись, он сказал Василько: «Если вы со мною мирны, то размечите все свои города».

И Даниил был вынужден смириться и лишить свои города укреплений. Лев Данилович «разметал» Данилов, Истожек, послал и Львов разметать, а Василько послал разрушить укрепления Кременца и Луцка. Владыку Ивана отправили к Даниилу с вестью о гневе Бурундая. Даниил испугался и уехал сперва в Польшу, а потом в Венгрию.

А между тем Бурундай вместе с Василько приехал во Владимир Волынский и приказал разрушить городские укрепления. Василько прекрасно понимал, что такие мощные укрепления нельзя разрушить скоро, и потому велел их поджечь. Горели они целую ночь, сгорел и весь город, а Василько на другой день должен был угощать Бурундая в беззащитном Владимире. Но татарину и этого было мало. Он потребовал срыть городские рвы, и это было исполнено.

Из Владимира Бурундай и Василько поехали к Холму — любимому городу короля Даниила. Но город оказался затворен, горожане засели в нем с пороками и самострелами, и взять его у Бурундая не было сил. Тогда он обратился к Василько: «Этот город брата твоего, ступай, скажи гражданам, чтоб сдались». С Василько Бурундай отправил трех татар и толмача, чтобы слушал, что князь говорит горожанам. Но Василько не растерялся: набрал каменей в руки и, подъехав к стенам, стал кричать холмским боярам: «Константин холоп, и ты другой холоп, Лука Иваныч! Это город брата моего и мой, сдавайтесь!» Сказав это, Василько три раза ударил камнем о землю, давая этим понять, чтобы не сдавались, а бились с татарами. Боярин Константин все понял и отвечал Васильку: «Ступай прочь, если не хочешь, чтоб ударили тебя камнем в лицо, ты уже не брат королю, а враг ему». Татары, бывшие с Василько, все пересказали Бурундаю, и тот ушел от Холма пограбить Польшу, а оттуда возвратился в степи.

В конце своего правления королю Даниилу приходилось много воевать с литовцами. Так, в 1246 г. в ходе литовского набега на окрестности Пересопницы, литовцы были настигнуты у Пинска Даниилом и Васильком Романовичами и наголову разбиты. В 1247 г. Романовичи вновь разбили литовцев.

К этому времени среди множества литовских князей выдвинулся умный, смелый и жестокий князь Миндовг. В 1252 г. он отправил своего дядю Выкынта и двоих племянников Тевтивила и Едивида на Смоленск, сказав им: «Что кто возьмет, тот пусть и держит при себе». На самом же деле Миндовг отправил родственников в этот поход, чтобы в их отсутствие захватить принадлежавшие им земли. Миндовг послал вслед за родственниками войско, чтобы нагнать их и убить. Но князей кто-то предупредил, и они попросили защиты у своего родственника Даниила Романовича, женатого на сестре Тевтивила и Едивида.

Миндовг отправил послов к Даниилу с требованием выдать беглецов. Но Даниил категорически отказался не столько из родственных чувств, сколько из желания вмешаться в дела литовцев. Посоветовавшись с братом Василько, он послал сказать польским князьям: «Время теперь христианам идти на поганых, потому что у них встали усобицы». Поляки на словах пообещали Даниилу союзничество, но войск не дали. Тогда Романовичи стали искать других союзников для борьбы с Миндовгом и отправили князя Выкынта в Жмудь к ятвягам и в Ригу к немцам. Выкынту удалось за хорошую плату уговорить ятвягов подняться на Миндовга, немцы также пообещали помощь и велели сказать Даниилу: «Для тебя помирились мы с Выкынтом, хотя он погубил много нашей братьи».

Братья Романовичи, посчитав собранные силы достаточными, выступили в поход. Даниил послал Василька на Волковыск, своего сына — на Слоним, а сам пошел к Здитову. Поход был успешным, и русский полки с богатой добычей и полоном возвратились домой.

Затем русско-половецкое войско под началом Тевтивила вторглось в удел Миндовга. С другой стороны Миндовга должны были атаковать немцы, но орден не торопился, и Тевтивилу пришлось лично приехать в Ригу, принять христианство, и только тогда рыцари начали готовиться к войне.

Миндовг сообразил, что войну на два фронта, с Даниилом и с орденом, он не осилит. Тогда он тайно послал к магистру ордена Андрею фон Штукланду богатые дары и велел передать: «Если убьешь или выгонишь Тевтивила, то еще больше получишь». Магистр дары принял, но передал Миндовгу, что, несмотря на свое расположение к нему, Орден не может оказать ему помощь, пока тот не примет христианства. Миндовг, не долго думая, крестился. Папа римский Иннокентий IV был в восторге. Он принял литовского князя под покровительство святого Петра, отписал ливонскому епископу, чтобы никто не смел оскорблять новообращенного, поручил кульмскому епископу венчать Миндовга королевским венцом, писал об установлении соборной церкви в Литве и епископства. И действительно, кульмский епископ возложил королевскую корону на голову Миндовга.

Но Миндовг принял христианство только для вида, надеясь при первом же удобном случае возвратиться в прежнюю веру. В летописи говорится: «Крещение его было льстиво, потому что втайне он не переставал приносить жертвы своим прежним богам, сожигал мертвецов; а если когда выедет на охоту, и заяц перебежит дорогу, то уж ни за что не пойдет в лес, не посмеет и ветки сломить там».

Как бы то ни было, но Миндовг сделал орден из врага союзником, и теперь уже князь Тевтивил вынужден был бежать из Риги. Прибыв в Жмудь к своему дяде Выкынту, он собрал войско из ятвягов, жмуди и русского отряда, присланного Даниилом, и выступил против Миндовга, на помощь которому подошли немцы. В 1252 г. боевые действия ограничились несколькими стычками. На следующий год вмешался князь Даниил, он опустошил Новогрудскую область, а Василько с племянником Романом Данииловичем взяли Городен.

Но в конце 1255 г. Миндовг и Даниил заключают мир. Посредником и миротворцем стал сын Миндовга Воишелк. Личность эта была весьма одиозная, поэтому не грех и сказать о нем пару слов. Наивный рассказ летописца наводит ужас: «Воишелк стал княжить в Новгороде (Новогрудке), будучи в поганстве, и начал проливать крови много: убивал всякий день по три, по четыре человека. В который день не убивал никого, был печален, а как убьет кого, так и развеселится». Вдруг пронеслась весть, что Воишелк — христианин. Мало того, он оставляет княжеский престол и постригается в монахи под именем Давида.

Вот этот-то раскаявшийся Воишелк и явился к королю Даниилу, чтобы быть посредником между ним и своим отцом Миндовгом. Условия были предложены крайне выгодные: младший сын Даниила Шварн получал руку дочери Миндовга, а старший, Роман, получал Новогрудок, Слоним, Волковыск и другие города, хотя и с обязательством признавать над собой власть Миндовга. Даниил не мог не согласиться, и мир был заключен. Воишелк хотел пробраться в Афонский монастырь, и Даниил выхлопотал для него свободный путь через Венгрию. Но смуты и волнения, охватившие тогда весь Балканский полуостров, заставили Воишелка возвратиться назад из Болгарии. Впоследствии на реке Неман между Литвой и Новогрудком он основал свой монастырь.

Таким образом, королю Даниилу удалось снова утвердиться в волостях, занятых было литовскими князьями. В середине XIII века полоцкие князья Изяславичи уступили свои волости Литве. Последним полоцким князем был Брячислав, его имя встречается в русской летописи в 1239 г. по случаю брака его дочери и князя Александра Невского. А в 1262 г. в летописи уже фигурирует полоцкий князь литвин Товтивил — сын сестры Миндовга.

Однако мир между Даниилом и Миндовгом просуществовал только пять лет. В 1260 г. Воишелк и Товтивил за что-то схватили молодого князя Романа Данииловича. На выручку ему в Литву вторглись король Даниил и его брат Василько. Чем кончилось дело, как освободили Романа — неизвестно. Известно только, что в 1262 г. Миндовг, желая отомстить Васильку, который вместе с татарами нападал на его земли, послал на Волынь две рати. Пограбив вволю, литовские воины с богатой добычей двинулись в обратный путь. Одна рать остановилась у озера вблизи города Небл, тут-то их и нагнал Василько. По словам летописца, русские дружинники не оставили в живых ни одного человека — одних порубили мечами, других загнали в озеро, где те и потонули.

В 1261 г. король Миндовг в очередной раз поссорился с орденом. Для начала он приказал схватить всех христиан в Литве, причем, часть их при этом была убита. Видимо, пострадали только католики, поскольку православных немецкие хронисты не считали христианами. В том же году Миндовг вступил в союз с Александром Невским, которого немецкие хронисты величали королем. Однако по ряду причин синхронного совместного удара по ордену не получилось. Русские и литовцы действовали порознь и в разное время. Тем не менее литовцы осадили Венден. А русские под командованием князя Дмитрия, сына Александра Невского, сожгли орденский город Дорпат (он же Дерпт, бывший русский город Юрьев), но не смогли взять замок.

В 1262 г. произошло вроде бы незначительное событие, чуть было не перевернувшее историю Литвы, России и Польши, — у великого князя литовского Миндовга умерла жена. Миндовг, согласно языческим обычаям, решил жениться на ее родной сестре, несмотря на то, что она была уже замужем за нальщанским князем Довмонтом. Миндовг послал сказать ей: «Сестра твоя умерла, приезжай сюда плакаться по ней». Когда та приехала, Миндовг сказал ей: «Сестра твоя, умирая, велела мне жениться на тебе, чтоб другая детей ее не мучила», — и женился на свояченице.

Довмонт сильно обиделся, но для виду покорился своему сюзерену. Он вступил в сговор с племянником Миндовга от его сестры жмудским князем Тренятой. В 1263 г. Миндовг отправил войско за Днепр на брянского князя Романа Михайловича. В одну прекрасную ночь Довмонт объявил войску, что волхвы предсказали несчастья, и с преданной ему дружиной покинул рать. Внезапно люди Довмонта ворвались в замок Миндовга и убили князя вместе с двумя его сыновьями.

Тренята по уговору с Довмонтом стал княжить в Литве вместо Миндовга, оставив за собой и жмудскую вотчину. Он послал сказать своему брату полоцкому князю Товтивилу: «Приезжай сюда, разделим землю и все имение Миндовгово». Но, деля Миндовгово добро, браться рассорились, да так, что оба думали, как бы убить друг друга. Боярин Товтивила Прококий Полочанин донес Треняте о замыслах своего князя, тот опередил брата, убил его и стал княжить один. Но княжить Треняте пришлось недолго. Четверо конюших Миндовга решили отомстить убийце своего князя и убили Треняту, когда тот шел в баню.

О смерти Миндовга Давид-Воишелк узнал в монастыре на Святой горе. Он испугался и бежал из Литвы в Пинск, а оттуда обратился за помощью к Шварну Данииловичу — мужу своей сестры. Объединенная русско-литовская дружина изгоняет Довмонта и его сторонников из Литвы.

При этом стоит отметить две любопытные детали. В битве с войсками Шварна и Воишелка погибает дравшийся на стороне Довмонта безудельный рязанский князь Евстафий Константинович. А сам Довмонт бежит вместе с остатками своей дружины в Псков. Там Довмонт крестился и получил православное имя Тимофей.

После изгнания Довмонта власть в Литве переходит к Воишелку, причем Шварн вместе с дружиной по-прежнему остается в Литве. Воишелк вновь прославился жестокими расправами над своими противниками. Приступы жестокости и даже садизма часто сменялись у него религиозным экстазом.

В 1264 г. умирает король Даниил. Его погребли в городке Холм в церкви святой Богородицы. Со смертью Даниила закончилась целая эпоха истории Южной Руси.

Глава 5

ДИНАСТИЯ ДАНИИЛОВИЧЕЙ

После смерти Даниила королем стал его старший сын Лев, который управлял («королевствовал») совместно с братьями Мстиславом и Шварном (Роман, видимо, к тому времени уже умер), а дядя их Василько по-прежнему княжил на Волыни.

В Литве же сложилась любопытная ситуация. Воишелк в 1268 г. вновь вспомнил, что он монах Давид и поселился в угровском Даниловом монастыре, а всю власть в своих владениях отдал зятю Шварну. Тот, опасаясь, видимо, возобновления внутренних волнений в Литве, просил Воишелка покняжить еще совместно, но тот решительно отказался: «Много согрешил я перед богом и перед людьми. Ты княжи, а земля тебе безопасна». Живя в угровском монастыре, Воишелк говорил: «Вот здесь подле меня сын мой Шварн, а там господин мой отец князь Василько, буду ими утешаться». Но утешаться монаху Давиду пришлось всего год: в 1269 г. Шварн умер. Детей у него не осталось, и литовские вельможи срочно вызвали Воишелка-Давида из монастыря. Князь победил монаха, и Воишелк вновь стал княжить в Литве, да еще так, что ухитрился поссориться с братом Шварна королем Львом Данииловичем.

Дело шло к войне, но тут вмешался старый Василько Романович, князь волынский, и пригласил обоих к себе для примирения. Воишелк и Лев приехали к Василько во Владимир Волынский, где старый советник князя Даниила немец Маркольд позвал всех троих князей к себе на обед. За обедом князья примирились, повеселились от души, хорошо поели и изрядно выпили. К ночи старый князь Василько поехал к себе домой, а Воишелк — в Михайловский монастырь, где он остановился. Но дело этим не кончилось. Среди ночи к Воишелку приехал Лев и предложил продолжить веселье: «Кум! Попьем-ка еще!» Попили еще, по пьянке рассорились, дошло до драки с поножовщиной, и Лев убил Воишелка.

После этого Лев предложил себя в кандидаты на литовский престол. Однако там о нем и слышать не хотели. Вскоре литовские вельможи выбрали себе князя из этнических литовцев. Так провалилась первая попытка мирного объединения Литвы с Русью.

В 1269 г. 66-летний князь Василько Романович постригся в монахи. Он поселился в пещере под горой, на которой был расположен Георгиевский монастырь (недалеко от Львова). Через несколько месяцев Василько умер и был погребен в храме святой Богородицы во Владимире-Волынском. Василько был женат дважды: первый раз на Елене-Добраве, дочери великого князя владимирского Юрия Всеволодовича, а второй раз — на Елене, дочери краковского князя Лешко Белого и Гремиславы, дочери луцкого князя Ингваря Ярославина.

После смерти Василько осталось двое детей — сын Владимир-Иоанн и дочь Ольга. После ухода отца в монахи Владимир стал князем Волынским.

В 1279 г. умер бездетный Болеслав V Стыдливый (1226—1279) — князь краковский с 1234 г., и в Польше началась очередная усобица. Болеславу наследовал старший из двоюродных племянников Лешко Черный, князь мазовецкий и сераджский, сын Казимира Конрадовича, и краковская шляхта утвердила его на княжение (годы правления 1279—1288).

Король Лев Даниилович не угомонился после неудачи в Литве и решил предложить свою кандидатуру на краковский престол, но, по выражению летописца, «бояре сильные не дали ему земли». Тогда Лев в порядке компенсации решил завладеть несколькими приграничными польскими городами и стал просить татарского хана Ногая помочь ему войсками. Ногай людей дал, и Лев с татарскими полками и сыном Юрием вступил в польские владения. К нему присоединился родной брат Мстислав, князь Луцкий, и двоюродный брат Владимир Васильевич, князь Волынский. О двух последних летописец говорит, что пошли они «неволей татарскою».

К Кракову Лев шел, по словам летописца, «с гордостью великою, но возвратился с великим бесчестием», поскольку при Гошличе, в двух милях от Сандомира, был разбит поляками наголову. А в 1281 г. Лешко Черный вторгся в Галицкую область, взял город Перевореск (Пршеворск), сжег его, а всех жителей перебил. Другой польский отряд численностью двести человек вошел в волынские земли у Берестья. Поляки разорили с десяток сел и пошли назад. Но жители Берестья во главе с воеводой Титом, всего около семидесяти человек, напали на поляков, убили восемьдесят человек, остальных взяли в плен и возвратили все награбленное.

Затем начались усобицы между князьями мазовецкими — детьми Семовита Конрадом и Болеславом. Конрад обратился за помощью к князю волынскому Владимиру Васильковичу, тот послал сказать: «Скажи брату — бог будет мстителем за твой позор, а я готов тебе на помощь», и стал собирать полки. Послал князь Владимир и к своему племяннику князю холмскому Юрию Львовичу, тот ответил: «Дядюшка! С радостию бы пошел и сам с тобою, но некогда: еду в Суздаль жениться, а с собою беру немногих людей: так все мои люди и бояре богу на рука да тебе, когда тебе будет угодно, тогда с ними и ступай».

Владимир Василькович собрал полки и двинулся к Берестью, но прежде послал к Конраду посла. Тот, опасаясь неверных бояр, сказал Конраду: «Брат твой Владимир велел тебе сказать: с радостию бы помог тебе, да нельзя: татары мешают». При этом посол взял князя за руку и крепко пожал ее. Князь догадался, уединился с послом и тогда услышал радостную весть: «Брат велел тебе сказать: приготовляйся сам и лодки приготовь на Висле, рать у тебя будет завтра». На следующий день волынское войско переправилось через Вислу и пошло с Конрадом во владения Болеслава. Полки осадили город Гостинный. Конрад стал подстрекать их на штурм: «Братья мои, милая Русь! Ступайте, бейтесь дружнее!» Часть войска двинулась под стены, а остальные полки остались на месте, на случай внезапного нападения поляков с тыла.

Вскоре город был взят, разграблен и сожжен, жители частично перебиты, частично взяты в плен. Волынские полки с победой и великой честью вернулись домой, потеряв всего двух человек, да и то не при штурме Гостинного, а по дороге. Один был родом прусс, а другой — придворный слуга князя Владимира, любимый его сын боярский Рах Михайлович. Когда русские войска шли мимо Сохачева (Сохоцин), то князь Болеслав Семовитович выехал из города, чтобы поймать кого-нибудь небольшой отряд, на все же войско он напасть боялся.

Князь Владимир приказал своим воеводам не распускать войска, но тридцать человек отделились и поехали в лес, чтобы ловить челядь, скрывавшуюся от них из окрестных сел. Болеслав напал на отряд, все разбежались, кроме двоих — Раха и прусса. Прусс бросился на самого Болеслава, но тут же был убит, а Рах убил знатного боярина Болеслава, но и сам заплатил жизнью за свой подвиг. По словам летописца, умерли они мужественно и оставили по себе славу будущим векам.

Владимир Василькович по мелочи задрался в 1274 г. с литовским князем Тройденом. Дело кончилось тем, что Тройден взял крепость Дрогичин, принадлежавшую королю Льву Данииловичу. Тот немедленно послал жалобу хану Менгу-Тимуру. Хан прислал татарское войско и велел идти с ним русским князьям. Как сказано в летописи: «Пошли на Литву Лев, Мстислав, Владимир, Роман брянский с сыном Олегом, Глеб смоленский, князья пинские и туровские. Лев с татарами пришел прежде всех к Новогрудку и, не дожидаясь других князей, взял окольный город. На другой день пришли остальные князья и стали сердиться на Льва, что без них начал дело. В этих сердцах они не пошли дальше и возвратились от Новогрудка. Волынский князь звал тестя своего, Романа брянского, заехать к нему во Владимир. «Господин батюшка! Приезжай, побудешь в своем доме и дочери своей здоровье увидишь». Роман отвечая: «Сын Владимир! Не могу от своего войска уехать, хожу в земле ратной, ко проводит войско мое домой? Пусть вместо меня едет сын мой Олег».

Больше об этом походе нам ничего не известно.

В 1276 г. толпы пруссов, спасаясь от притеснений Ордена, пришли к литовскому князю с просьбой о предоставлении убежища. Тройден часть их послал в Гродно, а остальных — в Слоним. Льву и Владимиру такое соседство показалось опасным, и они послали войско к Слониму и выгнали пруссов. Тогда Тройден послал войско к Каменцу Литовскому. Владимир отомстил ему взятием Турийска Неманского. Борьба на этом закончилась, и, как говорится в летописи, оба князя после этого стали жить в большой любви.

Но Владимир, видимо, не верил в долговременность этого мира и стал думать, где бы поставить город за Берестьем. Тогда он взял книги пророческие и разогнул их на следующем месте: «Дух господень на мне, его же ради помаза мя... и созижют пустыня вечная, запустевшая прежде, воздвинути городы пусты, запустевшая от рода». Владимир, говорит летописец, уразумел к себе милость божию и начал искать место, где бы поставить город, и для этого послал опытного человека Алексу с местными проводниками на челнах вверх по реке Лосне.

Алекса нашел удобное место и доложил об этом князю, который сам отправился на берега Лосны и заложил город, названный Каменцом, потому что почва была там каменистая.

Но татары не дали русским и литовским князьям пожить в мире. В 1277 г. Ногай прислал русским князьям грамоту: «Вы все мне жалуетесь на Литву, так вот вам войско и с воеводою, ступайте с ним на своих врагов». Зимой русские князья Мстислав, Владимир и король Юрий Львович пошли на Литву к Новогрудку. Но когда подошли к Берестью, узнали, что татары их опередили. Тогда король и князья стали думать: «Что вам идти к Новогрудку? Там татары все уже извоевали. Пойдем куда-нибудь к целому месту». На том и порешили, и пошли к Гродно.

Пройдя Войковыйск, русские полки остановились на ночлег, и тут Мстислав с Юрием тайком от Владимира послали своих лучших бояр и слуг с воеводой Тюймой пограбить окрестности. Те, пограбив, расположились на ночлег в отдалении от основного войска, сторожей не поставили и сняли доспехи. Но нашелся один предатель, который побежал в город и доложил жителям: «Там-то и там-то на селе люди лежат безо всякого порядка». Пруссы и борты выехали из города и напали на спящих русских, половину перебили, а остальных отвели в город, а тяжело раненного Тюйму повезли на санях.

Наутро, когда главная рать подошла к городу, оттуда прибежал посланный Тюймой человек и рассказал о поражении русского отряда. Князья стали думать, как бы взять город. Перед ними стояла каменная башня, в которой заперлись пруссы и стреляли, не давая приблизиться к городу. Тогда русские приступом взяли башню. Тут страх напал на горожан. Вся надежда их была на эту башню, и теперь, переговорив с русскими, горожане договорились отдать русским всех взятых ночью пленных с тем условием, чтобы русские оставили их в покое.

В 1282 г. татарские ханы Телебуга и Ногай двинули на Венгрию огромное войско. Велели они идти с ними и русским князьям. Воспользовавшись этим, мазовецкий князь Болеслав, сын Земовита, с небольшой дружиной напал на русские границы, разграбил несколько сел и вернулся назад, хвастаясь, будто всю землю завоевал.

Лев Давидович, вернувшись из похода, послал сказать Владимиру Васильковичу: «Брат! Смоем с себя позор, наведи литву на Болеслава». Владимир послал за литвой и получил ответ: «Владимир, добрый князь, правдивый! Можем за тебя свои головы сложить. Если тебе любо, то мы готовы».

Лев и Владимир, собрав войско, пошли к Берестью и стали ждать там литовских воинов. Но те задерживались, и тогда князья отпустили воевод повоевать болеславову землю. Те взяли большие трофеи — людей, лошадей, скотину.

Вскоре подошли и литовцы, обратились к князю Владимиру: «Ты нас поднял, так веди куда-нибудь, мы готовы, мы на то и пришли». Владимир задумался, а куда их вести? Своя рать ушла уже далеко, реки разливаются, и тут вспомнил, что Лешко Краковский посылал люблинцев, которые взяли одно пограничное волынское село. Владимир несколько раз напоминал Лешко, чтобы тот возвратил пленных, но тот не реагировал. И вот теперь Владимир послал на него литву, которая повоевала около Люблина и взяла множество пленных.

Вскоре возвратились из польских земель и русские воеводы с полками, привели большую добычу. Но Болеслав все не унимался. Тогда Владимир Василькович с племянником Юрием Львовичем опять собрал войско, опять призвал литву. Союзники взяли у Болеслава Сохачев и вернулись домой с большой добычей.

Как мы видим, князь Владимир Василькович был храбрым воином и грамотным полководцем, летописец же добавляет, что он преуспел и в «звериной ловле». Но в начале 80-х годов XIII века у него начала гнить нижняя губа, а затем и нижняя челюсть. Князь жестоко страдал.

Владимир был женат на Ольге, дочери брянского князя Романа Михайловича, но детей у них не было.

В 1287 г. хан Талабуга пошел войной на польские княжества и позвал с собой в поход всех волынских и заднепровских князей. Князья, каждый на границе своей волости, встречали хана с напитками и богатыми дарами — они боялись, что татары перебьют их и разграбят их города. Этого не случилось, хотя насилиям татар в городах и по волости не было конца. Телебуга, отправившись в Польшу, оставил около Владимира Волынского отряд татар кормить своих любимых коней.

В это время болезнь Владимира Васильковича осложнилась, и он послал сказать своему двоюродному брату, луцкому князю Мстиславу Даниловичу: «Брат! Ты видишь мою немощь, а детей у меня нет. Так даю тебе, брату своему, землю свою всю и города по смерти своей и даю это тебе при хане и его вельможах». Также Владимир Василькович послал сказать другому своему двоюродному брату Льву и племяннику Юрию: «Объявляю вам, что я отдал брату Мстиславу землю свою и города». Лев ответил на это: «И хорошо сделал, что отдал. Мне разве искать под ним после твоей смерти? Все мы под Богом ходим, а мне дал бы только Бог и своим княжеством управить в нынешнее время». Потом Мстислав послал сказать брату Льву и племяннику Юрию: «Брат Владимир отдал мне землю свою и города. Если чего захочешь искать по смерти брата Владимира, так скажи лучше теперь, когда здесь хан». Но Лев ничего не ответил на это.

Лишь через несколько месяцев Юрий Львович прислал своего посла сказать дяде Владимиру: «Господин дядюшка! Бог знает и ты знаешь, как я служил тебе со всею правдою, почитал я тебя, как отца; чтоб тебе сжалиться за мою службу? Теперь отец прислал ко мне, отнимает у меня города, что прежде дал, — Бельз, Червень и Холм, а велит мне быть в Дрогичине и Мельнике. Бью челом Богу и тебе: дай мне, господин дядюшка, Брест».

Владимир Василькович велел ответить: «Племянник! Не дам: сам знаешь, что я не двуречив и не лгун, не могу нарушить договора, что заключил с братом Мстиславом: дал ему всю землю и все города, и грамоты написал». Отправив с этим посланием к Юрию посла, Владимир другого своего посла отправил к Мстиславу с таким наказом: «Присылал ко мне племянник Юрий просить Бреста, но я не дал ему ни города, ни села» и, взявши из-под постели клок соломы, прибавил: «Не давай и такого клока соломы никому после моей смерти».

Тогда король Лев послал к брату епископа перемышльского Мемнона уговорить отдать Брест. Владимир же отпустил епископа назад с такими словами: «Брат Лев! Что ты думаешь, что я уже из ума выжил и не пойму твоей хитрости? Мало тебе твоей земли, что еще Бреста захотел, когда сам три княженья держишь: Галицкое, Перемышльское и Бельзское, и того все мало?»

Итак, все свои волости Владимир отдал брату Мстиславу. Что же касается движимого имущества, то Владимир, «еще будучи на ногах, роздал его бедным: золото, серебро, камни драгоценные, пояса отцовские и свои, золотые и серебряные, все роздал; блюда большие серебряные, кубки золотые и серебряные сам пред глазами своими побил и полил в гривны, полил и монисты, большие золотые бабки и матери своей, и разослал милостыню по всей земле; и стада роздал убогим людям, у кого лошадей нет, и кто потерял их во время Телебугина нашествия»[130].

Умер князь Владимир 10 декабря 1288 г., после двадцатилетнего княжения. Княгиня и придворные слуги обмыли тело, обвили бархатом с кружевами, как следует хоронить царей, и, положив в сани, повезли во Владимир. Все население, от мала до велика, с громким плачем провожало своего господина.

Мстислав, приехавший во Владимир после похорон, поплакал над гробом брата и срочно разослал гарнизоны по всем городам, опасаясь нападения Льва и Юрия. Мстиславу дали знать, что дружина Юрия уже сидит в трех городах: в Бресте, в Каменце Литовском и в Бельске. Еще при жизни Владимира жители Бреста поклялись признать своим князем Юрия, и тот тотчас после дядиной смерти поехал в Брест и стал там княжить. Но бояре Мстислава, и старые луцкие, и новые владимирские стали говорить князю: «Господин! Племянник осрамил тебя, отнял то, что дал тебе Бог, брат, молитва отцовская и дедовская. Можем и с детьми положить за тебя свои головы. Ступай, возьми сначала Юрьевы города — Бельз и Червень, а потом пойдешь к Бресту». Мстислав ответил на это: «Не дай мне бог пролить кровь неповинную. Я исправлю дело Богом и благословением брата своего Владимира».

После чего послал сказать Юрию: «Племянник! Добро бы ты не был сам на том пути и ничего не слыхал, а то сам слышал и отец твой и вся рать слышала, что брат Владимир отдал мне землю свою и города все, при хане и при его вельможах, и мы оба, я и Владимир, вам об этом объявили: если ты чего хотел, то почему тогда ничего не сказал мне при хане? Теперь объяви мне: сам ли ты сел в Бресте своею волею или по приказанию отца своего? Не на мне будет кровь, а на виноватом. Я пошлю за татарами, а ты сиди, пожалуй, не поедешь добром, так злом поедешь».

Потом Мстислав отправил владимирского епископа ко Льву сказать ему: «Жалуюсь Богу и тебе, потому что ты мне больше всех по Боге, брат мы мне старший. Скажи мне правду: своею ли волею сын твой сел в Бресте или по твоему приказанию? Если по твоему приказанию, то объявляю тебе прямо: я послал за татарами и сам собираю войско; как меня Бог с вами рассудит».

Итак, Мстислав грозит племяннику навести татар, ну прямо как Александр Невский или его сын Андрей Городецкий!

Король Лев не желал ордынского нашествия и велел отвечать Мстиславу: «Сын мой это сделал без моего ведома, своим молодым умом, и об этом, братец, не беспокойся, я пошлю к нему, чтоб он выехал из Бреста». И действительно послал сказать Юрию: «Ступай вон из города, не погуби земли: брат послал за татарами. Если же не поедешь, то я сам буду помогать брату на тебя и отрешу тебя от наследства, все отдам брату Мстиславу, если меня, отца своего, не послушаешься».

И пришлось Юрию убираться из Бреста «с большим позором». С ним уехали и многие знатные горожане. Так Владимир Василькович и Мстислав Романович лишили Южную Русь возможности объединиться в больше сильное государство.

После смерти в 1288 г. краковского князя Лешко Черного в Польше началась длительная усобица. Король Лев и его сын Юрий приняли активное участие в польских делах. Под шумок Юрий Львович даже попытался захватить город Люблин и присоединить этот край к владениям отца.

Позже Лев Даниилович с большим войском пришел на помощь Болеславу Мазовецкому, сыну Семовита, и вместе с ним осадил Краков. Город был взят, но замок взять не удалось. Тогда галицкая рать сильно опустошила Силезию — наследственное владение Генриха Бреславского, конкурента Болеслава в борьбе за краковский престол.

В 1301 г. в Галиче умер король Лев Галицкий. Волынский летописец, вообще-то не очень симпатизировавший князю, отдал ему должное, записав: «Бысть Лев князь думен (в Хлебниковском, в Погодинском списках Волынской летописи — «мудрый»), и хоробер, и крепок на рати, не мало бо показа мужьство свое во многих ратех».

У Льва было трое детей — Юрий, Святослав и Анастасия. Новым королем стал Юрий. Сохранилась его печать с титулом «русский король, принцепс Владимирщины».

Король Юрий был женат дважды: первый раз на дочери тверского князя Ярослава Ярославича, а второй раз в 1293 г. он женился на Евфимии, дочери Казимира Куявского и сестре Владислава Локетка.

Где-то в 1302—1304 гг. скончался и Мстислав Даниилович. Его земли перешли к королю Юрию, а сыновья Мстислава получили малые уделы: Даниил и Владимир — Луцк, а Василий — Слоним.

Несколько слов стоит сказать и о церковном строительстве в Галицком королевстве.

После бегства в 1299 г. митрополита Максима из Киева во Владимир церковь королевства Галицкого подчинялась киевским митрополитам (хотя они большую часть времени и проводили в Северо-Восточной Руси). Но понятно, что управлять Галичем и Волынью с далекой Клязьмы было, мягко говоря, затруднительно, и король Юрий отправил представителей духовенства в Константинополь. В итоге в 1302 г.[131] патриарх Афанасий с согласия византийского императора Андроника II возводит галицкого епископа Нифонта в митрополичий сан. Таким образом, королевство Галицкое получает своего первого митрополита, независимого от митрополита во Владимире на Клязьме. В подчинении Нифонта оказались шесть православных епархий: Галицкая, Перемышльская, Туровская, Владимиро-Волынская, Луцкая и Холмская.

6 декабря 1305 г. во Владимире умер митрополит Максим. Почти одновременно в Галиче скончался и Нифонт. Великий князь владимирский Михаил Ярославич Тверской сразу же отправляет в Константинополь своего кандидата на митрополию игумена Геронтия. Галицкий король Юрий Львович тоже отправляет своего соискателя игумена Петра Ратского. Петр в 12 лет пошел в монахи, и к тому времени уже стал игуменом Спасского монастыря на реке Рате близ Львова.

Первоначально патриарх Афанасий I хотел создать на Руси две митрополии — Галицкую и Владимирскую. Но позже он принял решение оставить одну митрополию в Киеве, а митрополитом сделать Петра Ратского. Как писал Н.С. Борисов: «По-видимому игумен Петр понравился Афанасию своим подвижническим жаром и преданностью делу православия»[132]. Но это его личное предположение, видимо, константинопольские иерархи из каких-то корыстных побуждений решили, что им выгоднее иметь одну метрополию, а не две.

Умный и честолюбивый Петр Ратский, получив метрополию, правильно оценил ситуацию и предпочел Владимир на Клязьме Галичу. В последнем случае у него было больше епархий и, соответственно, денег, да и в Северо-Восточной Руси митрополит пользовался больше экономический и политической свободой, чем в Галиче.

В 1302 г. король Юрий вступил в союз с братом жены Владиславом Локетком[133] и поддержая его в борьбе за польский престол. Галицкое войско и союзный татарский отряд с переменным успехом несколько лет воевали в Польше. Союз с Владиславом Локетком был скреплен браком сестры короля Юрия Анастасии и добжинским князем Семовитом (Земовитом), братом Локетка.

Юрий Львович умер 24 апреля 1308 г. Он пережил своего старшего сына Михаила, скончавшегося в 1284 г. В живых остались его сыновья Лев и Андрей и дочь Мария.

Лев и Андрей решили совместно править государством. Старший, Андрей, правил на Волыни, а младший, Лев, — в Галичине. Но принимать королевские титулы они не решились и официально именовались «князья всей русской земли, Галицкие и Волынские».

В 1315 г. власть в Литве захватил князь Гедемин. Происхождение его неизвестно. Согласно позднейшей официальной литовской версии Гедемин, как и Миндовг, происходил от Палемона, брата римского императора Нерона. Мол, этот братец отправился в I веке нашей эры на север и основал там Литовское государство. По русским же летописям и хроникам Тевтонского ордена Гедемин служил конюхом у князя Витенеса (Витеня), а затем вошел в сговор с молодой женой князя, дочерью бортника из Жемайти, убил его и овладел престолом. По Тверской летописи, Гедемин служил «слободчиком» у великого князя тверского Александра Михайловича, и был послан им на Неман по каким-то делам, но там обогатился и стая называть себя великим князем литовским. Еще по одной версии Гедемин был потомком Давила, сына полоцкого князя Ростислава Рогволодовича.

Сейчас в Польше получила широкое распространение версия, выдвинутая польским историком Е. Охманьским. Он обратил внимание на текст знаменитой «Задонщины», где упомянуты участники Куликовской битвы Андрей и Дмитрий, «сынови Ольгердови, а внуки есмя Едимантовы, а правнуки есми Сколомендовы...» Поскольку слово «правнуки» употребляется обычно в русских летописях в смысле потомков вообще, Охманьский предположил, что Сколоменд и был отцом литовского князя Пуковера (Лютовера), а Гедемин и был сыном Пуковера.

Захватив власть, Гедемин немедленно начал войну с соседями. В 1316 г. он напал на Галицко-Волынское княжество. Для защиты от литовской экспансии Лев и Андрей вступили в союз с Тевтонским орденом. Однако проку от рыцарей было мало. Во-первых, согласовать с ними план военных действий было невозможно, а главное, литовцы были дикарями в полном смысле этого слова, и рыцарское войско не могло нанести им неприемлемый ущерб, как, например, разрушить столицу, разорить наиболее экономически развитые области и т.д. Единственным способом их обуздать было тотальное физическое уничтожение всех племен, но этого-то рыцари и не могли сделать.

Оба галицких великих князя погибли в войне с Гедемином. Судя по «Хронике Быховца», Андрей погиб в битве под Владимиром Волынским. Затем Гедемин овладел Луцком и Берестьем (Брестом).

После Пасхи 1321 г. Гедемин, собрав литовские, жемайтийские и русские полки, двинулся на Киев, где сидел какой-то князь Станислав, судя по всему подручник, то есть вассал князя Льва Галицкого. Литовцы взяли города Обруч и Житомир. В 10 верстах от Киева, на реке Ирпени, войско Гедемина было встречено дружинами Льва Юрьевича (правнука Даниила Романовича), его подручника Станислава, переяславского князя Олега и брянских князей Святослава и Василия. В ходе сражения на Ирпени русские войска потерпели страшное поражение, князь Лев Юрьевич и князь Олег были убиты. Станислав вместе с брянскими князьями убежал в Брянск.

После сражения Гедемин осадил Белгород. Горожане, оставшиеся без князей и воевод, по зрелому размышлению решили сдать город, после чего присягнули Гедемину.

Гедемин приступил к Киеву. Город выдержал двухмесячную осаду. Наконец горожане, не дождавшись ниоткуда помощи, собрались на вече и решили сдаться литовскому князю. Ворота города были открыты, и к Гедемину двинулся крестный ход. Духовные лица и местные бояре били челом великому князю, «чтобы у них отчин не отнимал, и князь Гедемин их при том оставил и сам с честью въехал в Киев»

В Галиче стал править сын Льва князь Владимир. О его правлении нам почти ничего не известно. В 1340 г. он умер, не оставив наследника[134], и вся полнота власти перешла к местным боярам.

Богатое Галицкое княжество было лакомым кусочком, и на него с завистью поглядывали соседи. Недавний союзник галицких князей Льва и Андрея польский король Владислав Локеток (1260—1333, король в 1320 г.) попытался организовать захват Галицко-Волынского княжества. Летом 1325 г. он добился от римского папы провозглашения крестового похода на «схизматиков»[135]. Однако поход этот не состоялся. Силезские князья Генрих и Ян также стремились прибрать к рукам Галицко-Волынскую Русь, уже заранее в грамотах они себя величали князьями Галицких и Волынских земель.

В этих условиях бояре, правившие Галичем, решили выбрать князя. Выбор пал на мазовецкого княжича Болеслава, сына Тройдена, женатого на сестре Льва Романовича Марии, то есть претендент приходился племянником Андрею и Льву. Болеслав перешел из католичества в православие, при крещении принял имя Юрий и в 1325 г. стал галицко-волынским князем. Своей столицей он избрал город Владимир Волынский. В историю этот князь вошел под именем Юрия-Болеслава II.

Юрий-Болеслав поддерживал мирные отношения с татарскими ханами, ездил в Орду за ярлыком на княжение. Он был в дружбе с прусскими рыцарями, зато вел продолжительные войны с Польшей. В 1337 г. Юрий-Болеслав в союзе с ордынцами осадил Люблин, но овладеть им не удалось.

В 1331 г. Юрий-Болеслав вступил в союз с Гедемином и женился на его дочери Офке, а литовский князь Любарт Гедеминович женился на дочери Юрия-Болеслава от первой жены. У Юрия-Болеслава не было сыновей, поэтому вполне заслуживает доверия запись литовско-русского хрониста о том, что в 30-х гг. XIV века «Люборта принял Володимерьский князь в дотце в Володимер и в Луческ и во всю землю Волынскую», то есть сделал литовского князя своим наследником.

Еще в начале 1340 г. бояре составили заговор против Юрия-Болеслава. Главой заговорщиков стал крупный галицкий феодал Дмитрий Дядька (Детько). 7 апреля 1340 г. Юрий-Болеслав был отравлен во Владимире Волынском. Большинство средневековых авторов сходится на том, что галицкий князь нажил себе врагов среди местной знати из-за того, что окружил себя католиками и стремился изменить «закон и веру» Руси. Европейские хронисты рассказывают, что Юрий-Болеслав буквально наводнил княжество иностранными колонистами, в основном немцами, и пропагандировал католичество. Естественно, прозападная ориентация князя, поляка по рождению и католика по воспитанию, возмущала широкие массы русского населения Галицко-Волынских земель, чем и воспользовались бояре.

Смерть Юрия-Болеслава и последовавшая за ней анархия в Галицко-Волынском княжестве позволили польскому королю Казимиру III в конце апреля 1340 г. напасть на Галицкую Русь. Польские войска заняли несколько замков, в том числе и львовских, и грабили местное население. Одновременно и венгерский король, очевидно, по договоренности с Казимиром, двинул в Галичину свои войска, но они были остановлены на границе галицкими дружинами.

В июне 1340 г. галицко-волынское войско вместе с призванными на помощь ордынцами наносит контрудар по Польше и доходит до Вислы. Хотя полностью разгромить войско Казимира не удалось, именно благодаря этому походу Галицкая Русь вплоть до 1349 г. сохраняла свою независимость от Польши. Казимир III был вынужден подписать с Дмитрием Дядькой договор о соблюдении нейтралитета.

Тем временем галицкие бояре усиленно искали нового князя для Волыни и остановились на кандидатуре Любарта[136], которого Юрий-Болеслав назвал своим наследником. Бояре надеялись, что Любарт, как представитель литовского княжеского рода, не имеющий опоры на Волыни, станет их покорной марионеткой. Итак, Волынь отошла к Литве.

С 1340 г. история Галичины отделяется от истории Волыни. Галичина лишь номинально признавала своим князем Любарта Волынского, фактически же ей правили галицкие бояре во главе с Дмитрием Дядькой. В 40-х гг. XIV века Дядька самостоятельно, без участия Любарта, ведет военные операции и дипломатические переговоры с польским и венгерским королями. Такая ситуация сохранялась до конца 40-х гг. XIV века. В борьбе против Польши и Венгрии и Дядька, и Любарт опирались на ордынского хана Узбека и его преемников.

В 1343 г. Казимир III получил от папы значительную финансовую помощь для борьбы с «русинами» и в 1344—1345 гг., заручившись нейтралитетом Любарта, отторг от Галичины Саноцкую землю. Осенью 1349 г. поляки предприняли новый поход на Галичину и Волынь. Преодолевая сопротивление гарнизонов пограничных замков, польские войска захватили города Львов, Бельз, Берестье, Владимир Волынский. Сам же Любарт отсиделся в осажденном Луцке. Правда, на следующий год он сумел вернуть себе власть на Волыни, но Галичина уже не только вышла номинально из-под его контроля, но и была присоединена к Польскому королевству.

Тут следует отметить один важный момент. В 90-х гг. XX века многие литовские и украинские историки стали утверждать, что де польские и литовские войска освободили русские земли от татарского ига. На самом же деле после перехода Галичины к Польше дань татарам платилась в том же объеме. Так, папа Иннокентий VI в 1357 г. в булле к польскому королю Казимиру упрекал его в том, что с отнятых у «схизматиков» земель Казимир уплачивает дань «татарскому королю»[137].

Итак, в начале XIV века погибли в битвах с литовцами или умерли без наследников все мужчины из рода Романа Великого. Тем не менее, в России уже несколько веков существуют княжеские роды, якобы происходящие от галицко-волынских князей. Это Друцкие, Друцкие-Соколинские, Друцкие-Любецкие, Бабичевы, Путятины и др. Все они возводят свои родословные к князю Михаилу Романовичу Друцкому, оставившему после себя сыновей Василия и Степана, ставших родоначальниками означенных княжеских родов.

Увы, возникает вопрос: кто был отцом сего Михаила Романовича? А отцов-то оказывается у него было много! Согласно польским данным[138] Михаил был сыном Романа Александровича, а тот — сыном бельзского князя Александра, сына Всеволода Мстиславича, то есть дяди Даниила Галицкого. Но по русским летописным данным оба сына Всеволода Мстиславича, Александр и Всеволод, умерли бездетными.

В книге «Дворянские роды Российской империи» (том I), изданной в Петербурге в 1993 г., на странице 216 кратко говорится: «...князь Михаил Романович получил от своего отца князя новогрудского и слонимского Романа Даниловича в удел город Друцк».

Действительно, старшего сына Даниила Галицкого звали Роман. Как мы уже знаем, Роман Даниилович женился в 1254 г. на Гертруде, сестре австрийского герцога Фридриха, и поселился в Нейбурге, но был выгнан оттуда богемским королем Оттокаром и в 1256 г. вернулся в Новгородок (Новогрудок), расторгнув брак с Гертрудой. В том же году он женился на Елене, дочери степаньковского князя Глеба Ростиславича. От второй жены у Романа детей не было. А от первой могли быть, но документальных подтверждений тому нет.

Есть и другие версии происхождения друцких князей. Короче, толком никто ничего не знает, и по сему поводу профессор Л. И. Савелов писал: «Впрочем, как бы то ни было, только известно, то родоначальником князей Друцких был князь Михаил Романович Друцкий, имевший двух сыновей — Василия и Семена»[139].

Что же было на самом деле? Князья Друцкие, естественно, происходили от названия городка Друцк (Друюцк, Друтеск).

Этот городок существовал в XI—XIV веках на реке Друт, правом притоке Днепра. Сейчас это село в Витебской области в Беларуси.

В 1245 г. Друцк был захвачен литовцами, и его первым князем стал Едивид (до 1260 г.)[140]. Другой вопрос, что примерно в 1290—1320 гг. в Друцке княжил, будучи вассалом великого князя литовского, Михаил Романович Брянский. Но это совсем другая ветвь Рюриковичей, не имевшая отношения к галицким князьям. И вдобавок, брянский князь, согласно русским летописям, был бездетен.

Друцкими же князьями на самом деле были литовцы, правившие городом с 1320 г., причем даже не Гедеминовичи, поскольку все потомки Гедемина более-менее известны историкам. Как уже говорилось, в XIV—XV веках литовские князья и бояре говорили в основном по-русски, вся документация велась исключительно на русском языке кириллицей (благо своей письменности у них не было). Если великие князья литовские были троеверцами — язычниками, православными и католиками (чаще всего они меняли веру в такой последовательности), то на западных русских землях представители литовской администрации в XIII—XV веках в подавляющем большинстве были православными и имели православные имена.

В 1508 г. друцкие князья Василий, Богдан и Андрей Дмитриевичи вместе с их племянником Дмитрием Юрьевичем переметнулись к великому московскому князю Василию III. Надо ли говорить, что перебежчикам было выгодно называться природными Рюриковичами, нежели потомками язычников — литовских дружинников.

В XIV—XVII веках московские князья даже не пытались проверить рассказки добрых молодцев, приходивших к ним на службу. Это касается как татарских, так и литовских перебежчиков. Главное, чтобы те были лихими вояками, а еще лучше, если они приводили с собой хоть дюжину дружинников.

Я умышленно отвел столько места «липовой» связи Друцких и других князей с галицкими князьями. Дело в том, что если родословные князей Северо-Восточной Руси более-менее проверялись, то в родословных князей южных и западных русских земель после Батыева нашествия царит полный хаос, разбираться в котором, по всей видимости, нет желания ни у кого из наших генеалогов.

Подведем некоторые итоги. Галицкое королевство могло стать центром объединения всех русских земель, но из-за сочетания многих объективных и субъективных факторов оно пало и стало добычей воинственных соседей. Причем, по мнению автора, гибель королевства была более обусловлена субъективными факторами, а именно личными качествами галицких королей, не способных решительными действиями сплотить государство изнутри, любой ценой укротить боярство, опять же любой ценой добиться независимости от владимирского митрополита и т.д.

В результате потери независимости Галичина и Волынь пошли своим отдельным от остальной Руси путем. Вопреки мнению киевских демагогов, население Галичины и Волыни никогда не считало себя украинцами, по крайней мере до начала XX века. Лишь по воле большевиков их включили в лоскутную Украинскую ССР.

Глава 6

ЗЕМНОЙ И НЕБЕСНЫЙ ЗАЩИТНИК ПСКОВА

Стояло лето 1679 г. Русские поселенцы на берегах Амура ожидали нашествия богдыхановых войск. Албазинский воевода в Петров пост послал отряд казаков во главе с Гарилой Фроловым на разведку в долину реки Зеи. И вот на пустынном берегу Зеи казаки увидели двух витязей на белых конях, в островерхих шлемах, вооруженных луками и мечами. Ими оказались псковские святые Всеволод и Довмонт. Вступив в разговор с казаками, святые князья-воины предрекли последовавшее вскоре вторжение китайских войск на Амур, трудную оборону и конечное торжество русского оружия. «И паки придут китайцы, будут приступы и бои великие, и мы в тех боях будем в помощь русским людям. А града китайцы не возьмут». И действительно, несколько раз в 1684—1686 гг. китайские войска подступали к Албазину, но града не взяли.

«Повесть о чудеси святых благоверных князей Всеволода и Довмонта» была записана Гаврилой Фроловым в Якутске 23 октября 1689 г.

Не будем спорить — было ли чудесное явление святых князей или нет. Интересно другое — культ святых из далекого Пскова получил распространение по всей Руси. Кто же были эти святые?

Святой благоверный князь и чудотворец Псковский Всеволод, сын великого князя Мстислава I, внук Владимира Мономаха, родился и воспитывался в Новгороде. При крещении он получил имя Гавриил. В 1117 г., когда Мстислав был призван Мономахом из Новгорода княжить в Белгороде, он поручил Новгородские земли своему сыну — семнадцатилетнему Всеволоду.

Вскоре молодой князь хорошо проявил себя в трудах ратных. Так, весной 1123 г. Всеволод Мстиславич повел новгородское войско на племя емь (в Финляндию), победил его и обложил данью. В 1129 г. он воевал с полоцким князем. В 1127—1130 гг. Всеволод строит в Новгороде каменную церковь Иоанна Предтечи на Опоках.

В 1130 г. «пошел Всеволод с новгородцами на Чудь зимою в говение, самих посек, хоромы пожег, жен и детей привел домой».

В 1131-м и 1133 г. Всеволод совершил два похода на чудь (в Эстляндию). Причем во втором походе он 9 февраля 1133 г. взял приступом Дерпт (бывший русский город Юрьев).

Во время усобицы князей Мономаховичей и Олеговичей новгородцы решили овладеть Суздальской землей и начали собирать войско. Князь Всеволод не хотел идти в поход и всячески отговаривал новгородцев. Но те в конце 1134 г. не только пошли сами, но и заставили Всеволода командовать объединенной ратью новгородцев, псковичей и ладожан (из города Ладоги). В ходе битвы на Ждановой горе суздальцы наголову разбили новгородцев. Новгородское вече не только лишило княжения Всеволода, но и постановило заточить его в тюрьму. Шесть недель просидел князь под стражей на архирейском дворе, а затем новгородцы «показали ему путь», то есть выставили из города.

В 1137 г. псковичи позвали Всеволода княжить в их городе. Но прокняжил Всеволод в Пскове всего один год и умер 11 февраля 1138 г. А 27 ноября 1192 г. были обретены мощи святого князя Всеволода и перенесены в Троицкий собор в Пскове, в котором был освящен в честь его придел.

Итак, со святым Всеволодом все ясно. А кто такой святой Довмонт? Ведь и имя-то какое-то непонятное — не славянское и не церковное греческое.

Действительно, Довмонт, а точнее Даумантас — литовское языческое имя. Язычник Довмонт был нальшенайским князем в Литве. Любопытно, что мать Довмонта была русская — дочь (а по другим источникам, внучка) полоцкого князя Рогволода Борисовича.

Как мы уже знаем, князь Довмонт в 1266 г., мстя за поруганную честь жены, убил великого князя литовского Миндовга, но и сам вскоре был вынужден бежать из Литвы в Псков, спасаясь от гнева князя Воишелка, сына Миндовга. Вместе с ним прибыли 300 литовских дружинников. В данном случае это были в основном этнические литовцы-язычники, да и сам Довмонт был таковым.

Сразу по прибытии в Псков Довмонт принял крещение в соборной церкви святой Троицы и получил православное имя Тимофей. Псковские мужи почесали в затылках да и выбрали Довмонта-Тимофея князем. Замечу, что статус князя в Пскове был аналогичен статусу князя в Новгороде. Так, князь не мог жить в кремле, и тот же Довмонт построил себе и дружине Довмонтово городище.

В 1266 г. Довмонт с небольшой ратью, всего 360 всадников, совершил поход против литовского князя Герденя, правившего в Полоцке. Сам Гердень отсутствовал, но его княжество подверглось разгрому, Полоцк взят, а княгиня и дети пленены. Кстати, жена Герденя оказалась родной теткой Довмонта. После набега Довмонт двинулся домой. Далее я процитирую сказание о Довмонте: «Перейдя вброд через Двину, отошел на пять верст и поставил шатры в бору чистом, а на реке Двине оставил двух стражей — Давыда Якуновича, внука Жаврова, с Лувою Литовником. Два же девяносто воинов он отправил с добычей, а с одним девяносто остался, ожидая погони.

В то время Гридень и князья его были в отъезде, когда же приехали они домой, то увидели, что дома их и земли разорены. Ополчились тогда Гридень, и Гойторт, и Люмби, и Югайло, и другие князья, с семью сотнями воинов погнались вслед за Довмонтом, желая схватить его и любой смерти предать, а мужей-псковичей мечами посечь; и, перейдя вброд реку Двину, встали они на берегу. Стражи, увидев войско великое, прискакали и сообщили Довмонту, что рать литовская перешла Двину. Довмонт же сказал Давыду и Луве: «Помоги вам Бог и Святая Троица за то, что устерегли войско великое, ступайте отсюда». И ответили Давыд и Лува: «Не уйдем отсюда, хотим умереть со славой и кровь свою пролить с мужами-псковичами за Святую Троицу и за все церкви святые. А ты, господин и князь, выступай быстрее с мужами-псковичами против поганых литовцев». Довмонт же сказал псковичам: «Братья мужи-псковичи! Кто стар — тот отец мне, кто млад — тот брат. Слышал я о мужестве вашем во всех странах, сейчас же, братья, нам предстоит жизнь или смерть. Братья мужи-псковичи, постоим за Святую Троицу и за святые церкви, за свое отечество!..

Довмонт принес в церковь свой меч и положил на престол, он молился со слезами, принимал благословение духовного отца своего и его рукой надевал свой меч. По утверждению уроженцев города Пскова, это был тот самый меч с надписью: «Honorum meum nebus davo», то есть «Чести моей никому не отдам», который впоследствии лежал на гробнице князя Довмонта и своей величиной и тяжестью свидетельствовал о росте и силе святого князя.

Выехал князь Довмонт с мужами-псковичами и божиею силою и помощью святого Христова мученика Леонтия с одним девяносто семьсот врагов побил. В этой битве был убит великий литовский князь Гойторт, и иных князей многих убили, многие литовцы в Двине утонули, а семьдесят из них выбросила река на остров Гоидов, а иные на другие острова были выброшены, некоторые же вниз по Двине поплыли. Из псковичей же тогда был убит один Антон, Лочков сын, брат Смолигов, а другие остались невредимыми»[141].

Видимо, в сказании есть преувеличения, особенно в числе воинов Герденя. Но, судя по всему, Довмонт внезапно атаковал переправлявшегося вброд противника. У литовцев началась паника, и они потеряли место брода.

Узнав о том, что псковичи самовольно взяли князя литовца, великий князь владимирский Ярослав Ярославич (младший брат Невского) решил было пойти войной на Псков. Но «мужи новгородские» популярно пояснили ему, что за персонаж Довмонт и чем сей поход может обернуться. Поэтому дело кончилось как в хорошей сказке — свадьбой. Довмонт с подачи великого князя владимирского женился на княжне Марии Дмитриевне, внучке Александра Невского.

В 1268 г. новгородцы и псковичи решили проучить нахальных датчан, которые еще 30—40 лет назад (в 1219—1230 гг.) захватили северную часть Эстляндии и, разрушив русский город Колывань, построили свой город Ревель. Чухонцы так и назвали его Таллинн, что в переводе означает «датский город».

В походе псковскую рать, естественно, вел Довмонт, а новгородские и низовые полки — князь Юрий Андреевич[142]. Кроме того, в походе участвовали сыновья великого князя владимирского Ярослава Ярославича Святослав и Михаил, а также его племянник Дмитрий Александрович.

Объединенное войско двинулось на город-крепость Раковор[143], находившийся на севере Эстляндии, посередине между Нарвой и Ревелем. В одном месте русские нашли огромную пещеру с маленьким входом, где спряталось несколько сот чухонцев (чуди). Три дня полки стояли и не могли добраться до чуди, пока один новгородский мастер по имели Тогал, состоявший при осадных машинах, не провел канал ко входу в пещеру и не затопил ее водой. Вся чудь была перебита.

Стремясь заманить православное воинство в ловушку, немецкие епископы и рыцари поклялись на кресте не участвовать в войне на стороне датчан. Псковская летопись так говорит об этом: «Прислаша немцы послы свои с лестью глаголюще: «Мы с вами мирны, перемогайтесь с колыванцы и с раковорци, а мы им не помогаем и в том крест целуем». И на том крест целоваше пискупи и Божии дворяне».

Но когда русские 18 февраля 1268 г. подошли к Раковору, то с изумлением увидели, что их ждали нарушившие клятву тевтонские рыцари и их союзники. Кроме отрядов из Ревеля, Везенберга и других датских владений, здесь были изменившие мирной клятве орденские полки из Феллина (Вельяд — Вильянди), Вейсенштейна (Белый камень — Пайде) и Лихула, а также епископский полк из Дерпта.

Объединенное русское войско 18 февраля форсировало реку Кеголу (Койлы), обойдя защищаемый немцами мост.

Готовясь к бою, князья стали расставлять полки: псковичи во главе с Тимофеем-Довмонтом заняли правое крыло, выше их по правую же руку встали переяславцы во главе с Димитрием Александровичем и полк Святослава Ярославича; слева поставлен был брат его Михаил Ярославович с тверичами, а сами новгородцы с посадником Михаилом Федоровичем, тысяцким Кондратом и князем Юрием Андреевичем, вместе с ладожанами встали в центре — «в лице железному полку противу великой свиньи».

Тогда войска сошлись друг с другом «бысть такое страшное побоище, — повествует летописец, — какого не видали ни отцы, ни деды».

Немецкий автор в «Рифмованной хронике»[144] утверждает, что у русских было 30 тысяч человек, а каждый немец якобы сражался с шестьюдесятью русскими воинами. Согласно «Хронике», битву начали датские королевские полки, сражавшиеся на правом фланге. Однако возглавлявший их дерптский епископ Александр был вскоре убит, и датчане остановились. Одновременно русская тяжелая конница двумя колоннами атаковала неприятеля. Но немцам удалось отбить атаку и обратить русских в бегство.

Тогда в бой вступила пятитысячная дружина князя Дмитрия Александровича, нанеся удар со стороны реки. На правом фланге псковичи, ведомые князем Довмонтом, разогнали противостоящих им немцев и чудь и нанесли удар по «свинье» с фланга. Датчане, немцы и чухонцы обратились в бегство. Русские «гониша их, бъюще до города Ракобора» тремя путями, на протяжении семи верст. Вражеских трупов было так много, что русской коннице трудно было действовать, не наступая на их тела.

Но и русские дорого заплатили за победу: погибли посадник Михаил Федорович и 13 других знатнейших новгородских горожан (в том числе Никифор (Твердислав) Чермный), пало немало бояр княжьих и много владимирцев, новгородцев, псковичей и ладожан. Иные пропали без вести, в их числе новгородский тысяцкий Кондрат. Князь Юрий Андреевич был ранен в плечо. Часть неприятельских сил во время бегства сумели врезаться в новгородский обоз, лишив русских возможности продолжать преследование. Князь Димитрий хотел немедленно напасть на них, но другие князья удержали его. «Время уже к ночи, — говорили они, — в темноте смешаемся и будем бить своих». А наутро немцев уже и след простыл.

Однако двигаться в погоню большое русское войско не решилось из-за огромных потерь. Три дня войска стояли «на костях», а на четвертый повернули обратно. Лишь Довмонт с псковичами пошел гулять по Эстляндии. Часть немцев и чудь отступали водным путем по Чудскому и Псковскому озерам и реке Великой. За ними с малой дружиной на пяти насадах[145] и гонялся Довмонт, «божьею силою восемьсот немцев победил на реке Мироповне, а два их насада скрылись на островах. Боголюбивый князь Довмонт, подъехав, зажег остров и пожег их в траве, — одни побежали, и волосы их горели, а других Довмонт посек, а третьи потонули в воде помощью святой Троицы и славного великого воина Георгия»[146].

Летом 1272 г. войско Тевтонского ордена во главе с магистром захватило Изборск и осадило Псков. Ливонская рифмованная хроника сообщает, что в походе участвовало 180 братьев-рыцарей, 18 тысяч ополченцев и 9 тысяч корабельщиков.

Как гласит «Сказание о Довмонте», «услышав о том, что ополчилось на него множество сильных врагов без ума и без бога, Довмонт вошел в церковь святой Троицы и, положив меч свой перед алтарем господним, пал на колени, молясь со слезами, говоря так: «Господи боже сил, мы, люди твои и овцы пажити своей, имя твое призываем, смилуйся над кроткими, и смиренных возвысь, и надменные мысли гордых смири, да не опустеет пажить овец твоих». И взял игумен Сидор и все священники меч и, препоясав Довмонта мечом и благословив его, отпустили. Довмонт в ярости мужества своего, не дождавшись полков новгородских, с малою дружиною мужей-псковичей выехав, божьею силою победил и побил полки врагов, самого же магистра ранил в лицо. Те же, положив трупы убитых во многие учаны, повезли их в землю свою, а оставшиеся в живых обратились в бегство»[147].

В июне 1272 г. между Псковом и Орденом был заключен мирный договор, но Довмонту, по свидетельству летописи, вскоре пришлось отражать новые набеги крестоносцев: «И паки поганая латина начала силу деяти на псковичах нападением». В Житии святого Довмонта говорится: «Вскоре же вновь язычники-латине стали нападать на села, насилием, принуждением и всякими злыми делами пытаясь, словно звери дикие, разогнать и ввергнуть в горе овец Божиих, искупленных драгоценной Его Кровью. Они же, потерпев такое от язычников, к городу Пскову приходят и о нападении злых змей с плачем возвещают. Христолюбивый же князь Тимофей, это услышав, не потерпел обиды от язычников, но стремительно собрался против них, взял войско свое и вышел на язычников с яростию величайшей».

В 1281 г. сын Александра Невского князь Андрей Городецкий навел татарское войско на Русь, чтобы свергнуть с Владимирского престола своего брата Дмитрия. Вместе с ним отправился грабить Русь князь Федор Ростиславич Чермный, много лет живший при ставке золотоордынских ханов.

Дмитрий Александрович не рискнул дать генеральное сражение русско-татарской рати брата, а решил отступить с дружиной, боярами и семьей в свою новопостроенную каменную крепость Копорье. Однако на берегу озера Ильмень князя Дмитрия окружили новгородские полки. В ходе переговоров новгородцы разрешили князю с дружиной пройти в Копорье, но взяли двух его дочерей и бояр в заложники, а также часть, а то и всю казну князя, а Дмитрию сказали: «Отпустим их тогда, когда дружина твоя выступит из Копорья». Заложники и казна были отправлены подальше — в отдаленную крепость Ладога в низовьях Волхова (ныне это город Старая Ладога).

Но Дмитрий, прибыв в Копорье, решил там остаться и переждать нашествие татар. Тогда князь обратился за помощью к зятю в Псков. Довмонт взял с собой небольшую конную дружину и вскоре был уже у стен Ладоги. Идти на штурм мощной каменной крепости для горстки дружинников было бы самоубийством, и мудрый Довмонт решил действовать иначе.

На заре к воротам Ладожской крепости подъехала телега со свежим хлебом, молоком и медом. Эту телегу и лошадей хорошо знали караульные, благо она приезжала каждое утро. Но как только телега въехала в ворота, из-под сена выскочили Довмонт и пара его молодцов и вступили в схватку с караульными. А уже через минуту в ворота ворвались и конные дружинники князя.

Все ладожские ратники слышали о Довмонте, а некоторые даже ходили с ним в походы. Так что сопротивления практически не было, и, видимо, обошлось без убитых с обеих сторон.

Довмонт освободил свояченицу и других людей Дмитрия Александровича, которые находились в заключении в Ладоге, забрал всю казну тестя, а заодно прихватил кое-что и из ладожской казны, а затем спокойно отправился в Копорье.

Однако спасенная казна не помогла Дмитрию Александровичу. Большое новгородское войско осадило Копорье, и Дмитрий был вынужден согласиться на почетную капитуляцию. Князю и его дружине было разрешено беспрепятственно с оружием покинуть крепость. Затем новгородцы до основания срыли укрепления Копорья. 1 января 1282 г. Дмитрий уехал «за море» в Швецию.

Князь Довмонт верой и правдой служил Пскову 33 года, с помощью божией отразив все нападения крестоносцев. В марте 1299 г. Орден вновь попытался покорить Псков. Захватив Снетогорский и Мирожский монастыри, тевтонские инквизиторы предали огню насельников, а также женщин и детей, искавших убежища в монастырских стенах. «Бесовскую свою мысль исполняют, обители иноческие сжигают и множество их без милости убивают, разными пытками тела постников мучают. Тогда же убит был преподобный игумен Иоасаф из монастыря Святой горы, и Василий, игумен Мирожского монастыря, и Иосиф пресвитер... Также и нищих, женщин и детей множество убито было», — свидетельствует Житие святого Довмонта, написанное очевидцем событий.

В фильме Сергея Эйзенштейна «Александр Невский» эта экзекуция неверно датирована временем первого нападения крестоносцев на Псков в 1240 г., что вполне оправдывается художественным жанром фильма.

Узнав о зверствах католиков в захваченных монастырях, Довмонт принял решение без промедления атаковать немцев.

5 марта 1299 г., несмотря на преклонный уже возраст, Довмонт сам повел в бой свою малую дружину и псковское ополчение, возглавленное боярином Иваном Дорогомиловым. Сражение на берегу реки Псковы, близ церкви Петра и Павла, закончилось полным поражением крестоносцев. Многие тевтонские рыцари сдались в плен, а оказавшие сопротивление были сброшены с крутого берега в Пскову, где и утонули.

В апреле 1299 г. Довмонт заболел и 20 мая умер. Весь город был на его похоронах. Гроб с телом Довмонта-Тимофея поставили в соборной церкви Святой Троицы. Над гробницей был повешен меч князя[148].

Довмонт в обоих браках был бездетен. Правда, по некоторым данным, от первой жены у него был сын Давыд, который стал гродненским старостой.

После смерти князя Довмонта его вторая супруга Мария приняла схиму под именем Марфы и умерла в монастыре 3 ноября 1300 г.

Вскоре началось почитание Довмонта как святого. Точную дату канонизации установить не удалось. Но уже в 1374 г. в Пскове в Довмонтовом городе была поставлена церковь во имя «святого Тимофея Доманта князя».

О посмертных деяниях святого Довмонта свидетельствуют летописи. Так, в 1480 г., когда немцы осадили Псков, он явился во сне одному горожанину и сказал: «Возьмите одеяние (покров) гроба моего, обнесите его три раза вокруг города с крестами и не бойтесь». Псковичи исполнили указание Довмонта, и немцы отступили от города.

27 августа 1581 г., во время осады Пскова поляками, старцу Дорофею явилась Божия Матерь. Среди избранников божиих, сопровождавших Небесную Заступницу, был святой благоверный князь Довмонт-Тимофей, что нашло отражение на ее чудотворной иконе.

Довмонт стал первым этническим литовцем среди русских святых. Подвиги его столетия передавались в сказаниях русского народа. Одна беда, он также не имел отношения к «магистральной линии» нашей истории: Александр Невский — Даниил — Калита — Дмитрий Донской — далее везде... Поэтому именем Довмонта не называли крейсера и бронепоезда, не учреждали общегосударственные ордена, не снимали о нем кинофильмов, не писали десятков картин в стиле «соцклассицизма».

Часть IV

МОСКВА И ВИЛЬНО ДЕЛЯТ РУСЬ

Глава 1

ТВЕРЬ - ПЕРВАЯ ЖЕРТВА МОСКОВСКИХ КНЯЗЕЙ

14 ноября 1263 г. в городе Городец умер великий князь владимирский Александр Ярославич Невский. Как уже говорилось, на Руси существовало «горизонтальное» право наследования, когда престол княжества переходил не от отца к сыну, а от старшего брата к следующему по старшинству брату. Когда умирал последний из братьев, то престол переходил к сыну старшего брата, потом к сыну среднего брата и т.д. Однако дети братьев, не правивших княжеством, выбывали из очереди и могли претендовать на престол лишь в случае смерти всех наследников князей, побывавших на престоле.

Таким образом, великим князем владимирским мог стать только кто-то из сыновей великого князя владимирского Ярослава Всеволодовича. Старшие братья Ярослава Всеволодовича Константин и Юрий успели побывать великими князьями владимирскими, но все их сыновья были убиты татарами или вымерли к 1263 г. Остались в живых лишь два внука Константина Всеволодовича — Борис (умер в 1277 г.) и Глеб (умер в 1278 г.), правившие в Ростове и Белозерске.

Чтобы закончить обзор политический ситуации на Руси в конце XIII века, скажу, князья владимирские по-прежнему претендовали на власть над всеми русскими княжествами, но фактически контролировали только Северо-Восточную Русь. Так, все владимирские князья от Александра Невского до Ивана Калиты включительно титуловали себя князьями киевскими, но никаких связей, кроме церковных, с Киевской землей не имели и даже не пытались установить.

В Смоленском и Рязанском княжествах во второй половине XIII века правили свои династии князей. Эти княжества были практически независимы от Владимира, хотя великие князья владимирские периодически пытались вмешиваться в их дела.

Псков и Новгород фактически были независимыми республиками. Их связь с владимирскими князьями была ограничена выплатой разных видов дани, включая обычный рэкет, когда рать великого князя владимирского подходила к Новгороду и требовала несколько тысяч рублей отступного. Кроме того, великие князья владимирские имели мощные рычаги давления на республики путем перекрытия их торговых путей на Волгу.

В нескольких случаях, их за 200 с лишним лет можно пересчитать по пальцам, великие князья владимирские помогали Пскову и Новгороду отражать натиск шведов, немцев и Литвы.

Формально митрополит владимирский имел власть над новгородским и псковским владыками, но власть эта была номинальной, а точнее, в основном сводилась к поборам.

Князь Ярослав Всеволодович имел семерых сыновей, но из них пережили Александра Невского только трое — Андрей, Ярослав и Василий. Старшим из них был Андрей, и он пожелал занять владимирский стол. Но следующий по старшинству брат Ярослав Тверской перенес спор в Орду. Обоим князьям пришлось прибыть в Сарай на суд к хану Берке. Хан простил Андрея, но не забыл его попытки восстать против татар в 1252 г. Надо ли говорить, что ярлык на великое княжение владимирское был дан Ярославу Ярославичу Тверскому.

Несколько слов стоит сказать о Твери — городе, который вскоре вступил в борьбу с Москвой за право быть столицей Всея Руси. Тверь находилась на важном торговом пути с Балтики на Каспий. Этот путь от Великого Новгорода шел из Ильмень-озера через реку Мету и далее, через волок у Вышнего Волочка, — в Тверцу. Этот приток Волги впадает в нее с севера. Вблизи от места впадения Тверцы в Волгу и возникло местечко Тверь. Тверской «город» или «кремник», находился не прямо возле устья Тверцы, а в полутора километрах к западу на другом, правом берегу Волги. Центр города располагался на мысу, образуемом Волгой и впадающей в нее с юга рекой Тьмакой.

На этом месте в 1934 г. советские археологи провели раскопки, чтобы более точно определить дату возникновения Твери, поскольку письменные источники не дают исчерпывающего ответа на этот вопрос. Эти работы и последовавшие за ними контрольные раскопки на левом берегу Волги дали заключение: «город» с крепостными укреплениями располагался сначала на уже упомянутом мысу, образуемом Волгой и Тьмакой на правом волжском берегу. Древнейшее насыпное сооружение (вал) возникло не позднее XII века. До этого в XI веке на том же месте существовало неукрепленное поселение сельского типа, в котором, впрочем, изготавливали металл.

Большинство историков сходятся на том, что тверские валы были насыпаны в конце XII века. Из летописей следует, что к 1215 г. Тверью владел переяславско-залесский князь Ярослав Всеволодович.

Летописные данные о разгроме Твери Батыевой ратью отсутствуют. Археологи тоже не находят следов пожаров и разрушений в культурных слоях 30—40-х гг. XIII века. Так что, скорей всего, тверичи в феврале 1238 г. мирно договорились с татарами, и те двинулись далее, получив соответствующий выкуп.

Около 1240 г. Тверь переносится на правый берег Волги в устье реки Тьмаки. Причиной тому, по мнению ряда историков, стали частые наводнения, разваливавшие валы старой Твери[149].

Первым тверским князем стал Ярослав, сын великого князя владимирского Ярослава Всеволодовича. Разные источники датируют вокняжение Ярослава Ярославича с 1241-го по 1245 г.

Вызывает много споров поведение Ярослава в 1252 г. во время нападения Неврюевой рати. По мнению одних историков, он был союзником своего брата великого князя владимирского Андрея Ярославича в борьбе против татар. Другие историки считают, что Ярослав держал нейтралитет, но подвергся нападению бусурман. Как сказано в Лаврентьевской летописи: «...татарове же рассунушася по земли, и княгыню Ярославлю яша и дети изъимаша, и воеводу Жидослава ту оубиша, и княгыню оубиша, и дети Ярославли в полонъ послаша, и людии бещисла поведоша до конь, и скота, и много зла створше отдоша».

Жена князя Ярослава погибла в татарском плену, а сыновей Святослава и Михаила-старшего позже удалось выкупить.

Второй женой Ярослава Ярославина стала Ксения Юрьевна. Согласно распространенной тверской легенде красавица Ксения родилась в семье бедного причетника села Евдокимово (в 40 верстах от Твери). Она была обручена с великокняжеским отроком Григорием. Князь после соколиной охоты заехал в Евдокимово посмотреть на невесту своего конного дружинника и с первого взгляда влюбился в Ксению, и она ответила тем же. В тот же день они были обвенчаны в селе Евдокимово в церкви Святого Великомученика Димитрия Солунского (1264 г.). А отрок Григорий нашел себе пристанище в лесу, невдалеке от великокняжеского дворца, по другую сторону Волги, при впадении в нее реки Тверцы. Там он стал иноком и основал обитель, названную по нему Отрочьей.

Допускаю, что это всего лишь романтическая легенда. По другому преданию, Отрочий монастырь получил свое название от бывшего на этом месте замка (детинца), в котором жили княжеские отроки или дети, в обязанности которых входила защита укрепления.

Некоторые современные историки[150] считают, что Ксения была дочерью новгородского посадника Юрия Михайловича. Мол, Ярослав Ярославич заигрывал с городом и решил угодить новгородцам, женившись на дочери посадника. Однако лучший отечественный знаток истории Новгорода B.Л. Янин в своей солидной монографии «Новгородские посадники» (М., «Языки славянской культуры», 2003) в списке посадников не дает Юрия Михайловича. Мало того, среди новгородских посадников есть шесть Юриев, из которых пять стали посадниками после смерти Ярослава Ярославича, а шестой, Юрий Иванович, был новгородским посадником в 1215—1216 гг., то есть хронологически ни один из посадников Юриев не мог быть отцом Ксении. Так что Ксения вполне могла быть дочерью бедного причетника.

Так или иначе, но именно Ксения Юрьевна в 1271—1272 гг.[151] родила Михаила Младшего, будущего знаменитого князя Михаила Тверского.

Все годы своего правления (1263—1272) великий князь владимирский Ярослав Ярославич в основном занимался делами новгородскими, которые мало относятся к последующим событиям. А интересующихся читателей я отсылаю к главе «Господин Великий Новгород» в моей книге «Русь и Литва».

Возвращаясь из Орды зимой 1271/72 г., Ярослав умер в дороге. Его тело доставили в Тверь. «Епископ Семен, игумени, и попве, певше над ним обычные песни, и положиша его на Тфери в церкви святого Козмы и Демьяна» (Троицкая летопись). А в другом летописном сообщении епископ прямо обозначен как «Симеон Тферский». Эта летописная запись доказывает, что к тому времени в Твери был свой епископ.

Говоря о правлении великого князя владимирского Ярослава, стоит отметить небольшую, но любопытную деталь. В 1408 г. правящий в Твери князь Иван Михайлович в ходе конфликта с Москвой обращается к великому князю московскому, утверждая, что его предок Ярослав Ярославич во время своего семилетнего великого княжения вырастил малолетнего сына Александра Невского Даниила и управлял его Московским уделом через своих служилых людей.

Современные историки спорят, когда Даниил Александрович, младший сын Александра Невского, получил в удел Московское княжество — то ли в 1263 г. в возрасте двух лет, то ли в 1277 г. в возрасте 16 лет. В любом случае 8 лет тверской князь Ярослав с помощью своих наместников непосредственно управлял Москвой.

После смерти Ярослава Ярославича владимирский престол занимал в полном соответствии с русским правом последний из оставшихся в живых Ярославичей 31-летний костромской князь Василий Квашня. А в Твери стал князем старший сын Ярослава Ярославича Святослав.

Вскоре в Новгород одновременно прибыли послы Василия Ярославича и его племянника переяславского князя Дмитрия Александровича. Оба князя метили в князья новгородские. Вече выбрало Дмитрия. Дело в том, что все Ярославичи, включая Невского, ездили в Новгород не столько «оборонять землю Русскую» от злых шведов и немцев и не для объединения русских земель, а в основном «за бабками». Благодетель Василий запросил слишком много, и его послали.

Великий князь Василий обиделся на вольный Новгород, а главное, деньги ему были нужны позарез. И Василий позвал в союзники нового тверского князя Святослава Ярославича. Оба князя призвали к себе татарское войско. Во главе отряда, шедшего с Василием, стоял великий баскак Амраган. Кроме того, в костромском войске был зять Василия Ярославича татарин князь Айдар.

В Твери и Костроме были ограблены и брошены за решетку новгородские купцы. Войска Василия и Святослава, двигавшиеся порознь, вторглись в новгородские пределы. Василий взял Торжок. «Князь велики тферский Святослав Ярославич... иде с татары царевыми, и воеваша Новогородцкия власти: Волок, Бежичи, Вологду, и со многим полоном возвратишася во Тферь»[152].

Обратим внимание, Никоновская летопись подчеркивает: «татары царевы», то есть не отряды наемников, а регулярные войска золотоордынского хана.

«Смутишася новгородцы, — говорится далее в Никоновской летописи, — и бысть страх и трепет на них, глаголюше: «Отьвсюду намъ горе! Се князь велики володимерский, а се князь велики тферский, а се великий баскак царев (ханский. — А.Ш.) с татары и вся Низовская (Суздальская. — А.Ш.) земля на нас»».

В августе 1273 г. князю Дмитрию Александровичу пришлось покинуть Новгород и отправиться в родной Переяславль, а Новгород согласился на все условия Василия Ярославича.

В том же 1275 г. Менгу-Тимур вызвал Василия Ярославича в Орду. Хан заявил, что Русь платит слишком малую дань, на что Василий возразил, что она соответствует последней переписи. Тогда Менгу-Тимур приказал провести третью перепись на Руси. Прошла она быстро и, видимо, без сопротивления русского населения. Василий возвратился из Орды в 1276 г., а в январе 1277 г., тридцати пяти лет от роду, он умер, не оставив наследников. Похоронили князя Василия в городе Костроме.

Теперь правом на Великое княжество Владимирское обладали сыновья Александра Невского. Старший сын Василий уже умер, и в 1277 г. Великое княжество Владимирское в законном порядке перешло к следующему сыну Невского — переяславскому князю Дмитрию.

Новый великий князь владимирский первым делом занялся Псковом и Новгородом, то есть тем же, чем начинали его предшественники. Новгородцы немедленно после смерти Василия признали Дмитрия Александровича своим князем. В 1279 г. он, по словам летописца, выпросил у новгородцев позволения поставить для себя крепость Копорье, и в том же году деревянная крепость была готова. На следующий год Дмитрий опять поехал в Копорье вместе с посадником Михаилом и знатными новгородцами и заложил уже каменную крепость.

Но в 1281 г. новгородское вече выступило против Дмитрия. Поводом к ссоре послужила именно крепость Копорье. Нашему читателю, воспитанному на советских учебниках истории и фильме «Александр Невский», покажется непонятным, почему новгородцы воспротивились постройке крепости в ключевом пункте своей западной границы вблизи Финского залива. Действительно, крепость Копорье играла крайне важную роль в обороне Новгорода от немцев и шведов. Но, как уже говорилось, «низовые» князья не только не хотели даром «защищать землю Русскую», но их не устраивали и нормальные выплаты, скажем, средние по Европе, где многие города платили за свою защиту местным феодалам. Владимирские князья поначалу соглашались на умеренные суммы, а потом начинали попросту грабить новгородцев и псковичей хуже всяких шведов и немцев.

Дмитрий немедленно собрал войско и двинулся на Новгород для расправы над недовольными. Переяславцы грабили и жгли новгородские волости. В итоге Господин Великий Новгород запросил мира и принял все условия Дмитрия.

Но тут в распрю между Новгородом и великим князем владимирским встревает его младший брат Андрей Городецкий. Прозвище это Андрей получил давно, ведь удельным князем Городецким он стал сразу после смерти отца (Александра Невского), будучи еще ребенком 6—8 лет, но после смерти в 1276 г. бездетного князя Василия Ярославича Андрею удалось присоединить к своему уделу Кострому.

Историки, начиная с Соловьева, а особенно неуемные романисты, уверяют, что Андрея с братом поссорил костромской боярин Семен Тонилиевич. Семен ранее был воеводой у великого князя Василия Ярославича и воевал против Дмитрия. На мой взгляд, дело совсем не в боярине Семене. Не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы понять — подмяв под себя Новгород и Псков, точнее, ограбив их, великий князь владимирский получит огромные средства, на которые сможет подкупить татар и нанять большое войско. Понятно, что первой жертвой станет самый сильный вассал великого князя, то есть Андрей Городецкий.

И вот, узнав о нападении Дмитрия на Новгород, Андрей Городецкий с боярином Семеном срочно едет в Орду. Он привез богатые дары Менгу-Тимуру и сумел настроить хана против брата. В итоге хан выдает Андрею ярлык на Великое княжество Владимирское и дает большое татарское войско. На мой взгляд, в передаче ярлыка Андрею (притом что Дмитрий ничем не прогневал хана) решающую роль играл один фактор, не замеченный нашими историками. Дело в том, что в 1277—1278 гг. Андрей Александрович принял участие в походе Менгу-Тимура на Кавказ в Осетию, а затем участвовал в карательных операциях в Булгарии. В ходе этих походов он сумел войти в доверие к хану и завязать приятельские отношения с князем Федором Ростиславичем Чермным, уже упомянутым ранее.

Чермный, живший тогда в Орде и бывший служилым князем у Менгу-Тимура, не только поддержал перед ханом своего приятеля Дмитрия, но и возглавил один из татарских отрядов, отправившихся на Русь. К Андрею присоединились двадцатишестилетний князь Константин Борисович Ростовский[153] и стародубский князь Михаил, сын Ивана Всеволодовича Каши.

Андрей Городецкий со своей русско-татарской компанией в 1281 г. действовал в стиле Батыя и Неврюя. Джон Феннел писал: «Соединенные силы начали разорять и грабить Русскую землю. Района Мурома, Переславля, Владимира, Юрьева Польского и Суздаля пострадали первыми. Затем войско двинулось на север, к району Ростова, а на западе дошло до Твери и Торжка, опустошив эти земли. Троицкий летописец, оставивший самое подробное описание этой, как он выражается, «первой рати Андрея» и сильно настроенный против Андрея, дает себе полную волю и нагнетает атмосферу ужаса, мучений и гибели, обрушивая поток довольно стертых клише: мужчин, женщин и детей убивают или угоняют в неволю; монахинь и попадей насилуют; города, деревни, монастыри и церкви разоряют; иконы, книги, драгоценные камни и церковные чаши (потиры) разграбляют; «и бяше велик страх и трепет на христианском роде»[154].

Дмитрию пришлось бежать в Швецию. Но вскоре Дмитрий вернулся со шведскими наемниками. Он занял родной Переяславль, где начал собирать большое войско.

Андрей срочно покинул Новгород, прибыл во Владимир, а оттуда в Городец, и вместе с любимым боярином Семеном Тонилиевичем отправился жаловаться в Орду к хану Туда-Менгу (Тудаю), брату и преемнику Менгу-Тимура. Андрей уверил хана, что Дмитрий не хочет повиноваться Золотой Орде и платить дань. Хан поверил и дал Дмитрию(?) большое татарское войско.

В отсутствие Андрея тверской князь Святослав Ярославич и его племянник московский князь Даниил Александрович, младший брат Невского, соединившись с новгородской ратью, двинулись на Переяславль. Союзники сошлись с войском Дмитрия Александровича, но никто не решился на битву. Противники простояли друг против друга 5 дней, а затем заключили мир, условия которого до нас не дошли.

Через несколько недель появился и Андрей Городецкий с большой татарской ратью. И опять Дмитрий не рискнул биться с татарами, а предпочел бегство, на сей раз не к берегам Балтики, а к Черному морю. Шведские наемники хороши против своего брата — русского князя, а вот против татар лучше всего двинуть... татар.

В причерноморских степях кочевала огромная орда хана Ногая, уже давно вышедшая из повиновения Золотой Орды. Замечу, что к тому времени южнорусские удельные княжества Курское, Рыльское и Липецкое платили дань то сарайским ханам, то Ногаю, и не подчинялись великим князьям владимирским.

Ногай «с честью» принял Дмитрия и дал ему большое войско. По приходе в 1284 г. на Русь ногайской рати Андрей струхнул и отказался от Великого княжества Владимирского. И великим князем вновь становится Дмитрий.

Внутренние распри помешали золотоордынскому хану Туда-Менгу помочь Андрею в борьбе с Дмитрием и Ногаем.

В 1285 г. умирает Святослав, и тверским князем становится тринадцатилетний Михаил Младший (Михаил Старший умер еще в 1271/1272 г.). Первым распоряжением юного князя была закладка каменного собора.

«Того же лета заложена бысть на Тфери церковь камена благовернымъ князем Мизаиломъ Ярославичемъ и материю его княгинею Оксиньею, и преподобнымъ Семеономъ; преже было (там церковь) Козма и Дамианъ и преложиша во ися святого Спаса честнаго преображения».

Замечу, что тверской храм Спаса был первой каменной церковью, построенной в Северо-Восточной Руси после монгольского нашествия.

Но заниматься мирными делами князю долго не пришлось. В августе 1285 г. в Тверское княжество вторглись большие силы литовцев. Великий князь владимирский Дмитрий был слишком занят борьбой за власть с братом Андреем и отказал в помощи Твери. Тогда князь Михаил Ярославич своими силами разбил литовцев.

В том же 1285 г. Андрей Городецкий вновь едет в Орду и в третий раз возвращается с татарским войском под началом неизвестного по имени царевича. Но когда татары Андрея рассеялись по Руси для грабежа, Дмитрий собрал большую рать и ударил на них. Татары были разбиты, а Андрею пришлось капитулировать перед братом. Замечу, что Дмитрий столь храбро пошел на татар лишь потому, что за его спиной стоял могущественный хан Ногай. А в 1285 г. ни тверской, ни московский князь не сумели поддержать Андрея Городецкого из-за литовского набега.

Разделавшись с братом и новгородцами, Дмитрий решил покарать и других князей, осмелившихся в начале 1280-х гг. воевать с ним. Хитрый Даниил Московский сумел как-то поладить с братом, а вот на Тверь Дмитрий в 1288 г. пошел войной. Он заставил примкнуть к себе войска Андрея Городецкого, Даниила Московского и ростовского князя Дмитрия Борисовича.

Союзники сожгли тверской город Кснятин на Волге и осадили Кашин. После 9 дней осады на выручку Кашину подошли войска тверского князя Михаила Ярославича. До битвы дело не дошло, а начались переговоры. Текст мирного договора до нас не дошел. Известно лишь, что Дмитрий «распустил свою братью восвояси», а сам возвратился в Переяславль.

Между тем в Орде началась «замятня». В 1287 г. хан Тудай-Менгу (внук Батыя) был свергнут четырьмя своими племянниками, внуками Тутукана. Новым ханом стал Талабуга, или Телебуга, как его звали на Руси. Но Ногай поддержал другого конкурента — Тохту (Токтая, Токтагу), сына Менгу-Тимура. В 1291 г. они свергли Талабугу, и ханом Золотой Орды стал Тохта.

В 1292 г. с жалобами на великого князя Дмитрия в Орду направилась целая группа князей: Андрей Городецкий, Дмитрий Ростовский с сыном и братом Константином Углицким, их двоюродный брат Михаил Глебович Белозерский, тесть последнего, Федор Ростиславич Ярославский с ростовским епископом Тарасием.

Хан Тохта, выслушав жалобы князей, хотел сначала вызвать в Орду Дмитрия, но потом раздумал и отправил на Русь больше войско под началом Дюденя (Тудана), которого новгородские летописцы называли братом хана Тохты.

Для начала татары, ведомые Андреем Городецким и Федором Чермным, взяли Владимир и разграбили Богородицкую церковь, а затем были разграблены и сожжены города Суздаль, Владимир, Муром, Юрьев Польский, Переяславль, Москва, Коломна, Можайск, Дмитров, Углич и Волок Ламский (ныне г. Волоколамск).

Из Москвы татары решили идти на Тверь. Город готовился к обороне, а тверской князь Михаил Ярославич, узнав о походе татар на Русь, немедленно отправился в Орду к хану (тут историки спорят — к Тохте или Ногаю, но достоверными данными ни одна сторона не располагает). Перед самым началом движения татар из Москвы в Тверь Михаил вернулся назад. Далее произошло непонятное историкам событие — татары отказались от похода на Тверь. То ли Михаил предъявил им приказ хана оставить Тверь в покое, то ли татары испугались довольно сильной тверской рати — можно только гадать.

Союзники же — Андрей Городецкий и Федор Чермный — поделили между собой волости. Андрей взял себе Владимир и Новгород, а Федор — Переяславль, отправив сына Дмитрия Ивана в Кострому.

После ухода татар Дмитрий попытался пробраться из Пскова в Тверь, поскольку Михаил не нарушая с ним мира. Сам Дмитрий успел проехать в Тверь, но обоз его перехватил Андрей с новгородцами и их новым посадником Андреем Климовичем.

Дмитрий Александрович был вынужден просить мира у младшего брата. Андрей вернул Дмитрию его отчину Переяславль, ранее обещанную Андреем своему союзнику Федору Чермному. Наш святой Федор, вынужденный покинуть Переяславль, со злости велел сжечь город.

Но Дмитрию не суждено было увидеть родной Переяславль, в 1294 г. по дороге из Пскова, близ Волока Ламского, он умер. В Переяславль привезли лишь тело князя, которое было торжественно погребено. Переяславским же князем стал сын Дмитрия Александровича Иван.

В 1293—1294 гг. умер вернувшийся из Орды ростовский князь Дмитрий Борисович. На ростовский престол вступил его брат Константин Борисович. Первым его делом стала выдача замуж Анны и Василисы — дочерей Дмитрия Борисовича. На Василисе женился великий князь владимирский Андрей Городецкий, а на Анне — Михаил Тверской.

Анна приехала в Тверь 8 ноября 1294 г., в день архангела Михаила — день ангела жениха. Ее сопровождали ростовские бояре, а у тверской заставы свадебный поезд встретили тверские бояре и повезли невесту к венцу. Здесь, в соборе, Михаил впервые увидел свою невесту[155]. Венчал Михаила и Анну епископ Андрей — второй епископ еще совсем новой, лишь в 70-х гг. XIII века основанной Тверской епархии. Любопытно, что Андрей был этническим литовцем, сыном князя Горденя. В 1266 г. он был захвачен в плен князем Довмонтом Псковским, крестился и принял монашество. В 1290 г. Андрей был назначен на Тверскую кафедру киевским митрополитом Максимом из игуменов тверского монастыря на реке Шоше.

Но дела брачные не мешали Михаилу вести и дела бранные, ведь усобица между сыновьями Александра Невского продолжалась.

Победа в войне и смерть Дмитрия Александровича не упрочили власть великого князя владимирского Андрея. Михаил Тверской, Даниил Московский и Иван Переяславский заключили против него союз. Андрей в 1295 г. побежал жаловаться в Орду. На сей раз Тохта не дал ему войска — в конце концов, нельзя же каждый год резать русских! Вырежут всех, кто тогда дань платить будет? И Тохта отправил с Андреем своего полномочного посла Олексу Неврюя, а заодно и сарайского епископа Измаила. (Еще одни ханские уши?)

И вот в 1296 г. во Владимире был созван «съезд всем князьям русским» в присутствии ханского посла. Летописи описывают его так, как будто это было сражение: «и сташа супротиву себе, со единои строны князь великии Андреи, князь Феодор Чермный Яросласкыи Ростославич, князь Костянтин Ростовьскый со единого, а с другою сторону противу сташа князь Данило Александрович Московскыи братего (двоюродный. — А.Ш.) князь Михайло Ярославич Тферскыи, да с ними переяславци с единого».

Князья не доверяли друг другу и прибыли с дружинами. В результате были обнажены мечи. С большим трудом два епископа — владимирский Семеон и сарайский Измаил — разняли князей. Замечу, что из пятерых драчунов трое позже оказались святыми. Святой Федор Чермный выступил против не менее святых Даниила Московского и Михаила Тверского. В конце концов во Владимире было решено, что Переяславль останется вотчиной Ивана Дмитриевича.

Андрей Городецкий не был удовлетворен решением Владимирского съезда. Он надумал напасть на Переяславль, воспользовавшись отъездом Ивана Дмитриевича в Орду. Но рати Даниила Московского и Михаила Тверского остановили Андрея у Юрьева Польского, и обе стороны, проявив традиционное нежелание сражаться без поддержки татар, заключили мир и подтвердили решения Владимирского съезда.

В это же время положение Андрея в Новгороде было существенно ослаблено договором, заключенным между Тверью и Новгородом. Согласно условиям договора, Новгород должен был помогать Твери, «аже будеть тягота... от Андрея, или от татарина, или от иного кого», то есть, если Андрей или татары нападут на Тверь. Михаил же обязался помочь, «кде будеть обида Новугороду». Тут стоит отметить, что Михаил Тверской назвал в качестве своих союзников («один есмь с...») своего старшего двоюродного брата Даниила Московского и Ивана Дмитриевича Переяславского.

В 1300 г. (1301 г.) в городе Дмитрове состоялся новый княжеский съезд. Андрей Городецкий и Даниил Московский уладили свои отношения, зато рассорились Иван Переяславский и Михаил Тверской. С этого времени Михаил Ярославич стал союзником Андрея Городецкого.

15 мая 1302 г. произошло событие, важное по своим последствиям и подавшее непосредственно повод к новым склокам между князьями. Переяславский князь Иван Дмитриевич умер бездетным. Кому же должна была достаться его отчина — старший удел наследников Ярослава Всеволодовича? По старинке великий князь должен был распорядиться этой родовой собственностью по общему совету со всеми родичами, то есть по древнерусскому выражению «сделать с ними ряд». Но теперь князья Северо-Восточной Руси смотрели на свой удел как на частную собственность и считали себя вправе завещать свою собственность кому захотят. Вот и Иван Дмитриевич завещал Ярославль мимо старшего дяди Андрея младшему — Даниилу Московскому.

Итак, готовится новая усобица с участием татар. Но 4 марта 1303 г. на 42-м году жизни умирает Даниил Московский, а в следующем, 1304-м г., умирает великий князь владимирский Андрей Александрович Городецкий — последний из сыновей Александра Невского.

Новым московским князем стал старший сын Даниила Юрий. Андрей Городецкий имел двух сыновей, но старший, Борис Костромской, умер в 1303 г. бездетным, а младший, Михаил, в 1304 г. стал городецким князем, но к владимирскому престолу не рвался и умер бездетным в 1310-м или 1311 г. Таким образом, единственным законным претендентом на Великое княжество Владимирское остался Михаил Тверской.

Священное право Михаила не оспаривалось ни одним нашим историком, но, как писал А.В. Соколов, «к несчастью, в бедственное время для Отечества и самое неоспоримое право можно было предвосхитить силою, если не собственною, то татарскою, и опыт показал, что не всегда можно надеяться на правосудие ханов, которые часто пренебрегали правами законных наследников, отдавая первенство тому, кому захотят, по своему произволу»[156].

Примечателен факт, что великокняжеские бояре, как было сказано в летописи, сразу после смерти Андрея Городецкого отправились в Тверь. Вряд ли это были бояре из Городца, это были представители наиболее знатных фамилий, которые служили великому князю владимирскому независимо от того, каким княжество он владел до занятия владимирского престола. Итак, на Руси все знали, кому быть великим князем.

Иначе думал лишь Юрий Московский. Его отец Даниил всю жизнь был союзником тверских князей. Но к концу жизни Даниил стал крайне агрессивен. В 1300—1301 гг. он с войском вторгся в рязанские пределы, обманом захватил тамошнего князя Константина Романовича. Захватить все Рязанское княжество не удалось, но Даниил отхватил от него стратегически важный город Коломну, расположенный на слиянии рек Москвы и Оки. Сам же князь Константин Романович Рязанский содержался под стражей, но, по словам летописца, Даниил «держал пленника в чести, хотел укрепиться с ним крестным целованием и отпустить его в Рязань».

Юрий Данилович начал свое княжение с захвата Можайска и навсегда поссорил Москву со Смоленским княжеством, которое прикрывало северо-восток Руси от литовской экспансии.

Услышав, что Михаил Тверской по обычаю поехал в Орду за ярлыком на великое княжение владимирское, Юрий тоже засобирался туда же. Зачем он едет, ни у кого сомнений не было. В любом случае попытка московского князя незаконно взять ярлык на великое княжение владимирское привела бы к неисчислимым бедам русского народа. Даже в самом лучшем случае хан Золотой Орды устроил бы аукцион между соискателями ярлыка и дал ярлык тому, кто заплатит большую дань. Сарайские аукционы были скорее нормой, чем исключением для татарских ханов. В худшем же случае Русь ждала длительная усобица и нашествие татар.

Когда Юрий проезжал через Владимир, митрополит Максим и мать Михаила долго убеждали Юрия не ехать в Орду и не затевать новую усобицу на Руси. Максим ставил себя и тверскую княгиню Ксению, мать Михаила, «поруками», что Михаил даст ему волости, какие он захочет. Юрий же ответил: «Я иду в Орду так, по своим делам, а вовсе не искать великого княжения».

Юрий нагло врал, он твердо решил начать войну с двоюродным дядей. Для защиты Москвы он оставил четвертого брата Ивана (будущего Калиту), а третьего брата Бориса отправил для захвата Костромы. Но там сам Борис был схвачен тверскими боярами. Другой тверской отряд безуспешно пытался перехватить Юрия по пути в Орду.

Когда Юрий прибыл в Орду, татарские мурзы сказали ему: «Если ты дашь выходу (дани) больше князя Михаила Тверского, то мы дадим тебе великое княжение». И Юрий пообещал дать больше Михаила, но тот надбавил еще больше. После очередной надбавки Юрий сдался, и ярлык достался Михаилу. Ряд историков, как, например, Н.С. Борисов[157], считают, что Юрий блефовал с самого начала, желая, чтобы Михаил согласился на непомерную дань Орде и тем вызвал гнев удельных князей и населения Руси. На мой взгляд, это слишком хитрая и опасная интрига. А вдруг Михаил, став великим князем владимирским, взял бы татарское войско и пошел бы громить Московское княжество, выправив на московитах ту непомерную дань, на которую их же князь и напросился?

Но в любом случае князь Юрий представляется отменным негодяем, стремящимся обложить как можно большей данью свой народ.

Сразу же после получения Михаилом Тверским ярлыка на Великое княжество Владимирское возник спор о статусе Переяславского княжества.

15 мая 1302 г. умер племянник Даниила Московского, бездетный переяславский князь Иван Дмитриевич. После этого великий князь Андрей послал в Переяславль своих наместников, а сам осенью того же год отправился в Орду за ярлыком на Переяславское княжество. Но в конце 1302 г. Переяславль незаконно был занят Даниилом. Это было нарушением прав великого князя, под чью власть должны были по традиции отходить выморочные княжества.

Естественно, что Михаил решил восстановить справедливость. К Переяславлю было послано тверское войско под начальством боярина Акинфа, который раньше был боярином великого князя Андрея Александровича Городецкого, но после смерти последнего перешел в Москву. Но вскоре Акинф поссорился с боярином Родионом Несторовичем и, не найдя поддержки у князя Юрия, уехал в Тверь.

Несколько слов стоит сказать о Родионе Несторовиче. Историк С.М. Соловьев называет его киевским боярином, который летом 1294—1297 гг. пришел на службу к Даниилу Московскому с 1700 дружинниками. Другие историки считают его черниговским или брянским боярином. При этом цифра 1700 дружинников под его начальством мне кажется непомерно большой. Так или иначе, но Родион бежал из Юго-Западной Руси. Замечу, что оттуда бежали не только бояре, но и князья, митрополиты, настоятели монастырей и др. Причем бежали не потому, что их жизни грозила опасность или их кто заставлял отречься от веры православной. Бежали они из разоренных мест на более хлебные или, как сейчас говорится, — «за длинным рублем». Москва с охотой принимала беглецов и создавала им гораздо лучшие условия по сравнению с другими княжествами Северо-Западной Руси.

В московской дружине таких Родионов было много. Другой вопрос, что доподлинных сведений о них почти нет. Так, например, легенда о прибытии в конце XIII века на службу в Москву из Прусс некого рыцаря Гланда Комбилы Дивонтовича на 99% вранье, но тем не менее она отражает общую тенденцию приезда в Москву значительного числа бояр из других областей, и, видимо, не только с Юго-Западной Руси, но и из Новгорода, и даже из Тевтонского ордена.

Но вернемся к походу боярина Акинфа на Переяславль. Город был осажден тверичами. Руководил защитой младший брат московского князя Иван, которому тогда было 21—23 года. После трех дней осады Иван пошел на вылазку и был разбит. Но в решающий момент с тыла на тверичей ударило свежее войско, которое привел из Москвы боярин Родион Несторович. Родион собственноручно убил Акинфа, насадил его голову на копье и поднес князю Ивану со словами: «Вот, господин, твоего изменника, а моего местника голова!»

Естественно, что великий князь владимирский Михаил не мог оставить без внимания агрессивные действия московского князя, и зимой 1305/06 г. его войско осадило Москву. Через несколько дней был заключен мир, условия которого до нас не дошли. Но, судя по всему, Юрию пришлось несколько умерить свой аппетит, и Переяславль был возвращен Великому княжеству Владимирскому.

В 1306 г., а по другим данным зимой 1306/07 г., князь Юрий устроил в Москве публичную казнь рязанского князя Константина Романовича. Как уже говорилось, еще в 1301 г. Даниил Московский внезапно напал на Рязань и взял в плен князя Константина.

Но вот Юрий решил по неведомым причинам убить пленника, причем, по некоторым данным, роль палача исполнил сам московский князь. Как гласит летопись, «братия же Юрия Московского — князья Александр и Борис Даниловичи, находя казнь единокровного им князя Рязанского сурову, пришед к брату, говорили ему, что он неприличное и ужас наводящее дело затеял, и бысть речи многи и ссора велия между братий; князь Юрий же разгневался сильно на братий своих, и они, опасаясь гнева его, отъехали от него с Москвы к князю великому Михаилу Ярославичу Владимирскому и Тверскому. Услыша князь Василий Константинович Рязанские убиение отца своего на Москве, печалился зело и после ко князю великому Михаилу Ярославичу Владимирскому и Тверскому с жалобою и просить управы на князя Юрия Московского. Князь великий Михаил обещал князю Рязанскому управу и помощь противу князя Московского, но отлагал оныя, дондеже возвратится из Новаграда».

Тогда Василий Рязанский отправился с жалобой в последнюю инстанцию — в Орду. Но тут Юрий отправил в Орду очередную сумму денег, и хан Тохта, испытывавший острый финансовый кризис, приказал в 1308 г. казнить Василия Константиновича, нечего, мол, по таким пустякам хана беспокоить.

6 декабря 1305 г. митрополит Максим умер во Владимире. Великий князь владимирский Михаил Тверской и слышать не захотел о каком-то Киеве и приказал похоронить Максима во Владимире. Так Максим стал первым митрополитом, погребенным в Северо-Западной Руси, а не в Киеве.

Как уже говорилось, князь Михаил сразу же отправил в Константинополь своего кандидата на митрополию игумена Геронтия. Одновременно галицкий король Юрий Львович отправил в Константинополь игумена Спасского монастыря (на реке Рате близ Львова) Петра Ратского. Патриарх Афанасий I сделал свой выбор в пользу Петра Ратского, и тот стал митрополитом киевским.

Поначалу Петр Ратский решил, как ему и было предписано патриархом осесть в Киеве, но по заведенному Киприаном обычаю ему пришлось еще поехать на утверждение в Орду. Золотоордынский хан Тохта 12 апреля 1308 г., а по другим источникам 21 апреля 1309 г., выдал Петру ярлык. В ярлыке, в частности, говорилось: «А как ты во Владимире сядешь, то будешь Богу молиться за нас и за потомков наших». Позже новый хан Узбек даст митрополиту Петру новый ярлык, где будет добавлено, что митрополит Петр управляет своими людьми и судит их во всяких делах, не исключая и уголовных, что все церковные люди должны повиноваться ему под страхом гнева Великого хана.

Из Орды митрополит Петр едет во Владимир (на Клязьме) и остается в Северо-Восточной Руси на постоянное жительство. В 1310 г. он едет в Брянск мирить местных князей. Миссия митрополита закончилась неудачей, и в том же 1310 г. он отправился в Переславль-Залесский на собор, где должны были судить его самого. Естественно, ни великому князю владимирскому Михаилу, ни владимирскому и тверскому клиру не понравился какой-то святоша из-под Львова. Против Петра выдвинули обвинение в симонии[158], освящении браков между близкими родственниками и т.д. Собору благоприятствовало, что благосклонный к Петру константинопольский патриарх Афанасий умер и на его месте был уже Нифонт. По сему поводу великий князь владимирский Михаил и патриарх Нифонт вступили в переписку, и патриарх прислал своего клирика для участия в суде.

На соборе в Переяславле великий князь владимирский Михаил благоразумно отсутствовал, а главным обвинителем был тверской епископ Андрей. Тем не менее Петру удалось оправдаться. Почти все историки считают, что это было делом рук Юрия Московского. И действительно, московский клир безоговорочно подчинялся князю, а главное, у Юрия были деньги. Возможно, что и многие нейтральные иерархи не хотели выносить сора из избы, имея и свои рыльца в пушку.

Оправдание Петра стало большой неудачей для Михаила — был серьезно подорван престиж великого князя, а главное, Михаил нажил себе смертельного врага.

Сразу же после собора Петр начал укреплять свою власть и вести интриги против великого князя владимирского. Естественно, что Петр провел основательную чистку среди иерархов церкви. В 1312 г. им был снят сарайский епископ Измаил и заменен подручником Варсонием. В результате Петр получил независимый канал связи и агента влияния при дворе хана. Ростовский епископ Симеон был отправлен в монастырь, а его место занял архимандрит ярославского Спасского монастыря Прохор. В 1316 г. был лишен сана тверской епископ Андрей и сослан в монастырь. Подобная участь постигла и других клириков, не желавших быть пешками в игре Петра Ратского и Юрия Московского.

А тем временем Юрий Московский жаждал всеми способами лишить Михаила влияния на Великий Новгород, князем которого Михаил стал после принятия владимирского престола.

В 1314 г. местное население Корелы (чухонцы) вырезали русских и впустили в город шведов.

В Новгороде тверской наместник Федор быстро собрал войско и пошел на Корелу. Теперь те же чухонцы без боя открыли ворота новгородцам и выдали им как шведский гарнизон, так и заводчиков резни 1314 г. Федор, не мудрствуя лукаво, пустил в расход и шведов, и «переветников».

Но пока Федор бил шведов, к Новгороду подошло войско князя Федора Ржевского, нанятого Москвой. Федор Ржевский арестовал остававшихся в Новгороде тверских чиновников и, пополнив свое войско новгородской вольницей, двинулся на Волгу грабить Тверское княжество. На перехват Ржевскому вышел Дмитрий (шестнадцатилетний сын великого князя владимирского Михаила) с тверской ратью. Но до битвы дело не дошло. Простояв 6 недель, до морозов, на разных берегах Волги, новгородцы заключили мир с Дмитрием. В договоре было зафиксировано старинное право Новгорода принимать к себе и высылать князей только по решению веча, без всяких разрешений со стороны великого князя владимирского.

Новгородцы взяли к себе князем Юрия Московского «по всей воле новгородской». Последнее означало, что брать надо по чину, скажем, по среднеевропейским расценкам, а Михаил Тверской только весной 1312 г. собрал с Новгорода полторы тысячи гривен серебра.

Зимой 1314/15 г. Юрий Московский приехал в Новгород со своим младшим братом Афанасием, которого он и оставил в Новгороде. Однако вылазка Юрия в Новгород вызвала жалобу хану Михаила, который в то время находился в Орде. Юрий был вызван в Орду, куда и прибыл летом 1315 г.

Хан Узбек, разобравшись в «Новгородской земле», принял сторону Михаила и отправил в Новгород татарское войско под началом «окаянного Таитемеря». Татары должны были помочь Михаилу утвердиться в Новгороде.

В конце 1315 г. тверичи и татары двинулись на Торжок, а оттуда собирались идти на Новгород. В Новгороде собралось вече, кончившее дракой — богатые стояли за Москву, а бедные — за Тверь. В итоге московский князь Афанасий Данилович и его помощник Федор Ржевский выступили из Новгорода на помощь Торжку «с новгородскими бояры без черных людей».

Шесть недель стоял князь Афанасий с новгородцами в Торжке, ожидая подхода противника, а 10 февраля 1316 г. у стен Торжка началось сражение. В Новгородской летописи о нем сказано: «Тогда же поиде князь Михаило со всею Низовьскою землею и с татары к Торжуц; новгородци же с князем Афанасьем и с новоторжци изидоша противу на поле. Бысть же то попущением Божием: съступившема бо ся полком обеима, бысть сеча зла, и створися немало зла, избиша много добрых муж и бояр новгородскых... и купец добрых много, а иных новгородцев и новоторжцев Бог весть; а инии остаток вбегоша в город и затворишася в городе с князем Афанасьем».

Посланник Михаила заявил осажденным: «Выдайте мне Афанасия и Федора Ржевского, так я с вами мир заключу». На это новгородцы ответили: «Не выдаем Афанасия, но помрем все честно за святую Софию». Тогда Михаил потребовал выдать хотя бы одного Федора Ржевского. Новгородцы и на это не согласились поначалу, но потом были вынуждены выдать Федора, да еще заплатили Михаилу 50 тысяч гривен серебра и заключили мир.

Позже Михаилу удалось схватить Афанасия Даниловича и часть новгородских бояр и отправить их в Тверь заложниками. В Новгороде был выбран новый посадник из предложенных великим князем владимирским кандидатур.

А пока Михаил Тверской разбирался с новгородцами, Юрий Московский жил в Орде. Большие подношения хану и раболепство князя Юрия вызвали благосклонность Узбека. Хан предложил князю руку своей сестры Кончаки, Юрий немедленно согласился. Куда делась его первая жена, родившая ему дочь Софью, неизвестно. Скорей всего, ее быстренько сплавили в монастырь. В субботу, 5 февраля 1317 г., Кончаку крестили и дали имя Агафья, а на следующий день, в «неделю мясопустную», обвенчали с князем Юрием.

Замечу, что царские и советские историки в событиях 1317 г. тщательно обходили деятельность сарайского епископа Варсония, ставленника митрополита Петра. И для Петра, и для Варсония торжество Михаила означало бы конец церковной карьеры и монастырь, куда они упекли многих своих противников.

Летом 1317 г. князь Юрий с новой женой и татарским отрядом некоего Кавгадыя вернулся на Русь. Кроме того, ханский посол отправился в Новгород поднимать его жителей против великого князя владимирского. Однако новгородцам надоела война, и они решили держать строгий нейтралитет.

А тем временем Юрий со своей дружиной и татарами Кавгадыя двинулся вверх по Волге. Михаил собрал тверскую дружину и дружины союзных князей и вышел навстречу Юрию. Рати сошлись у Костромы. Михаил стал на правом берегу Волги, а Юрий — на левом. Однако обе стороны не спешили начинать битву. Видимо, Юрий опасался превосходящих сил Михаила, а тот не хотел драться с татарами. Стороны вступили в переговоры и заключили договор, текст которого до нас не дошел. С.М. Соловьев писал: «По одним известиям, Юрий уступил великое княжение Михаилу, по другим, наоборот, — Михаил уступил его Юрию. Как бы то ни было, дело этим не кончилось; Михаил, возвратясь в Тверь, стал укреплять этот город, ожидая, как видно, к себе врага, и действительно, Юрий остался в Костроме, собирая отовсюду войска»[159].

Юрий решил заручиться поддержкой Новгорода и получить оттуда если не войско, то по крайней мере деньги. Поэтому он отправил в Новгород своего брата Ивана Калиту[160] и татарского вельможу Телебугу (Талабугу). Новгородской верхушке пришлись по нраву речи Калиты и Телебуги. Они дали денег, а новгородское войско сосредоточилось у Торжка на границе Тверского княжества.

17 сентября 1317 г., в субботу, над Тверью появилось странное, пугающее знамение. Вот как это описывает летописец: «Той же осени бысть знамение на небеси, месяца сентября, в день субботний до обеда: круг над градом на Тверью, мало не съступился на полнощь, имея три лучи: два на восток, а третий на запад». Перепуганные жители ждали беды. Но князь Михаил не испугался, а продолжал собирать войска.

С наступлением первых морозов Юрий со своей дружиной и татарами двинулся из Костромы на Тверь через Ростов, Переяславль, Дмитров и Клин. А новгородское войско вторглось в Тверское княжество с севера и начало грабить пограничные села. Михаил напал на новгородцев и разбил их. Потеряв около двухсот человек, те бежали.

Через несколько дней войска Юрия подошли к Твери. Михаил внезапно вывел дружину из города и стремительно атаковал московско-татарское войско. 22 декабря 1317 г. у села Бортенева в 40 верстах от Твери произошла «битва Великая». Михаил по политическим соображениям велел своим воеводам по возможности щадить татар, а основной удар нанести по москвичам. Москвичи не выдержали удара и кинулись бежать. Князь Юрий бросил жену и с «малой дружиной» ускакал в Торжок. Видимо, уносил ноги не глядя.

Командир татарского отряда Кавгадый, увидев, что москвичи терпят поражение, также обратился в бегство. «А Кавгадый повеле дружине своей стяги поврещи, и неволею сам побежал в станы». А на следующий день Кавгадый прислал к Михаилу послов с предложением мира. Михаил послов принял ласково, а самого Кавгадыя пригласил в Тверь.

В Твери был устроен большой пир, где Кавгадый получил «на лапу», а сколько — летописи замалчивают. Но, во всяком случае, Кавгадый дал Михаилу расписку о том, что он, Кавгадый, со товарищи «воевали бо есмя и власть твою без цесарева слова и повеления». В общем, бес, пардон, шайтан попутал бедных кадыгеевых татар. Затем Михаил еще раз одарил татар и «отпустил с честию».

Между тем Юрий собрал в Новгороде и Пскове войско и вновь пошел на Тверь. Причем новгородцев вел их «владыка» (то есть епископ) Давыд.

В январе 1318 г. тверское войско встретило противника у Синеевского брода через Волгу. Но по неясным причинам Михаил опять не атаковал врага, а предложил переговоры. В конце концов тверской князь отказался от власти над Новгородом и денонсировал прежний невыгодный новгородцам договор. Михаил и Юрий согласились перенести их спор о Великом княжестве Владимирском на суд хана Узбека. Оба князя целовали крест, что прекратят военные действия и поедут в Орду. С этим Михаил пропустил Юрия в Москву через свои земли и выпустил из тверской темницы «братью Юрьеву» — Бориса и Афанасия Даниловичей. В условия договора также входило освобождение бояр, взятых в плен вместе с Афанасием. Естественно, что Михаил пообещал освободить и жену московского князя Агафью, но на беду Михаила и Твери, она умерла в плену. Промосковские летописцы утверждают, что Агафью отравили, но это явное вранье — зачем Михаилу повод для конфликта с ханом Узбеком.

Михаил отправил в Москву своего боярина Александра Марковича. Ехал тот с «посольством любви» к Юрию, но тот вдруг разыграл приступ ярости и приказал убить боярина. Теперь стало ясно, что Юрий ни перед чем не остановится, не только чтобы стать великим князем владимирским, но и разорить Тверь. Теперь спор должен был решить ханский суд.

Еще зимой 1317/18 г. Михаил Тверской отправил в Орду своего двенадцатилетнего сына Константина с боярами. Большинство историков объясняют медлительность князя необходимостью сбора средств на выплату дани и подарки хану и его приближенным.

Лишь 1 августа 1318 г. Михаил выехал из Твери. До Владимира его провожали сыновья Дмитрий и Александр, а там его ждал ханский посол Ахмыл, который велел князю срочно ехать в Орду: «Зовет тебя хан, поезжай скорее, поспевай в месяц. Если же не приедешь к сроку, то уже назначена рать на тебя и на города твои: Кавгадый обнес тебя перед ханом, сказал, что не бывать тебе в Орде».

Бояре Михаила стали просить его: «Один сын твой в Орде, пошли еще другого». Сыновья Михаила, Дмитрий и Александр, также говорили: «Батюшка! Не езди в Орду сам, но пошли кого-нибудь из нас, хану тебя оклеветали, подожди, пока гнев его пройдет». Но Михаил ответил: «Хан зовет не вас и никого другого, а моей головы хочет. Не поеду, так вотчина моя вся будет опустошена, и множество христиан избито. После когда-нибудь надобно же умирать, так лучше теперь положу душу мою за многие души».

Михаил предчувствовал свою гибель и во Владимире «дал ряд» своим сыновьям, то есть духовную грамоту. Далее я процитирую С.М. Соловьева, удачно составившего выжимки из летописи. «Михаил отправился в Орду, настиг хана на устье Дона, по обычаю, отнес подарки всем князьям ордынским, женам ханским, самому хану и полтора месяца жил спокойно. Хан дал ему пристава, чтоб никто не смел обижать его. Наконец Узбек вспомнил о деле и сказал князьям своим: «Вы мне говорили на князя Михаила: так рассудите его с московским князем и скажите мне, кто прав и кто виноват». Начался суд; два раза приводили Михаила в собрание вельмож ордынских, где читали ему грамота обвинительные: «Ты был город и непокорлив хану нашему, та позорил посла ханского Кавгадыя, бился с ним и татар его побил, дани ханские брал себе, хотел бежать к немцам с казною, и казну в Рим к папе отпустил, княгиню Юрьеву отравил». Михаил защищался; но судьи стояли явно за Юрия и Кавгадыя; причем последний был вместе и обвинителем и судьею. В другой раз привели Михаила на суд уже связанного; потом отобрали у него платье, отогнали бояр, слуг и духовника, наложили на шею тяжелую колоду и повели за ханом, который ехал на охоту; по ночам руки у Михаила забивали в колодки, и так как он постоянно читал псалтырь, то отрок сидел перед ним и перевертывал листы. Орда остановилась за рекою Тереком, на реке Севенце, под городом Дедяковым, недалеко от Дербента. На дороге отроки говорили Михаилу: «Князь! Проводники и лошади готовы, беги в горы, спаси жизнь свою». Михаил отказался: «Если я один спасусь, — говорил он, — а людей своих оставлю в беде, то какая мне будет слава?» Уже двадцать четыре дня Михаил терпел всякую нужду, как однажды Кавгадый велел привести его на торг, созвал всех заимодавцев, велел поставить князя перед собою на колени, величался и говорил много досадных слов Михаилу, потом сказал ему: «Знай, Михайло! Таков ханский обычай: если хан рассердится на кого и из родственников своих, то также велит держать его в колодке, а потом, когда гнев минет, то возвращает ему прежнюю честь; так и тебя завтра или послезавтра освободят от всей этой тяжести, и в большей чести будешь»; после чего, обратясь к сторожам, прибавил: «Зачем не снимаете с него колоды?» Те отвечали: «Завтра или послезавтра снимем, как ты говоришь». «Ну по крайней мере поддержите колоду, чтоб не отдавила ему плеч», — сказал на это Кавгадый, и один из сторожей стал поддерживать колоду. Наругавшись таким образом над Михаилом, Кавгадый велел отвести его прочь; но тот захотел отдохнуть и велел отрокам своим подать себе стул; около него собралась большая толпа греков, немцев, литвы и руси; тогда один из приближенных сказал ему: «Господин князь! Видишь, сколько народа стоит и смотрит на позор твой, а прежде они слыхали, что ты был князем в земле своей; пошел бы ты в свою вежу». Михаил встал и пошел домой. С тех пор на глазах его были всегда слезы, потому что он предугадывал свою участь. Прошел еще день, и Михаил велел отпеть заутреню, часы, прочел со слезами правило к причащению, исповедался, призвал сына своего Константина, чтоб объявить ему последнюю свою волю, потом сказал: «Дайте мне псалтырь, очень тяжело у меня на душе». Открыл псалом: «Сердце мое смутися во мне, и страх смертный прииде на мя». — «Что значит этот псалом!» — спросил князь у священников; те, чтоб не смутить его еще больше, указали ему на другой псалом: «Возверзи на господа печаль свою, и той тя пропитает и не даст во веки смятения праведному». Когда Михаил перестал читать и согнул книгу, вдруг вскочил отрок в вежу, бледный, и едва мог выговорить: «Господин князь! Идут от хана Кавгадый и князь Юрий Данилович со множеством народа прямо к твоей веже!» Михаил тотчас встал и со вздохом сказал: «Знаю, зачем идут, убить меня»; и послал сына своего Константина к ханше. Юрий и Кавгадый отрядили к Михаилу в вежу убийц, а сами сошли с лошадей на торгу, потому что торг был близко от вежи на перелет камня. Убийцы вскочили в вежу, разогнали всех людей, схватили Михаила за колоду и ударили его об стену, так что вежа проломилась; несмотря на то, Михаил вскочил на ноги, но тогда бросилось на него множество убийц, повалили на землю и били пятами нещадно; наконец один из них, именем Романец, выхватил большой нож, ударил им Михаила в ребро и вырезал сердце. Вежу разграбили русь и татары, тело мученика бросили нагое. Когда Юрию и Кавгадыю дали знать, что Михаил уже убит, то они приехали к телу, и Кавгадый с сердцем сказал Юрию: «Старший брат тебе вместо отца; чего же ты смотришь, что тело его брошено нагое?» Юрий велел своим прикрыть тело, потом положили его на доску, доску привязали к телеге и перевезли в город Маджары; здесь гости, знавшие покойника, хотели прикрыть его тело дорогими тканями и поставить в церкви, с честию, со свечами, но бояре московские не дали ими поглядеть на покойника и с бранью поставили его в хлеве за сторожами; из Маджар повезли тело в Русь, привезли в Москву и похоронили в Спасском монастыре. Из бояр и слуг Михайловых спаслись только те, которым удалось убежать к ханше; других же ограбили донага, били как злодеев и заковали в железа (1319 г.)»[161].

Я умышленно привел длинную цитату, дабы не быть обвиненным в предвзятости к московским «собирателям Руси». Я же обращу внимание на одну немаловажную деталь. В летописи подробно рассказывается о действиях всех лиц драмы — Михаила, Юрия, Узбека и Кавгадыя. А где же был сарайский «владыка» Варсоний? Он что, не мог «попечаловаться» перед ханом за Михаила или хотя бы устыдить Юрия за надругательство над обнаженным телом родственника. Увы, пришлось Кавгадыю пристыдить зарвавшегося князя.

В 1319 г. Юрий возвратился в Москву с ярлыком на великое княжение и привел с собой молодого князя тверского Константина с его боярами как своих пленников. Мать и братья Константина, узнав о смерти Михаила и погребении его в Москве, прислали просить Юрия, чтобы он позволил отвезти им тело в Тверь.

Но для Юрия даже труп — предмет торга. Он отправляет в Тверь ростовского епископа Прохора и князя Ярослава Стародубского, позвавших Александра Михайловича в Москву и в виде гарантии его безопасности целовавших крест.

Александр едет в Москву[162]. 29 июня 1319 г. между Юрием Московским и Тверью был заключен мир. Братья Михайловичи признали Юрия великим князем владимирским, и произошел обмен телами. Москва выдала останки князя Михаила, а Тверь — татарки Агафьи. Тринадцатилетний Константин Михайлович, привезенный Юрием из Орды, был задержан в Москве. Как только он достиг 14 лет, Юрий Данилович обвенчал его в Костроме (видимо, принудительно) со своей дочерью Софьей. Это тоже был способ давления на Тверь.

Затем Москва и Тверь на некоторое время занялись внутренними делами. Юрий Данилович отправил в Новгород своим наместником брата Афанасия. А в Твери, согласно воле покойного Михаила Ярославича, братья расселились по уделам. Старший сын Михаила Дмитрий получил тверской стол и земли вокруг Твери; второй сын, Александр, — южные земли Тверского княжества с городами Зубцов, Старица, Холм и Микулин; третий сын, Константин, получил обширные, но малонаселенные области на северо-западе с центром в городе Кашин.

Князь тверской[163] Дмитрий Михайлович в январе — феврале 1324 г. женился на Марии, дочери великого князя литовского Гедемина.

В царских и советских учебниках истории утверждалось, что убийство Михаила Тверского в Орде было исторически оправдано и укрепило Русь перед татарской угрозой. Увы, все было с точностью до наоборот. Действия Юрия Московского привели к началу татарского беспредела, которого не было в конце XIII века. Татарские послы, может и не послы, а так, «полевые командиры», зачастили на Русь для разных поборов. Замечу, что Юрий платил дань хану очень аккуратно. Так, под 6828 г. (1320 г.) Тверская летопись сообщает: «Тое же зимы приходил из Орды Бадера ко князю Юрью, и много пакости учини святым церквам и людям татбою в Володимире». То есть прибыли татары во главе с неким Бадерой в формальную столицу Руси Владимир и разгромили его ни с того, ни с сего.

В том же году в Ростове народ расправился с какими-то «злыми татарами», которые грабили население. В 1321 г. рогожский летописец повествует: «В лето 6829 на весне приездил в Кашин Гаянчар татарин с жидовином длъжником, много тягости учинил Кашину»[164].

Как видим, татары для выколачивания дани часто использовали лиц иудейского вероисповедания, раздражавших русских со времен Владимира Ясное Солнышко.

Осенью 1321 г. Юрий Данилович собрал в Переяславле войско и собрался «со всею силою Низовскою и Суздальскою» выступить на Тверь. Дмитрий Тверской вместе с братьями двинулся навстречу Юрию. Рати сошлись в районе города Кашина. Однако вместо сражения начались переговоры. В конце концов, тверичи уступили и уплатили Юрию две тысячи рублей серебром. Что это были за деньги? Дань хану? Вероятность этого крайне мала. Не платить хану означало открыто порвать с Ордой, о чем Михайловичи тогда и не думали. Скорее всего татарин Гаянчар с «жидовином» не сумели до конца ограбить Кашин и позвали туда Юрия.

В середине марта 1322 г. Дмитрий Михайлович едет из Твери в Орду жаловаться на беззакония Юрия. Между тем Иван Калита с 1318 г. безотлучно находился в Орде при хане Узбеке. И вот, как назло, весной 1322 г. хан посылает Ивана вместе с воеводой Ахмылом пограбить ярославские и ростовские земли. «Ахмылова рать» принесла много горя Руси, а московским князьям стоила ярлыка на Великое княжество Владимирское. Дмитрий Михайлович в красках рассказал Узбеку о действиях Юрия и получил от него ярлык на Владимир.

Осенью 1322 г. Дмитрий садится во Владимире на престол своего отца Михаила Ярославича. В том же году Юрий собирает большую сумму денег и едет «качать права» в Орду. Путь его полегал через Ростов, но близ устья реки Шексны на маленькой речке Урдоме московский князь попадает в тверскую засаду. Дружина Юрия разбита, а вся казна достается тверичам. Московский князь бежит, не разбирая дороги, и оказывается ... в Пскове. Видимо, он готов был бежать и дальше — в Литву или в Орденские земли. Но Дмитрий Тверской почему-то не требует у Пскова выдачи беглого московского князя. Зато с запада Пскову начинают угрожать литовские рыцари. Принять начальство над псковской ратью Юрий отказался и уехал в Новгород. Тогда призвали из Литвы князя Давыда Гродненского, который сумел отразить нападение рыцарей.

Новгородские бояре отправили Юрия на весьма прибыльное дело — наказать жителей Устюга, отказавшихся платить дань Господину Великому Новгороду. А дань была очень велика и состояла в основном из ценнейших мехов, собранных на Северном Урале и в Зауралье. Зимой 1323/24 г. Юрий с новгородским войском разорил Устюг. Теперь у него было, что везти в Орду. Причем на сей раз он поехал не через Владимиро-Суздальскую Русь, а новгородцы провели его северными окраинами своих земель к реке Каме, а оттуда по Каме и Волге Юрий добрался до Орды.

Узнав о появлении Юрия в Орде, Дмитрий Тверской немедленно отправился туда же. Он сказал братьям, что боится, что «самого яко отца моего оклеветают». Тверь была оставлена на среднего брата Александра.

И вот 21 ноября 1324 г. в Сарае Дмитрий встречает своего врага Юрия Московского. Инцидент произошел недалеко от сарайского кафедрального храма, куда оба князя направились для торжественного богослужения по случаю праздника Введения во храм Пресвятой Богородицы.

Обратим внимание, это была шестая годовщина убийства отца Дмитрия в Орде, когда Юрий надругался над мертвым тверским князем. Тут Дмитрий допустил роковую ошибку, не сумев сдержать своих чувств. Он лично убил московского князя. Конечно, убил не так, как убили его отца. На шее князя Юрия не было колоды, зато на боку висела сабля. Это был честный поединок.

Случись такой поединок в Западной Европе, вряд ли король стал бы наказывать вассала — победителя, причем отомстившего за своего отца. Законы против дуэлянтов появятся в Европе спустя примерно 300 лет. Но, увы, дело происходило в Орде, и хан Узбек не мог допустить такого своеволия. А вдруг и другие русские князья начнут вместо ханского суда решать дело на поединках? Тогда поездки в Орду сократятся, и, соответственно, уменьшится ханский доход.

Узбек приказал взять Дмитрия под стражу. Но, видимо, хан понимал, что правда не на его стороне. Хан думал почти год, и Дмитрий был казнен лишь 15 сентября 1325 г., в день его рождения, когда князю исполнилось 27 лет.

А 23 февраля 1325 г. гроб с телом Юрия прибыл из Орды в Москву. Митрополит Петр немедленно объявил его... «мучеником за веру». Итак, татарский прихвостень, оказывается, пострадал за веру православную. Ну что же, Петр честно отрабатывал свой хлеб. Он формально числился митрополитом всея Руси, но давным-давно забросил дела Южной и Западной Руси. Мало того, когда Михаил Тверской ненадолго стал великим князем владимирским, митрополит отказался ехать во Владимир и окончательно осел в Москве, то есть стал фактически тем, кем был с самого начала — придворным попом при московских князьях.

Но вернемся к хану Узбеку. После казни Дмитрия Узбек решил выдать ярлык на Великое княжество Владимирское не брату «новомученика» Юрия Ивану Калите, а Александру — брату «злодея» Дмитрия.

Однако править Великим княжеством Владимирским Александру Tверскому пришлось недолго. Воспользовавшись борьбой за власть московских и тверских князей, татары совсем распоясались.

В 1327 г. в Тверь заявляется ханский посол по имени Шевкал (Чол-хан, или Щелкан, как его называли русские летописи), двоюродный брат Узбека. С ним прибыло около тысячи татар. Расположились они в самом городе. Шевкал прогнал великого князя Александра из его дворца и стал сам там жить.

Вскоре по городу пошли слухи, что Шевкал сам хочет княжить в Твери, а своих татарских князей посадить княжить по другим русским городам, христиан же обратить в татарскую веру. Ходили слухи, что избиение тверичей намечено на Успеньев день. Слухи эти были, скорей всего, ложью, но татары своим поведением подтверждали их.

И вот рано утром 15 августа, в Успеньев день, дьякон Дудко повел «кобылу молодую и тучную» на водопой к Волге. Проходившим мимо татарам кобыла приглянулась, и они по обычаю отняли ее у дьякона и пошли дальше. Обиженный Дудко завопил «О мужи тверские не выдавайте»[165]. «Мужи тверские» схватили кто топор, кто слегу и принялись бить грабителей. Тут подтянулись татарские всадники и начали рубить русских.

Колокола ударили в набат, стар и млад взялись за оружие. Через пару часов уцелевшие татары вместе с Шевкалом удерживали лишь деревянный княжеский дворец, обнесенный тыном. Но тверичи подожгли терем. Сам Шевкал и большинство татар нашли свою смерть в огне. Разъяренный народ не щадил и вырвавшихся из пламени татар. Часть их сожгли на костре, а часть утопили в Волге.

Любопытно, что в битве с татарами отличился предок дворян Нащекиных. К тверскому князю Михаилу приехал на службу немецкий рыцарь. Его сын Дмитрий дрался в сенях княжеского дворца, не выпуская татар из огня. Татарская сабля изуродовала ему щеку, и стали звать Дмитрия Нащека. В тех сенях сгорел сам Шевкал.

Узнав о случившемся в Твери, жители ряда других русских городов перебили татарских и булгарских купцов, а имущество их разграбили.

Судя по летописным известиям, великий князь Александр Михайлович всеми силами старался удержать народ от нападения на шевкаловых татар, но после начала боя князь не бросил своих подданных и принял участие в уничтожении грабителей.

Истребление шевкаловых татар сильно обрадовало Ивана Калиту. Он немедленно поехал, а точнее, полетел в Орду, велев воеводам собирать московские полки. Обратно на Русь «собиратель земли Русской» возвращается с пятидесятитысячной татарской ордой. За отсутствием достоверных данных не буду фантазировать, то ли Узбек поставил Калиту главным воеводой, то ли он был проводником и советником при трех татарских воеводах Федорчуке, Туралыке и Сюге. Кто такой Федорчук — историкам неизвестно, а я, повторяю, фантазировать не хочу, но имя-то явно славянское. Во всяком случае, это нашествие татар в русских летописях зафиксировано как «Федорчукова рать».

Великий князь Александр Михайлович прекрасно понимал, что с одним тверским войском бороться с пятьюдесятью тысячами татар и московским войском безнадежно, и отправился в Новгород, князем которого он был как великий князь владимирский.

Но хитрый Калита заранее отправил своих послов в Новгород, чтобы настроить горожан против Александра. В итоге новгородцы отказали Александру Михайловичу, и ему пришлось уехать в Псков, а его младшие браться укрылись в крепости Ладога. Тут дело, конечно, не в каменных стенах Пскова и Ладоги, а в том, что оттуда было легко бежать дальше, к немцам, шведам или литовцам. Как видим, все тверские князья уцелели, зато русские земли подверглись изрядному опустошению.

Историк В.Н. Татищев, цитируя недошедшую до нас летопись, писал: «...зане (потому что) не токмо имения выбираху, скоты и кони забирали, но жены и дсчери емлюсче по своей воле и держаху, елико хотяху, а кто поперекова (сопротивлялся), мучаху и убиваху»[166]. От разгрома уцелели лишь Москва да Новгород. Московский князь вел татарские рати, а Новгород заплатил Федорчуку (или Калите?) две тысячи рублей серебром, а также множество «мягкой рухляди», то есть дорогих мехов.

В 1328 г. Иван Калита и тверской князь Константин Михайлович поехали в Орду. Хан Узбек дал ярлык на Великое княжество Владимирское Калите[167], а Константину Михайловичу — ярлык на Тверское княжество. Причем обоим князьям Узбек поставил условие немедленно найти и привезти в Орду князя Александра Михайловича.

И вот в Псков прибыли послы от князей московского, тверского и суздальского и от новгородцев уговаривать Александра поехать в Орду к хану Узбеку. Послы от имени князей говорили: «Царь Узбек всем нам велел искать тебя и прислать к нему в Орду. Ступай к нему, чтоб нам всем не пострадать от него из-за тебя одного. Лучше тебе за всех пострадать, чем нам всем из-за тебя одного пустошить всю землю». Александр ответил: «Точно мне следует с терпением и любовию за всех страдать и не мстить за себя лукавым крамольникам. Но и вам недурно было бы друг за друга и брат за брата стоять, а татарам не выдавать и всем вместе противиться им, защищать Русскую землю и православное христианство».

Александр решил ехать в Орду, но псковичи не пустили его, говоря: «Не езди, господин, в Орду. Чтоб с тобою ни случилось, умрем, господин, с тобою на одном месте».

Тут я излагаю летописную версию. Но нельзя не обратить внимание на забавность ситуации. Самые сильные князья — московский (он же великий князь владимирский), тверской, суздальский, да еще Господин Великий Новгород просят беглого князя приехать в Орду. Да что, у них сил не было, чтобы надавить на Псков? Любой из перечисленных князей мог легко один расправиться с Псковом. Так что, желания не было? Ну, допустим, Константин Михайлович не хотел ловить брата и посылать на казнь в Орду, но остальные то с огромной радостью пограбили бы богатый Псков. Ларчик открывался просто. Александр Михайлович сел в Пскове «из руки великого литовского князя Гедемина»[168].

Воевать же с Великим княжеством Литовским из-за беглого тверского князя ни у Калиты, ни даже у Узбека желания не было, поэтому пришлось просить.

И вот тогда хитрый Иван Московский обратился за содействием к митрополиту Феогносту[169]. Насколько похудела калита у Калиты, история умалчивает, но грек согласился, и в марте 1329 г. приехал в Новгород. Нашелся и повод — участие в торжествах Соборного воскресенья. Оттуда Феогност прислал грамоту в Псков к Александру Михайловичу, езжай, мол, в Орду. Заметим, хороший церковный пастырь заставляет ехать православного князя в Орду на смерть, туда, где были зверски убиты его отец и брат. Причем, вся вина князя заключалась лишь в том, что он защитил своих подданных от грабежа.

Александр Михайлович, естественно, отказался. Ситуацию опять спас «собиратель Руси». Даю слово С.М. Соловьеву: «Придумали другое средство, и придумал его Калита. По свидетельству псковского летописца: уговорили митрополита Феогноста проклясть и отлучить от церкви князя Александра и весь Псков, если они не исполнят требование князей. Средство подействовало, Александр сказал псковичам: «Братья мои и друзья мои! Не будь на вас проклятия ради меня; еду вон из вашего города и снимаю с вас крестное целование, только целуйте крест, что не выдадите княгини моей». Псковичи поцеловали крест и отпустили Александра в Литву, хотя очень горьки были им его проводы: тогда, говорит летописец, была во Пскове туга и печаль и молва многая по князе Александре, который добротою и любовию своею пришелся по сердцу псковичам»[170].

Александр прожил в Литве полтора года, а затем, когда опасность миновала, вернулся к жене в Псков, где его встретили радостно и посадили на княжение. Десять лет Александр спокойно княжил в Пскове, но сильно тосковал по родной Твери. Кроме того, князь был озабочен судьбой своих детей. В Пскове не было наследственного княжения, князей вече приглашало лишь на время, для обороны города, и вмешательство князя в административные и финансовые вопросы города-республики было минимальным. По словам летописца, Александр рассуждал так: «Если умру здесь, то что будет с детьми моими? Все знают, что я выбежал из княжества моего и умер на чужбине: так дети мои будут лишены своего княжества».

В 1336 г. Александр послал в Орду сына Федора, чтобы тот дознался, есть ли надежда умилостивить хана. Получив от сына положительные вести, на следующий год Александр сам поехал в Орду. Прибыв к Узбеку, Александр сказал ему: «Я сделал много зла тебе, но теперь пришел принять от тебя смерть или жизнь, будучи готов на все, что бог возвестит тебе». Хан, обращаясь к окружающим, произнес: «Князь Александр смиренною мудростию избавил себя от смерти» и позволил ему занять тверской престол. И князь Константин Михайлович был вынужден уступить княжение старшему брату.

Примирение Александра Михайловича с ханом крайне разозлило Ивана Калиту, и в 1339 г. он отправляется с двумя сыновьями в Орду с очередной кляузой на князя Александра. В чем состоял донос Калиты, историкам неизвестно, но вскоре Александр Михайлович получает ханский указ ехать в Орду.

Александр уже знал, что кто-то оклеветал его перед ханом, который опять очень сердит на него, и потому отправил вперед себя сына Федора, а за ним уже поехал и сам по первому зову из Орды. Федор встретил отца и объявил ему, что дела плохи. Прожив месяц в Орде, Александр узнал от своих татарских приятелей, что участь его решена. Хан уже приговорил его к смерти и назначил день казни. В этот день, 29 октября, Александр встал рано, помолился и, видя, что время проходит, послал к ханше за вестями. Затем сам сел на коня и поехал разузнать о своей участи. Все ему отвечали, что в этот день он должен сидеть и ждать смерти. Прибыв к себе, Александр узнал, что и от ханши пришла та же весть. Александр стал прощаться с сыновьями и боярами, сделал распоряжения насчет своего княжества, исповедовался, причастился. То же самое сделали сын его Федор и бояре, так как и они должны были умереть.

Ждали после этого недолго: вошли отроки с плачем и объявили о приближении убийц. Александр вышел сам к ним навстречу, и был «рознят по составам» вместе с сыном.

Калита же еще раньше уехал из Орды «с великим пожалованием и с честию». Сыновья же его выехали из Орды уже после убийства Александра и прибыли в Москву, по словам летописца, «с великой радостию и веселием». Тверской стол перешел к брату Александра Константину.

После убийства Александра Иван Калита не преминул в очередной раз унизить Тверь, и по его приказу с колокольни главного собора города — Святого Спаса — был снят самый большой колокол и отправлен в Москву. В те времена подобная акция считалась страшным оскорблением.

Теперь Иван Калита мог безраздельно править Владимиро-Суздальской Русью и исправно собирать дань для Орды. И на 40 лет «наступила тишина великая, перестали татары воевать землю Русскую». Эта фраза промосковски настроенного летописца кочует из одного учебника истории в другой. Действительно, с 1328-го по 1367 г. не отмечено больших походов татар на Русь, типа Дюденевой или Федорчуковой рати. Но представлять эти 40 лет безмятежным и мирным существованием Владимиро-Суздальской Руси более чем нелепо. Мелкие татарские набеги продолжались.

Вот, к примеру, в 1347 г., то есть уже в княжение Симеона Гордого, сына Ивана Калиты, ордынский князь Темир подошел к городу Алексину на Оке. Татары сожгли посад и возвратились в Орду с большой добычей. В 1358 г. татары напали на Рязанское княжество: «...выиде посол из Орды царев сын именем Мамат Ходжа на Рязаньскую землю и много в них зла сотвори...» И таких походов было немало. Да и вроде бы мирные люди — татарские послы — разоряли Русь не меньше, чем набеги. Малые татарские послы имели конвой от ста до пятисот всадников, а большие — от тысячи и более. Естественно, что кормилась вся эта орава за счет местного населения. Проезжает татарский посол через деревню, не снимет кто шапки и не поклонится — убьют, а то и всю деревню спалят. Да просто какому-нибудь нукеру приглянется лошадь — отберут, приглянется девка — за косу и поперек седла...

Ряд историков, в том числе Н.С. Борисов, пытаются объяснить, откуда у Калиты оказалось столько денег. Борисов утверждает, что де Иван создал рациональную систему сбора налогов с населения, прекратил взяточничество и лихоимство чиновников, решительно боролся с разбойниками и т.д. Но, увы, никаких документальных подтверждений сия версия не имеет. Калита Ивана была толста лишь за счет невиданного ранее ограбления своих подданных, а также за счет новгородского рэкета.

Несколько слов стоит сказать и о посмертной истории великого князя Михаила Тверского. Почитание его как святого было начато в Твери почти сразу после захоронения его останков в соборе Архангела Михаила (кафедральный собор Твери). И уже в XIV веке была написана первая редакция «Жития святого Михаила Тверского».

Общерусская канонизация святого Михаила состоялась в 1547 г. по воле случая, когда царю Ивану Грозному в его походе на Казань необходим был новоявленный мученик, погибший в Орде.

В 1635 г. в Твери обветшалый кафедральный собор, построенный Михаилом Тверским, был капитально перестроен (по другим сведениям построен заново). Рака с мощами святого Михаила была вскрыта, и архиепископ тверской Евфимий зафиксировал в связи с этим множество чудес.

18 мая 1919 г. большевики публично вскрыли раку святого Михаила. Под большим количеством покровов была обнаружена схима белого цвета, в которой находились беспорядочно лежащие кости и отдельно лежащий череп. Открытые мощи некоторое время показывались верующим, но были оставлены в соборе.

В 1935 г. мощи святого Михаила были вынесены деятелями из НКВД в неизвестном направлении, а сам собор разрушен.

Сейчас (в 2005 г.) десница (кисть руки) святого Михаила Тверского находится в храме Апостолов Петра и Павла в Лефортово в Москве. Однако как она туда попала, никому из священников храма неведомо. Многие верующие из Твери считают, что мощи святого Михаила Тверского будут вновь обретены после постройки нового храма, посвященного святому Михаилу.

Супруга князя Михаила Ярославича Анна почти 20 лет участвовала в управлении Тверским княжеством, а затем постриглась в тверском женском Софийском монастыре под именем Софии. В 1364 г. Василий Михайлович, удельный князь кашинский[171] , пригласил мать к себе в Кашин, где для нее был специально построен женский Успенский монастырь. Возможно, ее отъезд в Кашин был связан с эпидемией чумы в Твери в 1364 г.

Уже в Кашине монахиня Софья приняла схиму, и ей вернули прежнее имя Анна. В 1368 г. Анна умерла и вскоре стала местнопочитаемой святой Анной Кашинской.

Новый всплеск почитания князя Михаила Тверского как святого, так и исторического деятеля пришелся на конец 80-х годов XX века.

Группа людей, объединившаяся в самостоятельное общество, поначалу создала при Отделе культуры города Твери группу «Бортенево», целью которой стали поиски места Бортеневской битвы Михаила Тверского. После нескольких лет работы, нескольких экспедиций, в том числе и археологических, группа пришла к мнению, что наиболее убедительной является гипотеза петербургского ученого XIX века В.С. Борзаковского, дополнившего летописную координату «40 верст от Твери» второй координатой — 32 версты от Старицы на реке Шоша и, таким образом, локализовавшего место битвы на нынешней границе Старицкого района Тверской области и Лотошинского района Московской области на ручье Астраганец в одном километре от деревни Балашутино Сидоровского сельсовета.

В 1991 г. на краю бывшей деревни Бортенево был поставлен деревянный крест. В 1997 г. деревянный крест заменили на крест из черного гранита, и началось воссоздание существовавшей до 1917 г. на краю бывшей деревни Бортенево часовни Михаила Тверского. Раз в год из всех ближайших приходов крестным ходом собирались туда благодарные потомки, воздавая дань памяти и любви великому предку.

В 1991 г. в Твери в городском саду рядом с территорией древнего Тверского кремля был установлен Памятный камень в честь того, что благодарные тверичи приняли решение воздвигнуть светский памятник Михаилу Ярославичу Тверскому.

А через три года, в 1994 г., группа «Бортенево» приняла решение преобразоваться в самостоятельное общество Михаила Ярославича Тверского. Через два года по инициативе общества Законодательное Собрание Тверской области объявило 1996 г. годом Михаила Тверского. По инициативе общества и с его участием областная и городская администрации совместно с тверской епархией провели впервые в истории международную конференцию, посвященную 725 годовщине со дня рождения князя: «Михаил Ярославич Тверской — личность, эпоха, наследие». По инициативе общества администрация города Твери провела два тура конкурса на создание проекта памятника Михаилу Тверскому.

Общество Михаила Ярославича Тверского активно содействует изданию печатных работ о Михаиле Тверском. Так были изданы самые разные произведения. Среди них цветной альбом «Святой благоверный великий князь Михаил Ярославич Тверской в русской иконописи конца XVII — начала XX вв.», автор Н.А. Курочкина (1996); научно-публицистическая работа «В чем величие Михаила Тверского», автор Г.Н. Пономарев (1997); повесть-эссе «Отечестволюбец Михаил Тверской», автор Г.Н. Пономарев, художник Л.Г. Юга (1998); буклет «Бортеневская битва», автор Г.Н. Пономарев, художник Л.Н. Константинов (1998); пьеса о Михаиле Тверском «За летописной строкой», автор А.Н. Валдайский, художник Л.Н. Константинов(1999). При участии общества вышел и роман «Михаил Тверской» московского писателя Н.С. Плотникова Пробудившийся интерес к личности Михаила Ярославича Тверского вызвал к жизни книги таких тверских авторов, как А.В. Чернышев «Очерки по истории Тверского княжества XIII—XV вв.», художник Л .Г. Юга; очерки «О русских святых» В.В. Годовицина; переводы «Жития Михаила Тверского» и «Тверского Летописного свода» В.З. Исакова.

2001 г. ознаменовался тем, что Законодательное Собрание Тверской области приняло решение об установлении на тверской земле постоянного дня памяти Михаила Ярославича Тверского в день поминовения его русской Православной церковью 5 декабря.

Любопытно генеалогическое исследование тверского княжеского дома, проведенное на основе историко-архивных изысканий тверского краеведа Николая Антоновича Шушакова и в соответствии с программой Тверского отделения Петровской академии наук и искусств «Михаил Ярославич Тверской: личность, эпоха, наследие»: «Еще более интересна своими родственными связями идущая в северо-западном геополитическом направлении родословная Михаила. Его сын Александр Михайлович (1301—1339) имел 6 сыновей и две дочери. Одна из дочерей — Ульяния Александровна (1330—1399) — стала супругой Великого князя Литовского и Русского Ольгерда Гедеминовича (1296—1377). От них пошли потомки Михаила Тверского в Европе — боковые ветви основного родового ствола Ярославичей — короли польские, герцоги гольштинские, короли датские.

Сын Ульянии и Ольгерда — Ягайло — Владислав II (1350—1434) стал королем Польши, чей престол унаследовал и его сын Казимир IV Ягеллон. Второй сын Ульянии Тверской Владислав III Ягайлович был королем Польским, Чешским и с 1490 г. — Венгерским. А ее правнук — Христиан III (р. 1503 г.) стая королем Дании и Норвегии.

В девятом колене литовско-польской ветви рода Ярославичей есть Адольф Фридрихович (1526—1586) герцог Гольштинский — родоначальник немецкого дома Гольштейн-Готторпского. В этом доме, с одной стороны, в шестнадцатом колене значится Карл-Петр-Ульрих, который нам известен как император Российский Петр III (1728—1762 гг.), а с другой стороны — его супруга Софья, принцесса Анхальт-Цербстская — будущая императрица Екатерина II. А за ней — императоры России Павел I, Александр I, Николай I, Александр II, Александр III и Николай II.

Прапраправнучка великого князя Михаила Тверского в одиннадцатом колене Софья-Амалия, супруга Августа-Вильгельма, герцога Брауншвейгского, открывает брауншвейгское русло кроветока Тверского княжеского дома.

Династические связи и переплетения элитных западноевропейских дворянских родов приводят к тому, что внучка Софьи-Амалии — принцесса Шарлотта-Кристина-Софья — становится супругой царевича Алексея Петровича, наследника Петра I. А ее сестра — супругой императора Карла VI, короля Испании. Если к этому добавить, что брат Шарлотты Георг I провозглашен королем Англии, а третья сестра Елизавета-Кристина выходит замуж за крон-принца Прусского Фридриха II Великого, то станет понятно, что монаршии дворы Европы состоят сплошь из ближних и дальних родственников, в жилах которых течет какая-то толика крови пассионария рождавшегося в XIII веке русского этноса — князя Михаила. Естественно, что русский двор жил теми же законами породненных монарших дворов, что и другие.

Правнук упоминавшейся Софьи-Амалии принц Антон-Ульрих (1715— 1774 гг.) берет в жены Анну Леопольдовну — регентшу престола Российского. Трагично то, что их сын Иван Антонович VI, император России, потомок Михаила Тверского в пятнадцатом колене, ребенком был заточен в Шлиссельбургскую крепость и убит при попытке его освобождения Мировичем. На нем Брауншвейгская ветвь в России засохла. Но остались жить другие ветви.

Одна из них дала нам еще одного знаменитого потомка князя Михаила по линии князей Трубецких и Нарышкиных, непосредственно связанного с тверским краем, — героя русско-турецкой войны, генерала Владимира Иосифовича Ромейко-Гурко (1795—1852). Он продолжатель литовской ветви Гурко. А его жена Татьяна Алексеевна (урожденная Корф) — внучка Анны Никитичны Трубецкой, ведущей свою родословную от Ольгерда Литовского и Ульянии Тверской. Правнучка Владимира Гурко — Екатерина Васильевна Гурко (р. 1935 г.) (в монашестве Мария) живет сейчас в Париже. Она — секретарь Западно-Европейского экзархата Русской православной церкви.

Изучение генеалогии Тверского княжеского дома позволяет установить его непосредственную связь с царствовавшими на Руси родами Рюриковичей и Романовых, а также с дворянскими фамилиями Нарышкиных, Трубецких, Голицыных, Холмских, Милославских, Порошиных.

Тверской княжеский дом связан и с родом князей Друцких. Сын Улиании Александровны Тверской и Ольгерда Гедеминовича, великого князя Литовского, Дмитрий (Корибут) Ольгердович (1357—1399) — Великий князь Новгород-Северский и Трубчевский, один из родоначальников княжеского рода Трубецких. Его потомок в восьмом колене (12-е колено от Михаила Ярославича) Петр Юрьевич, князь Трубецкой, камергер Польского двора, маршал Стародубский, взял в жены княгиню Елизавету Николаевну Друцкую (Соколинскую)[172]. Она — 16-е колено от Владимира Мономаха, прямой потомок убитого в Орде Михаила Черниговского, в честь которого был назван Михаил Ярославич Тверской.

Породнился с родом Друцких также правнук Петра Юрьевича, действительный тайный советник, генерал-фельдмаршал Никита Юрьевич Трубецкой (1699—1767), взяв в супруги Анну Даниловну Друцкую-Соколинскую — мать поэта Хераскова.

Владимир Осипов, председатель Тверского отделения Петровской академии наук и искусств, кандидат философских наук»

Тверская администрация учредила высший орден Тверской области — Крест Михаила Тверского. Им были награждены несколько сотен человек, включая Главкома ВВС В. Михайлова.

Возрождается культ святого Михаила и на... Кавказе. И это не случайно, ведь убит он был именно в предгорьях Кавказа. Согласно легенде, когда тело князя везли через селение Маджары, то жившие там аланы, исповедовавшие православие, хотели его отнять. Московские же бояре воспрепятствовали этому и заперли тело в хлеву. Ночью над хлевом появился светящийся крест. В честь этого знамения селение стали называть Святой Крест, на месте хлева построили церковь, а затем и монастырь. В 1799 г. указом Павла I селение Святой Крест получило статус города. В 1920 г. большевики переименовали го-род в Прикумск, а в 1935 г. — в Буденновск. В 1957 г. незабвенный Никита Сергеевич велел переименовать город опять в Прикумск, а дорогой Леонид Ильиче 1973 г. — снова в Буденновск.

Благодаря Михаилу Тверскому города Буденновск и Тверь стали побратимами. Тверичи помогали жителям Буденновска в ликвидации последствий налета банды чеченцев во главе с Шамилем Басаевым в июне 1995 г.

Между прочим, сейчас в центре Тбилиси есть действующий храм Михаила Тверского.

Глава 2

ГИБЕЛЬ СМОЛЕНСКОГО КНЯЖЕСТВА

Город Смоленск впервые упомянут под 862 г. как уже существующий город. Археологи еще в XIX веке обнаружили большой город у села Гнездово в 12—15 км от современного Смоленска. Гнездовское городище было защищено земляным валом. Рядом расположено свыше 2000 курганов с захоронениями в большинстве случаев варяжского типа. Археологи считают, что Гнездовское городище возникло в начале IX века, а с начала X века жизнь в нем постепенно стала гаснуть. В конце же IX века там проживало 4—5 тысяч жителей, в основном воинов и купцов.

Согласно «Повести временных лет» князь Олег захватил в 882 г. Смоленск. Однако советские археологи так и не смогли найти в Смоленске культурного слоя IX—X веков[173]. В свою очередь, ни в одной русской летописи не упоминается Гнездовское городище или иной город, расположенный рядом со Смоленском. Это дает основание полагать, что Гнездово и есть древний Смоленск, а в конце X — начале XI века город был перенесен на другое место. Кстати, перенос города — довольно типичное событие для средневековой Руси. Так, к примеру, на новые места были перенесены Тверь, Белоозерск и другие города.

В 1125 г. после смерти Владимира Мономаха смоленский стол занял его внук Ростислав Мстиславич, при котором княжество окончательно отделилось от Киевской Руси. Ростислав Мстиславич правил Смоленском до самой своей смерти в 1168 г. При этом он дважды, в 1154—1155 гг. и в 1159—1161 гг., становился великим князем киевским, но сохранял при этом и смоленский престол. Чтобы сделать Смоленское княжество независимым в церковных делах, Ростислав Мстиславич в 1137 г. учреждает местную епископию. Ростислав Мстиславич стал родоначальником династии смоленских князей.

Смоленск расположен на реке Днепр на знаменитом «пути из варяг в греки», игравшем первостепенную роль как во внутрирусской, так и в транзитной восточноевропейской торговле. К концу XII века Смоленское княжество контролировало систему волоков, связывающих Днепр с Западом, Севером и Востоком. Княжеству принадлежали истоки Днепра, Западной Двины и ее притоков, Ловати, Торопы, Волги, Вазузы и Москвы[174].

Несколько слов стоит сказать и о главных городах Смоленского княжества. Пограничным городом на юго-западе была Орша, расположенная на Днепре ниже Смоленска. Орша впервые упоминается в летописи под 1067 г. Несколько раз Оршу ненадолго захватывали полоцкие и минские князья, но вскоре она возвращалась Смоленску.

Еще ниже Орши по течению Днепра стоял город Копыс, впервые упомянутый в 1059 г. Городище древнего Копыса расположено на холме с крутыми склонами на левом берегу Днепра при устье небольшой речки Сморковки. Поселение обнесено кольцеобразным валом высотой до 5 м. В середине XII века, судя по уставной грамоте Ростислава Мстиславича, Копыс был пунктом сбора торговой пошлины как с товаров, шедших вниз и вверх по Днепру (с этих сборов в пользу смоленских князей ежегодно выплачивалось 4 гривны), так и за перевоз через Днепр (тоже 4 гривны). Кроме того, город выплачивал ежегодно 6 гривен «погородья», 4 гривны полюдной дани и неопределенную сумму с корчемных сборов.

Город Торопец (первоначальное название Кривит) расположен на береговом мысу озера Соломенного, при истоке из него реки Торопы. Раскопки показали, что первоначальное укрепление было основано здесь во второй половине X века на невысоком холме среди болотистой низины. В первой половине XII века система укреплений была усилена — по периметру городища насыпан мощный вал высотой около 8—9 м. Площадь Торопецкого городища свыше — 5 гектаров.

Одна из систем волоков шла от Ловати к Днепру по реке Торопе. Другой важный путь проходил по реке Кунье через погост Волок к реке Торопе и далее до ее впадения в Западную Двину.

На юге Смоленского княжества на реке Сож при слиянии ее с Проней находился Пропойск (Прупой). В XIV веке этот город именуется Пропошеском, а сейчас — Славгородом.

На правом берегу реки Вехры, недалеко от ее впадения в Сож, находился древний Мстиславль (ныне город в Могилевской области). Это круглое в плане укрепление размерами 140х130 м.

Остатки древнего города Ростиславля (городище в городе Рославле) находятся при слиянии речек Становки и Глазомойки (притоков Остра). Городище имеет правильную округлую форму диаметром 70 м и защищено кольцеобразным валом высотой до 3 м.

По реке Десна шел путь из Смоленска в Чернигов и Новгород Северский. В смоленской части деснинского бассейна находился город Ельня (Елна). Ельнинское городище принадлежит к типу круглых и расположено на территории современного города Ельня на левом берегу Десны при впадении в нее реки Мойки. Размеры городища около 150х100 м.

Довольно крупным городом княжества был Дорогобуж, расположенный на Днепре выше Смоленска.

На севере княжеству принадлежали города Клин (впервые упомянут в 1131 г.) и Ржев (впервые упомянут в 1216 г.). Укрепления Ржева находились на перешейке мыса, образованного рекой Халыной близ ее впадения в Волгу. Ржев был предметом распрей смоленских князей с тверскими.

На востоке Смоленску принадлежал город Можайск, расположенный в 110 км от Москвы в верховьях Москвы-реки. Впервые Можайск был упомянут в Никоновской летописи под 1231 г.

Но перейдем от географии княжества к политике. Ростиславу Мстиславичу наследовал смоленский стол его старший сын Роман, который, как и отец, дважды на короткий срок становился великим князем киевским — в 1171—1172 гг. и в 1175 г. После смерти Романа в 1180 г. смоленский стол занял его брат Давыд Ростиславович, который до этого был князем витебским. И до 1240 г. Смоленским княжеством правили дети и внуки Давыда.

Первое батыево нашествие практически не задело Смоленское княжество. После отступления от Новгорода какой-то правофланговый отряд татар подошел к Смоленску и стал в 25 верстах от него на Долгомостье. Дальнейшие события известны лишь из жития святого мученика Меркурия Смоленского. Ночью у княжеского дружинника по имени Меркурий было видение Богородицы, которая повелела ему напасть в одиночку на татар. Той же ночью Меркурий сел на коня и отправился в татарский стан в Долгомостье. Никем не замеченный, он прошел стражу, и среди неприятельского стана увидел великана. Оградясь крестным знамением, Меркурий воскликнул: «Пресвятая Богородица, помоги мне!» и убил гордого и надменного исполина, а затем истребил еще множество врагов. Сын убитого татарского великана, желая отомстить за смерть отца, напал сзади на Меркурия и нанес ему смертельный удар. Но внезапно непонятный ужас охватил врагов, и, бросая оружие, они бежали от города, гонимые неведомой силой из пределов Смоленской земли.

По моему мнению, в житии правда перемешена с вымыслом. Скорее всего, имела место удачная вылазка смоленской дружины князя Ростислава, сына смоленского князя Мстислава Давыдовича. Татарский отряд был разбит и ушел на юг в степь.

Как видим, смоленские князья имели претензии на киевский престол. И в 1239 г. после бегства из Киева Михаила Всеволодовича туда поспешил смоленский князь Ростислав Мстиславич. Однако покняжить ему удалось только несколько недель, после чего он был схвачен дружиной князя Даниила Галицкого и в 1240 г. умер в темнице.

Воспользовавшись отъездом Михаила Всеволодовича в Киев, великий князь владимирский Ярослав Всеволодович помог овладеть Смоленском Всеволоду Мстиславичу[175].

В 1239 г. литовские князьки совершили набег на Смоленскую землю и даже осадили Смоленск, но вынуждены были бежать.

После разгрома Киева татары разделили свое войско на две армии. Большая часть войска вошла в первую армию во главе с ханом Батыем. Второй армией командовали царевичи Орду (Хорду-Ичана) и Байдар, с ними шли и булгары Гази Бараджа.

Первой в поход в январе 1241 г. двинулась армия Орду. Наши и польские историки вообще не знают, как шла эта армия. Так, по атласу 1955 г. часть войска Орду пошла на Люблин, а часть — на Берестье (Брест) и далее к Мариенбургу в пределы Тевтонского ордена.

Булгарская же летопись утверждает, что Орду двинулся для начала к Смоленску, но не только не стал разрушать его, а наоборот, там к татарам присоединилась дружина смоленского князя Михаила[176] числом в 10 тысяч человек. Там же в Смоленске к татарам присоединился и какой-то литовский князь по имени Аскал.

В конце января 1241 г. армия Орду взяла Люблин, а в начале февраля — Сандомир. 13 февраля татары разгромили войско малопольских князей в битве под Турском.

10 марта 1241 г. татары переправились через Вислу у Сандомира, оттуда отряд под командованием Кайду отправился в направлении Ленчицы с последующим выходом к Кракову. Прикрывая путь на Краков, польские войска краковского воеводы Владимежи и сандомирского воеводы Паковлава пытались остановить татар, но 18 марта под Хмельником были разбиты. Сам воевода Владимежа был убит, а войска бежали. Краковский и сандомирский князь Болеслав Стыдливый с матерью, русской княжной Гремиславой Ингваревной, и другими домочадцами бежал из столицы в Венгрию. 28 марта 1241 г. татары штурмом взяли Краков, а затем двинулись к Вроцлаву.

Польские летописи отмечают успехи смоленских ратников при штурме польских городов. Видимо, за военную помощь татарские ханы освободили Смоленск от уплаты дани. А может, смоленские князья попросту не ездили в Орду, как владимирские, а ханам было не до Смоленска.

В 1249 г. умер, не оставив мужского потомства, князь Всеволод Мстиславич, и Смоленское княжество до самого своего падения переходит под власть потомков Ростислава Мстиславича.

У Ростислава Мстилавича было пять сыновей — Глеб, Федор, Михаил, Константин и Юрий. После смерти их троюродного дяди в 1249 г. смоленский стол занял старший брат — Глеб. Правил он долго, до самой своей смерти в 1277 г. Следующий по старшинству брат Федор, прозванный Чермным (не Черным, а Чермным, то есть красивым на древнерусском языке), получил в удел город Можайск и стал первым можайским князем. Естественно, честолюбивый красавец не то что бы не желал, он просто физически не мог провести жизнь в таком захолустье.

Между тем в 1249 г. умирает ярославский князь Василий Всеволодович. Его единственный сын Василий умер младенцем, и на престол вступает его брат Константин Всеволодович, но в 1257 г. (по другим данным в 1256) г. и он умирает бездетным. В таких случаях обычно призывали на княжение другого родственника мужского пола. Но по неясным причинам власть в Ярославле захватила молодая вдова князя Василия Всеволодовича Ксения. Точный возраст ее неизвестен, но в брак она вступила в 1242 г., то есть в 1257 г. ей было от 27 до 32 лет[177]. У Ксении была дочь Мария, родившаяся между 1243 и 1249 г. Федор Ростиславич поехал в Ярославль и сумел втереться в доверие к Ксении, и в 1260 г. состоялась его свадьба с Марией Васильевной. Вскоре у них родился сын Михаил. Но тихая жизнь в Ярославле Федору быстро надоела. В 1277 г. вместе с еще тремя русскими князьями — Андреем Городецким (сыном Александра Невского), Глебом Ростовским и его сыном Михаилом — он собирает войско и отправляется в Золотую Орду. Вместе с татарами Федор принимает участие в походе на осетин. Русские вместе с татарами разгромили осетин и взяли «славный град Тетяков» (Татян).

В 1278 г. по указанию хана Менгу-Тимура князья Федор Чермный и Михаил Белозерский[178] устроили карательную экспедицию в Волжскую Булгарию. По данным профессора З.З. Мифтахова, они разрушили 40 городов и 600 селений[179]. Арабские источники свидетельствуют об особой жестокости воинства Чермного и Белозерского.

После ратных подвигов 1277—1278 гг. Чермный решил не возвращаться к тихой жизни в Ярославле, а остаться при дворе хана Менгу-Тимура. В летописи сказано: «А князя Феодора Ростиславовича царь Менгу-Тимур и царица его вельми любяше и на Русь его не хотяше пустити мужества ради и красоты лица его».

Федор стал ханским виночерпием, но через три года решил все-таки наведаться в Ярославль, узнав о смерти своей жены Марии. Ярославцы же не пожелали открывать ворота своему князю, «не приняша его во град, но рекоша ему: «Сей град княгини Ксении, и есть у нас князь Михайло»».

Ксения, правившая княжеством от имени малолетнего внука Михаила, почувствовала вкус власти и не желала делиться ею с непутевым зятем. Не солоно хлебавши Федору пришлось вернуться в Орду.

В итоге одна из дочерей хана Менгу-Тимура была крещена и получила имя Анна. Затем состоялась их с Федором пышная свадьба. Супруги, как говорится, стали в Сарае жить-поживать, да детей наживать. В Орде у Федора родилось два сына — Давид и Константин. Федор жил в Сарае до 1290 г., когда «пришла ему весть с Руси, от града Ярославля, что его первый сын князь Михаил преставился».

Помня, как его прогнали ярославцы, Федор выпросил у хана Талабути (Телебуги) татарское войско. Ярославцы не отважились драться с татарами и были вынуждены признать Федора своим князем.

Между тем Глеб Ростиславич правил Смоленском в довольно спокойной обстановке. Изредка нападали литовцы, и смоленская рать устраивала ответные карательные рейды. Самый большой набег произошел в 1258 г., когда литовцам удалось штурмом взять и разорить городок Войшину на севере княжества. Но потом литовцы очень быстро ушли в Новгородскую землю.

В 1286 г. брянский князь Роман вторгся в Смоленскую землю. Он разорил окрестности Смоленска, сжег посад, но города взять не сумел и ушел восвояси. Подробности дальнейшей смоленско-брянской войны историкам неизвестны, но дело кончилось победой смоленских князей, которые между 1290 г. и 1300 г. присоединили Брянск к своим владениям. Последним брянским князем из смоленской династии Ростиславичей стал Василий Александрович, погибший в 1356 г., защищая город от Литвы.

В 1277 г. умирает князь Глеб, у него осталось три сына, но по горизонтальной схеме наследования смоленским князем становится младший брат Глеба Михаил Ростиславич. Вообще-то законное право на престол имел средний брат — хорошо нам знакомый персонаж Федор Чермный. Но он сидел в Ярославле.

Михаилу Ростиславичу не повезло. Он правил около двух лет и умер в 1279 г. И вот тогда Федор Чермный позвал на помощь своих любимых татар и двинулся к Смоленску. Видимо, рать татарская была достаточно велика, и смоляне предпочли изгоя сыновьям Глеба Ярославина.

Вот тут-то Федор Чермный и обложил родной Смоленск татарской данью. В самом деле, нехорошо платить налог лишь с одной половины имущества, то есть с Ярославского княжества.

Побыв какое-то время в Смоленске, Федор Ростиславич отправился в Орду, оставив своим наместником племянника Андрея[180], сына Михаила Ростиславича. Старший сын Глеба, законный наследник престола Святослав был отправлен удельным князем в Можайск.

Вскоре, примерно в 1285 г., Александр, младший сын Глеба Ростиславича, захватил власть в Смоленске и стал великим князем смоленским.

Федор Чермный к тому времени влез в усобицу сыновей Александра Невского, и ему было не до Смоленска. Лишь в 1298 г. Федор с ярославцами и татарами подошел к Смоленску, но взять его не смог и ушел обратно.

В 1299 г. князь Федор Чермный умер. А в 1463 г. ярославским князьям и духовенству потребовался срочно собственный святой для идеологического противостояния Москве. И тут случайно ярославское духовенство обнаружило останки князя Федора Чермного и его сыновей Давида и Константина, почившие почему-то в одной гробнице. «Во граде Ярославле в монастыре Святого Спаса лежали три князя великие, князь Феодор Ростиславич да чада его Давид и Константин, поверх земли лежали. Сам же Великий князь Федор велик был ростом, те у него сыновья, Давид и Константин, под пазухами лежали, зане меньше его ростом были». И тут вся троица была автоматически причислена к лику святых.

Смоленские земли первыми из русских княжеств испытали агрессию молодого и жадного хищника — Москвы, отхватившего от Смоленского княжества город Можайск с его уделом. Понятно, позже наши историки найдут оправдание, мол, Москве обязательно нужно было контролировать верховья одноименной реки. Риторический вопрос: зачем? Ну положим, там была бы граница с Литвой или Новгородом и был бы волок. А тут и дальше шли смоленские земли. Просто Москва отхватила то, что плохо лежало.

Литовцы нападали на Москву еще со времен Михаила Хоробрита, и Смоленск был прекрасным щитом и буфером для Москвы. Увы, узколобая политика московских князей способствовала не усилению, а ослаблению русских земель и поглощению их Литвой.

О времени и способах захвата Можайска у современных историков нет единого мнения. Многим очень хотелось бы присоединить Можайск пораньше, еще при Данииле, скажем, к началу 90-х годов XIII века. В 1293 г. в ходе нападения Дюденевой рати татары сожгли Москву и разорили Можайск. И вот на основании этого историк А.А. Горский делает вывод о принадлежности Можайска в 1293 г. Московскому княжеству. «Обращает на себя внимание упоминание в списке взятых Дюденем городов Можайск. Традиционно считалось, что он был присоединен к Московскому княжеству в 1303 г., а до этого входил в состав Смоленской земли. Но смоленским князем в 1293 г. был тот же Федор Ростиславич, союзник Дюденя, шедший вместе с татарским войском. Если исходить из принадлежности Можайска Смоленскому княжеству, придется признать, что Федор навел татар на подвластный ему город, притом что целью похода были, естественно, владения князей — противников Федора и Андрея»[181].

Неверность умозаключений Горского очевидна. Во-первых, татары не особенно разбирались, кто враг, кто союзник, когда дело доходило до грабежа. А главное то, что в Смоленске уже давно правил враг Чермного — князь Александр Глебович. Так что как раз Чермный и мог навести татар на своих конкурентов.

То, что Можайск был присоединен к Москве при Юрии Даниловиче в 1303 г. доказывает запись под 6812 годом: «И тое же весны князь Юрья Данилович с братьею своею ходил к Можаеску и Можаеск взял, а князя Святослава ял и привел к собе на Москву». Все становится на свои места. Святослав по-прежнему сидел в Можайске с середины 80-х гг. до 1303 г.

Нападение Москвы в 1303 г. толкнуло смоленских князей к союзу с Литвой. Начался период конфликтов между Москвой и Смоленском. Новый смоленский князь Иван, сын Александра Глебовича, не пожелал платить дань татарам, которую устроил его двоюродный дед Федор Чермный.

Татары несколько лет терпели, но вот в 1333 г. хан Узбек послал татарскую рать на Смоленск. Вместе с татарами шел с дружиной брянский князь Дмитрий Романович. Но взять город не удалось, и татарам с союзниками пришлось возвращаться несолоно хлебавши.

Зимой 1339/40 г. хан Узбек вновь вспомнил о непокорном Смоленске и направил туда большее войско во главе с Товлубием (убийцей князя Александра Тверского). Еще в Орде к Товлубею присоединился рязанский князь Иван Коротопол с дружиной.

По ходу к Товлубию присоединились со своими дружинами князья Константин Суздальский, Константин Ростовский, Иван Юрьевский, Иван Друцкий и Федор Фоминский. Московский князь Иван Калита болел и присоединиться не мог, но послал большую рать во главе с боярами Александром Ивановичем и Федором Акинфовичем. Как писал Н.С. Борисов, «Калита поднял и погнал под Смоленск даже тех, кто отродясь не хаживал в такие походы — «мордовска князи с мордовичи»[182]. Тверские князья в походе не участвовали.

Подойдя к Смоленску, огромная союзная армия начала жечь и грабить округу, но взять города не смогла. Замечу, что тогда в Смоленске не было большой каменной крепости, которая была построена при Борисе Годунове и сохранилась до сих пор. Зато город прикрывая мощный земляной вал, толщина которого в основании достигала 30 м. Длина вала составляла примерно 3,5 версты, площадь крепости — 65 гектаров. На валу имелся деревянный тын с несколькими башнями.

Как с едкой иронией написал летописец, «и пришедше под Смоленск, посады пожгоша, и власти и села пограбиша, и под градом немного дней стояше, и тако татарове поидоша во Орду со многым полоном и богатеством, а русстии князи возвратишася во свояси здравы и целы»[183].

Видимо, при отходе смоляне хорошо наподдали «собирателям земли русской».

В 1351 г. московский князь Симеон Гордый с братьями Иваном и Андреем ходил с войском на Смоленск, но смоленские послы встретили его на реке Угре, где и был заключен мир. Причины похода и условия мира, увы, остались неизвестными.

В 1356 г. Ольгерд взял Брянск, принадлежавший смоленским князьям. В том же году литовцы взяли Ржев. В 1358 г. тверские и можайские дружины отбили Ржев у литовцев, а в следующем 1359 г. смоленские войска вторглись в литовские пределы.

В декабре 1370 г. обиженные Москвой князья Святослав Иванович Смоленский и Михаил Александрович Тверской вместе с литовским князем Ольгердом пошли войной на князя Дмитрия Ивановича (еще не Донского). 6 декабря они осадили Москву. Князь Дмитрий сел в осаду. Но на помощь ему поспешили его двоюродный брат Владимир Андреевич и войско рязанского князя Олега Ивановича. Дело кончилось перемирием.

Но вот по неясным причинам в августе 1375 г. смоленские войска присоединяются к войску московского князя и еще семнадцати князей, осадивших Тверь. Через несколько месяцев князь Ольгерд в качестве мести за нападение на своего союзника тверского князя делает набег на Смоленское княжество.

В 1385 г. юный княжич Василий, сын Дмитрия Донского, бежал из Орды, где он находился в качестве заложника. Обманывая погоню, он отправился не на Русь, а на юг. Через Молдавию Василию удалось пробраться в Великое княжество Литовское. При дворе Витовта Василий познакомился с его дочерью Софьей. Софья не была похожа на московских девиц, жизнь которых ограничивалась теремом и храмом. Софья любила плясать, скакала верхом, обожала охоту. Нетрудно догадаться, что княжич и княжна, которым было по 14 лет, влюбились друг в друга. Витовт, исходя из своих стратегических планов, не препятствовал этому увлечению, а наоборот, легко согласился на обручение. Василий радостно согласился, не ведая, какое горе принесет этот брак и Северо-Восточной Руси, и Смоленску. Сама же свадьба состоялась в Москве в 1390 г. уже после смерти Дмитрия Донского.

Но вернемся в 1386 г. Почти одновременно с помолвкой Василия Дмитриевича, 15 февраля 1386 г. великий князь литовский Ягайло принимает в Кракове католичество и становится Владиславом, а еще через 3 дня он торжественно венчается с польской королевой Ядвигой и, наконец, 4 марта становится королем Польши.

Личная уния Литвы и Польши представляла страшную угрозу для Тевтонского ордена, одновременно эта уния несла смертельную опасность и православному населению Великого княжества Литовского. Поэтому против Ягайло (Владислава) образовалась довольно странная коалиция: Тевтонский орден, православный литовский князь Андрей Ольгердович Полоцкий и смоленский князь Святослав Иванович. Кроме всего прочего Святослав хотел вернуть ряд городов, захваченных литовцами ранее у Смоленского княжества.

Князь Святослав захватил Оршу, несколькими десятилетия ранее отнятую у смоленских князей литовцами. Хроника Быховца сообщает, что смоляне «много зла причинили христианам, поступая не по-человечески и не по-христиански: мучили христиан, собирая запирали в избах и зажигали, а иных хватали, и, приподняв большие хоромы, клали пленных под стены головами и зажимали, а о иных различных нехристианских муках из-за великого страха не пишу: ни Антиох Ассирийский, ни Юлиан Отступник так народ не мучили. И повоевав и забрав в плен жителей, возвартились восвояси, замкам же ничего не сделали». Эти строки С.М. Соловьев перенес в свою «Историю государства Российского» без ссылок и комментариев.

Затем Святослав осадил город Мстиславль, где сидел литовский наместник Коригайло[184] Ольгердович. Смоляне начали разрушать стены крепости пороками, но через 10 дней, 29 апреля 1386 г., большое литовское войско во главе с родным братом Ягайло князем Скиригайло и с братьями Дмитрием Корибутом и Симеоном Лугвеном приблизилось к Мстиславлю. Святослав Иванович отступил от города и неподалеку, на берегу речки Вехры, правого притока Сожи, принял сражение.

Смоляне были наголову разбиты, сам Святослав пал, пронзенный копьем, а оба его сына, Юрий и Глеб, попали в плен.

Литовцы преследовали русских аж до Смоленска, но штурмовать город не решились. За большой выкуп Скиригайло отдал смолянам тело убитого князя Святослава.

Раненого Юрия Святославича Скиригайло велел выходить в Торжке, а потом отправил Юрия княжить в Смоленск. Старший же сын Святослава Глеб на некоторое время был оставлен заложником. Дифференцированное отношение к братьям Святославичам объясняется родственными связями, Юрий был мужем старшей сестры Скиригайло.

Вскоре Витовт вновь поссорился со своими двоюродными братьями Ягайло и Скиригайло, и ему пришлось искать убежища в землях Тевтонского ордена. В 1390 г. орденское войско вместе с дружиной Витовта вторглось в Литву. Любопытно, что в рядах крестоносцев находилось много западноевропейских рыцарей, в том числе граф Дерби, позднее ставший английским королем под именем Георга IV. Генеральное сражение произошло под Вильно на берегу речки Вилни. Ягайло и Скиригайло были наголову разбиты. Среди пленных князю Витовту достались и смоленские князья Глеб Святославич и какой-то Глеб Константинович[185], сражавшиеся на стороне Скиригайло. Впрочем, не исключено, что Глеб Святославич сам перешел на сторону Витовта, тем более что тот был ему шурином[186].

Так или иначе, но Витовт согнал со смоленского престола Юрия Святославича, ставленника Скиригайло, и посадил туда Глеба, а Юрия в виде утешительного приза послал княжить в городок Рославль.

В орденском войске Глеб увидел действие пушек и, став смоленским князем, купил или получил в подарок от Витовта несколько тяжелых пушек (картунов).

Летом 1395 г. великий князь литовский Витовт отправился в поход на татар на помощь своему зятю великому князю московскому Василию I. Замечу, что Москве действительно угрожало нашествие Тамерлана (Тимура). Витовт как бы случайно объявился около Смоленска. Глеб Святославич выехал ему навстречу, Витовт принял его хорошо, одарил подарками и отпустил, предложив быть третейским судьей для смоленских князей в их распрях, и пообещал оборонять их от Юрия и Олега Рязанского. Смоленские князья поверили Витовту и приехали к нему в стан со своими боярами. Но тут Витовт велел схватить князей вместе со свитой.

28 сентября 1395 г. Смоленск, оставшийся без князей, был обманом взят литовцами. Витовт отправил Глеба Святославича на княжение в городок Поденное в Литве, а в Смоленске оставил своих наместников князя Ямонта и боярина Василия Борейковича вместе с литовским гарнизоном. На воле остался лишь князь Юрий Святославич, гостивший в то время у своего тестя Олега Ивановича Рязанского.

Узнав о захвате Смоленска Витовтом, Юрий Святославич Смоленский и Олег Иванович с рязанской ратью вторглись в литовские пределы. Витовт не стал вступать в сражение и отправился в свою очередь грабить Рязань. Олег Рязанский приказал своему войску спрятать в надежном месте добычу, взятую в Литве, и налегке начать поиски литовцев, вторгшихся на Рязанщину. Рязанцы нагнали литву и побили ее, а сам Витовт едва сумел уйти.

Московский же князь Василий I не только не помог смоленским князьям, а наоборот, в 1396 г. поехал в Смоленск на встречу с Витовтом. При въезде в Смоленск зять Витовта приказал салютовать из огромных картанов (пушек) в течение двух часов. В захваченном Смоленске родственнички отпраздновали Пасху.

Олег Рязанский в это время осадил литовский город Любутск, но Василий направил к Олегу посла, и тот, угрожая московской ратью, заставил рязанцев снять осаду.

Осенью 1396 г. Витовт с большим войском напал на Рязанскую землю. Как писал Д.И. Иловайский, «...предал ее опустошению; причем «литовцы сажали людей улицами и секли их мечами». По выражению летописца, Витовт «пролил рязанскую кровь как воду». После этих подвигов прямо из Рязанской земли он заехал к своему Московскому зятю в Коломну, где пировал с ним несколько дней»[187].

И после этого наши титулованные врали-историки смеют называть Олега Рязанского «изменником Руси», а персонажей типа Василия I — «собирателями Руси».

Битва на Ворскле имела большое значение для Смоленского княжества, ведь там был убит его князь Глеб Святославич.

Смоляне, тяготившиеся зависимостью от Витовта, обратились к своему прирожденному князю Юрию Святославичу, жившему в Рязани у своего тестя князя Олега. В 1400 г. Юрий стал просить тестя: «Прислали ко мне смоленские доброхоты с известием, что многие хотят меня видеть на моей отчине и дедине. Сделай милость, помоги мне сесть на великом княжении Смоленском». Олег исполнил просьбу зятя, на следующий год явился с войском под Смоленском и объявил его гражданам, что если они не примут к себе Юрия, то рязанская рать не уйдет от стен, пока не возьмет города и не предаст его огню и мечу.

В это время князем в Смоленске был Роман Брянский, посаженный туда Витовтом после смерти Глеба. Большинство горожан не желали ни Романа, ни Витовта, и в августе 1401 г. смоляне открыли ворота Юрию Святославичу. Видимо, произошел кровавый переворот, в ходе которого были убиты Роман Брянский и несколько бояр, как местных, так и «неместных», от Витовта. Жену Романа Брянского с детьми князь Юрий велел отпустить на все четыре стороны.

Юрий Святославич занял Смоленск в августе 1401 г., а уже осенью Витовт с полками стоял под городом. В самом Смоленске сторонники Витовта подняли мятеж, но были перебиты. Витовт без толку простоял под городом четыре недели, в конце концов заключил перемирие и отступил.

1402 год оказался более удачным для Витовта. Сын рязанского князя Родислав Олегович пошел на Брянск, но у Любутска его встретили князья Гедеминовичи — Семен Лугвений Ольгердович и Александр Патрикиевич Стародубский. Они разбили рязанское войско, а самого княжича взяли в плен. Три года Родислав провел в темнице у Витовта, и наконец был отпущен в Рязань за три тысячи рублей.

В 1403 г. Лугвений Ольгердович взял Вязьму, а в 1404 г. Витовт опять осадил Смоленск, и опять неудачно. Три месяца стоял он под городом, литовцы построили батареи под стенами и начали обстрел Смоленска из тяжелых осадных орудий. Но взять город не удалось, и Витовт, разграбив окрестности, ушел в Литву.

В 1402 г. умер рязанский князь Олег Иванович. Теперь Юрию Святославичу пришлось рассчитывать только на себя. Защитить Смоленск мог только московский великий князь Василий Дмитриевич, но тот был женат на Софье Витовтовне. Юрий видел, что из двух подданств надо выбрать наименее тяжкое и, взяв опасную грамоту, поехал в Москву и стал умолять князя Василия: «Тебе все возможно, потому что он тебе тесть, и дружба между вами большая, помири и меня с ним, чтоб не обижал меня. Если же он ни слез моих, ни твоего дружеского совета не послушает, то помоги мне, бедному, не отдавай меня на съедение Витовту. Если же и этого не хочешь, то возьми город мой за себя, владей лучше ты им, а не поганая Литва».

Василий обещал помочь, но медлил. По сему поводу Супрасльская летопись говорит: «Князь же Василий обеща ему дати силу свою и удержа его на тые срокы, а норовя тьсти своему Витовту». То есть попросту Василий арестовал Юрия и дал знать об этом тестю.

Витовт не заставил себя ждать и в 1404 г. с большим войском заявился к Смоленску. Несколько изменников бояр открыли ему городские ворота и выдали жену Юрия — дочь Олега Рязанского. Витовт в Смоленске особой популярностью не пользовался, поэтому многих бояр он казнил, а других взял с собой в Литву вместе с княгиней и малолетними детьми князя Юрия. Там они и погибли в заточении. В Смоленске был посажен наместник Витовта. С удельным княжеством Смоленским на этот раз было покончено навсегда.

А что же делал «собиратель русских земель» Василий I? Да ровным счетом ничего. Узнав о захвате Смоленска Витовтом, он свалил все с больной головы на здоровую и заявил Юрию Святославичу: «Приехал ты сюда с обманом, приказавши смольнянам сдаться Витовту». Юрий, видя гнев московского князя, уехал в Новгород, где жители приняли его и дали тринадцать городов[188]. Юрий и новгородцы поклялись друг другу жить в вечном мире, а в случае, если неприятель нападет на Новгород, князь Юрий обещал биться с новгородцами заодно.

Вместе с Юрием в Новгород прибыли его брат Владимир Святославич, сын Федор, а также вассал Семен Иванович[189] Вяземский. Но в Новгороде Юрий прокняжил всего два года, а затем вместе с Семеном Вяземским уехал в Москву. В Новгороде же остался княжить Федор Юрьевич.

Василий I дал Юрию в кормление город Торжок. Потерявший жену Юрий влюбился в жену Семена Вяземского Ульяну[190]. Страсть овладела князем настолько, что он убил Семена и решил силой овладеть Ульяной. Но та схватила нож и попыталась убить насильника. Юрий выхватил меч и изрубил тело несчастной на куски. Затем князь приказал слугам бросить останки Ульяны в реку. Там их нашел рыбак и сообщил местному попу. Боясь наказания великого князя московского, Юрий бежал в маленький монастырь близ Венева, где постригся в монахи и умер 14 сентября 1408 г. Тело Юлиании было торжественно предано земле в центральном соборе Торжка. Почти сразу же духовенство прославило ее, а в середине XVI века на Стоглавом соборе Юлианию (Ульяну) из местночтимых святых ввели в пантеон общерусских святых. Мощи ее к 1917 г. находились в Преображенском соборе в Торжке. Любопытно, что в Веневе позже началось почитание и ее убийцы — князя Юрия Смоленского.

Сын Юрия Федор княжил в Новгороде до 1412 г., когда Витовт стал грозить республике войной, требуя высылки ненавистного ему смоленского князя. Юрий Федорович на вече сам сложил с себя полномочия, не желая быть поводом к войне.

Он уехал в земли Тевтонского ордена, а оттуда — в Западную Европу. Далее о нем лишь известно, что в 1413 г. он был участником собора в Констанце. Причем, судя по его гербу, Юрий вступил в военно-монашеский орден святого Иоанна Иерусалимского.

Потомки смоленских князей — роды Жижемских, Коркодиновых, Кропоткиных, Дашковых, Порховских и другие — служили в XV—XVII веках как в Литве, так и в России. С XIV века служили великому князю московскому другие потомки удельных князей смоленских — Ржевские и Фоминские, видимо, лишившиеся своих уделов в результате литовского продвижения на восток. Со временем они потеряли свои княжеские титулы и стали родоначальниками многих известных служилых родов Московского государства — Полевых, Еропкиных, Толбузиных, Травиных, Осокиных и других.

Витовт в 1403 г. взял и Вязьму — столицу одноименного удельного княжества, находящуюся примерно в 210 км от Москвы и в 150 км от Смоленска. При этом вяземские князья, за исключением Семена Михайловича Вяземского, стали подручниками Витовта. Среди них известны Андрей Афанасьевич, Юрий, Иван и Роман Константиновичи. Почти на протяжении всего XV века Вязьма была в составе Великого княжества Литовского. Причем городом и вяземским уделом непосредственно управляли многочисленные вяземские князья.

Как и в случае со Смоленском, Василий I промолчал. Лишь в 1405 г. он вдруг послал двух татарских царевичей на литовские города Вязьму, Брянск и другие. Татары хорошо повоевали, много народу перебили и в плен увели, разорили и пожгли Литовскую землю до самого Смоленска и вернулись домой с большой добычей.

О жизни города Смоленска с 1404-го по 1440 г. под властью наместников великого князя литовского практически ничего неизвестно. В позднейших документах упоминаются привилегии, данные городу великим князем литовским Витовтом, а позже Сигизмундом и Казимиром. Однако в чем заключались сии привилегии — неизвестно. Видимо, жили смоляне не так уж и плохо.

В 1410 г. в Грюнвальдской битве тремя смоленскими полками командовал Мстиславский князь Юрий, сын Семена Ольгердовича Лугвеня. Смоляне сумели остановить натиск крестоносцев, но сами понесли большие потери.

Остальные немецкие сведения о Смоленске того времени носят бытовой характер. Так, в 1415 г. в Смоленске был пожар и мор, а в 1430 г. объявился в городе огромный бесшерстный волк, который коих граждан покусал, а коих даже съел.

В 1434 г. великий князь литовский Сигизмунд отправил в Смоленск своего наместника воеводу Андрея Саковича. В 1440 г. смоляне восстали против власти великого князя литовского. Как гласит хроника Быховца, «и после Пасхи на Святой неделе в среду вздумали смольняне, черные люди, кузнецы, кожемяки, сапожники, мясники, котельники Андрея силой выгнать из города и нарушить присягу; и вооружились они сулицами и стрелами, и косами, и топорами, и зазвонили в колокол. Андрей начал советоваться со смоленскими боярами, и бояре ему сказали: «Прикажи своим дворянам вооружаться, а мы с тобой; разве лучше даться им в руки?» И пошли на конях с копьями против них и сошлись они в городе у святого Бориса и Глеба и побили копьями много черных людей насмерть, а иные раненые остались живы, и разбежались черные люди от Андрея».

Однако ночью Андрей Сакович с женой и несколькими смоленскими боярами бежал из города. Утром смоляне схватили маршалка[191] Петра и утопили в Днепре. Воеводой в Смоленске был выбран князь Андрей Дмитриевич Дорогобужский. Однако некоторым боярам новый воевода пришелся не по душе, и они поехали жаловаться к великому князю литовскому Казимиру. В ответ горожане позвали Мстиславского князя Юрия Лугвеневича, сына Семена Ольгердовича Лугвеня. Тот долго не заставил себя ждать и по прибытии объявил себя князем смоленским. Когда обиженные бояре вернулись от Казимира, князь Юрий некоторых из них казнил, а остальных отправил в темницу. Имущество опальных Юрий роздал своим боярам.

Весной 1441 г. великий князь литовский Казимир послал польско-литовское войско на Смоленск. Однако это войско постояло три недели под городом, «посады и монастыри пожгли, и людей множество увели в плен, и кровопролитие христианам учинили немалое»[192]. А затем польско-литовское войско было вынуждено двинуться восвояси.

Осенью 1441 г. Казимир собрал большое войско и лично отправился под Смоленск. Узнав о приближении Казимира, князь Юрий вместе с женой бежал в Великий Новгород. Смоленск был взят штурмом. После этого Казимир вновь назначил своим наместником Саковича, а сам отправился в Вильно.

Так закончилась последняя попытка смолян восстановить свою независимость, воспользовавшись усобицами в Литве.

Смоленск оставался в составе Великого княжества Литовского до 1513 г., когда он был взят войсками Василия III. В Смутное время после долгой осады польскому королю Сигизмунду III удалось 3 июня 1611 г. штурмом овладеть Смоленском. Русские отбили Смоленск лишь 23 сентября 1654 г. при царе Алексее Михайловиче.

Теперь, казалось бы, вековой спор о принадлежности древнего русского города решен окончательно и бесповоротно.

Однако польские паны в ходе мятежей 1831-го и 1863 г. собирались включить Смоленск в новую великую Речь Посполитую «от можа до можа».

После 1991 г. и распада СССР вновь появились претенденты на владение городом Смоленском. На сей раз ими оказались белорусские националисты. В частности, «возвращения» Смоленска Белоруссии потребовал лидер белорусской «демократической» оппозиции Зенон Поздняк[193].

Часть V

АНДРЕЙ КУРБСКИЙ — ПОЛКОВОДЕЦ И ПРОСВЕТИТЕЛЬ

Глава 1

КУРБСКИЕ КНЯЗЬЯ В ИСТОРИИ ОТЕЧЕСТВА

Уже три века идет спор наших историков и писателей о судьбе первого русского перебежчика и «диссидента» Андрея Курбского. Официальные царские, а затем и советские историки пытались доказать, что князь Курбский был представителем реакционного русского боярства, противодействовавшего прогрессивной деятельности Ивана Грозного. Соответственно, либералы доказывали, что Андрей Курбский был гуманистом, прогрессивно мыслившим человеком и т.п.

Так кто же прав? Андрей или Иван? Официальные историки или либералы? Понять это невозможно, не разобравшись в предыстории спора.

Кто такой Андрей Курбский? Официально считается, что он потомок ярославских князей. На самом деле это не совсем так.

Первым удельным ярославским князем[194] стал Всеволод Константинович. Случилось это в 1218 г., а через 20 лет великий князь был убит татарами на реке Сить. У Всеволода Константиновича осталось два сына — Василий и Константин. Оба последовательно правили Ярославлем. Но у Василия осталась только дочь Мария, а Константин был вообще бездетным.

Примерно в 1278 г. в брак с Марией Васильевной вступил уже хорошо знакомый нам можайский князь Федор Ростиславич Чермный, потомок смоленских князей. От Марии у него был один сын Михаил, рано умерший и не оставивший потомства. Второй раз Федор Чермный был женат на ханской дочери, получившей при крещении имя Анна, от которой имел двух сыновей — Давида и Константина. Как уже говорилось, это не самый образцовый папаша и оба его сына в результате политический интриги в XV веке были канонизированы.

Сын Чермного Давид правил Ярославским княжеством с 1299-го по 1321 г., от него и пошли ярославские князья. Итак, Андрей Курбский был потомок смоленских князей и сразу двух святых — Федора Чермного и Давида.

В 1327 г. Иван Калита навел татар на Ярославль и сжег город. Спустя несколько лет Калита женил сына Давида Василия Грозного на своей дочери Евдокии. Ярославль надолго попал в сферу влияния Москвы.

В 1345 г. Василий Грозный умирает, и начинается распад Великого княжества Ярославского на отдельные удельные княжества — Моложское, Заозеро-Кубенское, Сицкое и др. Внук Василия Грозного Иван Васильевич Большой правил Великим княжеством Ярославским с 1373-го по 1426 г. Его младшие сыновья Яков Воин и Семен получили в удел село Курбы на реке Курбице, правом притоке реки Пахмы, к югу от Ярославля. После смерти в 1455 г. бездетного Якова Воина Курбский удел полностью перешел к Семену, которым первым получил прозвище Курбский.

У Семена было два сына — Федор и Дмитрий. Курбские князья в XV—XVI веках считались довольно породистыми среди Рюриковичей. Так, внук Семена Курбского Андрей был женат на дочери князя Андрея Васильевича Углицкого, брата Ивана III. Но в придворные Курбские не лезли и занимались исключительно ратным делом. Практически ни один поход московской рати не обходился без князей Курбских. Тот же Андрей Дмитриевич Курбский в 1494 г. был воеводой большого полка в сражении под Оршей. В 1495 г. он участвовал в походе великого князя Ивана III на Новгород, в 1508 г. был воеводой сторожевого полка в Смоленском походе, в 1512 г. снова был воеводой большого полка, а в 1513 г., во время похода великого князя Василия Ивановича к Смоленску, — снова воеводой сторожевого полка.

Не уступали ему и другие курбские князья. В 1483 г. Федор Семенович Курбский участвовал в большом походе на Юргу. В 1501 г. Михаил Карамыш, сын Федора Курбского, был вторым воеводой большого полка в походе на Литву. В 1506 г. Михаил Карамыш — воевода передового полка в походе на Казань.

В сражении на Арском поле Михаил Федорович был разрублен князем Утяшем на две части. Кроме Михаила в сражении участвовали еще два сына Федора Семеновича Курбского: Роман, тоже убитый, и Семен, который защищал перевоз на Каме и позже спасся.

В походе в Литву в конце 1507 г. Семен Федорович Курбский возглавлял передовой полк. В походе с Лук к Бряславлю в конце 1512 г. он командовал тем же полком. Во время второго Смоленского похода 1513 г. князь Семен возглавлял полк левой руки в армии, шедшей с Лук к Полоцку. В третьем Смоленском походе 1514 г. он возглавлял тот же полк. В 1515 г. в новом походе на Литву С.Ф. Курбский командовал передовым полком, а зимой — сторожевым полком в армии В.В. Шуйского. В это время (с 1510/11 г. по 1515 г.) С.Ф. Курбский был наместником в Пскове. В 1516 г., двигаясь с войсками к Белой и Витебску, князь Семен Курбский был вторым воеводой большого полка при А. Б. Горбатом. В июле — августе 1519 г. Семен Федорович был наместником в Стародубе. В 1523 г. он возглавлял передовой полк в походе Василия III к Нижнему Новгороду. В 1524 г. Курбский в походе на Казань (в судовой рати) возглавлял передовой полк (десантный).

Однако вскоре Василий III наложил опалу на славного воеводу за то, что Семен Курбский неодобрительно отозвался о втором браке царя.

В 1521 г. в разрядах впервые появляются сыновья Михаила Карамыша: Михаил, Владимир Черный и Федор. Владимир в том же году погиб в войне с крымцами. Михаил Михайлович в 1522 г. был наместником в Торопце, затем служил воеводой до 1544 г., а в последний год службы даже получил чин боярина. Сын его и был Андрей Курбский.

Об отце князя Андрея позднее вспоминал Иван Грозный, говоря, что он Василию III «многия пагубы и смерти умышлял» вместе с Дмитрием Внуком. За это ему «гонения было много, да и убожества».

Действительно, Михаил Карамышев-Курбский поддерживал законные права великого князя московского Дмитрия Ивановича, которого официально венчал на государство его дед Иван III. Однако в результате переворота Дмитрий был заключен в темницу и вскоре умер при таинственных обстоятельствах. Увы, наши историки и писатели уже 200 лет слюнявят Дмитрия Углицкого, малолетнего эпилептика, незаконного сына Ивана Грозного[195], а вот о настоящем «невинно убиенном» великом князе Дмитрии Ивановиче у нас напрочь забыли.

У Михаила Михайловича Карамышева-Курбского было три сына: Андрей, Иван и Роман. Старший Андрей родился в 1528 г. В 1549 г. он получил звание стольника и участвовал в первом Казанском походе Ивана IV.

Князья Курбские и их ближайшие родственники были одними из самых образованных людей в Московском государстве. Так, родным дядей Андрея Курбского был В.М. Тучков, образованнейший человек своего времени, один из редакторов знаменитых макарьевских Великих Миней Четьих, автор лучшей редакции Жития Михаила Клопского, нескольких других произведений.

В келье Московского Чудова монастыря, по словам В.М. Тучкова, они «говаривали о книгах у Максима и спорились меж собой». Видимо, Тучков немало интересного и полезного рассказывал своему любознательному племяннику о Максиме Греке. Недаром позже Андрей Курбский называл этого святогорского мудреца своим учителем.

Андрей Михайлович рано овладел не только ратной наукой, но и книжной премудростью. Духовным отцом Курбского был старец Ярославской Спасо-Преображенской обители Феодорит Кольский, имевший глубокие познания в области богословия и тогдашней книжности, занимавшийся переводами некоторых книг Нового Завета. Не удивительно, что он прекрасно знал Священное Писание, сочинения Отцов Церкви, а также русские летописи.

По возвращении из неудачного Казанского похода Андрей Курбский был отправлен воеводой в Пронск для защиты юго-восточных границ Руси от набегов крымских и казанских татар.

В 1551 г. Андрей Курбский вместе с князем Щенятьевым командовал полком правой руки, стоявшем на берегу Оки напротив татар. И когда крымцы осадили Тулу, Курбский и Щенятьев получили от царя повеление идти с полком на выручку. Татары отступили от Тулы, а Курбский и Щенятьев преследовали их и, догнав на берегу реки Шивороны, разбили наголову. Андрей Курбский в этой битве был ранен в голову, в плечо и в руки, но это не помешало ему через 8 дней снова выступить в поход и, двигаясь через Рязанскую область и Мещеру, по лесам и «дикому полю», прикрывать движение главных сил к Казани от нападения ногайцев.

Прибывший к Казани полк правой руки, которым командовали Курбский и Щенятьев, состоял из 20 тысяч пеших стрельцов и 6 тысяч казаков. Полк правой руки занял позицию за рекой Казанкой. Часть его расположилась выше города Казани, а часть — у моста по Галицкой дороге по той же Казанке, но уже ниже города, перекрывая все пути к Черемисе Луговой. Как позже писал Андрей Курбский, «...войско наше оказалось на луговой равнине, между великими болотами, а на большой дороге, прямо перед нами на великой горе — город Казань. Нам пришлось опасаться огненной стрельбы со стороны города, а сзади, из лесов — черемисских набегов. Другие наши полки стояли между реками Казань и Булак по эту сторону Волги»[196].

Андрей Курбский участвовал в строительстве большой деревянной башни. Ее строили в версте от стен Казани, а затем всего за одну ночь подвинули прямо к городскому рву. Верхняя часть башни была выше казанских стен. Десять пушек и пятьдесят «гаковниц» (гаубиц) вели круглосуточный обстрел города, принесший осажденным много вреда.

После семи недель осады начался штурм Казани. Как писал Курбский, «свое двенадцатитысячное войско я разрядил по командирам и подступил к городским стенам, к той великой башне, что стояла перед городскими воротами, на горе. Когда мы были еще на подступах к стене, то в нас не стреляли ни из ружей, ни из луков, когда же подошли ближе, тогда на нас обрушился огонь со стен и башен. Стрелы летели как дождь, одновременно бесчисленные камни на нас сыпались так, что мы и воздуха не видели! Когда же мы под самые стены с великим трудом и бедствиями подошли, тогда полились на нас вары кипящие и бревна стали в нас метать. Но Божья помощь была с нами, и люди были храбры и крепки, и о смерти забывали, и воистину с радостью и поощрением в сердцах бились с басурманами за православное наше христианство, и за полдня отбили их от окон стрелами и ручницами. И к тому же нам помогала стрельба из наших пушек прямо из шанцев, так как противник открыто стоял на башне великой и на стенах города, не прячась как раньше, и бились с нашими воинами врукопашную. И могли бы мы их побить, но много наших воинов пошло на штурм, а под городские стены мало пришло, некоторые возвратились, и много было убитых и раненых. Но Бог помог нам! Первым на стену города взошел по лестнице мой родной брат (князь Иван Михайлович. — А.Ш.) и другие храбрые воины вместе с ним, и все они бились и рубились с басурманами, некоторые влезли в окна великой башни, а оттуда спускались к главным городским воротам. Басурмане отступили в тыл и, оставив городские стены, побежали на великую гору к царскому дворцу, который был прочно укреплен и стоял между каменных палат и мечетей и был хорошо окопан. Мы последовали за ними к цареву дворцу. Многие устали, так как были в тяжелых доспехах, некоторые были ранены и уже лишь малое число из нас билось с врагами. А войско наше находилось вне стен города, но когда увидели, что мы уже вошли в город, а татары со стен бегут, то все в город устремились, и лежащие раненые поднялись, и даже мертвые воскресли. Не только эти воины, но и другие со всех сторон, и со всех станов кашевары, и даже те, которые были приставлены к коням, и многие другие, что привезли товары продавать, — все они побежали в город. Но не для ратного дела, а подгоняемые большой корыстью. И было ради чего: город истинно был полон золотом и серебром, каменьями драгоценными и соболями, все кипело и другим великим богатством. Татары же заперлись с нашей стороны на царевом дворе, покинув дальнюю часть города, сколько могло их уйти, а с другой стороны, с Арского поля, где был взорван подкоп, царь казанский с двором своим, отступя приблизительно на половину города, остановился на Тезицком, по-нашему купеческом рве. И крепко бились они с христианами, разделившись на три части: одна — на горе, другая — на равнине, а третья — в отдалении, как бы в пропасти, а поперек простерся ров глубокий от городской стены и река Булака до дальнего места, и все это место довольно большое по протяженности, кажется мне, что не меньше Виленского.

Битва та длилась четыре дня, и на стенах, и в городе тяжелые сечи были. И увидели басурмане, что христианского войска мало остается — немало ведь кинулось на добычу, многие говорят, что некоторые за добычей ходили по два и по три раза, но храбрые воины бились беспрестанно, и, увидев, что они начали уставать, басурмане стали ополчаться на этих воинов всей своей силой. Мародеры, узрев, что наши под напором татар вынуждены отступать, ударились в такое бегство, что многие и в ворота не проходили, а другие со своей добычей пытались через стену перелезать, а иные добычу побросали и с воплями «Секут! Секут!» бежали. Божья благодать не позволила сокрушиться храбрым сердцем воинам, но было очень тяжело в нашей стороне от басурманского приступа во время вхождения в город и выхода из него; в моем полку было убито девяносто восемь храбрых мужей, не считая раненых; но благодать Божья не покинула нас, и на нашей стороне войско стояло против басурман недвижимо, но немного пришлось нам отступить из-за сильной атаки с их стороны. Мы дали о себе знать царю и всем его советникам, бывшим вокруг него в тот час, да царь и сам видел бегство из града тех бегунов, так что и не только в лице изменился, но и сердцем сокрушился, думая, что басурмане почти все войско христианское из города изгнали.

Увидев такое, мудрейшие и искуснейшие советники из царского окружения повелели взять хоругвь великую христианскую и подвигнуть ее к главным воротам города, называемым царскими, и самого царя (хочет он того или нет) посадить на коня, коня же того, взяв под узду, поставить рядом с хоругвью. Были среди этих советников люди храбрые и рожденные от отцов, состарившихся в добродетелях и искусных в ратных делах. Великому царскому полку, в котором было более двадцати тысяч избранного воинства, приказано было, чтобы половина всего этого состава сошла с коней, в том числе и сыновья, и родственники этих советников, и пошли бы в город на помощь изнемогающим воинам.

Когда же в город внезапно вошло свежее войско, облаченное в светлые доспехи, то царь казанский со всем своим воинством начал отступать назад, крепко держа оборону, но наши неотступно бились с ними и прогнали войско казанского царя аж до мечетей, что вблизи его двора стоят, и встретились там с их обызами, сеитами и молнами[197] и с их великим епископом, а по их языку амиром (эмиром) по имени Кулшериф-мулла, и сразились они с нашими так сильно, что все до единого погибли. Царь с оставшимися затворился в своем дворце и бились крепко, сражение же продолжалось еще полтора дня. Когда царь понял, что помощи ему ждать неоткуда, тогда он выстроил в одной стороне своего двора всех своих жен и детей в прекрасных драгоценных одеждах, приблизительно около десяти тысяч, уповая на то, что противники прельстятся их красотой и оставят в живых. Сами же татары, собравшись вместе в один угол, решили не даваться в руки неприятеля живыми, но сохранить жизнь своему царю. Они пошли от царского места на дальнюю сторону к нижним вратам, как раз туда, где против царева двора я стоял со своим полком. У меня к тому времени не осталось и полтораста воинов, а у них было еще около десяти тысяч, и все они теснились на улицах и отходя крепко оборонялись. Наше же великое войско ударило в арьергард татарского полка и в жаркой сече с трудом и Божьей помощью вышло из ворот. Затем наши крепко налегли на них с великой горы и потеснили их к воротам, а там стоящие во вратах преграждали им дорогу, и к нам на помощь подоспели два христианских полка. Татары были разбиты со всех сторон и стиснуты так, что задним и серединным их людям пришлось пробираться прямо по своим, идя к городу или башне, где множество их трупов лежало. Вот тогда они возвели своего царя на башню и начали кричать и просить времени на переговоры, мы же склонились на их просьбу. Они сказали нам следующее: «Пока у юрт престол царев стоял, мы бились в поте лица до смерти, обороняя царя и отечество, а сейчас царя вам отдаем здорового: ведите его к своему царю. А оставшиеся наши воины выйдут на широкое поле испить с вами последнюю чашу». И отдали нам своего царя с одним советником, старейшим из них, и двумя имилдеши[198]. Царь их носил басурманское имя Идигер, а князь его — Зениешь (или Зенешь). И отдав нам невредимого царя, они на нас ударили стрелами, а мы на них. Но они не захотели биться с нами во вратах города, а пошли со стен через Казань-реку и хотели пробиться через проломы в стенах прямо против моего стана на шанцы, где у меня стояло шесть великих пушек, и изо всех них было по татарам ударено. Они же пошли оттуда налево, берегом, вниз по течению Казань-реки на расстоянии в три полета лучных стрел в конец наших шанцев и стали там облегчаться, сбрасывая с себя доспехи и разуваясь, для того чтобы брести по реке. Полк их к тому времени насчитывал не более шести тысяч. Нас было мало, но мы добыли себе коней и, сев на них, устремились против них, желая заградить им путь, по которому они надеялись пройти.

Нашли их еще не перешедшими реку, и собралось нас против них немного более двухсот коней, так как отстало некоторое количество людей наших, да и при царе остались воины, а многие были уже в городе. Но вскоре татары перешли реку (она была мелка в том месте) и стали нас дожидаться на самом берегу, приготавливаясь к сражению, оделись в броню и натянули тетивы со стрелами. И стали они от берега продвигаться, а за первыми рядами шло множество людей, не менее чем на два полета стрелы из лука. Христианское же войско, в большой численности стоявшее на стенах города и у палат царских, смотрело на нас, но помощи из-за реки и высоких гор оказать не могло. Мы не дождались, когда они отойдут от берега, ударили на них, желая их разъединить и расстроить порядок их полков. Умоляю, да не подумайте, что я так безумен, что сам себя хвалю, но воистину правду рассказываю и не таю, что мне дан от Бога дух храбрый, да коня я имел доброго и быстрого. Я первым врезался в полк басурманский и помню, что три раза сходился я в сече, а в четвертый раз повалился мой конь, и я с ним — тяжело раненный — и потерял память. Очнулся уже потом, через день, и увидел, что надо мной как над мертвецом стоят плачут и рыдают двое моих слуг и два царских воина. А сам себя увидел обнаженным и лежащим со многими ранами, но живым, потому что на мне были доспехи праотеческие, да и благодать Христова была на мне; Господь ангелам своим заповедовал сохранить мне, недостойному, жизнь. Потом я узнал, что все те благородные, а было их всего около трехсот, как и обещали, устремились вместе со мной на татарские полки, но в бой не вступили, поскольку нескольких самых первых ранили, а другие убоялись величины полка неприятельского и возвратились вспять, в тыл татарского полка ударили, наезжая на них, посекая и топча их конями. Однако основные силы войска невозбранно шли через луг к великому болоту, за которым виднелся лес, а в этих местах на конях не проедешь. Потом, рассказывают, подоспел мой брат, который, как я прежде писал, первым взошел на городскую стену, он застал неприятеля еще в середине луга и, взнуздав коня, врезался в первый строй их полка (в чело), да так мужественно и храбро, как и подобает истинному христианину, и двукратно проехал через все войска, топча их конем и посекая, чему все были свидетелями. Когда же в третий раз врезался в них, то помог ему некий благородный воин, и они вдвоем били басурман, а со стен города все смотрели и удивлялись, а те, которые не знали о судьбе казанского царя, думали, что и он в этой сече. Брата (Ивана Михайловича. — А.Ш.) ранили пятью стрелами в ноги кроме иных ран, но он остался жив благодаря Божьей благодати и крепким доспехам. Мужественное сердце было у брата, так что даже когда конь его упал и с места двинуться не мог, он нового взял у одного дворянина, царева брата и, не вспоминая о своих тяжелых ранах и пренебрегая ими, гнал полк басурманский, вместе с другими воинами, рубя их до самого болота»[199].

В своей «Истории о великом князе Московском» Андрей Курбский не преувеличивает своих подвигов. Об этом свидетельствуют официальные документы того времени. Так, в «Царственной книге» (летописи) говорится: «Князь Андрей Михайлович, выеде из города и вслед на конь и гна по них; они же его с коня сбив и его секоша множество и поидоша по нем за мертвого многие, но Божьим милосердием последи оздоровел»[200].

Пискаревский летописец подтверждает это: «Князя Андрея Курбского збили с коня, изсекли больно, едва исцеле»[201].

Брат Андрея Иван через год после взятия Казани скончался от «лютых ран». А сам Андрей по царскому указу вместе с Шереметевым и князем Микулинским в начале 1554 г. отправился в карательный поход по землям бывшего Казанского ханства.

Поход этот был чрезвычайно труден. Андрею Курбскому пришлось вести партизанскую войну в лесах, идти без дорог. Тем не менее, Курбский успешно выполнил царское поручение и вернулся в Москву «с пресветлою победою и со множайшими корыстьями».

В 1555 г. царь вторично посылает князя Курбского в такую же экспедицию против луговых черемис, а по возвращении из похода назначает его воеводой полка левой руки, стоявшего в Калуге для охраны южной границы от угрожавшего ей нападения крымцев. Затем царь назначает Курбского начальствовать вместе с князем Щенятьевым полком правой руки в Кашине.

В промежутках между походами Андрей Курбский сопровождал Ивана IV в 1555 г. на богомолье в Кирилло-Белозерский монастырь. Тогда он присутствовал во время беседы царя с Максимом Греком в Троице-Сергиевом монастыре, где царь делал остановку.

В 1557 г. Андрею Курбскому было пожаловано боярство.

В 1588 г. сорокатысячная русская армия под командованием касимовского царя Шиг-Алея (Шах-Али) вторглась в Ливонию. Сторожевым полком командовал Андрей Курбский, позже ему был дан передовой полк. Князь участвовал во взятии орденских крепостей Нейгаза и Дерпта[202].

В марте 1559 г. с Ливонским орденом было заключено перемирие, и Андрей Курбский возвратился в Москву. Но отдыхать князю там не пришлось, Иван IV отправил его вместе с князем Мстиславским воеводой полка правой руки в армию, стоявшего в Калуге, для охраны Москвы от крымских татар.

Однако уже в августе того же года Андрей был срочно отозван в Москву. Как писал Курбский, Иван позвал его в спальню «и говорил со мной любовно и милостиво, к тому же со многими обещаниями. «Принужден был, — сказал он, — получив известие от моих воевод, либо самому идти против ляфляндцев, либо тебя, моего любимого, послать, чтобы охрабрилось мое воинство. Бог поможет тебе, иди и послужи мне верно». И я с большим старанием пошел, потому что был послушен, как верный слуга, приказам царя своего»[203].

Курбский действовал энергично и, не дожидаясь прибытия других воевод с их полками, двинулся со своими небольшими силами к Вейсенштейну (Пайде) и разбил под ним ливонский отряд.

Узнав, что в восьми милях от Вейсенштейна стоит с главными силами сам магистр Ливонского ордена, Андрей Курбский пошел на него. Позиция ливонцев была защищена большими болотами. Курбский ночью подошел к болотам, днем через них переправился, и около полуночи завязалась перестрелка, которая вскоре перешла в рукопашную схватку. Ливонцы были разбиты.

Действуя столь смело и решительно, Андрей Курбский, видимо, хорошо знал психологию противника. Ливонцы, пишет он, «яко гордые стояли на широком поле от тех блат, ждуще нас к сражению».

Дав утомленному войску десятидневный отдых, Курбский двинулся к Феллину и осадил его. Когда передовой отряд Курбского под началом князя Золотого-Оболенского зажег предместье, гарнизон сделал вылазку, но был отбит Курбским. Отряд ландмаршала ордена Филиппа Шаль фон Белля напал у города Эрмеса на обходную колонну князя Барбашина, но был разбит, и сам ландмаршал взят в плен вместе с одиннадцатью рыцарями-крестоносцами и 120 ливонскими дворянами.

Курбский радушно принял Филиппа, они долго беседовали. Князь Андрей с удовольствием слушал рассказы пленного о сражениях с турками на Средиземном море и др. Затем ландмаршал Филипп был отослан в Москву. Зная характер Ивана, Курбский отправил ему специальное письмо с просьбой пощадить пленника. Причем просьба эта мотивировалась не гуманными соображениями, а тем, что Филипп был очень популярен в Лифляндии, и, перетянув его на свою сторону, можно было бы склонить местное немецкое население в пользу Москвы (о чухонцах в те времена и речи не шло).

Царь повелел привести к себе пленного ландмаршала и начал его допрашивать. Когда Филипп сказал, что царь «неправдой посягнул на Ливонию», Иван приказал отрубить ему голову.

А тем временем Курбский в ходе трехнедельной осады Феллина ходил под Венден и разбил литовский отряд князя Полубенского, а под Вольмаром — нового ландмаршала Ливонского ордена.

Взяв Феллин, Курбский в июне 1562 г. сделал набег на Витебск и сжег посад. В августе того же года он был послан против литовцев к Невелю. Поход этот был, видимо, безрезультатен. В ноябре 1562 г. Курбский ходил под Полоцк, а в марте 1563 г. был оставлен воеводой в только что завоеванном Дерпте.

Через год, в ночь на 30 апреля 1564 г., Курбский с помощью верных слуг спустился на веревке с крепостной стены Дерпта, а внизу его ждали дети боярские С.М. Вешняков, Г. Кайсаров, Н. Неклюдов, И.Н. Тараканов и другие, всего двенадцать человек.

Вскоре беглецам удалось благополучно добраться до города Вольмара, занятого польскими войсками. Бегство воеводы было столь внезапным, что в Дерпте он оставил жену и маленького сына. Судя по последующей переписке, Курбский не успел забрать с собой почти ничего из имущества, даже воинское доспехи и книги, которыми очень дорожил.

Что же случилось? Почему лучший русский военачальник бежал к противнику?

Глава 2

ДЕЯНИЯ ИВАНА СТРАШНОГО

Понять мотив бегства Андрея Курбского невозможно без описания того, что творилось на Руси в 60-х гг. XVI века. Правление Ивана IV довольно подробно описано в трудах Карамзина, Соловьева и других царских историков, а во времена развитого социализма — Русланом Скрынниковым. Беда лишь в том, что в этих солидных трудах за многочисленными деревьями не видно леса — нет точной оценки деяний Ивана Грозного.

В чем-то историков можно понять, они жили в обстановке жесткой царской, а потом советской цензуры. Другой вопрос, что все наши правители, за исключением, понятно, Сталина, сами толком не знали, какой краской красить портрет царя Ивана — то ли белой, то ли черной.

Действительно, с одной стороны, при Иване Грозном Русь из Московского княжества превратилась в огромное царство. Иван IV в два раза увеличил площадь государства. Сделать это «либеральными методами» в белых перчатках не удавалось еще никому. Вспомним, что говорил Наполеон своему брату Луи, назначая его королем Голландии: «Если о короле говорят, что он добр, его царствование не удалось».

Но, с другой стороны, такого геноцида собственного народа, как при Грозном, еще не знала мировая история. Да, кстати, а почему мы Ивана IV именуем Грозным? Иваном Грозным современники в конце XV века называли его деда Ивана III и, замечу, вполне справедливо. В русской истории прозвище Грозный или Грозные Очи давалось многим князьям Рюриковичам, но никто из них не перебил и сотой части погибших при Иване IV. В Германии же Ивана называли «Schrekklich», что переводится как «страшный». На мой взгляд, это куда более точное прозвище Ивана IV. Впрочем, сейчас у нас появилось целое движение, насчитывающее тысячи людей, которые требуют канонизировать «благоверного» царя... Ивана Грозного.(?!)

Но давайте отбросим на время естественные человеческие эмоции и забудем про мораль, христианские заповеди и т.д.

Давайте для чистоты опыта рассмотрим действия Ивана Страшного по схеме «цель оправдывает средства».

Главные успехи его царствования — покорение Казанского и Астраханского царств — были сделаны в 1552—1556 гг., то есть еще до начала тотального террора против собственного населения. Что же касается покорения Сибири, то оно началось в самом конце царствования Ивана и велось в инициативном порядке казаками Ермака и купцами Строгановыми. Иван IV фактически никакого отношения к присоединению Сибири не имеет. Эффективное государственное вмешательство в русскую экспансию в Сибири началось уже в царствование Федора Иоанновича и Бориса. И если уж кому из царей ставить памятник за покорение Сибири — так это Борису Годунову.

После 1556 г. и до самой смерти Ивана Страшного ни один квадратный метр не был присоединен к территории государства Российского. Позорное поражение Ивана IV в Ливонской войне хорошо известно, и я не буду на нем останавливаться. Зато почему никто из историков не замечает того, что Иван IV упустил уникальный шанс воссоединить Малую и Великую Россию.

В середине XVI века центральная часть нынешней Украины находилась под властью черкасского и каневского старосты (правителя) Дмитрия Вишневецкого, прямого потомка северского князя Дмитрия Корыбуты, сына Ольгерда, внука Гедемина. Весь род Вишневецких от Дмитрия Корыбуты отличался верностью православию и считал себя русскими князьями.

В марте 1556 г. царь Иван Грозный послал дьяка Ржевского с отрядом стрельцов на крымского хана. Ржевский на чайках (малых гребных судах) спустился по реке Псёл (правый приток Днепра) и вышел в Днепр. Черкасский и каневский староста Дмитрий Вишневецкий посылает на помощь Ржевскому 300 казаков под начальством атаманов черкасских Млынского и Есковича. Дьяк Ржевский доплыл до турецкой крепости Очаков в устье Днепра и штурмом овладел ею. На обратном пути у порогов Днепра татарский царевич нагнал войско Ржевского, но после шестидневного боя дьяку удалось обмануть татар и благополучно вернуться в Москву.

Летом 1556 г. Вишневецкий построил мощную крепость на острове Хортица, там, где в последствии была знаменитая Запорожская Сечь. Крепость на острове находилась вне территории Польско-литовского государства и была хорошей базой для борьбы с татарами. Отряды Вишневецкого, преследуя татар, доходили до Перекопа и Очакова.

В сентябре 1556 г. Дмитрий Вишневецкий отправляет в Москву атамана Михаила Есковича с грамотой, где он бьет челом и просит, чтобы «его Государь пожаловал и велел себе служить».

Предложение Вишневецкого открывало широкие перспективы перед Иваном IV. Ведь в подданство Вишневецкий просился не один, он владел всеми землями от Киева до Дикой степи. В поход на татар Вишневецкий мог поднять тысячи казаков, в его распоряжении находилось несколько десятков пушек. Разумеется, польский король не остался бы равнодушен к потере южного Приднепровья. Но нет худа без добра. Походы польских войск традиционно сопровождались насилиями и грабежами, что неизбежно вызвало бы восстание и на остальной территории Малой России.

В 1556 г. Малороссия могла сама, как спелое яблоко, упасть в руки царя Ивана. Но, увы, у него были иные планы. Через два года начнется Ливонская война, и царь думает только о ней. Прорубить окно в Европу было России жизненно необходимо. Но для этого нужна была более мощная армия, более сильная экономика, 20 лет тяжелой Северной войны, постройка Петербурга, заселение новых земель, создание мощного флота и, наконец, гений Петра Великого.

Иван IV, начиная Ливонскую войну, явно переоценил свои силы. Предложение Вишневецкого было отвергнуто царем. Русская дипломатия начала действовать в диаметрально противоположном направлении, вступив в переговоры о мире с Польшей и Крымским ханством. До Ивана IV никак не доходило, что Крымское ханство не обычное государство, живущее за счет сельского хозяйства, ремесел и торговли, а орда грабителей, которая физически не может существовать за счет внутреннего производства. Переговоры же, которые вели крымские ханы с московскими царями и польскими королями, имели цель лишь получить как можно большую дань. Историки XIX века остроумно называли их «бахчисарайским аукционом». Если Москва платила больше, чем Краков, то крымцы два или три года грабили только польские владения и наоборот.

В итоге Иван Грозный упустил великолепный исторический шанс воссоединить Малую и Великую Россию. Царь приказал Вишневецкому сдать Черкассы, Канев и другие контролируемые им территории польскому королю, а самому ехать в Москву. На «подъем» Вишневецкому выдали огромную по тем временам сумму — 10 тысяч рублей. В Москве Вишневецкому был дан «на кормление» город Белев и несколько сел под Москвой. Так Иван потерял «Богдана Хмельницкого» и приобрел хорошего кондотьера.

Причем тут надо заметить, что Малая Русь при Дмитрии Вишневецком и Украина при Богдане Хмельницком — это «две большие разницы». При Вишневецком это были русские земли, управляемые обрусевшими литовскими князьями, деловая документация велась на русском языке. Сам местный диалект русского языка почти не имел полонизмов и был ближе к новгородскому диалекту XV века, нежели новгородский диалект к московскому.

Полонизация и католическая экспансия на Малой Руси только начинались. И простой народ, и дворяне Малой Руси в середине XVI века считали себя такими же русскими, как и москвичи. А вот через 100 лет казацкая верхушка считала себя уже особым сословием и хотела особого статуса. А князья и потомственные дворяне Малой Руси совершенно ополячились и в первой половине XVII века стали ревностными католиками. Характерный пример: Иеремия (Ярёма) Вишневецкий — бич православия и палач Украины.

Итак, все войны и дипломатические усилия Ивана Грозного с началом массовых репрессий внутри страны терпят полное фиаско.

А теперь посмотрим, можно ли объяснить террор Ивана Страшного какими-либо внутриполитическими причинами?

В XVI веке в странах Западной Европы свирепствовал религиозный террор. Католическая церковь и послушные ей светские власти огнем и мечом боролись с реформацией во Франции, Германии, Бельгии, Голландии и т.д. На кострах инквизиции и в ходе религиозных войн погибло на порядок больше людей, чем было убито Иваном Страшным. Но там у католического клира была цель, а на Руси число еретиков исчислялось единицами, и не было даже намека на возможность религиозного раскола.

В какой-то мере можно понять жестокие репрессии Василия Темного после окончания тридцатилетней гражданской войны или, скажем, Людовика XIV после подавления Фронды. Но власть и деда, и отца Ивана никто не оспаривал. Было лишь робкое пассивное сопротивление князей, когда московские владыки отнимали у них земли. Но и тут до серьезного сопротивления дело ни разу не дошло.

Иван IV десятилетиями, как попугай, твердил о крамолах, заговорах и изменах русских князей и бояр. С большим удовольствием повторяли эти байки советские историки. Но ни одного конкретного примера вся большая компания наших обвешенных десятком орденов и медалей профессоров и академиков от советской истории привести не может. Где конкретные доказательства хоть одного заговора, хоть одной крамолы? В самом худшем случае преступления князей и воевод сводились к элементарной глупости и разгильдяйству. Ну это просто наша национальная особенность — «дураки и дороги».

Лучше всех опроверг бредни о заговорах, изменах и крамолах сам Иван Страшный в начале 80-х гг. XVI века. Царь начал каяться, составлять Синодник невинно убиенных и т.д. Тут-то хоть в каких-то случаях царю бы оправдаться, мол, тот-то был настоящий шпион, заговорщик и т.д. Но, увы, «страшный» Иван прекрасно понимал лживость своих былых наветов и не хотел перед кончиной усугублять свои грехи очередной ложью.

Есть и еще один довод в пользу репрессий со стороны царских и советских историков. Мол, царь Иван проводил политику централизации, уничтожал последние очаги феодальной раздробленности на Руси и т.д. Как писал историк С.М. Каштанов, «...субъективной целью правительства (в опричнину. — А.Ш.) было уничтожение последних уделов и искоренение удельно-княжеского сепаратизма... Строго говоря, опричнина была обращена своим острием против последних уделов, их она и уничтожила»[204].

Еще более известный советский историк А.А. Зимин вторит Каштанову: «...основной смысл опричных преобразований сводился к завершающему удару, который был нанесен последним оплотам удельной раздробленности»[205]. И в подтверждение тезиса об антиудельной направленности политики Ивана IV Зимин приводит пример ликвидации в годы опричнины Старицкого удела. «Прослеживая эту в целом твердую линию политики Ивана IV, нужно, конечно, учесть, что правительство ее придерживалось не всегда последовательно»[206].

Но этим примером Зимин и ограничивается, а далее пишет: «Опричная гроза миновала крупнейшие княжеско-боярские фамилии Мстиславских, Воротынских, Бельских, Шуйских, Глинских, Одоевских, Романовых-Юрьевых»[207].

На самом деле ликвидация Старицкого удела связана с личной ненавистью Ивана IV к своему двоюродному брату Андрею Старицкому. Иван вначале лишил брата княжества, чтобы затем убить его уже без шума и риска усобицы.

Репрессии Ивана коснулись десятков представителей княжеских родов, но массовые убийства велись бессистемно и никоим образом не преследовали цели ликвидации удельного землевладения. Мало того, Иван IV для своей родни создавал новые уделы.

Так, после свадьбы с Анной Колтовской весной 1572 г. царь дополнил свое завещание новым распоряжением. Царице Анне он назначил «на прожиток» в удел крупный город Ростов со многими селами и вотчинами, а возможному сыну от Анны царь назначил Углицкий удел с городами Угличем, Малым Ярославцем, Вереей и Кашиным, возможной дочери — город Зубцов. Большие удельные княжества получили и сыновья Грозного Юрий и Дмитрий.

Известно много случаев, когда царь, накладывая опалы на князей и бояр, сохранял их уделы. Например, князья Бельские владели Луховским удельным княжеством, в состав которого входили укрепленный городок Лух и три обширных волости на Средней Волге. Князь И.Д. Бельский в 1562 г. был подвержен опале и арестован, но удельное княжество отнято у него не было. Луховское княжество пережило самые страшные годы опричнины. В мае 1571 г., во время набега татар на Москву, князь Бельский и вся его семья погибли, и как выморочное имущество его удел перешел в казну.

А вот что писал Р.Г. Скрынников о владениях князя Мстиславского: «Очень крупным Юхотским удельным княжеством владел в период опричнины князь И.Ф. Мстиславский[208]. Будучи официальным руководителем земской Боярской думы, он отличался полной лояльностью по отношению к опричному правительству и вплоть до 1570 г. пользовался расположением царя. Как передают современники, Грозный неизменно отвергал многочисленные доносы на Мстиславского и Бельского, замечая при этом: «я и эти двое составляем три Московские столпа. На нас троих стоит вся держава». Правительство использовало авторитет двух названных удельных князей для расправы с неугодными ему членами Боярской думы. После сожжения Москвы татарами в мае 1571 г. опричное правительство поспешило возложить ответственность на плечи земских бояр и объявило главным виновником катастрофы князя И.Ф. Мстиславского.

По требованию царя Мстиславский публично признал себя изменником, врагом христианства и всего народа, повинным в разорении Москвы. Сообщник Мстиславского, кравчий Ф. Салтыков, был осужден на вечное заключение, а затем казнен по приказу Грозного. Сам же Мстиславский был пощажен и выдан на поруки опричному служилому князю Н.Р. Одоевскому и земскому боярину М.Я. Морозову, а также священному собору. В сентябре 1571 г. царь отослал Мстиславского в Новгород, а затем назначил его новгородским наместником. В январе 1572 г. удельный князь возглавил Боярскую думу, созванную в Новгороде для переговоров со шведскими послами. Согласно завещанию, составленному в 1566—1572 гг., Грозный наказывал сыну «не вступаться» в удел, пожалованный Василием III князю Ф.М. Мстиславскому, а также и в ту вотчину, «что аз придал сыну его князю Ивану». Как видно, пожалованные Мстиславскому вотчины были столь значительны, что царь даже счел необходимым упомянуть о них в завещании. Есть основания предполагать, что удельные владения Мстиславских были значительно расширены именно в самом начале опричнины. Известно, что в 60-х гг. им принадлежали очень крупные вотчины на южной окраине государства в Епифаневском и Городненском (Веневском) уездах. В Епифани Мстиславский «свой казной» выстроил крепость (острог) с дубовыми стенами и тремя башнями. Крепость была снабжена артиллерией и охранялась сильным гарнизоном. Под городом стояли две слободы пеших и конных стрельцов (142 двора) и восемь казачьих слобод (около 700 дворов). Всего в уезде Мстиславскому принадлежало 16 тысяч четвертей пашни и еще 40 тысяч четвертей «дикого поля». Как значилось в писцовых книгах, жители Епифани садились «у князя у Ивана у Мстиславского на льготе в 75 г. (1566—1567 гг.), а льготы им дал князь Иван на 10 лет». Видимо, Мстиславский получил земли у Епифани незадолго до того, как стал «называть» на льготу стрельцов и казаков, то есть во время опричнины.

История Епифаневских вотчин представляет типичный пример колонизации южных степных окраин крупным феодалом.

В Веневском уезде Мстиславскому принадлежал сильно укрепленный замок Городенск (Венев). В нем удельный князь содержал на жаловании 100 стрельцов, а также пушкарей с «нарядом». Вассалы и слуги Мстиславского «держали» в уезде более двух тысяч четвертей пашни. В состав вотчины удельного князя входили Городенский посад с 42 дворами крестьян и 54 лавками и очень крупная волость, в которой было до 10 тысяч четвертей пашни»[209].

Еще один любопытный пример. Князь Михаил Иванович Воротынский, ведший свой род от Михаила Черниговского, владел большим Новосильско-Одоевским уделом. Иван IV продержал Воротынского в тюрьме на Белоозере три года, а весной 1566 г. приказал... вернуть ему удел. В мае 1566 г. царь велел передать литовским послам, что пожаловал Воротынского «по старому и вотчину его старую, город Одоев и город Новосиль ему совсем отдал и больши старого». Видимо, по возвращении Воротынского из ссылки Иван IV внес в завещание первое распоряжение относительно Новосильского удела. Царь выражал пожелание, чтобы Воротынский «ведал» родовой удел (треть Воротынска, Перемышль, Одоев Старый, Новосиль, Остров, Чернь) «по старине» и чтобы царевич Иван «не вступался» в его владения.

В самый разгар опричнины царь создал Романовский удел и дал его ногайскому мурзе Али с родней. Во владении мурзы находилось 14 сел, 360 деревень и 116 пустошей с 1260 дворами русских крестьян и многими тысячами четвертей пашни. Помимо крестьянских оброков мурза Али с родственниками собирали в счет жалованья, которое составляло 300 рублей, доходы с посадского населения города Романова. Романовский удел просуществовал около полувека.

Наконец, известен случай, когда опереточного царя Всея Руси Симеона Бекбулатовича Иван Страшный сделал удельным тверским князем. Замечу, что если власть царя Симеона над Россией была фиктивной, то в Твери он был настоящим удельным князем. Тверской удел отобрал у татарина уже царь Борис Федорович.

Я думаю, что этих примеров хватит для того, чтобы не принимать всерьез домыслы советских историков о прогрессивной внутренней политике Ивана, борьбе с феодальными пережитками и т.п. Иван IV был человек своего времени и не стремился ни к каким социальным реформам, кроме, разумеется, усиления своей власти.

Что же явилось причиной массового террора Ивана Страшного? На самом деле причин много. Часть из них объективные, а часть — субъективные и связаны с психической болезнью царя.

Несколько упрощая ситуацию, можно сказать, что московские князья стали часто ездить в Орду и сами обасурманились. Нет, разумеется, они строго чтили обряды православной церкви, но приобрели мышление и повадки золотоордынских ханов. Ивану III даже нравилось, кого его величали «белый хан».

Московские ханы, также как и восточные владыки, находили особое удовольствие в диком унижении лучших лиц государства.

Создалась парадоксальная ситуация. Как и в XIV веке, удельные князья, что при Иване III, что при его «свирепом внуке»[210], имели большие уделы, в состав которых входили многие укрепленные замки и городки, сотни деревень. Князь держали в своих городках наместников, бояр и воевод, им служили сотни дворян и многочисленные отряды стрельцов. Владетели наследственных родовых уделов осуществляли всю полноту власти на территории своих княжеств — облагали население поборами и повинностями, содержали полицию и тюрьмы, творили суд и расправу по собственным законам.

Но вот князь Рюрикович, дед или прадед которого был независимым государем, сказал что-то не так в Боярской думе, на что великий князь Всея Руси Василий III ответил ударом плети по лицу. А то и просто наш Васенька засиделся в думе, ручонки затекли, плеточкой поиграть захотелось. А на следующий день битый Рюрикович или Гедеминович идет не на плаху и даже не в тюрьму, а вновь чинно занимает свое место в думе.

Посмотрим челобитные князей Рюриковичей и Гедеминовичей к московскому владыке. Они подписаны какими-то Ивашками, Петрушками, Дмитряшками и т.д.

Иван III был первым русским правителем, начавшим превентивные убийства (публичные казни и тайные отравления, удушения, утопления), то есть убийства людей, не совершивших какого-либо преступления, а которые, по мнению хана, могли совершить его. Я не оговорился, среди русских князей таких персонажей еще не было, зато превентивные убийства были нормой жизни азиатских владык. Новый хан в XIV— XVI веках в Золотой Орде и образовавшихся на ее месте орд начинал свое правление с убийства братьев и других родственников по мужской линии.

Соответственно, два Василия (II и III) и два Ивана (III и IV) убивали всех своих родственников, в том числе и женщин. Так что после смерти Ивана IV из всего многочисленного рода Ивана Калиты в живых остались лишь слабоумный Федор Иоаннович и младенец эпилептик Димитрий Углицкий. С их смертью род Калиты окончательно пресекся, и наступила Великая смута.

Иван IV лишь продолжил традиции отца и деда как во внутренней, так и во внешней политике. Так, например, Россия не могла не вести войну с татарскими ханствами, возникшими на развалинах Золотой Орды[211]. В 70-х гг. XVI века Иван даже попрекал опальных князей и воевод, что они де его бедного насильно потащили в Казанский поход. Так что покорение Казани и Астрахани трудно приписать гению царя Ивана, на самом деле он плыл по течению, проводя ту же политику, что и его предшественники.

Масштабы же террора Ивана Страшного определяются как раз субъективными причинами и в первую очередь психической ненормальностью царя. Многие авторы, стремясь оправдать жестокость царя, пишут о его тяжелом детстве, засилье бояр, правивших от имени ребенка. Тут очень пригодится обвинение бояр Шуйских, высказанное Иваном через три десятка лет, что, мол, они даже ноги клали на постель покойного Василия III. Спору нет, бояре, в том числе и Шуйские, не ангелы, но правили они в малолетство Ивана совсем не хуже, чем его отец.

Но тут всплывает любопытный вопрос, а кто был отцом царя Ивана Васильевича?

28 октября 1505 г. умер великий князь московский Иван III. Вместо законного наследника Великого княжества Московского Дмитрия Ивановича на престол взошел 26-летний Василий III. Менее чем через год, 4 сентября 1506 г., он вступил в брак с Соломонией Юрьевной Сабуровой (родственницей Годуновых). Но брак их оказался бесплодным.

Василий III болезненно переживал отсутствие наследника. Он горько жаловался приближенным на свою судьбу. Однажды на охоте Василий увидел большое гнездо на дереве и сказал: «Горе мне! На кого я похож? И на птиц небесных не похож, потому что и они плодовиты; и на зверей земных не похож, потому что и они плодовиты, и на воды не похож, потому что и воды плодовиты: волны их утешают, рыбы веселят». Взглянувши на землю, сказал: «Господи! не похож я и на землю, потому что и земля приносит плоды свои во всякое время, и благословляют они тебя, Господи!» Вскоре после этого он начал думать с боярами и с плачем говорил им: «Кому по мне царствовать на Русской земле и во всех городах моих и пределах? Братьям отдать? Но они и своих уделов устроить не умеют». На что бояре ответили: «Государь князь великий! Неплодную смоковницу посекают и измещут из винограда».

В конце 1525 г. митрополиту и боярам удалось склонить Василия к разводу. 23 ноября власти начали «розыск о колдовстве» великой княгини Соломонии. Действительно, несчастная женщина обращалась к знахарям за помощью от бесплодия. Бояре заставили рынду[212] Ивана Юрьевича Сабурова дать показания против сестры. Иван показал, что Соломония выписала из Рязани ворожею Степаниду и часто с ней общалась.

Соломония и Степанида вместе прыскали волшебной заговорной водой «сорочку, и порты, и чехол, и иное которое платье белое» великого князя, очевидно, чтобы вернуть его любовь.

Теперь Василий III имел основания предать жену церковному суду как ведьму. Но вместо этого он 29 ноября приказал увезти ее в девичий Рождественский монастырь на Трубе (на Рву), где ее принудительно подстригли в монахини под именем София.

А тем временем московские бояре подыскали и невесту Василию — Елену Глинскую. Глинские вели свой род от безродного татарина, поступившего на службу к литовскому князю Витовту. Со временем Глинские стали довольно крупными литовскими магнатами. Михаил Львович Глинский был лучшим воеводой польского короля Александра. Но после смерти Александра Михаил Глинский поссорился с новым королем Сигизмундом I и летом 1508 г. бежал в Москву вместе с братьями Иваном Мамаем и Василием Слепым. Василий III дал во владение Михаилу Львовичу города Боровск и Ярославец.

Юная красавица Елена пришлась по душе 47-летнему великому князю. Ради молодой жены Василий III отступил от старых русских обычаев и первым из московских князей сбрил бороду. Летописец сообщает, что великий князь «возлюбил» Елену «лепоты ради лица и благообразна возраста, наипаче ж целомудрия ради». А что касается ее «целомудрия», то тут вопрос остается открытым.

Прошел год, второй после свадьбы, а у Елены признаков беременности не наблюдалось. Великокняжеская чета зачастила по монастырям. Василий III не скупился на богатые вклады в монастырскую казну.

И вот 25 августа 1530 г., то есть спустя четыре с лишним года после замужества, Елена родила сына Ивана. Появление долгожданного наследника престола было встречено Василием III с огромной радостью. Не иначе как помогли молитвы монахов о чадородии княгини. Однако у многих современников на этот счет были серьезные сомнения. Уже тогда начались разговоры о молодом воеводе Иване Федоровиче Овчине-Телепнёве-Оболенском. Ивана с Еленой свела его родная сестра Аграфена Челядина, приближенная великой княгини.

В сентябре 1533 г. великий князь Василий III заболел и в ночь на 3 декабря 1533 г. скончался в кремлевских палатах.

Великая княгиня не присутствовала при агонии мужа. Но, увидев митрополита с боярами, идущих в ее покои, Елена «упала замертво и часа с два лежала без чувств».

Увы, длительный обморок Елены был всего лишь данью этикету. Не прошло и 40 дней со смерти мужа, как вся Москва заговорила об ее фаворите Иване Федоровиче Овчине-Телепнёве-Оболенском. Считается, что князья Оболенские были Рюриковичами и свой род вели от князя Михаила Всеволодовича Черниговского, убитого в 1246 г. в Орде.

Дед Овчины Василий Иванович Оболенский был боярином у великого князя Василия Темного. Его сын Федор Васильевич Телепень служил воеводой полка правой руки и погиб в 1508 г. в походе на Литву. Воеводой стал и сын Федора Телепня Иван Овчина. Однако он дважды терпел поражение от татар и на него «накладывалась опала» великого князя. Тем не менее ему каким-то образом вновь удавалось всплывать при дворе. Нетрудно догадаться о влиянии великой княгини.

В январе 1534 г. Овчина впервые упоминается среди бояр. Таким образом, Елена начала свое правление с возведения в бояре своего фаворита. С этого времени Овчина фактически становится соправителем Елены. Положение любовников было незавидное. Ведь Елена не имела никакого официального статуса. Формально великим князем московским был трехлетний Иван, а Василий III в духовной никак не определил положение Елены. Согласно традиции, вдовы московских великих князей «по достоянию» получали вдовий прожиточный удел, но их никогда не назначали правительницами. В своих письмах к Елене Глинской Василий III никогда не касался деловых вопросов, предчувствуя скорую кончину, он не посвящал жену в свои планы. Вековые обычаи на Руси не допускали участия женщин в делах правления. Из духовной грамоты Василия III следовало, и то довольно невнятно, что делами до совершеннолетия Ивана должны ведать боярин Михаил Юрьевич Захарьин, князь Михаил Глинский и дворецкий Иван Юрьевич Шигона. Понятно, что «сладкая парочка» могла удержать власть только с помощью кровавых репрессий.

11 декабря, то есть спустя 8 дней после смерти Василия III, его брат Юрий Дмитровский был взят под стражу вместе с его боярами. Князь Юрий был заключен в ту же камеру, где уморили несчастного внука Ивана III — Димитрия. Нетрудно догадаться, что и Юрий вскоре там тихо почил.

Наглость Овчины вывела из себя даже дядю великой княгини Михаила Львовича Глинского, который, как уже говорилось, был назначен Василием III главным опекуном при младенце Иване. Однако Елена предпочла фаворита дяде. По ее повелению в августе 1534 г. Михаил Глинский был схвачен, ослеплен, закован в цепи и заключен в темницу, где и умер через несколько недель.

В 1537 г. Елена повелела схватить и заключить в темницу и младшего брата мужа — князя Андрея Стародубского. На него надели не только цепи, но и подобие железной маски — «тяжелую шляпу железную». Как видим, у нас был приоритет даже с железными масками. И русская «шляпа железная» оказалась более эффективной, чем знаменитая французская железная маска времен Людовика XIV. В ней узник прожил менее полугода.

Совершив серию политических убийств, Елена объявила себя правительницей. Она, не стесняясь, заявляла послам: «Сын наш и мы жалуем...» На приемах послов за ее спиной (в прямом и переносном смысле) стоял Овчина.

3 апреля 1538 г. умерла великая княгиня Елена Глинская. Немецкий барон Герберштейн, живший в Москве и оставивший подробные описания России, утверждал, что ее отравили. В самом деле, Елена не дожила до 30 лет, никакого мора в том году в Москве не было, так что вероятность естественной смерти была мала.

На седьмой день после смерти Елены в Москве произошел государственный переворот, во главе которого стал князь Василий Васильевич Шуйский. Иван Овчина и его сестра Аграфена были арестованы. На Овчину наложили «тяжелые железа», те самые, в которых в 1534 г. умер Михаил Глинский. Через несколько недель Овчину уморили голодом.

Надо ли говорить, как формировался характер великого князя Ивана, в 8 лет оставшегося полным сиротой, причем не только без родителей, но и без дедушек и бабушек, братьев, дядей и тетей. Мало того, ходили слухи и о его незаконном происхождении, ведь связь Елены Глинской с Иваном Овчиной ни для кого не была секретом. Недаром юный Иван приказал посадить на кол Федора, сына Ивана Овчины, а племянника Ивана Дорогобужского — обезглавить. Свой нрав двенадцатилетний Иван показал в 1543 г., внезапно приказал убить князя Андрея Михайловича Шуйского.

В нашу задачу не входит изучение всего царствования Ивана IV. Я лишь приведу рассказ очевидцев о повседневных делах «благоверного царя» Ивана Васильевича. Это немецкий офицер Генрих Штаден, проживший в России 12 лет, с 1564-го по 1576 г. От многочисленных отечественных исследователей эпохи Грозного он отличается тем, что, во-первых, лично видел описываемые события, а во-вторых, у него не было ни казенной цензуры, ни еще более противной российской лакейской «самоцензуры». Итак, даю слово Генриху Штадену: «...прежде всего тиран поразил секирою Третьяка, брата Висковатого, вымучив у него деньги. Жена его также была схвачена, и тиран приказывает привести ее к себе. Она пала ему в ноги; он велел поднять ее, говоря: «Встань, взгляни на меня», при этом он сбросил плеткой шапку, которую та надела на голову, и спросил женщину, чья она дочь, из какого семейства родом. Та указала, чья она (дочь). Выслушав это, он поднял руку и дал знак телохранителям. Те без всякого промедления совлекли с несчастной одежды и обнажили ее, а один, привязав веревкой и сев верхом, волочит ее к реке и топит там...

...чем грязнее и бесстыднее ведет себя кто-нибудь за столом тирана, тем является он за это ему более угодным и приятным. У тирана были два родных брата Гвоздевы. Один занимал должность начальника двора, но уже скончался от моровой язвы после отъезда послов Вашего королевского величества. Другой же исполнял обязанности спальника князя Московского и часто имел обычай потешаться и шутить за столом до такой степени неблагородно и бесстыдно, что об этой грязи и сраме непристойно и писать. Однажды, когда он особенно прибегал к шуткам чрезмерно постыдного и грязного рода, тиран велит ему отойти от стола. Когда он удалился от стола, тем временем принесли кипящую капусту. Тиран снова велит позвать его обратно и подойти ближе к себе. Как только тот подошел и наклонил голову к земле, тиран обливает ему голову этой кипящей капустой. Тот кричит от боли: «Помилуй ради Бога, величайший царь» и хочет удалиться от стола. Но тиран, вытащив ножик, хватает Гвоздева за руку и пронзает ножом. Тот, уязвленной полученной раной, падет на землю. Стоящие рядом поднимают его и выносят на двор. Тиран, правда поздно, начал раскаиваться в своем поступке, что он пронзил несчастного, позвал врача и велит ему заботиться о нем. Врач, желая лечить, находит его уже мертвым. Он возвращается к князю тирану, и тот снова просит полечить несчастного. Врач ответил: Бог на один раз вложил душу человеку, а он лично, раз душа покинула тело, никоим образом не может призвать ее обратно в тело. Тиран, махнув рукою, говорит: «Так пусть убирает его дьявол, раз он не пожелал ожить»»[213].

В день пророка святого Ильи, «когда уже начался обед, после второй перемены, тиран вскакивает из-за стола с криком: «Эйя, эйя» и велит всем следовать за ним. Устремляются из дворца врассыпную все телохранители и придворные и еще 1500 конных стрельцов и наперерыв следуют за тираном. Достигают они двора Петра Серебряного, предводителя московских войск. Тиран посылает Малюту, чтобы силком вытащить Серебряного из хором. Малюта неукоснительно исполнил это и вывел несчастного на двор палат и там отрубил голову самому Серебряному и его слуге, пленному литовцу, последовавшему за господином. На другую улицу города тиран послал конюшего, по имени Булата, к одному знатному мужу, жену которого год тому назад он велел повесить пред дверьми. Ему также отрубают голову. Виновники убийства приносят головы обоих к тирану со словами: «Великий князь, исполнено, как ты приказал». Тот, ликуя восклицает: «Гойда, гойда!», и остальная толпа палачей вторит его возгласу.

От этого места тиран отправился к тюрьмам (трем башням Кремля. — А.Ш.), где содержались пленные поляки. Когда он был не в дальнем расстоянии от темницы, с ним встретился один купец и при виде тирана повернул вспять. Тиран велит преследовать несчастного и захваченного разрубить на части. При дальнейшем продвижении, у самых башен, навстречу попался сторож темницы, который равным образом, заметив тирана, побежал назад. Тиран также велел схватить его, спрашивая о причине бегства. Тот ответил, что сделал (это) от страха. Тиран сказал: «Постараюсь, чтобы ты больше не страшился» и велит рассечь его у себя на глазах.

Как только добрались до темниц, где были пленные поляки, тиран велит сторожу скорее отпереть темницу. Тот дрожащими руками едва может отпереть от страху. Тиран снова кричит: «Открывай, открывай!» Когда двери были отворены, приходят бояре, которые сторожили заключенных. Тиран говорит боярам: «Сюда, сюда выводите заключенных!» Те хватают, кто им только попался без разбора, и выводят Павла Быковского. Тиран немедленно вонзил копье в его грудь. Тот несчастный с усиленной борьбой пытался вырвать своими руками вогнанное копье из руки тирана. Тиран зовет на помощь сына, который другим копьем, которое держал, пробил грудь Быковского; тот, упав на землю, умирает.

Затем выводят другого, Альберта Богуцкого. И его также тиран пронзает копьем. На третьем месте выводят чеха Безу, и его также он проколол копьем. После убийства этих трех лиц он восклицает: «Гойда, гойда!», и стоящие вокруг телохранители повторяют то же восклицание. Когда телохранители были впущены в темницу, тиран велит рассекать всех пленных, которые оставались, и порезано было 55 человек. Пока упомянутые телохранители были заняты этим избиением, тиран отправляется к другой башне и там вначале собственноручно пронзает троих: первым — знатного мужа Ракузу, вторым — его зятя Якова Мольского, а третьим — одного незнатного. Телохранители рассекли остальных, число которых было также 55, с их женами и детьми, ибо тиран не пощадил даже младенцев, едва три дня тому назад появившихся на свет.

Приехал он к третьей башне и из нее равным образом убивает всех пленников, числом 55.

По совершении подобной жестокости тиран возвращается в Кремль и там проводит в веселии весь день до вечера, приказывая играть на трубах и бубнах...

...В праздник св. апостола Иакова тиран посылает телохранителей на площадь города Москвы. Они получили приказ вбить в землю приблизительно 20 очень больших кольев; к этим кольям они привязывали поперек бревна, края которых соприкасались с обеих сторон с соседним колом. Население города, устрашенное таким небывалым делом, начало прятаться. Сзади кольев палачи разводят огонь и над ними помещают висячий котел и рукомойник, наполненные водой, и она кипит там несколько часов. Напротив рукомойника они ставят также кувшин с холодной водой. После этих приготовлений на площадь города является со своими придворными и телохранителями тиран в вооружении, облаченный в кольчугу, со шлемом на голове, с луком, колчаном и секирой. И телохранители его имели одинаковое вооружение. За ними следовали 1500 конных стрельцов верхами, и все стали кругом в обхват. А сам тиран стал в их сборище в той части, где висел котел с водою. Вслед затем приводят связанных 300 знатных московских мужей, происходивших из старинных семейств; большинство их — о жалкое зрелище! — было так ослаблено и заморено, что они едва могли дышать; у одних можно было видеть сломанные при пытке ноги, у других руки. Всех этих лиц ставят перед тираном. Он, видя, что народ оробел и отворачивается от подобной жестокости, разъезжая верхом, увещевая народ не бояться. Тиран велит народу подойти посмотреть поближе, говоря, что, правда, в душе у него было намерение погубить всех жителей города, но он сложил уже с них свой гнев. Услышав это, народ подходит ближе, а другие влезают на крыши домов. Тиран снова возвращается к черни и, стоя в середине ее, спрашивает, правильно ли он делает, что хочет карать своих изменников. Народ восклицает громким голосом: «Живи, преблагий царь. Ты хорошо делаешь, что наказуешь изменников по делам их». Тиран, вернувшись, остановился на своем месте. Он велит вывести на середину 184 человека и говорит своим боярам, которые стояли в некотором отдалении от упомянутой толпы телохранителей: «Вот возьмите, даю их вам, принимайте, уводите с собой; не имею никакого суда над ними», и они были отпущены из упомянутой толпы стоявших кругом к свите бояр.

Тотчас вслед затем выходит на середину дьяк тирана Василий Щелкалов с очень длинным списком, перечисляя подряд туда внесенных. Он велит вывести на середину Ивана Михайловича, секретаря тирана и заместителя казначея, и упрекает его в порядке списка в вероломстве и обмане, ища случая и причины для его смерти следующим образом: «Иван, секретарь великого князя, вероломный вероломно поступил. Именно он написал королю Польскому, обещая ему передать крепость Новгородскую и Псковскую. Это — первый знак твоего вероломства и обмана». При этом он ударил его по голове плетью, называя вероломным и неверным. «Второй знак вероломства и обмана: ты писал царю Турецкому, увещевая его послать войска к Казани и Астрахани. Это второй твой обман и вероломство. В-третьих, ты писал царю Перекопскому или Таврическому, чтобы он опустошил огнем и мечом владения великого князя. Тот, учинив набег с войском, причинил большой урон жителям Московской земли. И раз ты виновник столь великого бедствия, ты уличен в вероломстве и обмане, учиненном против твоего государя». При этом он ударил его бичом в третий раз.

Иван Михайлович ответил: «Великий царь, Бог свидетель, что я не виновен и не сознаю за собою того преступления, которое на меня возводят. Но я всегда верно служил тебе, как подобает верному подданному. Дело мое я поручаю Богу, пред которым согрешил. Ему я предоставляю суд, он рассудит мое и твое дело в будущем мире. Но раз ты жаждешь моей крови, пролей ее, хотя и невинную, ешь и пей до насыщения». Телохранители подходят, убеждают его лучше сознаться в своей вине и умолять государя о милости и сострадании. Тот отвечает: «Будьте прокляты с вашим тираном, вы, которые являетесь гибелью людей и питухами крови человеческой. Ваше дело — говорить ложь и клеветать на невинных, но и вас будет судить Бог, и за ваши дела вы получите соответственные кары в будущем мире».

Тиран подает знак рукою, говоря: «возьмите его». Те схватывают его; снимают одежду, подвязывают под мышки к поперечным бревнам и оставляют так висеть. К тирану подходит Малюта с вопросом: «Кто же должен казнить его?» Тиран отвечает: «Пусть каждый особенно верный казнит вероломного». Малюта подбегает к висящему, отрезает ему нос и садится на коня; подбегает другой и отрезает ему ухо, и таким образом каждый подходит поочередно, и разрезают его на части. Наконец, подбегает один подьячий государев Иван Ренут и отрезает ему половые части, и несчастный внезапно испустил дух. Заметив это и видя, что тот, после отрезания члена, умирает, тиран воскликнул следующее: «Ты также скоро должен выпить ту же чашу, которую выпил он». Именно, он предполагал, что Ренут из жалости отрезал половые части, чтобы тот тем скорее умер. И Ренут сам должен был бы погибнуть смертью такого же рода, если бы преждевременно не погиб от чумы. Итак тело его, Ивана Михайловича, было отвязано и положено (на землю); голова, лишенная ушей и носа, была отрезана, а остальное туловище телохранители рассекают на куски.

Николай Фуников, заместитель казначея самого тирана, второй товарищ этого убитого, происходивший из старинного семейства, который своим саном и достоинством превосходил прочих. Упомянутый выше дьяк велит вывести его и перечисляет его злодеяния, обвиняя равным образом в вероломстве. Этот несчастный кротко отвечает, что он, конечно, прегрешил перед Богом, но в отношении государя не совершал никакого преступления и не сознает за собою того преступления, в котором его обвиняют. Воля тирана допустить, чтобы его убивали безвинно. Тиран ответил в следующих словах: «Ты погибнешь не от моей руки, не по моему внушению или, скорее, не по моей вине, а твоего товарища, его ведь ты слушался, от него всецело зависел. Даже если ты ни в чем не прегрешил, тем не менее ты ему угождал, поэтому надлежит погибнуть обоим». По данному знаку палачи влекут его на казнь, привязывают точно так же, как раньше его товарища, и (один) телохранитель, схватив чашу холодной воды, обливает его, а другой водой кипящей, и с сильной яростью они поливают его то холодной, то горячей водой, пока он не испустил дух.

Третьим тиран велит вывести своего повара и присуждает его к тому же роду смерти, оклеветав его, что он получил 50 сребреников от брата Владимира, чтобы извести тирана ядом. Но у этого несчастного никогда не было в душе ничего подобного; наоборот, сам тиран погубил ядом своего двоюродного брата Владимира, перекинув свою вину на повара, которого он также приказал казнить.

Четвертым выводят дьяка Григория Шапкина с женою и двумя сыновьями. Тут соскочил с коня князь Василий Темкин, который был обменен на пленного воеводу полоцкого Довойну, и, обнажив меч, отрубил голову Григорию, его жене и двум сыновьям; обезглавленных он положил подряд пред ногами тирана.

Пятым выводят с женою дьяка Ивана Булгакова. Его, вместе с женой, обезглавил Иван Петрович, который ныне отправился с Магнусом для осады Ревеля, и обоих, обнаженных до самых пят, положил пред тираном.

Шестым выводят знатного дьяка тирана Василия Степанова. (Тут) также один слез с коня и отрубил ему голову. Так в порядке, согласно перечню списка, выводили скованных на убийство. Их умертвили 116. И всякий из телохранителей, отрубив человеку голову, шел к тирану, протягивая окровавленный меч.

Напоследок же приводят одного старика, полумертвого от страха. Он виснул на руках телохранителей, ибо не мог стоять на ногах. Тиран пронзил его копьем. Не довольствуясь одним ударом, который был смертельным для этого старика, он повторил удар шестнадцать раз. После этого он приказал отрубить старику голову. Это тиранство он проявил в течение 4 часов. По совершении этого он отправляется во дворец. Тела же убитых, ограбленные и обнаженные, лежали на земле, на середине площади, до вечера. Впоследствии тиран приказал вынести их за город и свалить в одну яму для погребения.

На третий день после этой жестокости он велит привести на ту же площадь девять сыновей бояр, еще юношей. Малюта с другими придворными отрубили им головы. Тела их лежали непогребенными семь дней и были добычей собак, ибо их находили повсюду среди собак растерзанными и разорванными.

Немного спустя он приказывает схватить также жен и дочерей убитых, приблизительно 80, и препоручил бросить их в воду. Остальная часть пленных, куда бы они ни обратились, приводится во дворец. Число их приблизительно 500. Из них каждый день по своему усмотрению тиран велит убивать иногда двадцать, иногда тридцать, мучая несчастных разного рода смертью»[214].

Там же следуют еще десятки страниц, где описываются похождения Ивана Страшного.

Возможно, у кого-то из читателей возникнут сомнения, может злой немец врет и пытается дискредитировать православного царя? Естественно, наши летописцы описывали лишь казни бояр и князей, а остальное опускали, не говоря уж о страшных подробностях.

Но остался Синодник — донос Ивана Богу на самого себя. Замечу сразу, что Синодник дает не полный список жертв Ивана Страшного, а перечень тех, кого помнили царь и его дьяки. Естественно, что в Синодник попали прежде всего представители аристократии или высшие чиновники. Тем не менее, кое-где мелькают и факты убийства простых людей. Вот запись от 9 октября 1569 г.: «В Богороцком земский охотник Семена Ширяев да псарей 16 человек. А земских в селе в Братошине псарей 20 человек; в селе в Озерецком Левонтиевых людей Куркина два человека».

Согласно Синоднику, 21 июля 1570 г. казнены: «Князя Петра (боярин Серебреной); (дияка) Мясоеда (Вислой); (князя Александра Ярослав) княж Петров племяник; Леваша (подьячий), Романа (Поляников), Вешняка (подьячий Лобанов), Одинца (Желнинской), Петра (Шепяков), Иона (сытник); Иона, Петра, Баскака (Оникеев), Ондреевы дети, сын да дочь; Ишукова жена Бухарина с невесткою».

25 июля 1570 г. в Москве казнены: «Никитоу (Фуников казначей), Иона Висковатой (печатник), Василиа (Стефанов дьяк) з женою да 2 сына, (дьяк) Иона (Булгаков) з женою да з дочерью, (дьяк) Григориа (Швпкин) з женою да 2 сына. Коузмоу (Румянцев), Богдана (Ростовцев), князя Андрея (Тулупов). Неоудачю цыплетов, князя Василя (Шаховской), Саву (Обернибесов), Данила (Полушкин), Григорья (Милослаской)».

Через два дня, 27 июля 1570 г., казнено с десяток мужчин, зато целая страница казненных женщин и детей опальных: «Афимья (княже Андрееву жену Тулупова), Анну (дочь его); Афимью (Румянцева, с сыном) Алексиа (и 3 дочери); Прасковю, Анну, Ориноу; Агафю Савина; Аксенью (жена Подушкина, два сына ея): Исака, Захарю, (две дочери): Лукерью, Автодю; Марью (Басаева); Никифора, Воина (Потяковы); Пелагею (Дубнева, сына ее) Андрея; Мамелфоу (Ростовцева), Орину (дети Ростовцева), Четвертово (Ростовцева), Орину (Ивановы жены Басенковы с сыном), Тихона (Басенкова); Федору (Чудиковы жены): Авдотю (Тиоуновы, дети ее): Андрея, Мизайла, Иона, Агафю; Настас (Опалева жена), Анноу (дочь Щекина); Марью, Семена (Кроткого); Настасю; Оулианею (Вахнева жена); Исака; Жданоу (Аутятина жена), Аксенью (Елоозарова); Марью (Джубровина, ея детей): Федора (да) Второво; Михаила, Никифора (Акимовы дети); Лоукояна; Акилиноу (Нащекины, дочь ея) Анну, Анну, Лоукерью (Жданкова, сына ея); Варвару (жена Спячего, дочери ея) Ориноу; Дарью (Кречетниково), (сына ее) Володимера; княгиноу Анноу (князь Василиева Шеховскаго); Анноу (вдовы Ростовца, дети ея — двое сынов ее) Иона, Гаврилу (и девицы Анну; Окилиноу; Марью (Неудачина жена Цыалетева, детей ее): Авдотью, (Тита), Андрея, Григорья (Цыплетевы)».

Так что сомневающихся в правдивости офицера Генриха Штадена надо попросту ткнуть носом в Синодник Ивана IV.

В декабре 1569 г. Иван Страшный приказал убить своего двоюродного брата Владимира Старицкого. Была убита также и вторая жена Владимира Евдокия Ивановна (в девичестве Одоевская, двоюродная сестра Андрея Курбского). Та же участь настигла и девятилетнюю дочь Старицкого.

Еще раньше, в октябре 1569 г., Иван расправился с матерью Владимира Ефросиньей (в монашестве Евдокией). Существует несколько версий ее гибели. Так, Р.Г. Скрынников считает, что Ефросинью отравили «угарным газом во время ее доставки на речных стругах по Шексне в Александровскую слободу». Эта версия не выдерживает критики, поскольку на судах того времени никаких печей не было, а изготовление какой-либо системы жаровен с углем маловероятно. Видимо, правы летописные источники, где говорится об утоплении Ефросинии с двенадцатью монахинями в реке Шексне.

В том же 1569 г. Иван Страшный приказал утопить в Шексне еще двух знатных женщин, заточенных в Горицком монастыре, — бывшую княгиню Юлианию, вдову слабоумного царского брата Юрия, и инокиню Александру, первую жену сына Грозного Ивана.

Через несколько дней после убийства брата Иван Грозный решил разгромить Новгород Великий. Дореволюционные и советские историки оправдывали новгородский поход состряпанным задним числом опричниками «новгородским изменным делом». Суть царских обвинений Новгорода состояла якобы в том, что «Новгород и Псков отдати литовскому королю, а царя и великого князя Ивана Васильевича всеа Русии хотели злым умышлением извести, а на государство посадити князя Володимира Ондреевича». Видимо, писавшие это опричники были сильно пьяны, выдавая взаимоисключающие обвинения. Зачем сажать на престол князя Владимира и одновременно красть у него Новгородские земли? На самом деле опричникам попросту захотелось пограбить, а почему Иван IV пошел на поводу у этой братии — вопрос не к историкам, а к психиатрам.

Грабить опричники начали, лишь дойдя из Александровской слободы до дороги на Новгород. Первым был разгромлен город Клин. В Синоднике Иван Страшный записал, что в Клину убит лишь 31 человек, зато участники похода немецкие опричники Таубе и Крузе утверждали, что было перебито все население Клина. Риторический вопрос, а что, и в Клину были заговорщики, решившие отдать город польскому королю?

Затем царь с опричниками подошел к Твери. Для начала Малюта Скуратов с отрядом опричников заявился в Отроч монастырь под Тверью и задушил там опального митрополита Филлина (в миру боярина Колычева). 23 декабря 1569 г. начался разгром Твери. Как писал участник похода Генрих Штаден, «в Твери царь приказал грабить все и церкви и монастыри».

Таубе и Крузе подтверждают это. Разорение Твери длилось 5 дней. По утверждению Таубе и Крузе, в Твери было убито 9 тысяч человек.

К Новгороду опричные войска подошли 2 января 1570 г. Расправа над горожанами и населением окрестных сел продолжалась 40 дней. В Синодике Иван писал про 1505 убитых новгородцев. Таубе и Крузе говорили о 15 тысячах убитых. Население Новгорода до прихода Ивана насчитывало около 30 тысяч, по-видимому, немецкие опричники имели в виду и жителей окрестностей Новгорода. В некоторых исторических и художественных произведениях говорится, что Иван Грозный казнил коренных новгородцев, мечтавших о возвращении былых вольностей и об отделении от Московского государства. Увы, это лишь фантазии людей, плохо знакомых с отечественной историей. Опричники грабили и убивали в основном богатых людей, а беднякам доставалось, если они попадались под горячую руку или когда добрым молодцам хотелось покуражиться. А практически все «лучшие» люди Новгорода — дворяне, купцы и богатые ремесленники — были сведены из Новгорода еще при деде Ивана Грозного, а взамен Новгород был заселен тысячами людей из низовых городов, в первую очередь из Москвы. И это их детей, внуков и правнуков спустя 80 лет убивал Иван Страшный. Все светское руководство Новгорода, убитое опричниками, принадлежало к старомосковским родам (Даниловы, Бутурлины и другие).

Наиболее богатыми купцами в Новгороде были Сырковы и Таракановы — потомки купцов, насильно переведенных Иваном III из Москвы в Новгород. Сырковых и Таракановых долго пытали, чтобы выведать, где скрыты их сокровища, а затем убили. Причем Федора Сыркова Иван Страшный приказал заживо сварить в котле с водой на медленном огне.

Царь наложил на новгородские монастыри огромную денежную контрибуцию. Архимандриты должны были внести в опричную казну по 2 тысячи золотых рублей, настоятели — по тысяче, соборные старцы — по 300—500 золотых. Менее состоятельное белое духовенство и городские попы платили по 40 рублей с человека.

Историк Р. Г. Скрынников несколько десятков лет работал над историей России XVI века и написал несколько десятков монографий. Особо он выделяет экономический аспект новгородского погрома.

В дни разгрома опричники разграбили многочисленные торговые помещения и склады Новгорода и разорили новгородский торг. Все конфискованные у торговых людей деньги и наиболее ценные товары стали добычей казны. Часть товаров (привезенные из Европы и с Востока сукна, бархат и шелк) была роздана опричникам в виде награды. Но основную массу товаров в Новгороде составляли традиционные предметы новгородской торговли — воск, сало, лен.

По словам современников, к моменту разгрома на купеческих складах скопились примерно двадцатилетние запасы этих товаров, предназначенных для вывоза в Европу. Эти товары не представляли интереса для опричной казны. Их трудно было вывезти из города и еще труднее реализовать на внутреннем рынке. По этой причине опричники уничтожали грубые товары, сваливали большие кучи и жгли. Часть своих товаров новгородские купцы держали на складах в Нарвском порту. Царь направил в Нарву отряд в 500 человек. Опричники не тронули товаров, принадлежавших коренным жителям Нарвы и иностранным купцам, зато разграбили и сожгли находившиеся там новгородские товары. В Нарве от опричников пострадало только русское купечество.

Новгородский посад стал жертвой дикого, бессмысленного погрома. Опричники грабили не только торги, но и дома посадских людей. Они ломали ворота, выставляли окна в домах. «Были снесены все новые постройки, — свидетельствует участник погрома, — было иссечено все красивое: ворота, лестницы, окна». Посадских людей, которые пытались противиться насилию, убивали на месте.

Особой свирепостью отличались меры опричнины против новгородской бедноты. Зимой 1570 г. новгородские города и деревни были охвачены страшным голодом. Множество отчаявшихся голодных людей искали спасения в Новгороде. Царь решил вывести бродяжничество в Новгороде и приказал выгнать за ворота города всех нищих. Большая часть из них погибла от сильных морозов и голода. Несколько позже царь велел топить в реке всех неимущих и бродяг, которые изобличены были или подозревались в людоедстве.

Наряду с Новгородом опричники погромили крупнейшие новгородские «пригороды» — древнюю Ладогу, Корелу, Орешек и Ивангород. Мелкие отряды опричников грабили поместья и деревни по всем новгородским пятинам. Следы погрома обнаруживаются даже в самых отдаленных уголках Новгородской земли. В некоторых местностях опричники наталкивались на сопротивление земских дворян и населения. По слухам, земцам будто бы удалось разбить крупный отряд из 500 опричных стрельцов...

...В феврале 1570 г. ладожане пережили «государьский разгром». Царь прислал в Ладогу князя П.И. Барятинского с отрядом опричников, и те разгромили посад. Еще более свирепо в Ладоге действовали праветчики дворцовых оброков, явившиеся туда зимой 1571 г. Местные сторожильцы ни словом не упоминают о гибели дворовладельцев во время разгрома посада Борятинским. В то же время они отмечают, что в 1571 г. праветчики забили на правеже двух тяглецов. Немалые опустошения наделали в Ладоге голод и чума в 1570— 1571 гг. Опричный грабеж лишь усугубил бедствие. К 1571 г. на ладожском посаде было 77 пустых тягловых дворов и только 31 жилой двор.

Аналогичная картина наблюдалась в Кореле и Орешке...

...В дни новгородского погрома через Кирьяжский погост прошел опричный отряд, направлявшийся в Корелу. Из десяти общин погоста только три вовсе не пострадали от опричников. В семи общинах опричные убили 18 тяглых крестьян и многих ограбили. Крестьяне (из 12 дворов) и крестьянские дети-«сироты» (из 11 дворов) бежали из погоста от опричных насилий и грабежа»[215].

Нужно ли далее доказывать, что новгородский поход никак не был связан с политикой или крамолой, а являлся просто грабительским набегом. Историк С.М. Соловьев сравнивал поход на Новгород с Батыевым нашествием. Это слишком мягкое сравнение. Батый был завоевателем и перед штурмом города всегда предлагая жителям покориться и платить умеренную дань. И действительно, города, покорившиеся Батыю, оставались целыми, а жители — живыми. Грозный же действовал как обыкновенный разбойник и отличался от крымских ханов Гиреев лишь тем, что те грабили чужие страны, а Иван — свою собственную.

Из Новгорода царь отправился в Псков. Псковичи исповедывались, причащались и готовились к смерти. По распоряжению воеводы князя Токмакова псковичи встречали Ивана Грозного на пороге своих домов, с женами и детьми, держа в руках хлеб и соль. Завидев царя, все падали на колени.

Псков избежал разгрома. Внятных объяснений, почему Грозный последовательно устраивал бойни в Клину, Твери, Новгороде, Ладоге, Орешке, Изборске и Иван-городе, но пощадил Псков, наши историки дать не могут. Поэтому мне остается лишь верить сказанию, согласно которому при въезде царя в Псков к нему приблизился юродивый Никола и вместо хлеба с солью поднес кусок сырого мяса. «Я христианин и не ем мяса в пост», — сказал царь. На что Никола ответил ему: «Ты хуже делаешь, ты ешь человеческое мясо».

Никола предрек Ивану всяческие беды, если он устроит бойню в Пскове, и якобы у царя немедленно издох его любимый конь. Этот факт является еще одним подтверждением тяжелой психической болезни царя. Однако царские опричники были в здравом уме и за недельное пребывание Ивана в Пскове сумели основательно почистить дома богатых горожан и церкви. Как сказано в летописи, «кроме церковного причта взяли также казну монастырскую и церковную, иконы, кресты, пелены, сосуды, книги, колокола».

Убийств в Пскове почти не было. Всего-то убитых оказалось около 40 человек.

Кстати, стоит заметить, что не злодеи-шведы, а Иван III заколотил «окно в Европу» через Новгород, а его свирепый сын Вася и страшный внук Ванечка заколотили еще и все щели. Много веков Русь общалась с Европой почти исключительно через Новгород и немного через Псков. Немецкие и новгородские суда типа «река-море» ходили из Новгорода до Любека и далее. На западе же поляки, а на юге турки много веков блокировали русскую торговлю с Европой.

Самое удивительное для меня в истории России XVI века — это забитость русского народа и русской аристократии. Столько лет терпеть психически нездорового человека на троне! И ни одного реального заговора, ни одного настоящего покушения на коронованного садиста!

Создается впечатление, что в ряде случаев царь играл в поддавки с мнимыми мятежниками. Например, в октябре 1575 г. Иван устроил очередной фарс — отрекся от престола, а на трон посадил крещеного татарина Симеона Бекбулатовича, потомка касимовских ханов. Иван IV, юродствуя, затем писал челобитные новому «правителю»: «Государю великому князю Симеону Бекбулатовичу всея Русии Иванец Васильев с своими детишками с Ыванцом да с Федорцом челом бьют: что еси государь милость показал». Оперетта продолжалась 11 месяцев, после чего Иван «учинил» Симеона великим князем тверским.

Где и когда была лучшая ситуация для свержения тирана? Церковь тоже была недовольна царем. Кто мешал иерархам объявить, что в Ивана вселился бес и он перешел в басурманство, на отеческий престол посадил татарина-басурмана, ну а сам бежал неведомо куда. Царские воеводы подняли бы стрелецкие полки, князья привели бы из уделов собственные дружины... Вопрос, был ли у Ивана Страшного в такой ситуации шанс уцелеть?

И опять на кардинальный вопрос отвечает сам царь. Осенью 1565 г. Иван Страшный решил построить новую мощную крепость в Вологде — «город... камен и повеле рвы копати и подошву бити...». По замыслу царя, вологодский каменный кремль должен был быть таким же мощным, как и московский.

В Вологду согнали более десяти тысяч ремесленников и крестьян. Сооружение крепости возглавил английский инженер Хэмфри Локк. Закладка кремля была произведена в присутствии Ивана IV 28 апреля 1566 г. Место для кремля было выбрано не в старом центре города, а на холме ниже по течению реки Вологды при впадении в нее речки Золотуха.

По царскому указу Московский пушечный двор спешно отлил 300 пушек для строившейся крепости. Все их доставили в Вологду и свалили в кучу в ожидании окончания постройки укрепления. Пушки охраняли 500 отборных опричных стрельцов.

Как писал Р.Г. Скрынников, «параллельно со строительством крепости власти с помощью английских мастеров приступили к сооружению специальных судоверфей в районе Вологды. Первые суда были «деланы» на этих верфях в 1570— 1571 (7079) гг. Спустя пять — десять лет число их достигло двадцати. Флот, выстроенный в опричнине в разгар Ливонской войны, не имел никакого военного значения. Он состоял из очень крупных речных плоскодонных судов, непригодных для морского плавания. Хорошо осведомленный английский посол Д. Горсей пишет, что царь перевез в Вологду казну и построил много крупных судов и просторных барж, чтобы в случае беды вывезти семью и сокровища в Соловки, а оттуда на английских кораблях в Англию. Местный вологодский летописец подтверждает тот факт, что суда предназначались для отъезда царя в поморские страны.

Строительство судов в Вологде было одним из результатов длительных секретных переговоров с английским послом Т. Рандольфом, начавшихся в феврале 1569 г. в Москве. Царя интересовал прежде всего ответ английского правительства на его просьбу о предоставлении царской семье убежища в Англии. После официальной аудиенции в Кремле английский посол был приглашен к царю для тайной беседы. Глубокой ночью опричник Вяземский провел посла на Неглинную в опричный замок. Посол был переодет в русское платье. Ночное свидание продолжалось несколько часов.

Ответ королевы, переданный Рандольфом, едва ли мог удовлетворить гордого царя. Елизавета отвергла предложенную царем форму соглашения, при которой обе стороны брали на себя одинаковые обязательства о предоставлении убежища другой стороне, и которая не роняла достоинства царя. Посол заявил Грозному, что, по предположению английского правительства, «Дженкинсон не уразумел слов царя» или ошибочно его понял, поскольку королеве ничего не грозит и царю, кажется, тоже. Рандольф стал уверять царя, что «если бы в управление его произошло какое-нибудь несчастье, ...он будет дружески принят в наших владениях и найдет у нас надежную дружбу».

Переговоры с Рандольфом успешно завершились в июне 1569 г. в Вологде, после чего царь отдал распоряжение о строительстве флота в Вологде»[216].

Итак, идет тяжелая Ливонская война, успех которой мог круто изменить историю России, а неудача дорого стоила стране. А православный царь строит в глуши, на Севере, и крепость, и флот для войны с собственными подданными. Иван хорошо понимал, что его деяния вызывают всеобщее озлобление и дело может кончиться плохо. Понятно, что подобные «проказы» не прошли бы даром ни в одной стране Европы. Попробуй польский король казнить без суда и следствия хоть одного пана, и назавтра вся страна была бы охвачена рокошем. Польские рокоши — это восстания шляхты против королевской власти, причем право на рокош было закреплено в польской конституции еще в XV веке.

Да что казни... Когда какой-нибудь Луи поднимал налоги хоть на несколько сантимов сверх положенного по закону, на следующий день Париж покрывался баррикадами, а добродетельные буржуа закрывали свои лавки и выходили на улицы с алебардами и мушкетами.

Возникает риторический вопрос, а зачем Иван Страшный творил все свои бесчинства — громил торговые города, то есть убивал курицу, несущую золотые яйца; строил неприступные крепости, ту же Вологду, Александровскую слободу и др. для войны с собственными подданными; чуть ли не ежедневно учинял жестокие, но совершенно бессмысленные казни?

Ответ лежит в психике царя. Причем не обязательно быть сумасшедшим, чтобы садистски мучить и издеваться над окружающими. Я не буду говорить по Чикатило и других маньяков. Лучше оглянемся вокруг. И, я уверен, каждый увидит этакого Ивана Грозного — мелкого семейного тирана. Квартирный самодержец издевается над женой, дочерью, зятем и другими родственниками. Причем издевается бессмысленно, не обретая никакой материальной выгоды, а лишь получая удовольствие от оскорбления, унижения, доведения до истерики и т.д. Пусть он рискует остаться без жены, без единственной дочери, схлопотать «по мордасам» от зятя, но... удовольствие все равно дороже!

К сожалению и, на мой взгляд, к стыду русской нации, Ивану Страшному не понадобились стены Вологды, суда двинской флотилии и гостеприимство английской королевы. Царь благополучно умер «в своей постели» 18 марта 1584 г.

Историки уже несколько веков спорят, умер ли Иван своей смертью. Уже современники-иностранцы приводили различные версии смерти тирана: англичанин Джером Горсей писал, что «Иван IV был удавлен ближними боярами», другой, немец Боус, сообщал о смерти от малопонятного «пресыщения» (чем — едой, жизнью?).

Исаак Масса прямо называет Богдана Бельского участником этого преступления: «Богдан Бельский, бывший... в милости, подал ему прописанное доктором Иоаганном Эйлойом питье, бросив в него яд в то время, когда подносил царю, отчего он вскоре умер». Но очень характерна заключительная фраза этого источника, свидетельствующая о значительной доле сомнений автора записок: «Так ли это было, известно одному Богу»[217].

Интересные данные о вскрытии саркофага с останками Ивана IV и последующем их исследовании приводятся в книге современного историка Т.Д. Пановой: «Вот что увидели в 1963 г. присутствующие, когда тяжелая крышка саркофага была снята и оттащена в сторону. В гробу лежал скелет крупного мужчины. Царь Иван действительно обладал широкими плечами — боковые стенки гроба даже пришлось немного подтесать в этой части.

Антропологи определили рост Ивана Васильевича в пределах 179—180 см. В последние годы жизни он располнел и имел внушительный вес — не меньше 85—90 кг. В головах у погребенного стоял красивый кубок из синего стекла с росписью цветными эмалями. Кроме этого сосуда и остатков полусгнивших одежд в захоронении ничего не было.

Исследование скелета царя Ивана поразило антропологов — на позвоночнике и плечевом поясе этого человека развились мощные соляные отложения — остеофиты, которые, несомненно, причиняли ему ужасные страдания при малейшем движении. М.М. Герасимов отметил, что далеко не у всех семидесятилетних людей он видел подобное — напомним, что царю было всего пятьдесят четыре года...

...Казалось бы, точку в спорах о причине смерти Ивана IV помогут поставить натурные исследования его останков. Сразу стоит оговорить предположение об удушении царя руками — щитовидный хрящ гортани сохранился хорошо, что исключает эту версию. Правда, другие способы удушения (подушкой, например) не должны были бы нарушить этот хрящ, как считают антропологи.

Предположение о смерти Ивана Васильевича от яда также не удалось ни подтвердить, ни опровергнуть...

...Для химического изучения скелета на предмет обнаружения ядов пришлось брать тлен — порошкообразную массу бурого цвета, отдельные кости, волосы и ногти, а также фрагменты истлевших тканей одежды из саркофагов. Данные химических анализов неоднократно публиковались в специальной литературе (исторической и криминалистической). Это всегда были средние цифры, из которых нельзя понять, в каких объектах и какое конкретно количество минеральных веществ было обнаружено. Начнем с мышьяка. Его зафиксировали следующее количество: в материалах из захоронения Ивана IV — от 8 до 150 мкг (0,15 мг) на 100-граммовую навеску. В материалах из саркофага царевича Ивана данные несколько иные — от 14 до 267 мкг (до 0,26 мг).

Найденные количества мышьяка, как отмечали публикаторы этих сведений, не превышают естественное содержание его в человеческом организме. Напомним читателю, что выше приводились данные — естественный фон по мышьяку составляет лишь сотые миллиграмма — от 0,01 до 0,08. В почке князя Шемяки зафиксировали этот яд в пределах 0,21 мг; его оказалось достаточно для острого отравления. Простой пересчет показывает, что говорить о естественном фоне по мышьяку в останках Ивана IV и царевича Ивана сложно — он явно превышен, и значительно.

Обычно химики-эксперты проверяют органические (человеческие) объекты на присутствие всех известных основных отравляющих веществ разного происхождения. Провели тогда анализы для выявления соединений ртути — одного из самых распространенных в Средневековье ядов. В останках отца и сына оказались и ртутные соединения, и в более чем достаточном количестве — до 1,3 мг. Поражает совпадение данных по этому веществу как у пятидесятилетнего царя Ивана, так и у двадцатисемилетнего царевича. И вновь исследователи высказали разные варианты объяснения этого явления. Во-первых, накопление ртути, возможно, связано с применением ртутьсодержащих препаратов для лечения болезней. И во-вторых, обнаруженное количество ртути не позволяет полностью исключить возможность как острого, так и хронического (хотя накопление вредного вещества шло понемножку, годами) отравления. Напомним читателю, что естественный фон по ртути (в человеческом организме) не превышает также нескольких сотых миллиграмма.

Обнаружение высокого содержания ртутных соединений в останках Ивана IV и его сына вызвало появление некоторого числа безграмотных, к сожалению, публикаций, в которых ретивые (околонаучные) авторы утверждали, что царь Иван около двадцати последних лет своей жизни болел венерическим заболеванием (сифилисом) — примерно с 1565 г. В Средние века, да и много раньше (в Китае три тысячи лет назад!), для лечения таких болезней использовали ртутные мази. Этим и объяснили значительное количество ртути в организме Ивана IV и царевича Ивана — оказывается, сын также страдал аналогичным недугом»[218].

К сожалению, Панова слишком часто ссылается на мнение главного советского антрополога Герасимова. Он, мол, доказал отцовство Василия III: «...стоит сегодня взглянуть на выставленную в одном из залов Исторического музея икону XVI в., где изображен великий князь Василий III, и реконструированный портрет Ивана Грозного работы М.М. Герасимова, — и все сомнения улетучиваются в одну минуту»[219]. Но ведь Герасимов видел эту икону и, соответственно, лепил изображение Ивана Грозного. Сейчас антропологи критикуют методы Герасимова и подвергают сомнению сходство созданных им портретов знаменитых людей с оригиналами. Так, например, воссозданное ныне по черепу изображение адмирала Ушакова существенно отличается от реконструкции Герасимова.

Да и представим на секундочку, что случилось бы, если бы Герасимов заявил, что Иван IV не сын Василия III. Такая версия не соответствовала советской «магистральной линии истории». Вряд ли бы Герасимова посадили, но с многочисленными должностями и титулами пришлось бы расстаться.

Повторяю, и совковым, и «демократическим» историкам нужен Иван — сын Василия, и никаких гвоздей. Можно изрыть всю Свердловскую область в поисках костей Романовых, но провести сравнительные исследования на современном уровне останков Василия III и Ивана IV, лежащих в Архангельском соборе, нельзя! Наши власти никогда на это не дадут разрешение, равно как и на выяснение того, кто лежит в саркофаге Дмитрия Углицкого.

Но вернемся в жестокий XVI век. Давайте вместе подумаем, какая альтернатива была у Андрея Курбского? Идти, подобно барану, под топор палача или бежать? Князь выбрал жизнь и борьбу с тираном. С верными дружинниками он пересекает рубеж и оказывается... совсем не в той Польше, которую представляют отечественные историки.

Глава 3

НА ЧУЖБИНЕ

Многие полагают, что Андрей Курбский бежал к польским панам, католическим фанатикам, ненавидящим все русское. Увы, это смещение исторических реалий, по крайней мере на один век.

Начну с того, что Курбский бежал не в Польшу, а в Литву за 5 лет до Люблинской унии (1569). До унии Великое княжество Литовское было самостоятельным государством и формально, и по существу. Государственным языком в Великом княжестве Литовском был русский, большинство жителей княжества составляли этнические русские[220] и православные.

Кстати, и в католической Польше в середине XVI века, когда вся Западная Европа была освещена кострами инквизиции, процветала... веротерпимость. Да-да! полнейшая веротерпимость, и я уверен, что таких примеров в средневековой Европе не было. В Польше и Литве середины XVI века сравнительно мирно уживались католики, православные, кальвинисты, лютеране, ариане и т.д. Они не только совершали свои обряды, но и издавали свои книги и даже имели свои типографии.

Через год после бегства Андрея Курбского литовский канцлер Николай Черный Радзивилл почти уговорил польского короля Сигизмунда стать протестантом. Лишь резкое противостояние католических епископов удержало короля от смены веры.

Так что Андрей Курбский не предавал православную Русь, а просто перебежал из Руси Московской в Русь Литовскую, сменив лишь сюзерена. Замечу, что «право отъезда» служилых князей или бояр существовало на Руси и в Польше, по крайней мере с IX века. И юридически этого права никто не отменял ни на Руси, ни в Литве, ни в Польше. Другой вопрос, что в 1564 г. и позже это право нормально действовало в Речи Посполитой, а на Руси со времен Ивана III желающим им воспользоваться рубили головы. Опять же — «головы им отрубят, и всего делов».

Любопытно, что Иван III и его свирепые потомки поступали так и с теми князьями, которые переходили к ним от великих князей литовских. Так, в самом конце XV века — начале XVI века не менее трех десятков князей Рюриковичей и Гедеминовичей попросились в московское подданство. Причем большинство из них перешло вместе со своими уделами, в результате чего Московское государство получило большие приращения на западе и на юге.

Поначалу Иван III радостно встретил князей из русской Литвы. Но длилось его ликование совсем недолго. Так, Вяземские князья приняли подданство в 1492 г., а уже через пару лет Михаил Дмитриевич Вяземский с семьей под стражей был отправлен на Северную Двину, где и умер (убит?). Андрей Юрьевич Вяземский бесследно исчез, а в 1495 г. в Вязьме уже сидел наместник Ивана III. Уничтожив старших вяземских князей, Иван III лишил боковые ветви вяземских князей всех их родовых вотчин и отправил их на восток, дав ничтожные поместья. К середине XVI века многие из князей Вяземских служили детьми боярскими в Костроме, Романове и Малом Ярославце.

В 1499 г. на сторону Москвы вместе с уделом перешел князь новгород-северский Василий Шемячич — внук знаменитого Дмитрия Юрьевича Шемяки. Он несколько лет верой и правдой служил Ивану III, а затем Василию III. Шемячич проявил себя талантливым полководцем и участвовал во многих походах на Литву и крымских татар. Но московским великим князьям не нужны были сильные князья — вассалы, а только холопы. И вот в 1522 г. Василий III вызывает Василия Шемячича в Москву. Тот, видимо, заподозрил неладное и попросил охранную грамоту, скрепленную «клятвою государя и митрополита». Митрополит Варлаам не согласился пойти на клятвопреступление и в конце 1521 г. оставил митрополичий престол. Его место занял более податливый Даниил, который согласился дать «крестоцеловальную запись» с тем, чтобы выманить «запазушного врага» в столицу.

18 апреля 1523 г. Шемячич прибыл в Москву, с почетом был принят Василием III, но вскоре был схвачен и брошен в тюрьму. По мнению посла германского императора Герберштейна, один Шемячич оставался на Руси крупным властителем, и «чтобы тем легче изгнать его и безопаснее властвовать, выдумано было обвинение в вероломстве, которое должно было устранить его». Сын Василия Шемячича Иван, жена и двое дочерей были насильно пострижены в монахи и сосланы в Каргополь, сам Василий умер в заточении 10 августа 1529 г.

Та же участь ждала Ивана Ивановича Белевского. Он стал известным московским воеводой, но в 30-х гг. XVI века был сослан в заточение в Вологду, а Белевский удел прекратил свое существование. Почти так же кончили и все остальные удельные князья, ушедшие от литовского князя.

Замечу, что кроме пустой брехни о каких-то крамолах, ни Иван III, ни Василий III не сумели предъявить никаких конкретных обвинений этим князьям. Надо ли говорить, что историки-«магистральщики» раздули бы до государственного преступления любую оплошность несчастных литовских князей, которые хотели верно служить православному великому князю Всея Руси. Но, увы, найти ничего не удалось. С новыми подданными московские ханы расправились, так сказать, в превентивном порядке.

Представим себе альтернативный вариант, то есть нормальные отношения московского сюзерена со своими новыми западными и южными вассалами. Нетрудно догадаться, что за ними последовали бы если не все, то подавляющее большинство князей литовской Руси. Повторяю, тогда еще не было никаких различий ни в языке, ни в культуре Великой, Малой и Белой Руси. И ни в XIX, ни в XX веке не могло и быть украинских и белорусских националистов.

Можем ли мы сейчас упрекнуть русских, пусть даже с малой примесью литовской крови, князей, которые предпочли остаться под властью католических сюзеренов (великого князя литовского и польского короля), но сохранить полнейшую свободу, свои владения, а главное, свои жизни? В отличие от ханской Московии, князья литовской Руси могли быть уверены в том, что их сыновья и внуки также будут князьями, а не кончат жизнь в монастырской тюрьме на Белом озере или на колу в Москве.

А через 100—150 лет князья и дворяне литовской Руси получат доступ к западному просвещению, к французским танцам и моде, и мало-помалу начнут полонизироваться или европеизироваться — пусть каждый говорит как хочет.

Но Андрей Курбский не знал и не мог знать, что будет через 150 лет. Он не бежал с Руси, он лишь перемещался по ней. Есть много свидетельств, что Курбский заранее готовился к побегу. Еще в Дерпте он написал большое послание печорским старцам, в котором резко отзывался об Иване IV. За грехи, писал князь, погибли древние царства, погиб Рим. Русь стала единственным оплотом православия, но и на Русь дьявол начинает производить «смущение». Только его кознями можно объяснить действия «державных» правителей государства. Бросая вызов Грозному, Курбский писал, что правители Руси уподобились свирепым, кровожадным зверям: «Державные, призванные на власть, от Бога поставлены да судом праведным подовластных разсудят и в кротости и в милости державу управят, и, грех ради наших, вместо кротости сверепее звереи кровоядцов обретаются, яко ни от естества подобново пощадети попустища, неслыханные смерти и муки на доброхотных своих умыслиша». Курбский открыто обвинил Ивана III и его свирепых сына и внука во всех бедах, постигших Московское государство — в оскудении дворянства, притеснениях купцов и земледельцев, беззаконии в судах. «О нерадении же державы, — писал Курбский, — и кривине суда и о несытстве граблении чюжих имении ни изрещи риторскими языки сея днешния беды возможно».

В конце послания Курбский, описав бедствия сословий, замечает: «Таковых ради неистерпимых мук овным без вести бегуном ото отечества быти; овным любезныя дети своя, исчадия чрева своего, в вечныя работы продаваеми; и овым своими руками смерти себе умышляти»[221].

Переговоры Курбского с поляками перед отъездом — вопрос довольно спорный. Тот же Р.Г. Скрынников считает, чтоКурбский много месяцев вел переговоры с поляками и даже оказал им некоторые услуги.

«Известный хронист Ф. Ниештедт рассказывает, что наместник шведского герцога Юхана в Ливонии некий граф Арц после ареста герцога королем Эриком XIV искал помощи у поляков, а затем обратился к Курбскому и тайно предложил сдать ему замок Гельмет. Договор был подписан и скреплен печатями. Однако заговор не удался, граф Анц был увезен в Ригу и там казнен в конце 1563 г. Слуга Арца поступил на службу к Курбскому, и от него хронист Ф. Ниештедт слышал, что боярин не раз со вздохами сокрушался о кончине Арца. Хронист осветил гельметские переговоры в благоприятном для Курбского свете, но добросовестно записал также и слухи, компрометировавшие боярина. «Князь Андрей Курбский, — пишет он, — также впал в подозрение у великого князя из-за этих переговоров, что будто бы он злоумышлял с королем польским против великого князя». Данные о тайных сношениях Курбского с литовцами показывают, что подозрения царя не были беспочвенными. Кажется, Курбский сам предал Арца, о смерти которого потом лицемерно сожалел. Будучи царским наместником Ливонии, князь, по-видимому, мог оказывать важные услуги литовцам. Примечательно, что изменнические переговоры воеводы с литовцами вступили в решающую фазу в то самое время, когда военная обстановка приобрела кризисный характер. Московская армия вторглась в пределы Литвы, но гетман Н. Радзивилл, располагавший точной информацией о ее движении, устроил засаду и наголову разгромил царских воевод. Произошло это 26 января 1564 г. Через три месяца Курбский бежал в Литву»[222].

Трудно сказать, когда боярин установил первые контакты с литовцами. Н. Андреев полагал, что это произошло в течение последнего года, проведенного боярином в Юрьеве. Курбский, писал историк, продолжал вести государственные дела, порученные ему, вел переговоры с ливонскими рыцарями о сдаче различных крепостей. Он читал и писал, но все это время, должно быть, ожидал охранной грамоты из Польши.

Совершенно очевидно, что переговоры заняли несколько месяцев, никак не менее того. Вспомним, сколь медленными были способы передвижения в то время, а также и то, что литовско-русская граница была закрыта и шла кровопролитная война. Помимо этих общих рассуждений, можно привести некоторые новые факты относительно первых контактов Курбского с литовцами. Имеется письмо Сигизмунда II раде Великого княжества Литовского от 13 января 1563 г. Король благодарил князя воеводу витебского за старание его в том, что касается воеводы московского князя Курбского, и дозволял переслать его (князя?) письмо тому же Курбскому и Мстиславскому. «...Иное дело, — продолжал король, — что из всего этого еще выйдет, и дай Бог, чтобы из этого могло что-то доброе начаться, хотя ранее от украинских воевод подобные известия не доходили, в частности, о таком начинании Курбского».

Текст письма Сигизмунда не совсем ясен. А.А. Зимин полагал, что речь шла о посылке Мстиславскому и Курбскому официальных писем с мирными предложениями. Аналогичные грамоты литовская рада посылала старшим боярам Вельскому, Юрьеву и Федорову еще осенью 1562 г. Возможно, все так и было. Однако следует обратить внимание на некоторые особенности переписки Курбского с литовцами. Обращение литовских магнатов к старшим боярам носило вполне официальный характер. Гонец был принят думой, грамоты зарегистрированы Посольским приказом. Обращение к Курбскому носило, по-видимому, иной характер. Оно не нашло отражения в московской официальной документации. В переписке с Бельским инициатива всецело принадлежала литовской стороне. Король не писал, что ранее не получал от своих воевод известий, «в частности о таком начинании Курбского». Иначе говоря, это «начинание» послужило исходным пунктом, и лишь затем король разрешил «воеводе витебскому» направить письма Курбскому, а также Мстиславскому. Можно указать еще на одно совпадение. Король поручил переписку с Курбским «князю воеводе витебскому». Его имя нетрудно установить. Это князь Н.Ю. Радзивилл. «Начинание» Курбского послужило исходным пунктом переговоров, завершившихся тем, что тот же самый Н.Ю. Радзивилл переслал Курбскому «закрытые листы» — секретные грамоты, гарантировавшие ему приличное содержание в Литве. Эти грамоты боярин хранил в своем архиве до самой своей смерти»[223].

Я умышленно даю длинные цитаты с тем, чтобы подчеркнуть, что это личное мнение Скрынникова, носящее в значительной мере предположительных характер. Так что вопрос о переговорах Курбского с поляками еще ждет своих исследователей.

Курбский захватил с собой значительную сумму денег — 300 польских злотых, 30 дукатов, 500 немецких талеров и 44 московских рубля. Князь бежал, имея трех вьючных лошадей с двенадцатью сумками, набитыми деньгами и драгоценностями. Ряд историков ерничают по поводу того, что князь взял золото, но оставил в Дерпте жену. На самом деле жена Курбского была беременна на последних месяцах и не могла перенести длительной скачки на лошадях. Кроме того, Штаден писал, что Курбский куда-то спрятал жену.

Вообще говоря, о первой жене Курбского известно очень мало. По одной версии, ее звали Ириной, по другой — Гликерьей. Что стало с ней после побега мужа, точно неизвестно. По одной версии, она была схвачена и по приказу царя заключена с детьми в темницу, а по другой версии, она жила под чужим именем, а затем постриглась в монахини в Тихвинском монастыре, приняв имя Глафира.

По дороге беглецов ждали немалые опасности, но вовсе не от московской погони. В районе замка Гельмет Курбского и его спутников перехватили ливонские рыцари, привели их в замок и... дочиста ограбили. Как тут не вспомнить встречу Остапа Бендера с румынскими жандармами.

Курбскому с трудом удалось освободиться и добраться до расположения польских войск. Король Сигизмунд-Август щедро одарил Курбского землями: в Литве он получил староство Кревское (позднее в составе Виленской губернии), на Волыни — город Ковель, местечки Вижну и Миляновичи с десятками сел. Сперва все эти поместья были пожалованы Курбскому в пожизненное владение, но впоследствии «за добрую, цнотливую (доблестную), верную, мужнюю службу» они были утверждены за Курбским на правах наследственной собственности. В Польше и Литве Андрея Курбского величали князем Ковельским.

Отъехав к польскому королю, Курбский не считал себя изменником. Почти сразу по приезде в город Вольмар князь направил царю гневное послание. Иван ответил изгнаннику. Началась переписка, которая довольно хорошо освещена в исторической литературе, поэтому я ограничусь наиболее интересными письмами.

Курбский так объясняет Ивану причину своего отъезда: «Какого зла и гонения от тебя не притерпел я! Каких бед и напастей на меня не воздвиг ты? Каких презлых лжесплетений не взвел ты на меня! Приключившихся мне от тебя различных бед нельзя рассказать по порядку за множеством их. Не упросил я тебя умиленными словами, не умолил я тебя многослезным рыданием, не исходатайствовал от тебя никакой милости архиерейскими чинами».

Царь отвечал: «Зачем ты за тело продал душу? Побоялся смерти по ложному слову своих друзей? От этих бесовских слухов наполнился ты на меня яростию! Ты за одно слово мое гневное душу свою погубил»[224].

Любопытный аспект, мимо которого прошли наши историки: Курбский спорит с царем иногда как подданный, а чаще — как с равным. Князь Рюрикович, потомок ярославских князей спорит с московским князем, потомком Калиты: «Не знаю, чего еще у нас хочешь? Не только единоплеменных князей, потомков Владимира Великого, ты различными смертями поморил и отнял имущества движимые и недвижимые, чего еще дед и отец твои не успели разграбить, но могу сказать, что и последних срачиц твоему прегородому и царскому величеству мы не возбранили»[225].

Оправдываясь в обвинении, что участвовал в отравлении царицы Анастасии и в умысле возведения на престол удельного князя Владимира Андреевича, Курбский писал: «Хотя я много грешен и недостоин, однако рожден от благородных родителей, от племени великого князя смоленского Федора Ростиславича; а князья этого племени не привыкли свою плоть есть и кровь братий своих пить, как у некоторых издавна ведется обычай: первый дерзнул Юрий московский в Орде на святого великого князя Михаила тверского, а за ним и прочие; еще у всех на свежей памяти, что сделано с углицкими и с ярославскими и другими единокровными, как они всеродно были истреблены — слышать тяжко, ужасно! От груди материнской оторвавши, в мрачных темницах затворили и поморили; а внуку тому блаженному и присновенчанному (Дмитрию) что сделано?»[226]

Иван отвечает: «Самодержавства нашего начало от святого Владимира: мы родились на царстве, а не чужое похитили...

...Эта ли совесть прокаженная — свое царство в своей руке держать, а подданным своим владеть не давать? Это ли противно разуму — не хотеть быть обладаему подвластными? Это ли православие пресветлое — быть обладаему рабами? Русские самодержцы изначала сами владеют всем царством, а не бояре и вельможи»[227].

«До сих пор русские владетели не давали отчета никому, вольны были подвластных своих жаловать и казнить, не судилися с ними ни перед кем; и хотя неприлично говорить о винах их, но выше было сказано». На обвинение в жестокости царь отвечает: «Жаловать своих холопей мы вольны и казнить их также вольны». На обвинение в облыгании своих подданных изменой царь отвечает: «Если уж я облыгаю, то от кого же другого ждать правды? Для чего я стану облыгать? Из желания ли власти подданных своих или рубища их худого, или мне припала охота есть их?»[228]

Любопытно, что царь, обвиняя князей и бояр во всех мыслимых и немыслимых преступлениях, в пылу полемики даже расписывается в своей трусости, говоря о Казанском походе: «Каково доброхотство ко мне этих людей, которых ты называешь мучениками? Они меня, как пленника, посадили в судно и повезли с немногими людьми сквозь безбожную и неверную землю; если бы не всемогущая десница Всевышнего защитила мое смирение, то я бы и жизни лишился»[229].

Самым сильным обвинением Курбского было то, что царь впал в ересь. Как писал Р. Г. Скрынников, «в конце письма боярин объявил о появлении Антихриста в роли ближайшего советника царя.

Слова Курбского глубоко уязвили царя, прежде всего потому, что они заключали страшную угрозу для трона. Присяга на верность монарху, вступившему в союз с Антихристом, утрачивала законную силу. Долг каждого христианина заключался в том, чтобы не покоряться, а бороться с такой властью всеми возможными средствами. Всяк пострадавший в борьбе с Антихристом превращался в мученика, а пролитая им кровь становилась святой»[230].

Но, увы, наше духовенство дрожало перед царем и упустило отличный шанс обвинить Ивана в ереси или даже объявить антихристом.

Надо заметить, что Андрей Курбский не ограничился словесными баталиями со своим недругом Иваном. В 1565 г. он был одним из воевод пятнадцатитысячного литовского войска, действовавшего под Великими Луками. Однако отбить город у московских воевод не удалось.

В 1575 г. Курбский ходил с литовской ратью на Волынь воевать с крымскими татарами.

В 1576—1579 гг. Курбский командовал большим литовским отрядом в армии нового польского короля Стефана Батория и участвовал во взятии крепостей Полоцк и Сокол.

В 1581 г. Стефан Баторий с еще большим войском двинулся в поход на Псков. Курбский по-прежнему был литовским воеводой, но на самой границе псковской земли князь серьезно занемог и был вынужден вернуться в свой Ковель.

Как видим, ратные успехи Курбского-изгнанника были не столь велики, но это связано не с его полководческим талантом, а с плохой организацией польских и литовских войск. Чтобы не быть голословным в приукрашивании полководческих талантов Андрея, процитирую официальное военное издание 1914 г.: «Князь Андрей Михайлович Курбский был, несомненно, одним из лучших боевых воевод Московского государства. Он соединял в себе талант военачальника, большой боевой опыт, хорошее образование и выдающееся личное мужество. Обладая к тому же сильным и суровым характером, он не поступался ни перед кем, держал себя гордо с польскими вельможами и нажил себе среди них много врагов, тем более что до конца жизни оставался горячим приверженцем всего русского и ярым защитником православия»[231].

Но все же в изгнании Курбский куда больше прославился как писатель. Самым известным его произведением стала «История о великом князе Московском». В ней автор пытается объяснить, каким образом «прежде добрый и нарочитый» царь превратился «в новоявленного зверя». Основная мысль «Истории...» заключается в том, что самодержец должен править государством не единолично, а с помощью добрых советников, то есть совместно с Боярской думой при совете с Земским собором «из всенародных человек».

С гуманистических позиций образованный русский князь критикует беззаконие и произвол царя, воевод, «судей неправедных», приказных людей. Он считает, что прочно лишь государство, основанное на законе, который чтут все, начиная с монарха.

По словам книговеда и историка М.В. Кукушкиной, Андрей Михайлович Курбский, этот интеллигент-одиночка, предпринял отчаянную попытку борьбы с бесправием и жестокостью.

Обвинения Грозного, изложенные в первом послании князя Курбского, поэтически и очень близко к тексту пересказал А.Н. Толстой в балладе «Василий Шибанов»:

Царю, прославляему древле от всех,

Но тонущу в сквернах обильных!

Ответствуй, безумный, каких ради грех

Побил еси добрых и сильных?

Ответствуй, не ими ль, средь тяжкой войны,

Без счета твердыни врагов сражены?

Не их ли ты мужеством славен?

И кто им бысть верностью равен?

Безумный! Иль мнишись бессмертнее нас,

В небытную ересь прельщенный?

Внимай же! Приидет возмездия час,

Писанием нам предреченный,

И аз, иже кровь в непрестанных боях

За тя, аки воду, лиях и лиях,

С тобой пред судьею предстану!

Как публицист Андрей Курбский продолжает традиции своего учителя святогорца Максима Грека, который настоятельно советовал писать так, чтобы «в кратких словесах много разум замыкающе», то есть писать кратко и содержательно. Курбский прекрасно справился с такой задачей.

Автор «Истории...» обнаруживает прекрасное знание Библии и древних славянских книг. Упрекая Ивана IV в самовластии и отказе от традиционных форм правления совместно с Боярской думой, Курбский напоминает о Давиде, царе Иудеи и его внуке Ровоаме. Они не захотели прислушиваться к мнению старейших советников, что и послужило причиной многих бед в государстве. Писатель-публицист приводит пример из книги пророка Даниила о трех отроках, сохранивших верность вере своих отцов, использует первое послание Павла к солунянам: заимствует из Псалтыри образ оленя, стремящегося утолить свою жажду от источника; приводит цитату из Притч Соломоновых о жестокости царя: «Мудрый жалеет душу скотов своих, а глупый их бьет без пощады».

Хорошо знал Курбский и античную мифологию. К примеру, обличая лютую жестокость Ивана Грозного и его ближайших приспешников, Курбский сравнивает их с Кроносом — титаном, отцом Зевса, который, чтобы спастись от судьбы, живьем проглатывал своих детей.

Практически все авторы, описывавшие жизнь Курбского в русской Литве, поражаются энциклопедичности его знаний. Так, Е.Л. Немировский писал: «В своем имении Миляновичи Курбский собрал большую библиотеку латинских, греческих, славянских и польских книг. «Аз же те токмо Великого Василия всю книгу купих, — писал он ученику старца Артемия Марку Сырыгозину, — но иных некоторых учителей наших: все оперы книги Иоанна Златоуставы, Григория Богослова, Кирилла Александрийского, Иоанна Дамаскина и кронику неякую ново з грецка на латынске переложенную, зело потребную и премудрую...» Князь составил каталог своей библиотеки и послал его Сарыгозину, прося рекомендовать ему, какими еще книгами следовало пополнить собрание.

Были в библиотеке Курбского философские и естественнонаучные труды классиков античной литературы. В предисловии к переведенному им сборнику произведений Иоанна Златоуста, которому он дал название «Новый Маргарит», князь сообщил, что он «разумы высочайших древних мужей прохождах... прочитах рассмотрях физические (физика есть книга Аристотельская, коя в себе замыкает прирожденную або естественную философию и есть зело премудра) и обучахся и навыках еттических (также и этика, десять книг Аристотельски...)». Знал Курбский и злободневную в ту пору литературу реформационного движения — «Меленктона Филиппа и Лютора Мартина, и учеников его Цвинглияна, Кальвина и протчих». Ко всем этим сочинениям, как и к писаниям русских и польских «еретиков», князь относился отрицательно. Известна была ему и славянская рукописная и печатная традиция, в частности издания Франциска Скорины. «Книги обретаются в земли нашей Ветхаго и Новаго Завета и пророчески вси, — писал он старцу Васьяну, — а перевод Скорины Полотского, переведены не в даних летех, аки лет 50 или мало с сим».

С членами культурно-просветительских (православных. — А.Ш.) кружков белорусско-литовских и волынских магнатов князь Андрей Курбский постоянно переписывался; возможно, через него князь Константин Острожский и другие магнаты поддерживали связь с Артемием, жившим в Слуцке. География связей Курбского была широкой: он писал старцу Васьяну в Печерский монастырь и другу Ивана Федорова Семену Седляру во Львов, виленскому патрицию Кузьме Мамоничу, финансировавшему типографию Петра Мстиславца, и волынскому магнату Чапличу. Князю Константину Острожскому Курбский посылал свои переводы; при этом не обходилось без недоразумений. Так, перевод «Слов» Иоанна Златоуста Острожский дал перевести на польский язык («на польщизну приложите дал»). Курбский был возмущен. «Верь ми, ваша милость, — писал он Острожскому, — есть ли бы и не мало ученых сошлося, словенса языка кланяюще чины граматически при прелагающие в польскую барбарию, изложите текст в текст не возмогут». Защита А.М. Курбским славянского языка от проникновения «польской барбарии», которую украинские магнаты в быту предпочитали родному языку, может быть оценена только положительно. Деятельность эта объективно способствовала распространению изданий Ивана Федорова»[232].

Кстати, стоит сказать пару слов о нашем первопечатнике Иване Федорове. Он вместе с другим печатником Петром Мстиславцем бежал из Москвы в Литву почти одновременно с Андреем Курбским — в 1565 г.[233] О причинах бегства Иван Федоров довольно туманно рассказал в послесловии к Апостолу 1574 г.: «...в Москве нашлись люди, которые захотели «благое в зло превратите и божие дело вконець погубите», на первопечатников «зависти ради многия ереси оумышляли»»[234].

Заметно, что Иван Федоров не хочет открыто обличать московского самодержца. Но можно ли поверить, что первопечатники бежали из Москвы из-за происков каких-то третьестепенных лиц, будучи под покровительством царя? Федоров и Мстиславец бежали по той же причине, что и Курбский, спасаясь от расправы Ивана Страшного.

Встречались ли в Литве Курбский и Федоров? Документальных свидетельств об этом не сохранилось. Однако с учетом их длительной литературной и просветительной деятельности они попросту не могли не встречаться. Я уж не говорю, что интеллигентная прослойка в русской Литве была очень тонка. Кстати, тот же Немировский утверждает, что «Курбский и Иван Федоров знали друг друга еще в Москве... Не исключено, что именно Курбский рекомендовал князю Острожскому пригласить к себе Ивана Федорова. Он принимал определенное участие и в подготовке к печати Острожской Библии»[235].

И Курбский, и Федоров все силы отдавали борьбе в защиту православия от католической экспансии. Любопытно, что бежали они из Московии одновременно и умерли в Литве почти одновременно: Иван Федоров скончался 5(15) декабря 1583 г. в Львове, а Андрей Курбский на 7 месяцев раньше — в своем имении под Ковелем.

Похоронили князя Ковельского в православном монастыре святой Троицы в Вербке. Где сейчас находятся останки Андрея Курбского-Ярославского-Ковельского[236], неизвестно. Боюсь, что это государственная тайна Российской Федерации. Во всяком случае, когда в 1996 г. редактор областной газеты «Волынь» — талантливый, но безвременно ушедший из жизни публицист Поликарп Шафета — опубликовал в своей газете цикл статей о жизни Курбского на Волыни, он получил от жителя Ковеля ветерана Второй мировой войны Степана Гребенчука письмо. Преклонного возраста человек поведал редактору, что в конце войны он воевал в тех частях, которые в 1944 г. освобождали Ковель, где и подружился с солдатом, освобождавшим островок на речке Турия и Вербскую церковь.

Где-то в конце 1950-х гг., — писал Гребенчук, — его пригласила к себе третий секретарь Ковельского горкома партии Валентина Семикина. Разговор шел о проблемах финансирования культуры, когда в кабинет вошел мужчина, с порога заявивший: «Я представляю группу, которая приехала из одного из музеев Москвы, чтобы откопать гроб князя Курбского и забрать его в столицу». Неизвестный подал начальнице служебное письмо, на котором стояла гербовая печать. Секретарь горкома быстро прочитала его и, вероятно, будучи уже проинформированной о приезде этих людей заранее, наложила резолюцию.

Через несколько дней знакомый милиционер, который дежурил при раскопках возле церкви, рассказал Гребенчуку, что у московских гостей была схема-карта с местом захоронения князя Курбского. Они его быстро «вычислили», откопали два белых металлических гроба («вероятно серебряных», — сказал милиционер), погрузили на грузовик и, накрыв брезентом, спешно уехали.

Не верить этой версии нет оснований. С 1917 г. наши спецслужбы не только убивают людей, но старательно прячут трупы — Николая II и его семьи, Гитлера, защитников Белого дома в 1993 г., президента Чечни Масхадова и др. Так что вполне вероятно, что материалы о перезахоронении Андрея Курбского могут лежать где-нибудь в архивах ФСБ.

В Литве личная жизнь Курбского сложилась не совсем удачно. Сам король Сигизмунд-Август сосватал в 1571 г. ему Марию Юрьевну, урожденную княгиню Гольшанскую[237]. В приданое Мария принесла мужу многочисленные имения на Волыни. Но, с другой стороны, она уже успела побывать в двух браках (с Андреем Монтовтом и Михаилом Козинским), от которых имела двух сыновей и дочь.

В новом браке у Курбского родился сын Семен, который, судя по родословным, не оставил потомства.

Мария оказалась очень норовистой, и князю Андрею приходилось часто увещевать ее согласно «Домострою». Мария обратилась с жалобой к королю на побои и даже на «посягательство на ее жизнь». После скандального судебного процесса в 1578 г. супруги разошлись. А в апреле 1579 г. Курбский женился на мещанке Александре Петровне Сангушко. У нее в 1582 г. родился сын, получивший сразу три имени — Дмитрий-Николай-Андрей.

После смерти Андрея Курбского его вдова начала с многочисленными любовниками проматывать имения мужа. Кончилось дело тем, что в 90-х гг. XVI века король Сигизмунд III конфисковал большую часть имений князя Курбского.

Сын Курбского Дмитрий-Николай-Андрей в начале XVII века, как и большинство дворян в Литве, перешел в католичество и именовал себя князем Николаем Курпским. Он служил королевским старостой в Упите и умер в 1645 г.

Ходили слухи, что один из сыновей Курбского был в войске Лжедмитрия I, что А.С. Пушкин и использовал в драме «Борис Годунов». Но это, увы, лишь красивая легенда.

Николай был женат на Христине Эйгирдовой. От брака с ней у князя было три сына и дочь Анна Николаевна, в первом браке бывшая за Романом Сумароковым, а во втором браке — за Андреем Соколовским. Сыновья Николая Андреевича князья Курбские Ян-Борис Николаевич — городской писарь в Упите (1646 г.), Андрей Николаевич — маршалок в Упите (1666 г.) и Каспар[238].

В 1656 г. в ходе русско-польской войны князь Каспар Курбский был взят в плен русскими и до перемирия 1667 г. состоял на службе царя Алексея Михайловича.

Племянники Каспара Александр Борисович и Яков Борисович в 1686 г. переехали из Литвы в Москву, приняли православие и были пожалованы царицей Софьей стольниками. Однако в 1693 г. Яков Борисович убил свою жену. Его наказали кнутом и сослали в Сибирь.

Любопытно, что в ряде московских документов стольники Александр и Яков именуются не Курбскими, а Крупскими. А в 1837 г. петербургский чиновник Игнатий Крупский доставил в Археографическую комиссию две грамоты короля Сигизмунда-Августа князю А.М. Курбскому, якобы доставшиеся ему от отца.

Фантазировать автор не любит и предоставляет читателю связывать или не связывать известных персонажей из рода Крупских с князем-изгнанником.

Гораздо важнее, на мой взгляд, то, что спор Андрея Курбского и Ивана Страшного не кончен до сих пор, хотя он и имеет огромное значение для дальнейшей судьбы России. Должна ли быть наша власть ограничена законом или ей дозволен любой произвол?

Увы, и сейчас, в XXI веке, ни наши законы, ни наши правители не дают и не собираются давать ответы на вопросы, поставленные князем Курбским 450 лет назад.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Схема 1

Потомки Ярослава Всеволодовича

Схема 2

Династия галицких королей

Схема 3

Тверские князья

Схема 4

Смоленские князья

Схема 5

Смоленские князья (потомство Давыда Ростиславича)

Схема 6

Смоленские князья (потомство Святослава Глебовича)

Схема 7

Смоленские князья (потомство Александра Глебовича)

Примечания:

* Александр и Иван Дмитриевичи в начале XV в. перебежали к Ивану III.

** Дмитрий Дмитриевич с сыновьями остались в Литве, и род их там пресекся.

*** От Андрея Ивановича 10-е поколение - Петр Андреевич Вяземский (1792— 1878).

Схема 8

Ярославские князья

Схема 9

Князья Курбские

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Александр Невский. Сборник /Составитель Т.А. Соколова М.: Новатор, 1998.

Атлас истории средних веков / Под ред. Косминского Е.А. и Левансдовского А.П. М.: Главное управление геодезии и картографии МВД СССР, 1955.

Баумгартен Н.А. К происхождению князей Вяземских. Летописи Историко-родословного Общества в Москве, № 44, 1915.

Борисов Н.С. Иван Калита. М.: Молодая гвардия, 1995.

Борисов Н.С. Политика московских князей (конец XIII — первая половина XIVвека). М.: Издательство московского университета, 1999.

Борисов Н. С. Русская церковь в политической борьбе XIV—XV веков. М.: Издательство Московского университета, 1986.

Бычков А.А., Низовский А.Ю., Черносвитов П.Б. Загадки Древней Руси. М.: Вече, 2000.

Валянский С.И., Калюжный Д.В. Другая история Руси. М.: Вече, 2001.

Великий Волжский путь. Материалы круглого стола и Международного научного семинара. Казань, 28—29 августа 2000 г., Казань, Мастер-Лайн, 2001.

Величко С. Летопись событий в Юго-Западной России в XVII веке. В 4-х томах, Киев, 1848—1864.

Веселаго Ф. Ф. Очерк русской морской истории. Ч. 1. СПб., 1895.

Власьев Г.А. Потомство Рюрика. Т. 1. Спб., 1906.

Военная энциклопедия/Под ред. К. И. Величко, В.Ф. Новицкого, А.В. Фон-Шварца и др. В 18 т., Петербург, 1911 — 1915.

Воинские повести Древней Руси / Составитель Н.В. По-нырко, Ленинград, Лениздат, 1985.

Гиппинг А.И. Нева и Ниеншанц. М.: Российский Архив, 2003.

Голубовский П. Печенеги, торки и половцы до нашествия татар. История южно-русских степей IX—XIII вв., Киев, 1884.

Гордиенко Н.С. Православные святые: ктоони?Л-д.: Лениздат, 1979.

Горский А.А. Москва и Орда. М.: Наука, 2000.

Гримберг Ф. Рюриковичи или семисотлетие «вечных» вопросов. М.: Московский лицей, 1997.

Грушевский М.С. Очерк истории Киевской земли от смерти Ярослава до конца XIV столетия. Киев, 1891.

Грушевьский М. С. Iсторiя Украинi-Руси. Киiв — Львiв, 1907.

Дворянские роды Российской империи / под ред. С.В. Думина, Спб., ИПК «Вести», 1993.

Джаксон Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М.: Ладомир, 1994.

Джаксон Т.Н. Четыре норвежских конунга на Руси. М.: Язык русской культуры, 2000.

Древнерусская литература / Составитель О.В. Творогов. М.: Просвещение, 1995.

Древнерусские княжества X—XIII вв. / Под ред. Л .Г. Бескровного. М.: Наука, 1975.

Древняя Русь в свете зарубежных источников / Под ред. Е.А. Мельниковой. М.: Логос, 2003.

Заичкин И.А., Почкаев И.Н. Русская история. Популярный очерк. М.: Мысль, 1992.

Зайцев И.В. Астраханское ханство. М.: Восточная литература, 2004.

Зенькович Н. А. Чья Белоруссия? (Границы. Споры. Обиды), М. МК-Периодика, 2002.

Зимин А.А. Опричнина Ивана Грозного. М.: Мысль, 1964.

Зимин А.А. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV — первой трети XVI в.. М.: Наука, 1988.

Ивакин Г.Ю. Киев в XII—XV вв. Киев. 1982.

Иванов Н. История Литовско-Русского государства в именах и датах (Держава Гедиминовичей). Спб., 2003.

Иванов Ю.Г. Старинные крепости России. Смоленск, Русич, 2004.

Изборник (Сборник произведений литературы Древней Руси) /Сост. Л .А. Дмитриева, Д.С. Лихачева. М.: Художественная литература, 1969.

Иловайский Д.И. Собиратели Руси. М.: Чарли, 1996.

История дипломатии / под ред. В.П. Потемкина, М.—Ленинград, Государственное издательство политической литературы, 1945.

История родов русского дворянства. М.: Современник, 1991.

История средних веков/под ред. Е.А. Косминского, С.Д. Сказкина. М.: Издательство политической литературы, 1952.

История Украинской ССР / Под ред. Ю.Ю. Кондуфора, Киев, Наукова Думка, 1982.

История южных и западных славян / под ред. Г.Ф. Матвеева и З.С. Ненашевой. М.: Издательство Московского университета, 2001.

Караев Г.Н., Потресов А. С. Загадка Чудского озера, М. Молодая гвардия, 1966.

Карамзин Н. М. История государства Российского. М.: Мысль, 1988.

Карпов А. Ю. Ярослав Мудрый. М.: Молодая гвардия, 2001.

Клюг Э. Княжество тверское (1247—1485 гг.). Тверь, 1994.

Князь Александр Невский и его эпоха / Под ред. Ю.К. Бегунова и А.Н. Кирпичникова. Спб.: Издательство «Дмитрий Буланин», 1995.

Кобрин В.Б. Материалы генеалогии княжеско-боярской аристократии XV—XVI вв. М.: Российский государственный гуманитарный университет, 1995.

Коган В.М. История дома Рюриковичей. Спб.: Издательский дом «Бельведер», 1993.

Кожинов В.В. История Руси и русского слова. Современный взгляд. М.: Чарли, Московский учебник, 2000, 1997.

Костомаров Н.И. Исторические произведения. Киев, Лыбидь, 1990.

Костомаров Н.И. Личность царя Ивана Васильевича Грозного. М.: Книга, 1989.

Костомаров Н.И. Русская республика. М.: Чарли, 1994.

Кривошеев Ю.В. Русь и монголы, Спб., Издательство С.-Петербургского университета, 2003.

Курбский А.М. История о великом князе Московском. М.: УРАО, 2001.

Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X—XIV вв. М.: Наука, 1984.

Литвин М. О нравах татар, литовцев и москвитян, Издательство Московского университета, 1994.

Маковский Д.П. Смоленское княжество. Смоленск, 1948.

Мартынов А.И. Археология СССР. М.: Высшая школа, 1973.

Материалы по истории Смоленской области. Смоленск, 1952.

Матузова В.И., Назарова Е.А. Крестоносцы и Русь. Конец XII в. - 1270 г. М.: ИНДРИК, 2002.

Мифтахов 3.3. Курс лекций по истории татарского народа (1225-1552 гг.). Казань, 2002.

Михаил Ярославич великий князь Тверской и Владимирский / Составитель Б.А. Николаев. Тверь, ЛЕАН, 1995.

Мурзакевич Н.А. История города Смоленска. Смоленск, 1903.

Насонов А. Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. М., 1951.

Немировский Е.Л. Иван Федоров. М.: Наука, 1985.

Никитин П. История города Смоленска. М., 1848.

Никольский Н.М. История русской церкви. М.: Издательство политической литературы, 1983.

Озеров Г. Загадка великого князя Ольгерда (Альгирдаса). Спб., 2000.

Орлов В.А. Тайны полоцкой истории. Минск, Беларусь, 1995.

Панова Т.Д. Кремлевские усыпальницы. История, судьба, тайна. М.: ИНДРИК, 2003.

Пашуто В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М., 1950.

Погодин А.Л. Очерк истории Польши. М., 1908.

Полное географическое описание нашего Отечества / Под ред. П.П. Семенова-Тянь-Шанского. Спб.: 1902.

Полное собрание русских летописей. Спб., 1908.

Похлебкин В.В. Внешняя политика Руси, России и СССР за 1000 лет в именах, датах, фактах. М.: Международные отношения, 1995.

Похлебкин В. В. Татары и Русь. М.: Международные отношения, 2000.

Пресняков А.Е. Образование Великорусского государства, М. Богородский Печатник, 1998.

Ражнев Г.В. Герб Смоленска, Смоленск, Библиотека журнала «Край Смоленский», 1993.

Русские святые воины. М.: Спасский собор — «Держава», 2000.

Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества. М.: Наука, 1993.

Рыдзевская Е.А. Древняя Русь и Скандинавия, IX—XIV вв. М.: Наука, 1978.

Рыжов К. Все монархи мира. Россия. М.: Вече, 1998.

Савелов Л.М. Родословные записки. Опыт родословного словаря. М., 1906—1909. Вып. 1—3.

Савельев Е.П. Древняя история казачества. М.: Вече, 2002.

Скрынников Р.Г. Великий государь Иоанн Васильевич Грозный, Смоленск, Русич, 1998.

Скрынников Р.Г. История Российская, IX—XVII вв. М.: Весь мир, 1997.

Скрынников Р.Г. Опричный террор, Л-д, Издательство Ленинградского университета, 1969.

Скрынников Р.Г. Святители и власти. Л-д, Лениздат, 1990.

Славяне в эпоху феодализма / Под ред. Л.В. Черепнина. М.: Наука, 1978.

Смирнов А. Рассказы затонувших кораблей. Шведская история со дна моря, Стокгольм, 2002.

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. I, II, III. М.: Издательство социально-экономической литературы, 1959—1960.

Сорокин П.Е. Ландскрона, Невское устье, Ниеншанц. Спб.: Литера, 2001.

Страницы Выборгской истории. Краеведческие записки / Составитель С.А. Абдуллина. Выборг, 2000.

Сяков Ю.А. Тайны Старой Ладоги. Факты, гипотезы, размышления. Спб.: Общество «Знание» С.-Петербурга и Ленинградской области, 2004.

Татищев В.Н. Собрание сочинений. Т. 5. М., 1966.

Тихомиров М.Н. Исторические связи России со славянскими странами и Византией. М.: Наука, 1969.

Тихомиров М.Н. Российское государство XV—XVII веков. М.: Наука, 1973.

Ткаченко В.А. Московские великие и удельные князья и цари. М.: Поиск, 1992.

Троицкая летопись. М., Ленинград, 1950.

Тысячная книга 1550 г. и дворовая тетрадь 50-х годов XVI в., подготовил к печати А.А. Зимин, М.-Л., Издательство Академии наук СССР, 1950.

Уингейт Ф., Миллард Э., Викинги. М.: Росмэн, 1995.

Успенский Ф. И. Первые славянские монархии на северо-западе. Спб., 1872.

Федотов Г.П. Святые Древней Руси. Ростов-на-Дону, Феникс, 1999.

Феннел Дж. Кризис средневековой Руси. 1200—1304. М.: Прогресс, 1989.

Филист Г.М. История «преступлений» Святополка Окаянного. Минск, Беларусь, 1990.

Хорошев А. С. Политическая история русской канонизации (XI—XVI вв.). М.: Издательство Московского университета, 1986.

Цит. по: Костомаров Н.И. Личность царя Ивана Васильевича Грозного. М.: Книга, 1989.

Шарымов А.М. Предыстория Санкт-Петербурга. 1703 год. Спб., Журнал «Нева», 2004.

Шаскольский И.П. Борьба Руси за сохранение выхода к Балтийскому морю в XIV веке. Л-д, Наука, 1987.

Шаскольский И.П. Договоры Новгорода с Норвегией. «Исторические записки», № 14. М., 1945.

Шаскольский И.П. Емь и Новгород в XI—XIII вв. / Уч. зап. Ленингр. гос. ун-та. 1941. № 80. Сер. ист. наук. Вып. 10.

Широкорад А.Б. Путь к трону. М.: ООО «Издательство Ас-трель; ООО «Издательство АСТ», 2002.

Широкорад А.Б. Русь и Литва. Рюриковичи против Гедеминовичей. М.: Вече, 2004.

Широкорад А.Б. Русь и Орда. М.: Вече, 2004.

Широкорад А.Б. Северные войны России. М.: АСТ; Минск, Харвест, 2001.

Шлихтинг А., Штаден Г., Царь-палач (Грозные времена Грозного)., Казань, Матбутат йорты, 1998.

Шмурло Е.Ф. Курс русской истории. Русь и Литва., Спб.: Алетейя, 2000.

Экземплярский А. В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238-го по 1505 г. М.: Терра — Книжный клуб, 1998.

Яковлев В.В. История крепостей, М.-Спб.: ACT — Полигон, 2000.

Янин B.Л. Некрополь Новгородского Софийского собора. М.: Наука, 1988.

Янин B.Л. Новгород и Литва. Пограничные ситуации XIII— XV веков. М.: Издательство Московского университета, 1998.

Янин B.Л. Новгородские посадники. М.: Языки славянской культуры, 2003.

Rein G. Biskop Thomas och Finland i hans fid. Helsigfors, 1839.

Vetera monumenta Poloniae et Lithuaniae, Roma, 1860.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 862 год от Рождества Христова.

2 Повесть временных лет. Изборник (Сборник произведений литературы Древней Руси) /Сост. Л .А. Дмитриева, Д.С. Лихачева. М.: Художественная литература, 1969. С. 35.

3 Там же.

4 Уингейт Ф., Миллард Э. Викинги. М.: Росмэн, 1995. С. 40.

5 Так, в 1876 г. германский историк Вильгельм Томсен прочитал в Оксфордском университете лекцию «Начало русского государства», где утверждал, что «Русь IX века — это шведы».

6 Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества. М.: Наука. 1993. С. 308.

7 Сяков Ю.А. Тайны Старой Ладоги. Факты, гипотезы, размышления. СПб.: Общество «Знание» С.-Петербурга и Ленинградской области, 2004. С. 105.

8 Древняя Русь в свете зарубежных источников / Под ред. Е.А. Мельниковой. М.: Логос, 2003. С. 90—91. Следует заметить, что некоторые авторы относят это описание к более раннему и неизвестному современным историкам набегу россов.

9 Кривичи — славянское племя, обитавшее на территории современной Смоленской области.

10 Соловьев С.М. История России с древнейших времен. М.: Издательство социаяьно-экономической литературы, 1959. Кн. I. С. 141-142.

11 Изборник. С. 39.

12 Древняя Русь в свете зарубежных источников. С. 489—490.

13 Бычков А.А., Низовский А.Ю., Черносвитов П.Б. Загадки Древней Руси. М.: Вече, 2000. С. 231.

14 Рыдзевская Е.А. Древняя Русь и Скандинавия IX—XIV вв. М.: Наука, 1978. С. 187.

15 Полоцк был присоединен к Киевскому государству еще князем Аскольдом.

16 По обычаю жена снимала обувь мужа перед первой брачной ночью. Ответ Рогнеды — типичная форма отказа девушки сватам.

17 К этому времени уже существовал раздел церкви на восточную и западную, хотя формально считается датой окончательного раздела 1054 год.

18 Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Книга I, С. 193-194.

19 Из-за скудности и противоречивости источников X—XI вв. историкам приходится иногда реконструировать события и ориентировочно указывать даты.

20 Вышгород — княжеское село недалеко от Киева.

21 Гримберг Ф. Рюриковичи или семисотлетие «вечных» вопросов. М.: Московский лицей, 1997. С. 125.

22 Успенский Ф.И. Первые славянские монархии на северо-западе. Спб, 1872. С. 257.

23 Голубовский П. Печенеги, торки и половцы до нашествия татар. История южно-русских степей IX—XIII вв. Киев, 1884. С.175.

24 Существует версия, что Святополк был не сыном Владимира, а племянником, сыном убитого им брата Ярополка. Однако достоверных подтверждений этой версии нет.

25 Альта — небольшая речка, приток Трубежа, левого притока Днепра.

26 Цит. по: Филист Г.М. История «преступлений» Святополка Окаянного. Минск, Беларусь, 1990. С. 7.

27 Цит. по: Древнерусская литература/Составитель О.В. Творогов. М.: Просвещение, 1995. С. 46—49.

28 Древняя Русь в свете зарубежных источников. С. 506.

29 Интересную мысль высказала историк Фанна Гимберг: все славянские имена оканчивались на -мир или -слав (Ярослейф — Ярослав, Вартилаф — Брячислав) и варяги автоматически удлинили имя Борис — Борислав. Гимберг считает имя Борис не славянским, а тюркским. По мнению автора, могло быть и наоборот — в ходе гражданской войны Борис сам решил славянизировать свое имя и стал Бориславом. Кстати, христианские имена Бориса и Глеба — Роман и Давид.

30 Цит. по: Филист Г.М. История «преступлений» Святополка Окаянного. С. 56.

31 Джаксон Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М.: Ладомир, 1994. С. 109.

32 О походе войска Святополка Окаянного в земли древлян сведений нет ни в одном источнике.

33 Тут стоит отметить любопытную деталь: здесь и далее русские и поляки ругаются и мирятся, понимая друг друга без переводчиков, что служит достоверным доказательством крайней близости древних русского и польского языков.

34 Цит. по: Древняя Русь в свете зарубежных источников. С. 510.

35 Ряд историков, в том числе Г.М. Филист, говорят об осени 1018 г.

36 Речка Судома в Порховском уезде Псковской губернии.

37 Река к югу от Киева.

38 В 80 км к югу от Усть-Сысольска у села Водга находятся остатки городища Карил, по-зырянски — «городовой холм». По преданию, это место и называлось Железными Воротами.

39 Древняя Русь в свете зарубежных источников. С. 130.

40 Данилевский И. Призрак желательной истории / Родина. 2003, № 12.

41 Шаскольский И. П. Емь и Новгород в XI—XIII вв. / Уч. зап. Ленингр. гос. ун-та. 1941. № 80. Сер. ист. наук. Вып. 10. С. 105— 106.

42 Шаскольский И. П. Договоры Новгорода с Норвегией. «Исторические записки», № 14. М., 1945; НасоновА.Н. Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. М.: 1951. С. 114.

43 Смирнов А. Рассказы затонувших кораблей. Шведская история со дна моря. Стокгольм, 2002. С. 30.

44 Цит. по: Шарымов А.М. Предыстория Санкт-Петербурга. 1703 год. СПб., Журная «Нева», 2004. С. 75.

45 Гиппинг А.И. Нева и Ниеншанц. М.: Российский Архив, 2003. С. 62.

46 Речка, впадающая в Ладожское озеро между Пашею и Сясью, современное название реки — Вороновка или Воронега.

47 Сей католический архиепископ не только 9 лет воевал, еще и жену имел.

48 Например, исследование «Хроники Эрика» в книге Е.А. Рыдзевской «Древняя Русь и Скандинавия, IX—XIV вв.».

49 Костомаров Н.И. Русская республика. М.: Чарли, 1994. С. 273-274.

50 Цит.: по Шарымов А.М. Предыстория Санкт-Петербурга. 1703 год. С. 79.

51 Там же.

52 Подробнее об этом рассказано в моей книге «Русь и Орда» (М.: Вече, 2004).

53 Подробнее об этом рассказано в моих книгах «Русь и Орда» и «Тайна поля Куликова».

54 Цит. по: Шарымов А.М. Предыстория Санкт-Петербурга. 1703 год. С. 80

55 Воинские повести Древней Руси / Составитель Н.В. Понырко. Ленинград, Лениздат, 1985. С. 91.

56 КривошеевЮ.В. Русь и монголы. Спб, Издательство С.-Петербургского университета, 2003. С. 162—163.

57 Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. II. С. 142-143.

58 Подробнее об этом рассказано в моей книге «Русь и Орда».

59 Заичкин И.А., Почкаев И.Н. Русская история. Популярный очерк. М.: Мысль, 1992. С. 128.

60 Видимо, речь идет о Большой и Малой Неве.

61 Точная дата рождения Александра Невского является предметом спора между историками.

62 Через 6 часов после восхода солнца (под древнерусскому времени), т. е. в 11 часов утра.

63 Rein G. Biskop Thomas och Finland i hans fid. Helsigfors, 1839.

64 Кто такой «воевода Спиридон» — установить не удалось. Во всяком случае, воеводы с таким именем у шведов быть не могло.

65 Князь Александр Невский и его эпоха / Под ред. Ю. К. Бегунова и А.Н. Кирпичникова. Спб.: Издательство «Дмитрий Буланин», 1995. С. 18.

66 Хроника Эрика.

67 Хроника Эрика.

68 Drake К. «Die Burg Hameenlinna im Mittelalter», 1968, s. 11; «Mika oli Vanain Iinna?» — In: Arx Tavastica. Hameenlinna, 1967, s. 24—38; Juva Е., Juva М «Suomen kansan historian, Helsingissa, 1964, s. 151.

69 Новгородская летопись говорит о «детинце»:«... бяше бо место велми силно, твердо, на камени высоце, не имея приступу ниоткуду же».

70 Франки — это не французы, а германские племена. Несколько племен франков вторглись в Галлию и покорили ее. Так возникло Западно-франкское королевство, позже ставшее Францией.

71 Древняя Русь в свете зарубежных источников. С. 386.

72 Там же.

73 Генрих Латвийский. «Хроники Ливонии».

74 Древняя Русь в свете зарубежных источников. С. 388.

75 Ярослав Владимирович — удельный князь дорогобужский, сын Владимира Мстиславича, в 1232 г., поссорившись князем Ярославом Всеволодовичем, бежал к немцам в Оденпе.

76 В исторической литературе принято называть рыцарей орденов Тевтонского и Меченосцев немцами, хотя в их числе было немало французских, итальянских и других западноевропейских рыцарей.

77 Ныне село Копорье Ломоносовского р-на Ленинградской области.

78 Феннел Дж. Кризис средневековой Руси. 1200—1304 гг., М, Прогресс, 1989, С. 145.

79 Материалы сайта http://middleages.sitecity.ru.

80 Там же.

81 Материалы сайта http://hist-battle.chat.ru.

82 Матузова В.И., Назарова Е.А. Крестоносцы и Русь. Конец XII в. - 1270 г. М.: ИНДРИК, 2002. С. 232.

83 Выделено мной. — А.Ш.

84 Матузова В.И., Назарова Е.А. Крестоносцы и Русь. Конец XII в. - 1270 г. С. 232-233.

85 Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. II. С. 157.

86 Повесть о житии и о храбрости благоверного и великого князя Александра (Александр Невский. Сборник/Составитель Т.А. Соколова. М.: Новатор, 1998). С. 17—18.

87 Разумеется, речь не идет о ряде узкоспециальных работ, как, например, работы И.П. Шаскольского и др., большинство которых упомянуты в моей работе.

88 Лойва — легкое речное гребное судно; шнек — морское судно, обычно использовалось как грузовое.

89 Marscalcus regni — высшее воинское звание в Швеции в XIII-XV вв.

90 Ладулос — амбарный замок (швед.).

91 Некоторые историки, в т. ч. И.П. Шаскольский, утверждают, что Кнутссон лично не участвовал в походе.

92 Цит. по: Шарымов А.М. Предыстория Санкт-Петербурга. 1703 год. С. 89.

93 Время его основания неизвестно, по разным источникам датируют его от XI до начала XIV века.

94 На Руси этот поход называли Дюденевой ратью по имени предводителя татар Дюденя. Ущерб от Дюденевой рати был не меньше, чем от Батыевой рати.

95 Подробнее об этом рассказано в моей книге «Русь и Орда».

96 Роман Глебович — удельный брянский князь, сын смоленского князя Глеба Ростиславича.

97 Цит. по: Шарымов А.М. Предыстория Санкт-Петербурга. 1703 год. С. 90, 92.

98 Там же. С. 90.

99 В это число не включены матросы, оруженосцы и т. д.

100 Шаскольский И.П. Борьба Руси за сохранение выхода к Балтийскому морю в XIV веке. Л-д.: Наука, 1987. С. 53.

101 ГиппингА.И. Нева и Ниеншанц. С. 89.

102 Кирпичников А. Историко-археологические исследования древней Корелы: «Корельский город» XIV в. Л-д, 1979. С. 55—60; Каменные крепости Новгородской земли. Л., 1984. С. 123-126.

103 Точно ее идентифицировать историки не могут. Одни предполагают, что это река Кюмийоки, другие — Купитаниоки (Kuppittaanjoki), называют и другие реки.

104 Рыдзевская ЕЛ. Древняя Русь и Скандинавия, IX—XIV вв. С. 124-125.

105 Имеют хождение и иные версии о месте захоронения Биргитты.

106 Рыдзевская Е.А. Древняя Русь и Скандинавия, IX— XIV вв. С. 125.

107 Веселаго Ф.Ф. Очерк русской морской истории. Ч. 1. СПб.: 1895. С. 38.

108 Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества. С. 169, 170.

109 Кольчуги из плоских, рубленных из стального листа, колец.

110 Зайцев И.В. Астраханское ханство. М.: Восточная литература, 2004. С. 20.

111 В 1781 г. императрица Екатерина II переименовала Хлынов в Вятку, а в 1934 г. большевики переименовали его в Киров.

112 Савельев Е.П. Древняя история казачества. М.: Вече, 2002. С. 261.

113 Марсель Ахметзянов, кандидат филологических наук. Турусы на колесах, или о новых фальсификациях в истории татарского народа // Идель. 1993. №5

114 К 1991 г. город Галич был районным центром Ивано-Франковской области.

115 Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. I. С. 582.

116 Это был второй брак Романа Мстиславича. Первым браком он был женат на Предславе, дочери князя Рюрика Ростиславича.

117 Даниил Романович (1201 — 1264). Первая жена Анна, дочь Мстислава Мстиславича Удалого; вторая жена — сестра литовского князя Товтивила.

118 Василько Романович (1203—1269). Женат на Елене, дочери великого князя владимирского Юрия Всеволодовича. Вторая жена тоже Елена, дочь краковского князя Лешко Белого.

119 Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. I. С. 587.

120 Там же. С. 624.

121 Там же. С. 626.

122 Рыжов К. Все монархи мира. Россия. М.: Вече, 1998. С. 399.

123 Михаил Всеволодович был сыном польской королевны Марии Казимировны.

124 См.: Мартынов А.И. Археология СССР. М.: Высшая школа, 1973.

125 Пржемысл Отакар (Оттокар) — король Чехии (1253— 1278).

126 Костомаров Н.И. Исторические произведения. Киев, Лыбидь, 1990. С. 255.

127 Князь Новгородка (Новогрудка).

128 По другим источникам это произошло в конце 1253 г.

129 К этому времени на папском престоле уже сидел Александр IV.

130 Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. И. С. 209.

131 По другим сведениям в 1303 г.

132 Борисов Н.С. Политика московских князей (конец XIII — первая половина XIV века). М.: Издательство московского университета, 1999. С. 120.

133 Локеток (локоток) — так поляки прозвали Владислава за его малый рост.

134 Здесь и далее, говоря, что князь умер, не оставив наследников, я имею в виду сыновей, доживших до совершеннолетия.

135 Схизматиками католики называли православных.

136 Князь Любарт (1312—1397) — сын Гедемина, православное имя Федор. Дважды женат: с 1331 г. — на Анне Андреевне, княжне волынской, с 1349 г. — на Агафье Константиновне, княжне Ростовской.

137 Vetera monumenta Poloniae et Lithuaniae, Roma, 1860, t.1, N 776. S. 581.

138 А у ляхов родословные писались очень лихо, многие паны стали потомками Цезаря, Нерона и т. д. В XV—XIX вв. в Речи Посполитой сочинением родословных профессионально занимались целые еврейские конторы.

139 Савелов Л.М. Родословные записки. Опыт родословного словаря. Вып. 3. М.: 1909.

140 Иванов Н. История Литовско-Русского государства в именах и датах (Держава Гедиминовичей). СПб, 2003. Книга 1. С. 244. Впрочем, и другие источника дают дату захвата города литовцами — 1245 г. или 1246 г.

141 Воинские повести Древней Руси. С. 141—142.

142 Князь Юрий Андреевич, сын Андрея Ярославича, племянник Александра Невского был в то время служилым новгородским князем.

143 Раковор — по-немецки Везенберг, по-чухонски Раквере.

144 Матузова В.И., Назарова Е.А. Крестоносцы и Русь. Конец XII в. — 1270 г. С. 248.

145 Насад — небольшое гребное судно с одной мачтой и прямым парусом.

146 Воинские повести Древней Руси. С. 143.

147 Там же. С. 143-144.

148 К 1914 г. меч все еще находился в соборе.

149 Иванов Ю.Г. Старинные крепости России. Смоленск, Русич, 2004. С. 369 и др.

150 Как, например, Коган В.М. на странице 671 своего довольно достоверного справочника «История дома Рюриковичей». Спб.: Издательский дом «Бельведер», 1993.

151 В летописи в большинстве случаев рождение князя указано под каким-либо годом без числа и месяца, а на Руси год начинался не 1 января, а 1 марта, а с конца XV в. — 1 сентября. Соответственно, год рождения князя приходится указывать через тире: 1271—1272.

152 Никоновская летопись.

153 Историки называют его Ростовский. На самом деле ростовским князем он станет лишь в 1286 г., а тогда 26-летний Константин Борисович не имел удела, но зато тоже побывал в походе на Кавказ в 1277 г.

154 Феннел Дж. Кризис средневековой Руси. 1200—1304 гг. М.: Прогресс, 1989. С. 191.

155 По Троицкой, Воскресенской и Тверской летописям брак Анны и Михаила заключен 8 ноября 1294 г., а по Лаврентьевской летописи — в 1295 г.

156 Михаил Ярославич Великий князь Тверской и Владимирский / Сост. Б.А. Николаев. Тверь, ЛEAH, 1995. С. 41.

157 Борисов Н.С. Политика московских князей (конец XIII — первая половина XIV века).

158 Симония — взяточничество, в т.ч. торговля церковными должностями.

159 Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. II. С. 221.

160 Свое прозвище Иван Данилович получил за привычку постоянно носить с собой большой кошель с деньгами — «калиту».

161 Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. II. С. 222-224.

162 Старшим сыном убитого Михаила был Дмитрий (1298— 1326), далее следовали Александр (1300—1339), Константин (1306/07-1346/47) и Василий (1318/19-1349/50 или 1368). То что в Москву поехал не старший сын Дмитрий, а Александр, дало повод историку Н.С. Борисову предположить, что хан Узбек дал ярлык на Тверское княжество Александру, а не Дмитрию. Однако другие историки, а главное, летописи, считают тверским князем с 1318 г. Дмитрия.

163 С начала XIV в. стало модно именоваться — великий князь московский, тверской, рязанский, смоленский и т. д. Это было сделано, чтобы показать его верх над удельными князьями внутри княжества. Я же буду просто именовать «князь тверской», подразумевая «великий князь тверской», а исключение сделаю лишь для Великого княжества Литовского.

164 Полное собрание русских летописей. СПб, 1908. Т. 15. Вып. 1. Столбец 41.

165 Там же. Столбец 43.

166 Татищев В.Н. Собрание сочинений. Т. 5. М.: 1966. С. 83.

167 Историк А.А. Горский считал, что «по вопросу великого княжения Узбек принял неординарное решение: оно было поделено между двумя князьями. Ивану Калите достался Новгород и Кострома, а суздальскому князю Александру Васильевичу — Владимир и Поволжье. Очевидно, имевшие место акты неповиновения великих князей владимирских (Юрия Даниловича и Александра Михайловича) привели хана к мысли о нежелательности того резкого усиления одного князя, которое неизбежно происходило при получении всего великого княжения... После смерти в 1331 г. Александра Васильевича Иван Калита вновь отправился в Орду. Здесь путем щедрых даров и обещания больших выплат ему удалось получить все великое княжение и вдобавок половину Ростова». (Москва и Орда, М.: Наука, 2000. С. 61—62). Видимо, Горский прав, но попытка раздела Великого княжества Владимирского ханом Узбеком оказалась неудачной и не сыграла особой роли в дальнейших событиях.

168 Новгородская первая летопись. С. 343. Псковские летописи. Вып. 1. С. 17.

169 После смерти в декабре 1326 г. Петра Ратского патриарх Исайя поставил митрополитом Киевским и всея Руси своего придворного клирика Феогноста.

170 Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. II. С. 232.

171 Кашинское княжество было уделом Великого княжества Тверского.

172 О происхождении фамилии Друцкие я уже подробно рассказал в главе «Династия Данииловичей».

173 Древнерусские княжества X—XIII вв. / Под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Наука, 1975. С. 244

174 Следует заметить, что в XII—XVI вв. эти реки были намного полноводнее. Кстати, до 1917 г. пароходы ходили из Киева не только до Смоленска, но и на 100 верст выше по Днепру, за исключением, конечно, периодов засухи.

175 Всеволод Мстиславич — внук смоленского князя Романа Ростиславича, к 1239 г. сидел служилым князем в Пскове.

176 Молодой князь Михаил Ростиславович был троюродным племянником Всеволода Мстиславича.

177 В брак русские княжны обычно вступали в возрасте 12— 17 лет.

178 Михаил Белозерский — сын Глеба Васильковича и татарской княжны Феодоры Сартаковны.

179 Мифтахов 3.3. Курс лекций по истории татарского народа (1225-1552 гг.). С. 226.

180 По одной (и довольно спорной) версии, Андрей — основатель рода князей Вяземских.

181 Горский А.А. Москва и Орда. М.: Наука, 2000. С. 18.

182 Борисов Н.С. Политика московских князей (конец XIII — первая половина XIV века). С. 324.

183 Полное собрание русские летописей. СПб.: 1908. Т. 10. С.206.

184 Коригайло — литовское языческое имя. Но его носитель успел для начала креститься по православному обряду и получил имя Константин, а затем перешел в католичество и стал Казимиром. Подобно другим Ольгердовичам, он менял веру по ситуации: на Руси он исповедовал православие; приезжая в Польшу, становился католиком; вернувшись в Чернигов, опять становился православным и т.д.

185 Видимо, отдаленный родственник князей Святославичей.

186 Первой женой Витовта была Анна, дочь Святослава Ивановича Смоленского.

187 Иловайский Д.И. Собиратели Руси. М.: Чарли, 1996. С.163.

188 Города Руса, Ладога, Орехов, Копорье, Торжок, Городец и другие.

189 В ряде источников его называют Лев Иванович.

190 В разных источниках она фигурирует как Улита и Юлиания.

191 Маршалок — нечто типа бургомистра города.

192 Хроника Быховца.

193 Подробнее об этом рассказано в книге Зеньковича Н.А. Чья Белоруссия? (Границы. Споры. Обиды). М.: К-Периодика, 2002.

194 Мне не очень нравится термин «удельный князь». Дело в том, что в XII—XIII вв. им называли князей тверских, смоленских, рязанских и др., подчиненных великому князю киевскому или владимирскому. Но в XIV—XV вв. те же тверские, смоленские, рязанские князья имели великое княжение, а в составе их княжеств были удельные княжества, как, например, Вяземское, Кашинское, Зубцовское, Дмитровское и др. Получается, что внутри удельного княжества Тверского или Ярославского было несколько удельных княжеств. Но что делать, этот термин приходится использовать как метку.

195 Мария Нагая была седьмой официальной женой царя Ивана Грозного. По христианским канонам разрешается иметь только трех жен (последовательно!). Правда, иерархи разрешили в виде исключения Ивану IV четвертый брак, но на пятый и дальнейшие браки согласия не давали. Поэтому Дмитрий Углицкий был внебрачным ребенком, что подтверждалось несколькими царскими и патриаршьими указами в начале XVI века.

196 Курбский А.М. История о великом князе Московском. М.: УРАО, 2001. С. 49.

197 Обызы, сеиты, молны — воины, муллы и чиновники.

198 Имилдеши — «сиречь мимичи яж бывает питаеми единем сосцом с царским отрочем» — по-видимому, здесь употреблено в значении «молочные братья» (примечание А.М. Курбского).

199 Курбский А.М. История о великом князе Московском. С. 55-59.

200 Полное собрание русских летописей. Т. 13. С. 513.

201 Там же. Т. 345. С. 303.

202 Дерпт — русский город Юрьев, основанный еще Ярославом Мудрым в 1030 г. В начале XII в. захвачен крестоносцами и в 1224 г. назван Дерптом. Возвращен России Петром I в ходе Северной войны. В 1893 г. император Александр III вернул городу историческое имя Юрьев. В 1919 г. эстонские националисты переименовали его в Тарту.

203 Курбский А.М. История о великом князе Московском. С. 83.

204 Каштанов С.М. К изучению опричнины Ивана Грозного/История СССР. 1963. №2. С. 116-117.

205 ЗиминА.А. Опричнина Ивана Грозного. М.: Мысль, 1964. С.447.

206 Там же. С. 478.

207 Там же. С. 370.

208 Князья Мстиславские происходили из рода великий князей литовских. Литовский магнат князь Ф.М. Мстиславский выехал на Русь в 1526 г. и получил от Василия III выморочный удел Юхотских князей. В 40-х гг. Юхотский удел перешел в руки князя И.Ф. Мстиславского.

209 Скрынников Р.Г. Опричный террор. С. 198—200.

210 Пушкинское определение Ивана IV.

211 Подробнее об этом рассказано в моей книге «Русь и Орда».

212 Рында — оруженосец.

213 ШлихтингА., Штаден Г. Царь-палач (Грозные времена Грозного). Казань, Матбугат йорты, 1998. С. 46, 47.

214 Там же. С. 49—56.

215 Скрынников Р.Н. Опричный террор. С. 55—57,72,73,76.

216 Там же. С. 17-18.

217 Панова Т.Д. Кремлевские усыпальницы. История, судьба, тайна. М.: ИНДРИК, 2003. С. 67-68.

218 Там же. С. 66, 68—69.

219 Там же. С. 67

220 Белорусами и украинцами в 1564 г. никто себя не называл.

221 Цит. по: Скрынников Р.Г. Великий государь Иоанн Васильевич Грозный. Смоленск, Русич, 1998. С. 223.

222 Там же. С. 226-227.

223 Там же. С. 225-226.

224 Цит. по: Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. III. С. 543.

225 Там же. С. 545.

226 Там же.

227 Там же. С. 547.

228 Там же. С. 548.

229 Цит. по: Костомаров Н.И. Личность царя Ивана Васильевича Грозного. М.: Книга, 1989. С. 27—28.

230 Скрынников Р.Г. Великий государь Иоанн Васильевич Грозный. С. 233—234.

231 Военная энциклопедия / Под ред. К.И. Величко, B.Ф. Новицкого, А.В. Фон-Шварца и др. Т. XIV. СПб., 1914. C.402.

232 Немировский Е.Л. Иван Федоров. М.: Наука, 1985. С. 158-159.

233 По некоторым данным, в 1566-м или 1567 г.

234 Немировский Е.Л. Иван Федоров. С. 111—112.

235 Там же. С. 160.

236 В Литве с 1572 г. Андрей стал именовать себя князь Курбский-Ярославский-Ковельский.

237 Фамилия Гольшанских идет от местечка Гольшаны в Гродненской губернии. Род их шел якобы от полумифических литовских князей Миндовга и Римонта XI—XIII вв.

238 По данным «Истории родов русского дворянства». Составил П.Н. Петров. С.-Петербург, 1886.

Научно-популярное издание

Военные тайны России

Широкорад Александр Борисович

ДИПЛОМАТИЯ И ВОЙНЫ РУССКИХ КНЯЗЕЙ. ОТ РЮРИКА ДО ИВАНА ГРОЗНОГО

Генеральный директор Л.Л. Палько

Ответственный за выпуск В.П. Еленский

Главный редактор С.Н. Дмитриев

Корректор О. В. Сергеева

Верстка И. В. Резникова

Разработка и подготовка к печати художественного оформления Д.В. Грушин

ООО «Издательство «Вече 2000»

ЗАО «Издательство «Вече»

ООО «Издательский дом «Вече»

129348, Москва, ул. Красной Сосны, 24.

Гигиенический сертификат № 77.99.02.953.П.001857.12.03 от 08.12.2003 г.

E-mail: veche@veche.ru

http://www.veche.ru

Подписано в печать 28.10.2005. Формат 84x108 1/32. Гарнитура «НьютонС». Печать офсетная. Бумага офсетная. Печ. л. 11. Тираж 5 000 экз. Заказ № 467.

Отпечатано с готовых диапозитивов в ОАО «Рыбинский Дом печати»

152901, г. Рыбинск, ул. Чкалова, 8.

Вниманию оптовых покупателей!

Книги различных жанров можно приобрести по адресу: 129348, Москва, ул. Красной Сосны, д. 24.

Акционерное общество «Вече», тел.: (095) 188-16-50, 188-88-02, 182-40-74

Филиал в Нижнем Новгороде «ВЕЧЕ—НН» тел.: (8312) 64-93-67, 64-97-18

Филиал в Новосибирске ООО «Опткнига—Сибирь» тел.: (3832) 10-18-70

Филиал в Казани ООО «ВЕЧЕ-КАЗАНЬ» тел.: (843) 571-33-07

Филиал в Киеве ООО «ВЕЧЕ-УКРАИНА» тел.: (044) 537-29-20

КТО С МЕЧОМ К НАМ ПРИДЕТ...

СЕРИЯ КНИГ

ВОЕННЫЕ ТАЙНЫ РОССИИ

• Анализ всех военных конфликтов от времен Древней Руси до крушения Российской империи

• Стратегия и тактика

• Личности выдающихся военачальников

• Военные хитрости

• Неизвестные подробности сражений

Примечания

1

862 год от Рождества Христова.

2

Повесть временных лет. Изборник (Сборник произведений литературы Древней Руси) /Сост. Л .А. Дмитриева, Д.С. Лихачева. М.: Художественная литература, 1969. С. 35.

3

Там же.

4

Уингейт Ф., Миллард Э. Викинги. М.: Росмэн, 1995. С. 40.

5

Так, в 1876 г. германский историк Вильгельм Томсен прочитал в Оксфордском университете лекцию «Начало русского государства», где утверждал, что «Русь IX века — это шведы».

6

Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества. М.: Наука. 1993. С. 308.

7

Сяков Ю.А. Тайны Старой Ладоги. Факты, гипотезы, размышления. СПб.: Общество «Знание» С.-Петербурга и Ленинградской области, 2004. С. 105.

8

Древняя Русь в свете зарубежных источников / Под ред. Е.А. Мельниковой. М.: Логос, 2003. С. 90—91. Следует заметить, что некоторые авторы относят это описание к более раннему и неизвестному современным историкам набегу россов.

9

Кривичи — славянское племя, обитавшее на территории современной Смоленской области.

10

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. М.: Издательство социально-экономической литературы, 1959. Кн. I. С. 141-142.

11

Изборник. С. 39.

12

Древняя Русь в свете зарубежных источников. С. 489—490.

13

Бычков А.А., Низовский А.Ю., Черносвитов П.Б. Загадки Древней Руси. М.: Вече, 2000. С. 231.

14

Рыдзевская Е.А. Древняя Русь и Скандинавия IX—XIV вв. М.: Наука, 1978. С. 187.

15

Полоцк был присоединен к Киевскому государству еще князем Аскольдом.

16

По обычаю жена снимала обувь мужа перед первой брачной ночью. Ответ Рогнеды — типичная форма отказа девушки сватам.

17

К этому времени уже существовал раздел церкви на восточную и западную, хотя формально считается датой окончательного раздела 1054 год.

18

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Книга I, С. 193-194.

19

Из-за скудности и противоречивости источников X—XI вв. историкам приходится иногда реконструировать события и ориентировочно указывать даты.

20

Вышгород — княжеское село недалеко от Киева.

21

Гримберг Ф. Рюриковичи или семисотлетие «вечных» вопросов. М.: Московский лицей, 1997. С. 125.

22

Успенский Ф.И. Первые славянские монархии на северо-западе. Спб, 1872. С. 257.

23

Голубовский П. Печенеги, торки и половцы до нашествия татар. История южно-русских степей IX—XIII вв. Киев, 1884. С.175.

24

Существует версия, что Святополк был не сыном Владимира, а племянником, сыном убитого им брата Ярополка. Однако достоверных подтверждений этой версии нет.

25

Альта — небольшая речка, приток Трубежа, левого притока Днепра.

26

Цит. по: Филист Г.М. История «преступлений» Святополка Окаянного. Минск, Беларусь, 1990. С. 7.

27

Цит. по: Древнерусская литература/Составитель О.В. Творогов. М.: Просвещение, 1995. С. 46—49.

28

Древняя Русь в свете зарубежных источников. С. 506.

29

Интересную мысль высказала историк Фанна Гимберг: все славянские имена оканчивались на -мир или -слав (Ярослейф — Ярослав, Вартилаф — Брячислав) и варяги автоматически удлинили имя Борис — Борислав. Гимберг считает имя Борис не славянским, а тюркским. По мнению автора, могло быть и наоборот — в ходе гражданской войны Борис сам решил славянизировать свое имя и стал Бориславом. Кстати, христианские имена Бориса и Глеба — Роман и Давид.

30

Цит. по: Филист Г.М. История «преступлений» Святополка Окаянного. С. 56.

31

Джаксон Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М.: Ладомир, 1994. С. 109.

32

О походе войска Святополка Окаянного в земли древлян сведений нет ни в одном источнике.

33

Тут стоит отметить любопытную деталь: здесь и далее русские и поляки ругаются и мирятся, понимая друг друга без переводчиков, что служит достоверным доказательством крайней близости древних русского и польского языков.

34

Цит. по: Древняя Русь в свете зарубежных источников. С. 510.

35

Ряд историков, в том числе Г.М. Филист, говорят об осени 1018 г.

36

Речка Судома в Порховском уезде Псковской губернии.

37

Река к югу от Киева.

38

В 80 км к югу от Усть-Сысольска у села Водга находятся остатки городища Карил, по-зырянски — «городовой холм». По преданию, это место и называлось Железными Воротами.

39

Древняя Русь в свете зарубежных источников. С. 130.

40

Данилевский И. Призрак желательной истории / Родина. 2003, № 12.

41

Шаскольский И. П. Емь и Новгород в XI—XIII вв. / Уч. зап. Ленингр. гос. ун-та. 1941. № 80. Сер. ист. наук. Вып. 10. С. 105—106.

42

Шаскольский И. П. Договоры Новгорода с Норвегией. «Исторические записки», № 14. М., 1945; Насонов А. Н. Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. М.: 1951. С. 114.

43

Смирнов А. Рассказы затонувших кораблей. Шведская история со дна моря. Стокгольм, 2002. С. 30.

44

Цит. по: Шарымов А.М. Предыстория Санкт-Петербурга. 1703 год. СПб., Журная «Нева», 2004. С. 75.

45

Гиппинг А.И. Нева и Ниеншанц. М.: Российский Архив, 2003. С. 62.

46

Речка, впадающая в Ладожское озеро между Пашею и Сясью, современное название реки — Вороновка или Воронега.

47

Сей католический архиепископ не только 9 лет воевал, еще и жену имел.

48

Например, исследование «Хроники Эрика» в книге Е.А. Рыдзевской «Древняя Русь и Скандинавия, IX—XIV вв.».

49

Костомаров Н.И. Русская республика. М.: Чарли, 1994. С. 273-274.

50

Цит.: по Шарымов А.М. Предыстория Санкт-Петербурга. 1703 год. С. 79.

51

Там же.

52

Подробнее об этом рассказано в моей книге «Русь и Орда» (М.: Вече, 2004).

53

Подробнее об этом рассказано в моих книгах «Русь и Орда» и «Тайна поля Куликова».

54

Цит. по: Шарымов А.М. Предыстория Санкт-Петербурга. 1703 год. С. 80.

55

Воинские повести Древней Руси / Составитель Н.В. Понырко. Ленинград, Лениздат, 1985. С. 91.

56

Кривошеев Ю.В. Русь и монголы. Спб, ИздательствоС.-Петербургского университета, 2003. С. 162—163.

57

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. II. С. 142-143.

58

Подробнее об этом рассказано в моей книге «Русь и Орда».

59

Заичкин И.А., Почкаев И.Н. Русская история. Популярный очерк. М.: Мысль, 1992. С. 128.

60

Видимо, речь идет о Большой и Малой Неве.

61

Точная дата рождения Александра Невского является предметом спора между историками.

62

Через 6 часов после восхода солнца (под древнерусскому времени), т. е. в 11 часов утра.

63

Rein G. Biskop Thomas och Finland i hans fid. Helsigfors, 1839.

64

Кто такой «воевода Спиридон» — установить не удалось. Во всяком случае, воеводы с таким именем у шведов быть не могло.

65

Князь Александр Невский и его эпоха / Под ред. Ю. К. Бегунова и А.Н. Кирпичникова. Спб.: Издательство «Дмитрий Буланин», 1995. С. 18.

66

Хроника Эрика.

67

Хроника Эрика.

68

Drake К. «Die Burg Hameenlinna im Mittelalter», 1968, s. 11; «Mika oli Vanain Iinna?» — In: Arx Tavastica. Hameenlinna, 1967, s. 24—38; Juva Е., Juva М «Suomen kansan historian, Helsingissa, 1964, s. 151.

69

Новгородская летопись говорит о «детинце»:«... бяше бо место велми силно, твердо, на камени высоце, не имея приступу ниоткуду же».

70

Франки — это не французы, а германские племена. Несколько племен франков вторглись в Галлию и покорили ее. Так возникло Западно-франкское королевство, позже ставшее Францией.

71

Древняя Русь в свете зарубежных источников. С. 386.

72

Там же.

73

Генрих Латвийский. «Хроники Ливонии».

74

Древняя Русь в свете зарубежных источников. С. 388.

75

Ярослав Владимирович — удельный князь дорогобужский, сын Владимира Мстиславича, в 1232 г., поссорившись князем Ярославом Всеволодовичем, бежал к немцам в Оденпе.

76

В исторической литературе принято называть рыцарей орденов Тевтонского и Меченосцев немцами, хотя в их числе было немало французских, итальянских и других западноевропейских рыцарей.

77

Ныне село Копорье Ломоносовского р-на Ленинградской области.

78

Феннел Дж. Кризис средневековой Руси. 1200—1304 гг., М, Прогресс, 1989, С. 145.

79

Материалы сайта http://middleages.sitecity.ru.

80

Там же.

81

Материалы сайта http://hist-battle.chat.ru.

82

Матузова В.И., Назарова Е.А. Крестоносцы и Русь. Конец XII в. - 1270 г. М.: ИНДРИК, 2002. С. 232.

83

Выделено мной. — А.Ш.

84

Матузова В.И., Назарова Е.А. Крестоносцы и Русь. Конец XII в. - 1270 г. С. 232-233.

85

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. II. С. 157.

86

Повесть о житии и о храбрости благоверного и великого князя Александра (Александр Невский. Сборник/Составитель Т.А. Соколова. М.: Новатор, 1998). С. 17—18.

87

Разумеется, речь не идет о ряде узкоспециальных работ, как, например, работы И.П. Шаскольского и др., большинство которых упомянуты в моей работе.

88

Лойва — легкое речное гребное судно; шнек — морское судно, обычно использовалось как грузовое.

89

Marscalcus regni — высшее воинское звание в Швеции в XIII-XV вв.

90

Ладулос — амбарный замок (швед.).

91

Некоторые историки, в т. ч. И.П. Шаскольский, утверждают, что Кнутссон лично не участвовал в походе.

92

Цит. по: Шарымов А.М. Предыстория Санкт-Петербурга. 1703 год. С. 89.

93

Время его основания неизвестно, по разным источникам датируют его от XI до начала XIV века.

94

На Руси этот поход называли Дюденевой ратью по имени предводителя татар Дюденя. Ущерб от Дюденевой рати был не меньше, чем от Батыевой рати.

95

Подробнее об этом рассказано в моей книге «Русь и Орда».

96

Роман Глебович — удельный брянский князь, сын смоленского князя Глеба Ростиславича.

97

Цит. по: Шарымов А.М. Предыстория Санкт-Петербурга. 1703 год. С. 90, 92.

98

Там же. С. 90.

99

В это число не включены матросы, оруженосцы и т. д.

100

Шаскольский И.П. Борьба Руси за сохранение выхода к Балтийскому морю в XIV веке. Л-д.: Наука, 1987. С. 53.

101

Гиппинг А.И. Нева и Ниеншанц. С. 89.

102

Кирпичников А. Историко-археологические исследования древней Корелы: «Корельский город» XIV в. Л-д, 1979. С. 55—60; Каменные крепости Новгородской земли. Л., 1984. С. 123-126.

103

Точно ее идентифицировать историки не могут. Одни предполагают, что это река Кюмийоки, другие — Купитаниоки (Kuppittaanjoki), называют и другие реки.

104

Рыдзевская Е.А. Древняя Русь и Скандинавия, IX—XIV вв. С. 124-125.

105

Имеют хождение и иные версии о месте захоронения Биргитты.

106

Рыдзевская Е.А. Древняя Русь и Скандинавия, IX—XIV вв. С. 125.

107

Веселаго Ф.Ф. Очерк русской морской истории. Ч. 1. СПб.: 1895. С. 38.

108

Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества. С. 169, 170.

109

Кольчуги из плоских, рубленных из стального листа, колец.

110

Зайцев И.В. Астраханское ханство. М.: Восточная литература, 2004. С. 20.

111

В 1781 г. императрица Екатерина II переименовала Хлынов в Вятку, а в 1934 г. большевики переименовали его в Киров.

112

Савельев Е.П. Древняя история казачества. М.: Вече, 2002. С. 261.

113

Марсель Ахметзянов, кандидат филологических наук. Турусы на колесах, или о новых фальсификациях в истории татарского народа // Идель. 1993. №5.

114

К 1991 г. город Галич был районным центром Ивано-Франковской области.

115

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. I. С. 582.

116

Это был второй брак Романа Мстиславича. Первым браком он был женат на Предславе, дочери князя Рюрика Ростиславича.

117

Даниил Романович (1201—1264). Первая жена Анна, дочь Мстислава Мстиславича Удалого; вторая жена — сестра литовского князя Товтивила.

118

Василько Романович (1203—1269). Женат на Елене, дочери великого князя владимирского Юрия Всеволодовича. Вторая жена тоже Елена, дочь краковского князя Лешко Белого.

119

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. I. С. 587.

120

Там же. С. 624.

121

Там же. С. 626.

122

Рыжов К. Все монархи мира. Россия. М.: Вече, 1998. С. 399.

123

Михаил Всеволодович был сыном польской королевны Марии Казимировны.

124

См.: Мартынов А.И. Археология СССР. М.: Высшая школа, 1973.

125

Пржемысл Отакар (Оттокар) — король Чехии (1253—1278).

126

Костомаров Н.И. Исторические произведения. Киев, Лыбидь, 1990. С. 255.

127

Князь Новгородка (Новогрудка).

128

По другим источникам это произошло в конце 1253 г.

129

К этому времени на папском престоле уже сидел Александр IV.

130

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. II. С. 209.

131

По другим сведениям в 1303 г.

132

Борисов Н.С. Политика московских князей (конец XIII — первая половина XIV века). М.: Издательство московского университета, 1999. С. 120.

133

Локеток (локоток) — так поляки прозвали Владислава за его малый рост.

134

Здесь и далее, говоря, что князь умер, не оставив наследников, я имею в виду сыновей, доживших до совершеннолетия.

135

Схизматиками католики называли православных.

136

Князь Любарт (1312—1397) — сын Гедемина, православное имя Федор. Дважды женат: с 1331 г. — на Анне Андреевне, княжне волынской, с 1349 г. — на Агафье Константиновне, княжне Ростовской.

137

Vetera monumenta Poloniae et Lithuaniae, Roma, 1860, t.1, N 776. S. 581.

138

А у ляхов родословные писались очень лихо, многие паны стали потомками Цезаря, Нерона и т. д. В XV—XIX вв. в Речи Посполитой сочинением родословных профессионально занимались целые еврейские конторы.

139

Савелов Л.М. Родословные записки. Опыт родословного словаря. Вып. 3. М.: 1909.

140

Иванов Н. История Литовско-Русского государства в именах и датах (Держава Гедиминовичей). СПб, 2003. Книга 1. С. 244. Впрочем, и другие источники дают дату захвата города литовцами — 1245 г. или 1246 г.

141

Воинские повести Древней Руси. С. 141—142.

142

Князь Юрий Андреевич, сын Андрея Ярославича, племянник Александра Невского был в то время служилым новгородским князем.

143

Раковор — по-немецки Везенберг, по-чухонски Раквере.

144

Матузова В.И., Назарова Е.А. Крестоносцы и Русь. Конец XII в. — 1270 г. С. 248.

145

Насад — небольшое гребное судно с одной мачтой и прямым парусом.

146

Воинские повести Древней Руси. С. 143.

147

Там же. С. 143-144.

148

К 1914 г. меч все еще находился в соборе.

149

Иванов Ю.Г. Старинные крепости России. Смоленск, Русич, 2004. С. 369 и др.

150

Как, например, Коган В.М. на странице 671 своего довольно достоверного справочника «История дома Рюриковичей». Спб.: Издательский дом «Бельведер», 1993.

151

В летописи в большинстве случаев рождение князя указано под каким-либо годом без числа и месяца, а на Руси год начинался не 1 января, а 1 марта, а с конца XV в. — 1 сентября. Соответственно, год рождения князя приходится указывать через тире: 1271—1272.

152

Никоновская летопись.

153

Историки называют его Ростовский. На самом деле ростовским князем он станет лишь в 1286 г., а тогда 26-летний Константин Борисович не имел удела, но зато тоже побывал в походе на Кавказ в 1277 г.

154

Феннел Дж. Кризис средневековой Руси. 1200—1304 гг. М.: Прогресс, 1989. С. 191.

155

По Троицкой, Воскресенской и Тверской летописям брак Анны и Михаила заключен 8 ноября 1294 г., а по Лаврентьевской летописи — в 1295 г.

156

Михаил Ярославич Великий князь Тверской и Владимирский / Сост. Б.А. Николаев. Тверь, ЛEAH, 1995. С. 41.

157

Борисов Н.С. Политика московских князей (конец XIII — первая половина XIV века).

158

Симония — взяточничество, в т.ч. торговля церковными должностями.

159

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. II. С. 221.

160

Свое прозвище Иван Данилович получил за привычку постоянно носить с собой большой кошель с деньгами — «калиту».

161

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. II. С. 222-224.

162

Старшим сыном убитого Михаила был Дмитрий (1298—1326), далее следовали Александр (1300—1339), Константин (1306/07-1346/47) и Василий (1318/19-1349/50 или 1368). То что в Москву поехал не старший сын Дмитрий, а Александр, дало повод историку Н.С. Борисову предположить, что хан Узбек дал ярлык на Тверское княжество Александру, а не Дмитрию. Однако другие историки, а главное, летописи, считают тверским князем с 1318 г. Дмитрия.

163

С начала XIV в. стало модно именоваться — великий князь московский, тверской, рязанский, смоленский и т. д. Это было сделано, чтобы показать его верх над удельными князьями внутри княжества. Я же буду просто именовать «князь тверской», подразумевая «великий князь тверской», а исключение сделаю лишь для Великого княжества Литовского.

164

Полное собрание русских летописей. СПб, 1908. Т. 15. Вып. 1. Столбец 41.

165

Там же. Столбец 43.

166

Татищев В.Н. Собрание сочинений. Т. 5. М.: 1966. С. 83.

167

Историк А.А. Горский считал, что «по вопросу великого княжения Узбек принял неординарное решение: оно было поделено между двумя князьями. Ивану Калите достался Новгород и Кострома, а суздальскому князю Александру Васильевичу — Владимир и Поволжье. Очевидно, имевшие место акты неповиновения великих князей владимирских (Юрия Даниловича и Александра Михайловича) привели хана к мысли о нежелательности того резкого усиления одного князя, которое неизбежно происходило при получении всего великого княжения... После смерти в 1331 г. Александра Васильевича Иван Калита вновь отправился в Орду. Здесь путем щедрых даров и обещания больших выплат ему удалось получить все великое княжение и вдобавок половину Ростова». (Москва и Орда, М.: Наука, 2000. С. 61—62). Видимо, Горский прав, но попытка раздела Великого княжества Владимирского ханом Узбеком оказалась неудачной и не сыграла особой роли в дальнейших событиях.

168

Новгородская первая летопись. С. 343. Псковские летописи. Вып. 1. С. 17.

169

После смерти в декабре 1326 г. Петра Ратского патриарх Исайя поставил митрополитом Киевским и всея Руси своего придворного клирика Феогноста.

170

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. II. С. 232.

171

Кашинское княжество было уделом Великого княжества Тверского.

172

О происхождении фамилии Друцкие я уже подробно рассказал в главе «Династия Данииловичей».

173

Древнерусские княжества X—XIII вв. / Под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Наука, 1975. С. 244

174

Следует заметить, что в XII—XVI вв. эти реки были намного полноводнее. Кстати, до 1917 г. пароходы ходили из Киева не только до Смоленска, но и на 100 верст выше по Днепру, за исключением, конечно, периодов засухи.

175

Всеволод Мстиславич — внук смоленского князя Романа Ростиславича, к 1239 г. сидел служилым князем в Пскове.

176

Молодой князь Михаил Ростиславович был троюродным племянником Всеволода Мстиславича.

177

В брак русские княжны обычно вступали в возрасте 12—17 лет.

178

Михаил Белозерский — сын Глеба Васильковича и татарской княжны Феодоры Сартаковны.

179

Мифтахов 3.3. Курс лекций по истории татарского народа (1225-1552 гг.). С. 226.

180

По одной (и довольно спорной) версии, Андрей — основатель рода князей Вяземских.

181

Горский А.А. Москва и Орда. М.: Наука, 2000. С. 18.

182

Борисов Н.С. Политика московских князей (конец XIII — первая половина XIV века). С. 324.

183

Полное собрание русские летописей. СПб.: 1908. Т. 10. С.206.

184

Коригайло — литовское языческое имя. Но его носитель успел для начала креститься по православному обряду и получил имя Константин, а затем перешел в католичество и стал Казимиром. Подобно другим Ольгердовичам, он менял веру по ситуации: на Руси он исповедовал православие; приезжая в Польшу, становился католиком; вернувшись в Чернигов, опять становился православным и т.д.

185

Видимо, отдаленный родственник князей Святославичей.

186

Первой женой Витовта была Анна, дочь Святослава Ивановича Смоленского.

187

Иловайский Д.И. Собиратели Руси. М.: Чарли, 1996. С.163.

188

Города Руса, Ладога, Орехов, Копорье, Торжок, Городец и другие.

189

В ряде источников его называют Лев Иванович.

190

В разных источниках она фигурирует как Улита и Юлиания.

191

Маршалок — нечто типа бургомистра города.

192

Хроника Быховца.

193

Подробнее об этом рассказано в книге Зеньковича Н.А. Чья Белоруссия? (Границы. Споры. Обиды). М.: К-Периодика, 2002.

194

Мне не очень нравится термин «удельный князь». Дело в том, что в XII—XIII вв. им называли князей тверских, смоленских, рязанских и др., подчиненных великому князю киевскому или владимирскому. Но в XIV—XV вв. те же тверские, смоленские, рязанские князья имели великое княжение, а в составе их княжеств были удельные княжества, как, например, Вяземское, Кашинское, Зубцовское, Дмитровское и др. Получается, что внутри удельного княжества Тверского или Ярославского было несколько удельных княжеств. Но что делать, этот термин приходится использовать как метку.

195

Мария Нагая была седьмой официальной женой царя Ивана Грозного. По христианским канонам разрешается иметь только трех жен (последовательно!). Правда, иерархи разрешили в виде исключения Ивану IV четвертый брак, но на пятый и дальнейшие браки согласия не давали. Поэтому Дмитрий Углицкий был внебрачным ребенком, что подтверждалось несколькими царскими и патриаршьими указами в начале XVI века.

196

Курбский А.М. История о великом князе Московском. М.: УРАО, 2001. С. 49.

197

Обызы, сеиты, молны — воины, муллы и чиновники.

198

Имилдеши — «сиречь мимичи яж бывает питаеми единем сосцом с царским отрочем» — по-видимому, здесь употреблено в значении «молочные братья» (примечание А.М. Курбского).

199

Курбский А.М. История о великом князе Московском. С. 55-59.

200

Полное собрание русских летописей. Т. 13. С. 513.

201

Там же. Т. 345. С. 303.

202

Дерпт — русский город Юрьев, основанный еще Ярославом Мудрым в 1030 г. В начале XII в. захвачен крестоносцами и в 1224 г. назван Дерптом. Возвращен России Петром I в ходе Северной войны. В 1893 г. император Александр III вернул городу историческое имя Юрьев. В 1919 г. эстонские националисты переименовали его в Тарту.

203

Курбский А.М. История о великом князе Московском. С. 83.

204

Каштанов С.М. К изучению опричнины Ивана Грозного/История СССР. 1963. №2. С. 116-117.

205

Зимин А.А. Опричнина Ивана Грозного. М.: Мысль, 1964. С.447.

206

Там же. С. 478.

207

Там же. С. 370.

208

Князья Мстиславские происходили из рода великих князей литовских. Литовский магнат князь Ф.М. Мстиславский выехал на Русь в 1526 г. и получил от Василия III выморочный удел Юхотских князей. В 40-х гг. Юхотский удел перешел в руки князя И.Ф. Мстиславского.

209

Скрынников Р.Г. Опричный террор. С. 198—200.

210

Пушкинское определение Ивана IV.

211

Подробнее об этом рассказано в моей книге «Русь и Орда».

212

Рында — оруженосец.

213

Шлихтинг А., Штаден Г. Царь-палач (Грозные времена Грозного). Казань, Матбугат йорты, 1998. С. 46, 47.

214

Там же. С. 49—56.

215

Скрынников Р.Н. Опричный террор. С. 55—57,72,73,76.

216

Там же. С. 17-18.

217

Панова Т.Д. Кремлевские усыпальницы. История, судьба, тайна. М.: ИНДРИК, 2003. С. 67-68.

218

Там же. С. 66, 68—69.

219

Там же. С. 67

220

Белорусами и украинцами в 1564 г. никто себя не называл.

221

Цит. по: Скрынников Р.Г. Великий государь Иоанн Васильевич Грозный. Смоленск, Русич, 1998. С. 223.

222

Там же. С. 226-227.

223

Там же. С. 225-226.

224

Цит. по: Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. III. С. 543.

225

Там же. С. 545.

226

Там же.

227

Там же. С. 547.

228

Там же. С. 548.

229

Цит. по: Костомаров Н.И. Личность царя Ивана Васильевича Грозного. М.: Книга, 1989. С. 27—28.

230

Скрынников Р.Г. Великий государь Иоанн Васильевич Грозный. С. 233—234.

231

Военная энциклопедия / Под ред. К.И. Величко, B.Ф. Новицкого, А.В. Фон-Шварца и др. Т. XIV. СПб., 1914. C.402.

232

Немировский Е.Л. Иван Федоров. М.: Наука, 1985. С. 158-159.

233

По некоторым данным, в 1566-м или 1567 г.

234

Немировский Е.Л. Иван Федоров. С. 111—112.

235

Там же. С. 160.

236

В Литве с 1572 г. Андрей стал именовать себя князь Курбский-Ярославский-Ковельский.

237

Фамилия Гольшанских идет от местечка Гольшаны в Гродненской губернии. Род их шел якобы от полумифических литовских князей Миндовга и Римонта XI—XIII вв.

238

Поданным «Истории родов русского дворянства». Составил П.Н. Петров. С.-Петербург, 1886.

Content

Широкорад Александр Борисович Дипломатия и войны русских князей

Часть I ЗАГАДКИ КИЕВСКОЙ РУСИ

Глава 1 А БЫЛ ЛИ РЮРИК?

Глава 2 КНЯЗЬ ВЛАДИМИР КРАСНОЕ СОЛНЫШКО

Глава 3 КАК ИСЛАНДСКИЕ СКАЛЬДЫ ПОДВЕЛИ ПЕЧЕРСКИХ МОНАХОВ

Глава 4 КАК БОРИС, ГЛЕБ И ЯРОСЛАВ ПОПАЛИ В СВЯТЫЕ

Часть II АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ - МИФЫ И РЕАЛИИ

Глава 1 НЕВСКАЯ БИТВА 1240 г.

Глава 2 ВЕЛИКИЙ ПОХОД НА ВОСТОК

Глава 3 БИТВА НА ЧУДСКОМ ОЗЕРЕ И ЕЕ РОЛЬ В НАШЕЙ ИСТОРИИ

Часть III «НА ОБОЧИНЕ ИСТОРИИ»

Глава 1 КРЕСТОВЫЕ ПОХОДЫ МАРШАЛА КНУТССОНА

Глава 2 ТАИНСТВЕННАЯ СМЕРТЬ КОРОЛЯ МАГНУСА

Глава 3 КТО ТАКИЕ УШКУЙНИКИ?

Глава 4 КОРОЛЬ ДАНИИЛ ГАЛИЦКИЙ

Иллюстрации

Продолжение главы 4

Глава 5 ДИНАСТИЯ ДАНИИЛОВИЧЕЙ

Глава 6 ЗЕМНОЙ И НЕБЕСНЫЙ ЗАЩИТНИК ПСКОВА

Часть IV МОСКВА И ВИЛЬНО ДЕЛЯТ РУСЬ

Глава 1 ТВЕРЬ - ПЕРВАЯ ЖЕРТВА МОСКОВСКИХ КНЯЗЕЙ

Глава 2 ГИБЕЛЬ СМОЛЕНСКОГО КНЯЖЕСТВА

Часть V АНДРЕЙ КУРБСКИЙ — ПОЛКОВОДЕЦ И ПРОСВЕТИТЕЛЬ

Глава 1 КУРБСКИЕ КНЯЗЬЯ В ИСТОРИИ ОТЕЧЕСТВА

Глава 2 ДЕЯНИЯ ИВАНА СТРАШНОГО

Глава 3 НА ЧУЖБИНЕ

ПРИЛОЖЕНИЕ

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

ПРИМЕЧАНИЯ

Примечания