Е. Нелидова

ЧЕТЫРЕ СТОЛИЦЫ ДРЕВНЕЙ РУСИ

Старая Ладога, Новгород,

Киев, Владимир

Легенды и памятники

*

© ООО «Издательство АСТ»

Переиздание книги Е. Нелидовой «Русь в ее столицах» посвящается 1150-й годовщине российской государственности, отмечаемой в 2012 году.

ПРЕДИСЛОВИЕ

В 1862 году Российская империя торжественно отметила тысячелетнюю годовщину своей государственности. По этому случаю в одной из прежних столиц страны — Новгороде Великом — был сооружен великолепный многофигурный памятник Тысячелетию России. 80 лет спустя, во время Великой Отечественной войны немцы разобрали его на части, дабы увезти в Германию на переплавку, словно бы признавая некоторую историческую ошибочность сооружения монумента. На самом деле немцам во время войны банально не хватало металла, к тому же к СССР, равно как и к России и ее истории они питали самую искреннюю ненависть, а памятник служил великолепным зримым символом величия русской истории… Ведь его не рискнули уничтожить даже большевики, к отечественной старине тоже не питавшие особой привязанности.

Именно немцам, точнее немецким историкам, служившим в России на рубеже XVIII–XIX столетий, принадлежит сомнительная честь определения памятной даты тысячелетия Руси. На самом деле 862 год по Рождестве Христовом отмечен всего лишь приглашением на Русь князя-варяга Рюрика. Это скромное по историческим меркам событие — наем очередного стороннего специалиста-менеджера, выражаясь современным языком, — позволило немцам подвести базу для своей пресловутой норманнской теории. Основной ее смысл заключался в том, что русские-де не могли сами справиться ни с населением, ни с территорией страны, правильно ее организовать — говоря проще, были дебилами, и только цивилизованные европейцы смогли все устроить на Руси как полагается, да и то ненадолго.

На самом деле история Руси к этому периоду насчитывала уже не первое тысячелетие, но то была бесписьменная история, история, от которой не сохранилось документальных источников, а иные свидетельства вроде огромного числа небольших городков-крепостей, археологических и иных материальных памятников в расчет намеренно не брались. Обнаруженные на рубеже XIX–XX столетий рунические письменные источники, как предполагается, насчитывающие более тысячи лет, по сию пору вызывают такие большие споры и сомнения, что пользоваться ими приходится с большой долей осторожности, цитируя преимущественно в сугубо научных публикациях, и то с большими оговорками.

К тому же пресловутая норманнская теория оказалась очень удобной для продворянски настроенных историков и генеалогов, вьющих лавровые венки для дворянских родословных деревьев. Для них важнейшим фактором стало происхождение сиятельных родов отечественной знати первой величины исключительно от князя Рюрика, как будто бы имевшиеся до него правители Руси на протяжении нескольких столетий не обладали соответствующими органами и размножались исключительно почкованием и выдающихся потомков не оставили. Немало сил потратили русские историки, начиная с великого Сергея Михайловича Соловьева, на разоблачение норманнской теории, но победа над норманнистами и сейчас иногда кажется призрачной. Достаточно открыть сочинения иных современных генеалогов из бывших инженеров и энергетиков…

Все течет, все изменяется. Как ни удивительно, но эта прописная истина имеет отношение не только ко всей многовековой истории России, но и к истории столиц нашей страны. Менялись экономические, политические и иные условия существования государства, а с ними вместе менялись и центры притяжения экономических, политических и иных сил страны, менялись столицы — и древней Руси, и Российской империи, и страны Советов. Самая громкая замена разумеется, связана с основанием на берегах Невы «града Петра» и затем возвращением столицы уже большевистской России на берега Москвы-реки, но столь важное событие, по понятным причинам, не нашло отражения на страницах этой книги.

Прибыв на русское княжение в 862 году по Рождеству Христову, Рюрик высадился отнюдь не на пустынный берег Ладожского озера. Здесь уже имелась мощная система городов-крепостей, позволявшая сдерживать завоевательные походы «добрых соседей». Было хорошо развито производство — гончарное, металлургическое. Не требовало современного «импортозамещения» сельское хозяйство, проще говоря — выращивали и потребляли все свое. Одевались в одежду и обувь собственного производства. Их делали из собственного, а не привозного сырья. При этом внутри российские экономические связи развивались вполне успешно — Древнюю Русь объединял хорошо поставленный товарообмен. В стране имелось сравнительно немного хороших дорог в их более или менее современном понимании, но вполне надежными путями сообщений служили реки, тогда еще очень полноводные и рыбой чрезвычайно обильные…

Каналов между реками славяне, разумеется, не копали, но существовала развитая система волоков, соединявших водные пути. Так что Москва стала «портом пяти морей» задолго до того, как «великий вождь и учитель народов земли» опоясал ее системой каналов. Кстати, волоки — своеобразные перекрестки водных дорог — часто становились и местами зарождения будущих городов. Таких волоков имелось несколько в ближайших окрестностях того места, где впоследствии суждено было появиться и граду Москве — первоначально в виде небольшого городка-крепости, о будущих столичных функциях которого, разумеется, еще никто не мог и помыслить. Тогда столица располагалась совсем в ином месте…

730 год принято считать датой основания Старой Ладоги — одного из древнейших городов России и первой ее столицы. Князь Рюрик после 862 года провел тут совсем немного времени, перенеся свою столицу-резиденцию в «господин Великий Новгород», какового тогда в природе еще не существовало — имелось только место, которое начало активно осваиваться и застраиваться.

Старая Ладога долгое время выполняла функции одной из рядовых цитаделей-крепостей, покуда надобности в них окончательно не отпали. К концу XVIII столетия память об исторических заслугах города улетучилась окончательно.

Отношение к Старой Ладоге оказалось весьма характерным для отношения к памятникам русской старины вообще. Подобное случалось и в Москве, и в Киеве, и во Владимире. Ведь это не анекдот, а историческая реальность, когда иконостас работы очень почитаемого и в те времена преподобного Андрея Рублева во Владимире был заменен на более торжественный, в стиле пышного классицизма. «Сделали красиво…», а Рублев в конце концов оказался на колокольне под дождем и снегом.

В Новой Ладоге, которая административно заменила Ладогу Старую, во второй половине XVIII века стоял Новоладожский полк. Его командир — выдающийся русский полководец Александр Васильевич Суворов историей не особенно интересовался. Его больше занимали проблемы войсковых учений. Для подготовки солдат к штурму крепостей он использовал… укрепления Старой Ладоги. Использовал, разумеется, в качестве вражеских, с применением всех тогдашних новейших способов ведения осады и штурма крепостей, включая артиллерию. Далеко не все древние постройки города выдержали натиск суворовских «чудо-богатырей», хотя и сооружались на совесть, а не как-нибудь…

Не отставали от Суворова и служители церкви. Вот что сообщал о состоянии исторических памятников, описанных в настоящей книге, граф Алексей Константинович Толстой — великий русский поэт, драматический и исторический писатель, знаток и почитатель отечественной старины, глубоко верующий человек, что важно отметить. Сообщал достаточно регулярно своему другу детства и постоянному корреспонденту, которого обыкновенно звал просто Сашей. По счастью для русских древностей, Саша по совместительству оказался еще и императором Всероссийским Александром II Освободителем. Однако последствия даже из этого обстоятельства для памятников отечественной старины проистекали не всегда благоприятные. Находилось немало цивилизованных способов послать Самодержца, равно как и желающих сохранить древности… Читатель, надеюсь, сам догадается, как далеко и уж точно что надолго…

«Ваше Величество!

Вследствие нового жестокого приступа моей болезни я несколько дней не был в состоянии двигаться и так как еще и сейчас не могу выходить, то лишен возможности лично довести до сведения Вашего Величества следующий факт: профессор Костомаров, вернувшись из поездки с научными целями в Новгород и Псков, навестил меня и рассказал, что в Новгороде затевается неразумная и противоречащая данным археологии реставрация древней каменной стены, которую она испортит. Кроме того, когда великий князь Михаил высказал намерение построить в Новгороде церковь в честь своего святого, там, вместо того чтобы просто исполнить это его желание, уже снесли древнюю церковь святого Михаила, относившуюся к XIV веку. Церковь святого Лазаря, относившуюся к тому же времени и нуждавшуюся только в обычном ремонте, точно так же снесли. Во Пскове в настоящее время разрушают древнюю стену, чтобы заменить ее новой в псевдостаринном вкусе. В Изборске древнюю стену всячески стараются изуродовать ненужными пристройками. Древнейшая в России Староладожская церковь, относящаяся к XI веку (!!!), была несколько лет тому назад изувечена усилиями настоятеля, распорядившегося отбить молотком фрески времен Ярослава, сына святого Владимира, чтобы заменить их росписью, соответствующей его вкусу…

Когда спрашиваешь у настоятелей, по каким основаниям производятся все эти разрушения и наносятся все эти увечья, они с гордостью отвечают, что возможность сделать все эти прелести им дали доброхотные датели, и с презрением прибавляют: «О прежней нечего жалеть, она была старая!» И все это бессмысленное и непоправимое варварство творится по всей России на глазах и с благословения губернаторов и высшего духовенства. Именно духовенство отъявленный враг старины, и оно присвоило себе право разрушать то, что ему надлежит охранять, и насколько оно упорно в своем консерватизме и косно по части идей, настолько оно усердствует по части истребления памятников.

Что пощадили татары и огонь, оно берется уничтожить…

Государь, я знаю, что Вашему Величеству не безразлично то уважение, которое наука и наше внутреннее чувство питают к памятникам древности, столь малочисленным у нас по сравнению с другими странами. Обращая внимание на этот беспримерный вандализм, принявший уже характер хронического неистовства, заставляющего вспомнить о византийских иконоборцах, я, как мне кажется, действую в видах Вашего Величества, которое, узнав обо всем, наверное, сжалится над нашими памятниками старины и строгим указом предотвратит опасность их систематического и окончательного разрушения…»

К этому стоит прибавить и такой «милый» исторический факт — только отсутствие финансов не позволило пустить на щебень одну из самых поэтичных жемчужин русской архитектуры — церковь Покрова на Нерли. А будь бывший стольный град Владимир чуть побогаче, вполне мог бы найтись меценат-благодетель из «ухарей-купцов»…

Справедливости ради следует сказать, что и в среде православного духовенства имелось определенное число просвещенных деятелей, активно исследовавших и сохранявших по мере возможностей, весьма скромных, церковную старину. К ним можно отнести, к примеру, архимандрита Леонида (Кавелина).

В 1863 году было создано Императорское Московское археологическое общество, которое разогнали только большевики. Общество имело весьма куцые права в области сохранения исторического наследия, но шустрое на «поновление» старины купечество вкупе с благодушным духовенством побаивалось его председателей — семейную пару графов Уваровых, особенно Прасковью Сергеевну. Недаром не посмел подступиться к ней влюбленный граф Лев Николаевич Толстой — он чувствовал женщин, которые сильнее его, а что уж говорить о сословии купцов-меценатов.

Император Александр II подарил Археологическому обществу палаты дьяка Аверкия Кириллова на Берсеневской набережной Москвы-реки, а император Александр III, сам бывший вполне профессиональным историком, выделил 10 тысяч рублей из личных средств на издание трудов…

Многое удалось спасти обществу. Так, даже московские купцы-толстосумы не смогли по собственному желанию обстроить лавками или окончательно снести древнюю стену Китай-города, а также провести линию трамвая непосредственно посередине Красной площади — графиня Уварова не позволила. Сохранилось немало жалоб и провинциальных деятелей разного уровня на то, что Археологическое общество не дозволяет «немного улучшить и украсить» памятники местной старины. Понятно, что общество не пришлось к большевистскому двору, и органы НКВД разогнали его задолго до приснопамятного 1929 года, когда канули в Лету многие вполне невинные с идеологической точки зрения общественные объединения.

Составной частью Археологического общества была образованная в 1909 году комиссия «Старая Москва». Ей повезло несколько больше, и она смогла просуществовать в Советской России вплоть до начала 1930 года. Последний доклад на его заседании должен был сделать молодой библиотекарь Виктор Васильевич Сорокин. Он и сделал его в восстановленной при Государственной публичной исторической библиотеке России «Старой Москве» день в день, но ровно 60 лет спустя. К сожалению, об общественных успехах в сохранении памятников отечественной старины в начале XXI века лучше умолчать.

Две войны и революции, пронесшиеся над страной в первой половине XX столетия, нанесли немалый урон древностям всех столиц Руси. Методическому уничтожению исторического наследия страны посвящено немало специальных изданий. Столетней давности книга Е. Нелидовой «Русь в ее столицах» стала не просто рассказом об исторических событиях, но и своеобразным путеводителем по исчезнувшим памятникам.

Возросший интерес к историческому прошлому России весьма содействовал появлению к началу 1970-х годов системы комплексных музеев-заповедников в исторических городах СССР. Статус музея-заповедника позволяет более или менее прочно сохранять большую часть городской территории от разрушения, тем более что многие из древних городов по сию пору раскопаны археологами едва наполовину, а то и меньше.

В 1971 году в Старой Ладоге был открыт Государственный краеведческий музей, обретший к середине 1990-х статус музея-заповедника. Былые руины исторических укреплений крепости постепенно восстанавливаются, проводятся большие археологические раскопки. Эти работы позволят не только сделать Старую Ладогу привлекательным туристическим объектом, но и раскрыть многие загадки старого города, особенно его подземной части. Бывшая столица теперь, кстати, административно числится селом или сельским поселением…

Новгород, Псков, Изборск и другие города северо-запада Древней Руси теперь тоже обрели заповедный статус. Новгородские раскопки, на которых вот уже более полувека работает специальная археологическая экспедиция, дали сенсационные результаты. Главный среди них — собрание берестяных грамот, свидетельствующих о широком распространении грамоты среди простого городского населения. Грамоты найдены также в других исторических городах России и даже в Москве, благо береста прекрасно сохраняется на протяжении столетий во всяком грунте… Об этом читатель может узнать из увлекательной книги историка и археолога В. Л. Янина «Я послал тебе бересту».

Киевская Русь, Киев — мать городов русских — вроде бы давно перевернутая страница истории Отечества; красивая, величественная, но — перевернутая. Однако события конца XX столетия, к большому сожалению, показали всю актуальность этой темы. Е. Нелидова в своем очерке о Киеве излагает «прогрессивные» исторические взгляды начала XX столетия, которые не в последнюю очередь привели после октября 1917 года к созданию очередной «самостийной Украины». Наука история, которая, как известно, никого и ничему не учит, наверное, покажет, во что оборачивается «незалежность» в наши дни.

Археологическая история Киева, насчитывающая уже не одно столетие, находится сейчас на подъеме. Исследованиям киевских древностей посвящена обширная литература. Большие споры в научных кругах вызвала реставрация, а точнее, восстановление древних киевских Золотых ворот, выполненная с использованием ближайшего аналога — Золотых ворот Владимира. На самом деле реставрация показала не только техническую возможность, но и реальную перспективу восстановления частей древнего Киева, органическое вживление таких исторических реконструкций в ткань современного города.

В начале XX столетия на пышных холмах высокого берега Клязьмы уютно располагался небольшой провинциальный городок Владимир — губернский центр. Огороды и вишневые сады составляли главное украшение его улиц. Немногое напоминало о былом столичном величии города, и немногие вспоминали об этом.

Однако нельзя сказать, что Владимир был совершенно забыт высшими властями, подобно Старой Ладоге. Русские цари и императоры регулярно навещали былую столицу, приказывали здесь кое-что поновить, а позднее и отреставрировать. Особенно способствовал этому император Николай 1, искренне любивший и гордившийся отечественной стариной. Другое дело, что реставрационная наука, наука сохранения исторического наследия, пребывала в то время в самом зачаточном состоянии. Это обстоятельство привело к некоторым печальным ошибкам, но важнее стало другое — «поновители» постепенно начали восприниматься в качестве губителей, а не «спасителей» русской старины.

При большевиках Владимир утратил даже свой былой губернский статус, превратившись в районный центр Ивановской промышленной области. Соответствующим образом смотрели власти и на владимирские древности. Для их полного сноса недоставало только полновесного финансирования.

Во Владимирском крае живет такая легенда. Как-то раз, уже после войны, Суздаль посетил один из представителей рода Ротшильдов. Иностранную фамилию иной раз называют другую, что не особенно меняет суть дела. Суздаль, где буквально каждый камень наполнен древней историей, тогда представлял собою некое подобие только что оставленного врагом-разрушителем города. Древности лежали в руинах, хотя немецкие фашисты побывали здесь исключительно в качестве военнопленных. Ротшильд обратился к властям восстановленной в 1944 году Владимирской области с предложением сдать ему в аренду Суздаль на сто лет. Обещал платить хорошую арендную плату и все отреставрировать. Иностранному гостю отказали, но и сами власти взялись за ум.

К концу хрущевской «оттепели», когда осуществлялись последние массовые сносы владимирских храмов, начался медленный процесс восстановления исторических городов Владимирщины. Был создан Владимиро-Суздальский музей-заповедник, ставший одним из крупнейших и самых посещаемых музеев русской провинции. Вереницы автобусов с советскими и иностранными туристами буквально брали в осаду исторические города туристического Золотого кольца. Оказалось, что история не только в Европе может приносить весьма ощутимый доход в бюджеты как местные, так и всей страны.

Печальные 1990-е годы основательно умерили туристический поток в Центральной России. На владимирские красоты стало возможно взглянуть без привычных туристических толп. Стоя возле древнего Димитриевского собора, мне не раз довелось почувствовать ту головокружительную красоту, которой много столетий тому назад восхищались жители древнего Киева, когда впервые побывали на высоком берегу Клязьмы, когда выбирали место для нового города, для новой столицы. Старый Владимир как никакой другой город России позволяет ощутить неразрывную связь времен, цепь истории, каковой соединены все прежние и нынешняя столица нашей прекрасной Родины — России.

__________

К началу XX столетия в России активно складывалась система учебных книг — не только непосредственно учебников, но и дополнительных изданий, предназначенных для домашнего чтения. «Русь в ее столицах» — одна из таких книг. Министерством народного просвещения издание было отмечено и «внесено в список книг, заслуживающих внимания при пополнении бесплатных народных читален и библиотек».

Е. Нелидова, автор книги, которую держит в руках читатель, принадлежала всего лишь к скромным историкам-популяризаторам, а не теоретикам науки, чьи работы оказались обращены преимущественно к учащейся молодежи. Взгляды автора, в том числе и антинорманнские, вполне объективны, хотя отражают не только общее состояние, но и серьезную борьбу взглядов русской исторической мысли начала XX века, которая имела место ровно сто лет тому назад. Отголоски этой борьбы можно наблюдать и по сей день.

К сожалению, найти какие-либо достоверные сведения о самой Е. Нелидовой оказалось практически невозможно — ее имя отсутствует в самых подробных словарях отечественных литераторов и переводчиков, хотя шанс обнаружить некоторые подробности жизни автора «Руси в ее столицах» еще есть. По образованию и кругу литературных занятий она принадлежала к Петербургу. К началу XX столетия в Северной столице была выстроена неплохая система высшего женского образования. Выпускницы высших женских учебных заведений имели неплохой шанс заниматься конкретным делом, а не сидеть дома на шее у мужа.

Нелидова, судя по библиографии, много и удачно переводила произведения европейских писателей, публиковалась в различных петербургских издательствах. Видимо, «Русь в ее столицах» осталась единственной самостоятельной работой автора. Фамилия Нелидовой в каталоге Российской национальной библиотеки встречается только единожды, в связи с «Русью».

По некоторым сведениям, она входила в круг знакомых писателя-демократа Владимира Галактионовича Короленко. После революции ее имя исчезает из литературного процесса навсегда. О причинах остается только догадываться, хотя — как знать, вдруг где-нибудь в частных руках найдутся ее мемуары или иные сочинения. Кстати, подробный указатель персональных фондов в отечественных архивохранилищах фамилии Нелидовой не упоминает.

Со времени создания «Руси в ее столицах» прошло целое столетие. За это время отечественная историческая наука накопила немало новых данных. Во всех четырех городах, исполнявших столичные функции Руси и описанных в книге, проводились большие археологические раскопки и исследовательские реставрационные работы на сохранившихся памятниках, которые частью опровергли, но по большей части подтвердили и дополнили изложенные автором исторические сведения.

Если об авторе «Руси» сведения имеются самые приблизительные, то вот об издательстве, которое выпустило книгу, можно сказать многое. В советское время говорить полагалось преимущественно плохое. Сейчас времена и мнения вроде бы несколько изменились.

Создатель издательства «Товарищество А. С. Суворина — «Новое время» — Алексей Сергеевич Суворин (1834–1912) родился в доме под соломенной крышей в селе Коршево Бобровского уезда Воронежской губернии. Большую часть жизни прожил в Петербурге, который искренне не любил и откуда частенько сбегал отдохнуть душой и телом в любимую Москву. Начинал Суворин полунищим учителем. Умер Суворин миллионером, заработав деньги собственным неустанным трудом, в том числе и писательским. У него имелось издательство, крупнейшая национальная газета «Новое время» и даже Суворинский театр. Алексей Сергеевич был не только большим поклонником театра, но и вполне приличным драматургом.

К тому же его единственная дочка Анастасия Алексеевна наивно полагала себя актрисой, что при больших деньгах отца некоторыми поддерживалось.

Суворина ругали и при жизни, и по смерти. Иногда справедливо, но вот чего никак нельзя отнять у Алексея Сергеевича, так это его пристрастия к учебной книге для массового читателя — сказывалась учительская закваска. В издательском репертуаре Суворина учебная книга, книга научно-популярного жанра занимала почетное место. Издания эти не приносили большого дохода, но небольшая цена очень способствовала их широкому распространению по стране солидными тиражами, при которых каждая копейка прибыли с книжки оборачивалась общим тысячным доходом.

«Русь» Нелидовой была издана уже после смерти Алексея Сергеевича, когда у руля его дела встал сын Алексей Алексеевич (писавший под псевдонимом Алексей Порошин), продолжавший общее направление отца, хотя идейно они частенько расходились, в полном согласии с тургеневской теорией «Отцов и детей». Суворинское «Новое время» по-прежнему пользовалось большим политическим влиянием. Не случайно большевики ликвидировали «Новое время» среди первых буржуазных газет. Суворин-младший пытался продолжить издательскую деятельность в эмиграции, но с исчезновением денег интерес к ней в эмигрантских кругах быстро иссяк. Влиять оказалось не на кого.

__________

Во все времена всякую учебную книгу издатели непременно хотели наполнить иллюстрациями — столь любимыми детьми да и взрослыми картинками. В издании Суворина все брошюры цикла сопровождались 16 рисунками в тексте и иногда одной картой. 24 рисунка пришлось только на Киев. При подготовке переиздания книги были сохранены все карты. Большая часть оригинальных старых иллюстраций оказались на самом деле простыми почтовыми открытками, очень популярными не только в те давние времена. К сожалению, полиграфическое качество воспроизводства иллюстраций в издании начала XX столетия было далеко не на высоте — сказывались относительно большие тиражи и невозможность при этом работы с деревянными клише. Поэтому при подготовке переиздания книги редакция сочла возможным заменить основную часть иллюстративного ряда аналогичными изображениями этих же объектов, преимущественно старыми открытками, фотографиями и гравюрами. Введено также несколько современных видов описанных памятных мест. Само же количество иллюстраций в книге возросло почти в три раза по сравнению с оригинальным изданием.

В начале XX столетия большое путешествие по Центральной России предпринял Сергей Михайлович Прокудин-Горский — создатель русской цветной фотографии, выдающийся фотограф-художник. Его снимки, также воспроизведенные в книге, относятся преимущественно к 1909 году, поэтому в подрисуночных подписях они не датируются. Читателю стоит взглянуть в Интернете на цветное воспроизведение этих работ, осуществленное по авторским негативам, хранящимся в Библиотеке Конгресса США, куда они эмигрировали вместе с Сергеем Михайловичем после событий октября 1917 года. Цвет такой чистоты и насыщенности не дают даже современные цифровые камеры, а ведь Прокудин ухитрялся снимать даже цветное кино, первое в России, поставив одновременно три камеры с разными цветными фильтрами.

Воспроизведенные в книге открытки датируются преимущественно 1910-ми годами. Исключение составляют виды исторических мест Киева. Это не совсем открытки, это тиражные фотографии близкого к открыточному формата, выпускавшиеся в 1870 году, когда открыток в привычном нам виде еще не существовало.

Каждая из четырех частей настоящей книги первоначально издавалась в виде небольшой отдельной брошюры, и теперь, собранные все вместе, они представляют немалую библиографическую ценность. Предпринимавшиеся было попытки их переиздания то одним, то тремя выпусками — обычно без Владимира — свидетельствуют о том, что старые учебные книги на самом деле живут совсем недолго, а их полные комплекты имеются только в крупнейших библиотеках страны.

Текст приводится по изданиям:

Нелидова Е. Русь в ее столицах. I. Старая Ладога. СПб., 1912

Нелидова Е. Русь в ее столицах. II. Новгород. СПб., 1913

Нелидова Е. Русь в ее столицах. III. Киев. Петроград, 1915

Нелидова Е. Русь в ее столицах. ГУ. Владимир. Петроград, 1916

А. В. Буторов

Иллюстрации к разделу

Богоматерь Нерушимая Стена.

Мозаика Киевского собора Святой Софии

Рюриковские укрепления вокруг церкви Святого Георгия в Старой Ладоге.

Фотография С. М. Прокудина-Горского. 1909 г.

Изборск. Крепостные сооружения. Фотография 1970-х гг.

Полуфигура Христа. Фреска Георгиевской церкви в Старой Ладоге

Храм Покрова на Нерли во время разлива

Алексей Сергеевич Суворин. Фотография

I. СТАРАЯ ЛАДОГА

ГЛАВА I

Ладожское озеро. — Великий древний путь «из варяг в греки». — Река Волхов, ее легенды, прошлое и настоящее. — Сказочный героический период Ладоги и Новгородской области.

Морем называют прибрежные жители Ладожское озеро. И действительно, оно безбрежно и многоводно, как море. Вода почти всех рек и озер северо-западной части Европейской России стекает в Ладожское озеро. Около четырех тысяч больших и малых озер Олонецкой губернии несут свои воды реками и ручьями в Онежское озеро, которое, приняв в себя реки Водлу и Вытегру, вливает воду рекой Свирью с притоками в Ладожское озеро. Река Сясь несет туда же воду всей Тихвинской водной системы, река Волхов — с озера Ильмень и всех притоков. Финляндские водные системы областей Сиволакса и Карелии имеют сток в Ладожское озеро через реки Вуоксу и Тайпалу.

Все прибрежные ручейки и канавки несут свой весенний излишек туда же, как мелкие подчиненные племена несут свою дань могучему властелину.

С незапамятных времен через озеро шел путь из настоящего моря — Балтийского, или Варяжского, как называли его в древности. А это море с древних времен связывало дикие народы севера с южными более просвещенными народами. Оно давало возможность обмениваться разными природными богатствами обоих концов Европейского материка. Из-за этого пути в другой, более привлекательный мир, к другим, более интересным людям шла вековая упорная борьба между северными племенами, постепенно образующими могучие государства.

Народы Скандинавского полуострова (потом шведы) и славяне северо-западной части Европы (потом русские) были главными действующими лицами этой кровавой борьбы. Река Волхов, озеро Ладожское и река Нева были главным местом этой борьбы. Жители Ладоги — были ли это вначале финны, славяне или скандинавы — всегда принимали в ней участие.

В настоящее время озеро распространяется в длину почти на двести верст, в ширину почти на сто двадцать пять. Но в глубокой древности оно было гораздо больше. Русский летописец, говоря о Ладожском озере, пишет: «Его же устье входит в море Варяжское». Когда-то, следовательно, река Нева была продолжением Ладожского озера или широким проливом, соединяющим озеро с морем. Озеро разливалось на большее пространство, чем теперь, и устье реки Волхова, впадающей в него, находилось южнее, чем в настоящее время.

Берега южной части озера были низменные и болотистые. Богатые дремучие леса покрывали их на большом пространстве. Много тысяч лет тому назад жили в этих лесах и по этим берегам доисторические люди — так называемые люди каменного века. На протяжении тысяч лет эти дикие люди выбирались мало-помалу из земляных берлог, заводили первобытные суда, чтобы плавать по рекам и озерам, добирались до моря и начинали сношения с более образованными странами.

Так как предметы, необходимые для человеческой жизни, рассеяны по всей земле, то людям издавна приходилось ездить, чтобы доставать нужные им вещи. Реки, моря и озера, разделяющие страны, сделались путями сообщения. Такой путь с юга на север и обратно образовался в очень древние времена из моря Понтийского, или Русского (нынешнего Черного) в море Варяжское (нынешнее Балтийское). Уже в VI веке после Р. Хр. был известен этот великий торговый путь «из варяг в греки». Вот как описывает его позднее русский летописец: «Путь древний: из Грек через море Понтийское до Днепра; вверх же Днепра волок есть до Волоти (р. Ловать) и по Волоти внити в Ильмень озеро, великое озеро Нев, его же устье входит в море Варяжское, и по тому морю идти даже до Рима, а от Рима прийти морем же к Царюграду (Константинополь), от Царяграда в Понт, в него течет Днепр река».

По этому пути издавна спускались с севера дружины норманнских викингов (т. е. морских королей) на юг для опустошения берегов древней Греческой империи. Этим же путем производилась торговля между севером и югом Европы. Озеро Ильмень, принимая в себя многоветвистую реку Ловать, выпускает в Ладожское озеро реку Волхов. Великий водный путь шел из Финского залива по реке Неве в Ладожское озеро, отсюда Волховом в Ильмень, из Ильменя Ловатью, затем волоком, т. е. мелкими реками и сухим путем до верховьев Днепра (см. карту, с. 25).

По некоторым указаниям древних иностранных историков можно судить, что греки еще до Р. Хр. знали о северном море, с берегов которого привозился янтарь. Янтарь чрезвычайно ценился древними культурными народами, и купцы торговали им с большой выгодой. На этом основании купцы одних народов скрывали места добычи янтаря от других. Для ограждения своих интересов они даже запугивали неопытных людей, рассказывая разные небылицы о северных народах, называя их чудовищами, людоедами и т. п. Но все-таки торговля янтарем развивалась. Она, может быть, и дала первый толчок к сношению южных более развитых и просвещенных людей с северными дикарями и к открытию торгового пути «из варяг в греки».

Со временем по всем указанным в этом пути рекам расселились многочисленные славянские племена — ильменские славяне, кривичи, северяне, поляне и другие. Здесь же основалось впоследствии и русское княжество, концами которого и, вместе с тем, главными пунктами, соединяющими север и юг, были Новгород и Киев.

Торговля в древние времена была тесно связана с морским разбоем, главными представителями которого были варяги. Они приезжали из Варяжского моря, останавливались у какого-нибудь берега и начинали торговать с местными жителями, но при первом же удобном случае брались за оружие и грабили их. Вероятно, эта привычка была и у русских купцов при первых русских князьях. Византийское (греческое) правительство, входя с ними в торговые договоры, всегда выговаривало себе меры против буйства русских купцов.

Одним из главных предметов торговли прежде варягов, а потом русских со столицей Греции, Константинополем, были невольники, которых водили скованными по берегам рек во время трудных переездов через пороги. Варяги, или скандинавские морские разбойники, опустошавшие берега почти всей Европы, доставляли большое количество невольников в Новгород, обменивая их там на греческие и восточные товары. А то и сами, в виде «гостей» (купцов), спускались по водному пути в Константинополь. Кроме невольников русскими товарами считались в Константинополе воск, мед и меха.

Города, стоявшие по великому торговому пути, получали с юга (из Греции) и с востока — из царств Хазарского на Волге и Болгарского на Каме — разные предметы роскоши, изящного искусства, дорогие цветные ткани шелковые и шерстяные, а также различные индийские благовонные вещества.

В такой большой и значительной торговле принимали участие в старые времена Ладожское озеро и река Волхов, и одной из таких важных торговых пристаней была нынешняя Старая Ладога.

Народы, с незапамятных времен селившиеся по Волхову или приезжавшие сюда с соседних озер и морей, из поколения в поколение передавали разные сказки и были о своих предшественниках и их жизни. Сказки и были перемешивались, и образовывались предания, хранящиеся в народах тысячелетиями.

Река Волхов, говорит одно из таких преданий, называлась когда-то Мутной рекой, потому что вода в ней была всегда мутная и нечистая. Красноватый оттенок воды старые предания приписывают потокам людской крови, пролитым здесь в борьбе воинственных племен между собою. Волховом же стала называться река по имени старшего сына князя Славяна, поселившегося на ней. А по другому преданию, царский сын Волхов, оборотившись змеем, причинял вред всем ходящим по реке челнам, пока сам не потонул в ней. После того она и стала называться Волховом. Может быть, этот змей указывает на дракона, который изображался на древних судах варяжских разбойников, действительно обижавших челны мирных людей.

Челны и теперь плавают по Волхову, бегают по нему небольшие пароходы, идут буксирные тихоходы, медленно тянутся громоздкие баржи и длинные плоты, но никакой змей не беспокоит их. И они сами не слишком нарушают покой старой, отдыхающей от бурного прошлого реки.

С XII века начала развиваться торговля Новгорода с немецкими городами, а впоследствии он принял участие в их торговом союзе, называвшемся Ганзейским. С этого же времени путь от Финского залива по реке Неве, Ладожскому озеру и Волхову слывет под именем Новгородского, и начинается из-за него определенная и почти непрерывная борьба новгородцев со шведами.

После падения Новгорода, когда великий князь Иоанн III закрыл ганзейскую контору и изгнал немецких купцов из Русской земли, Новгородский путь утратил свое значение в достаточной степени. Особенно же повлияло на торговое движение по нему открытие англичанами в XVI веке нового пути в Россию — через Белое море — и основание новой гавани Архангельска. Конечно, благодаря близости Петербурга, Волхов и теперь еще не утратил значения торгового пути, а только разделил свои обязанности со многими другими реками. Теперь Волхов сплавляет вниз по течению дрова, лесной строительный материал, сено и рыбу и доставляет вверх хлеб. Наряду с маленькими буксирными пароходиками тянутся громоздкие баржи при помощи бечевы, в которую запряжены лошади, идущие по берегу. При переезде через пороги впрягают несколько десятков и даже до сотни лошадей. Старый Волхов, хранящий в своей памяти боевые клики воинственных викингов и удалых новгородских «ушкуйников», разбойничавших на своих легких ладьях, оглашается теперь несмолкаемыми понуканиями и руганью погонщиков несчастных заморенных кляч.

__________

В тринадцати верстах от Ладожского озера и нынешнего устья Волхова раскинулось по берегу его небольшое селение, с белыми монастырскими стенами и пестрыми старинными церквами по бокам. Впереди, на остроконечном полуострове, омываемом Волховом и рекой Ладожкой, выдвинулась вросшая в землю зубчатая развалина из дикого камня, а сзади раскинулись холмистые зеленые поля. С обеих сторон все это охраняется, как безмолвными стражами, высокими зелеными курганами. Это Старая Ладога — древняя торговая пристань и пограничная твердыня Новгорода.

Когда основалась Ладога, каков был ее первоначальный вид и какого племени были люди, населявшие ее с самого начала, — знает, может быть, только старый Волхов, который ревниво хранит свою тайну. По положению своему у Ладожского озера и Волхова она была с давних пор известна побережным жителям Варяжского моря. Древнейшие скандинавские предания тесно связывают жизнь скандинавских народов с жизнью города Альдейгобурга, как называют они Ладогу, и Гардарикии (страна городов) — Новгородской области. По преданиям скандинавов, сам Один (их верховный бог) первоначально царствовал в пределах Гардарикии.

Один поручил, говорит сага (скандинавская былина), царство Гардов сыну своему Сигурламию, который пал в битве с великим Тиассием. Ему наследовал сын его Свавурламий, получивший знаменитый в Скандинавии меч Тырвинг и убивший им Тиассия. Свавурламия убил Антрим, морской разбойник с острова Больма. Завладевший мечом Тырвингом, Ангрим женился на дочери Свавурламия Ейваре. Двенадцать сыновей Антрима были в большой дружбе с царем Альдейгобурга (Ладоги) Биартрамом, и старший из них Ангантир женился на его дочери Сваве. Ангантир пал в битве со знаменитым скандинавским воителем Гиальмаром, на острове Самсейе, здесь же погибли и его одиннадцать братьев в борьбе с товарищем Гиальмара, странствователем Оддом. От брака Ангантира со Свавою родилась дочь Гервара, знаменитейшая воительница Скандинавии. Гервара воспитывалась у деда в Альдейгобурге. Пришедши в возраст, она собрала дружину удальцов и, под мужским именем Гиоварда, странствовала по морям и производила ужасные грабежи. Наконец, прибыв на остров Самсей, Гервара вызвала из могилы отца и получила из его рук знаменитый меч Тырвинг. После этого она возвратилась в Альдейгобург, жила снова у деда, занимаясь женскими рукодельями, и вышла затем замуж за Говунда, владетеля Ионтунгейма, страны злых чародеев, за рекой Печорой. От этого брака родился известный воин Гейдрек, которому мать передала меч Тырвинг.

Гейдрек впоследствии завладел Рейдготией (нынешняя Ютландия) и был в дружественных сношениях с Роллав-гом, знаменитым тогда государем Гардарикским (Новгородским). Во время морских набегов Гейдрек часто посещал Гольмгард (Новгород) и женился, в конце концов, на дочери Роллавга Гергерде, получив за ней в приданое Винландию, и т. д.

Так рассказывают древние скандинавские предания о Гардарикии и Альдейгобурге и об их государях от Одина до Ангантира, жившего, по их словам, за десять поколений до Рюрика.

К половине IX века христианского летосчисления Гар-дарикия была уже обширной Новгородской областью, население которой состояло главным образом из племен славянских, затем финских и скандинавских. Альдейгобург (Ладога), вероятно, был уже в это время в числе подчиненных ей городов. В это же время произошли ссоры с варягами, после чего начались междоусобия и внутренние непорядки. Саги объясняют смуты прекращением древней династии государей в Гардарикии.

Саги позднейшего времени говорят уже об Альдейгобурге в связи с именами первых русских князей и скандинавских королей или их родственников.

Так, норвежский король Олаф Триггезон в молодости, спасаясь бегством от неприятеля, искал покровительства у князя Владимира (980 г.) и провел год в Альдейгобурге (Ладоге) начальником пограничнаго отряда. Из этих же саг мы узнаем, что Ярослав был женат на шведской королевне Ингигерде. Вследствие этого брака в Альдейгобурге водворился и долгое время жил, в качестве местного правителя, родственник Ингигерды шведский ярл Рангвальд, приехавший вместе с ней из Швеции. Рангвальд женился на Ингеборге, сестре норвежского короля Олафа Триггезона. В Ладоге же служил некоторое время у Ярослава зять его Гаральд, женатый на его дочери Елизавете. В Ладоге же скрывался шведский королевич Магнус, искавший покровительства у Ярослава после гибели отца, павшего в сражении с датчанами.

Вообще скандинавские саги указывают на многих знатных витязей, служивших в дружинах русских князей. Каждый пришелец получал место, смотря по своей известности. А по нашим древним былинам, князь встречал неизвестных витязей такими словами:

Гой вы еси, добры молодцы!

Скажитеся, как вас по имени зовут,

А по имени вам можно место дать,

По изотчеству можно пожаловати.

Иллюстрации к разделу

Лик пророка Давида. Фреска Георгиевской церкви

Вид на крепость Старой Ладоги.

Фотография С. М. Прокудина-Горского. 1909 г.

Карта великого пути «из варяг в греки». Расселение славян на заре истории Руси

Кувшинки на Ладожском канале.

Фотография С. М. Прокудина-Горского. 1909 г.

ГЛАВА II

Сказания иноземных писателей о древних славянских землях и Ладоге. — Русские летописи о славянах и Ладоге. — Ладога — столица Рюрика и место смерти Олега. — Исторические места и их легенды.

Торговые люди в старину, переезжая из края в край, составляли для памяти дорожники или путеуказатели, которые при случае служили и для военных походов. Эти же дорожники были главным материалом для географических сведений ученых географов и историков того времени. По большей части это были простые перечисления мест или народов с часто вымышленными прибавлениями о жизни последних. Вероятно, и известный отец истории, греческий историк Геродот, живший в V веке до Р. Хр., пользовался этим же материалом, когда писал о жителях теперешней России. По его свидетельству, на северных берегах Понта (Черного моря) жили киммерияне, к северу от них скифы, за ними исседоны, за ними аримаспы (одноглазные), грифы и, наконец, у северного океана гипербореи.

Писатели первых веков после Р. Хр., пользуясь, наряду с путеуказателями, и другими, более достоверными источниками, упоминают уже и о славянах. Они знают их под именем венедов, живущих около реки Вислы, между племенами сарматскими, финскими и германскими. Римский историк Тацит сначала сомневается, к каким племенам причислить венедов: к германским или сарматским. «Они много приняли из сарматских нравов, — говорит он, — потому что как разбойники скитаются по стране». Но, когда Тацит ближе познакомился с описываемым народом, то нашел, что он отличается от сарматов, проводящих жизнь в кибитках и на лошадях. Венеды, по словам Тацита, строят дома и сражаются пешими и со щитами.

Известный александрийский астроном и географ Птолемей, живший во II веке после Р. Хр., указывал на племя Ставан, жившее в нынешней Новгородской области. На трех местах своей карты он обозначает народ Амадогу, город Амадогу и озеро Амадогу. Озеро он помещает вверху западного притока Днепра. Имея в руках источники громадной александрийской библиотеки того времени, Птолемей пользовался также и современными путеводителями. Вероятно, он не раз встречал название местности и озера Амадога, но не знал, куда правильнее поместить их. Может быть, это было искаженное название озера, народа и города Ладога.

Писатели следующих веков постоянно упоминают венедов и сербов, живущих на востоке от них. В половине VI века сведения о славянских племенах и местностях, обитаемых ими, становятся уж гораздо точнее.

Готский историк Иорнанд говорит, что многочисленное племя венедов разделялось на два народа — славян, живших от верховьев Вислы на восток до Днепра, и антов, которые были сильнее первых и жили в странах припонтийских от Днепра до Днестра. Греческий историк Прокопий также знает славян и антов, прибавляя, что в древности оба народа были известны под одним общим именем споров, в котором новейшие исследователи видят сербов.

В IX и X веках арабские писатели пишут уже очень много и подробно о новгородских славянах, варягах и руссах, которые ведут в это время оживленную торговлю с Болгарским царством на Каме.

Писатели Аль-Масуди и Идрисси посетили «Руссию» в IX веке, писали об ней и упоминали, между прочим, об одном из многочисленных славянских племен Лудана и о городе их Луджага, находящемся к северу от Новгорода. Может быть, эти названия также означали город Ладогу и славянское племя, жившее в ней.

Русские летописцы заимствовали первые сведения о древних славянах у греческих историков. Когда Русь приняла христианство от Византии, то духовенство византийское, вместе с христианским вероучением, принесло в нее и священные книги. Первые русские священники научились читать эти книги, они участвовали и во всех сношениях русских с Византией. Приезжая в Византию при русском посольстве, они воспринимали византийскую образованность. Читая греческие книги, они познакомились с историей, с записями и хроникой исторических событий. Духовные лица, участвовавшие в военных походах русских в Византию, знали подробный ход войны и помогали составлять договора. По примеру византийских историков и по их образцам, они стали вести свои записки, свою «хронику» событий, или летописи. Взяв начало описания исторических событий из старых византийских летописей, они прибавляли к ним старые славянские предания, хранившиеся в народе. Так зародилась русская летопись среди духовенства и перешла в древние русские монастыри. Из поколения в поколение переписывали монахи хронику и вели дальше летописи в разных местах и в многочисленных списках, часто противоречащих один другому. В позднейшие времена русские и иностранные историки разбирали эти летописи, пользуясь списками, более соответствующими общему ходу исторических событий. Но разобраться в истинности разных подробностей этих списков невозможно, потому некоторые места в них так и остались загадочными и сомнительными.

Русский летописец так пишет о первоначальном месте жительства славян и их движении: «Спустя много времени после Вавилонского столпотворения, сели славяне по Дунаю, где теперь земля Венгерская и Болгарская. От тех славян разошлись по земле племена и прозвались своими именами, где которое племя село на каком месте: одни пришли и сели на реке именем Морава и прозвались мора-вами, другие назвались чехами; а вот тоже славяне — хорваты белые, сербы и хоружане». Затем дальше: «Тако же и те же словене, пришедше, седоша межи Припепо и Двиною и наркошася дреговичи. И инии, седоша на Двине, наркошася полочане, речки ради, яже втечет в Двину, именем Полоша. Словене же, седоша около озера Илмера (Ильменя), и прозвашеся своим именем. И сделаша град и нарекоша Новгород».

В другом списке пишется так: «Пришедше словене з Дуная и седоша у озера Ладожьского от толе прииде и седоша около озера Илмера и прозвашеся своим именем». Здесь летописец хочет указать, что славяне предварительно сели у Ладожского озера, а потом уже пошли к Ильменю, может быть, под давлением варягов или каких-нибудь других враждебных народов.

По пути своего расселения к северо-востоку славяне всюду встречали дикие финские племена, с которыми и смешивались. Эти финские племена встречаются под разными названиями у всех упомянутых нами древних историков, начиная с Геродота. Всегда финны жили преимущественно в лесистых и болотистых местах. Тацит указывает на их «изумительную дикость и гнусную скудость». Финны постепенно уступали перед славянами, подчиняясь их народности и приравниваясь к ним. Около X века финны, наравне с славянами, имели города; наравне с ними терпели от внутренних неурядиц по изгнании варягов, вследствие чего и участвовали вместе с ними в призвании князей.

Варягами называли дружины норманнских викингов, или морских королей, состоявшие из уроженцев Скандинавского полуострова и Ютландии, часто знатного происхождения. Волею или неволею викинги покидали отечество и искали счастья на морях или в чужих странах. Они любили свое водное королевство и охотно умирали за него, как за свое отечество. Шведский поэт XIX столетия Тегнер так охарактеризовал древних викингов и их жизнь:

«Ни шатров на судах, ни ночлега в домах:

Супостат за дверьми стережет;

Спать на ратном щите, меч булатный в руках,

А шатром голубой небосвод».

Затем дальше:

«Как взыграет гроза, подыми паруса:

Под грозою душе веселей.

Пусть гремит, пусть ревет: трус, кто парус совьет!

Чем быть трусом, погибни скорей!

Ты купца, на пути повстречав, защити;

Но возьми с него должную дань.

Ты владыка морей, он же прибыли раб:

Благороднейший промысел брань».

И так далее.

Варяги издавна приезжали на побережья Ладожского озера и Волхова и беспокоили жителей, облагая их данью. Племена, жившие на северо-западе Европы, хорошо знали их и невольно подчинялись им, как людям, обладающим силой и опытностью в ратном деле. Летописец говорит, что «брали дань варяги из-за моря на чуди, славянах новгородских, мери, веси и кривичах».

В 862 году, по свидетельству летописца, племена, платившие дань варягам, прогнали их за море, не дали им дани и начали сами у себя владеть. «Изгнаша варягы за море и не даша им дани. И начаша сами в соби володети. И не в них правды и вста род на род, и быша усобицы в них и воевати сами на ся почаша». При таких обстоятельствах племена собрались и решили искать себе князя. «Идоша за море к варягам к руси; и ркоша русь, чюдь, словяне, кривичи и вся: земля наша велика и обильна, а наряду в ней нет; да поидеши княжить и володеть нами». Затем дальше: «И избрашася трие брата с роды своими и придоша к словенем первее и срубиша город Ладогу. И седе старейший в Ладози Рюрик, а другой Синеус на Беле озере, а третий Трувор в Изборске».

Здесь мы в первый раз встречаем в летописях город Ладогу. Но вероятнее всего, что, говоря «срубиша город Ладогу», летописец хотел сказать, что Рюрик выстроил нечто в роде крепости в существовавшей уже тогда Ладоге.

По свидетельству древних иностранных писателей, у славян всегда было очень много городов. Один географ X века насчитывал на всем протяжении славянских земель на юге и западе около 3760 городов. «Городом» славяне называли всякое огороженное или укрепленное от нападения неприятелей место. Арабский писатель Ибна-Якуб, путешествовавший по славянским землям в 965 году, так описывал постройку городов или крепостей славянами: «Они выбирают луга, богатые водой и тростником, намечают там место круглое или четыреугольное, затем кругом этого места выкапывают ров и из вынимаемой земли насыпают вал. Они укрепляют этот вал досками и сваями, утаптывая землю, пока вал не достигнет желаемой высоты. Затем они проделывают ворота, на какой стороне захотят, и подходят к ним по деревянному мосту». В более возвышенных местностях укрепления строили на берегу речки или на слиянии двух рек. По краям береговой возвышенности насыпался вал, так что середина возвышенности принимала вид углубленной котловины. Много остатков таких укреплений сохранилось до сих пор и известно под названием «городищ».

Итак Рюрик, по летописи, поселился в Ладоге. Можно предположить, говорит историк Соловьев, что Рюрику было выгоднее поселиться в Ладоге, чем в Новгороде. Ладога стояла у начала великого водного пути и была ближе к морю, потому положение ее было более важное, чем положение Новгорода. И, кроме того, в случае, если бы Рюрик не поладил с выбравшими его племенами и они снова возмутились бы против него, ему легче было уйти за море из Ладоги, чем из Новгорода. Вообще, в Ладоге он мог удобнее укрепиться для защиты от всяких врагов как себя, так и подвластной ему теперь области. Согласно летописи, Рюрик прожил в Ладоге два года, пока были живы его братья. После их смерти он перебрался в Новгород.

Новгородские летописи связывают Ладогу также и с именем любимого русского князя и героя Олега Вещего. Олег поехал с маленьким сыном умершего Рюрика Игорем на юг по Днепру. Там княжили в это время недовольные Рюриком и ушедшие от него дружинники Аскольд и Дир. Заманив князей хитростью на берег, Олег приказал убить их и стал княжить в Киеве, назвав его «матерью городов русских». Но, по новгородским летописям, он всегда любил Ладогу и часто жил в ней. Вопреки общепринятому мнению, что Олег умер в Киеве, новгородские летописи указывают на то, что он умер на пути в Ладогу (в 922 г.) недалеко от нее. «Иде Одег к Новугороду и оттуда в Ладогу. Друзии же сказывают, яко идущю ему за море и уклюну змия в ногу и с того умре; есть могила его в Ладози». Народная молва указывает и могилу Олега — громадный конусообразный курган верстах в восьми от Ладоги.

Местные предания не хотят уступать Ладогу скандинавам. Они повествуют, что еще в отдаленные языческие времена славяне основали Ладогу и назвали ее так по имени своего бога любви и согласия — Ладо. Ладо сам приплыл по реке в Ладогу и стал на прибрежном холме. До сих пор указывают на берегу речки Ладожки красивый крутой зеленый холм, с выравненной площадкой на вершине. Стоит он среди густого сочного луга, пестреющего цветами, и вплотную окружен частым кустарником, обвитым хмелем. Из подошвы его бьет родник чистой холодной воды.

На небольшом полуострове, омываемом с одной стороны Волховом, с другой Ладожкой, возвышается развалина каменной твердыни, которую местное предание упорно называет Рюриковой крепостью. Выдвинутая впереди города, она была поставлена как страж на защиту его. Крепкие надежные стены, сложенные из громадных булыжников и кирпичей, соединялись по углам круглыми башнями с бойницами. И теперь еще нависают остатки грозных когда-то стен и башен над Волховом и Ладожкой. Все глубже и глубже врастает развалина в землю, обрастая травой и кустарником. Толстые цепкие корни рябин вросли в ее камни и, словно громадные могучие змеи, переплелись между ними. Свежая зеленая листва и ярко-красные гроздья ягод, смеясь и радуясь в солнечный день, ласкают серые, источенные временем, мшистые камни и будто издеваются над смертью и тлением.

По словам жителей, на одной из башен была плита с какой-то надписью, но еще в начале прошлого столетия она упала и разбилась в куски.

В летописи определенно указывается, что в 1114 году была заложена каменная крепость в Ладоге. «Том же лете Павл посадник Ладожский заложи Ладогу город камян». Но народная молва не сдается, и ей вторят некоторые русские и иностранные писатели.

Развалины, существующие, во всяком случае, около тысячи лет, всегда возбуждали и до сих пор возбуждают народную фантазию. Круглые отверстия бойниц, как пустые глазные впадины черепа, зияют на облезлых, осыпающихся стенах. Полуобвалившиеся ступени лестниц, уходящих куда-то под землю, сырые, узкие и темные переходы, полузасыпанные щебнем и землей, какие-то толстые заржавленные кольца, привинченные к стенам темных углублений, в роде подземных темниц — разве все это не достаточный материал для всевозможных вымыслов? И среди жителей Ладоги с давних пор возникали легенды о глухих подземельях, где томились узники времен Рюрика и позднейших владетелей крепости-замка. Они рассказывают о бесконечных ходах, идущих под Волхов и соединявших крепость с противоположным берегом или, может быть, с другими подобными крепостями по берегу Волхова, от которых не осталось теперь следов.

Еще в первой половине прошлого столетия были известны попытки некоторых смельчаков. Они хотели проникнуть в тайники крепости и, может быть, найти там несметные сокровища русских князей или норманнских викингов и даже самый золотой гроб с прахом Рюрика, стоящий в одном из таинственных проходов под волнами Волхова.

В 1811 году генерал-майор Герард пробрался через одно из выходящих наружу отверстий на внутреннюю каменную лестницу. Лестница привела его в просторную четырехугольную комнату, из которой он прошел снова по лестнице в другую такую же комнату. Отсюда шли подземные ходы на большое пространство, но исследователь не мог продолжать своих изысканий. Густой и сырой воздух препятствовал дыханью, и множество нетопырей преграждали путь.

В пятидесятых годах прошлого столетия была предпринята даже целая экспедиция с целью исследования Рюриковой крепости. Участниками экспедиции были: писатель А. Башуцкий, священник Антоний Бочков и ладожский старожил дьякон Савва Беляев. Участники экспедиции рассказывали, что они отперли маленькую ветхую дверь под юго-восточной угловой башней. Дверь вела к реке и была задвинута тяжелым железным засовом и заперта цепью на замке. Запасшись фонарем, лопатами и ломом, они отправились на осмотр открывшегося прохода. Скоро им пришлось с опасностью пробираться в полумраке, между рыхлыми от сырости и нависшими каменными сводами подводной галереи. Стены галереи были покрыты густой массой бледно-зеленой плесени, в которую уходили руки, не встречая ничего твердого для опоры. Воздух становился удушливым, над головами стоял гул от перекатывавшихся волн. Кругом раздавалось шлепанье отвратительных гадин. Все это угнетало мозг до того, что терялось соображение, а вязнувшие в грязной тине ноги отказывались служить. Наконец, от спертости атмосферы погас огонь в фонаре, и спички не загорались… Чуть не ползком выбрались исследователи из переходов подземелья, в котором пробыли около часа.

Приблизительно в это же время рассказывал местный житель Ананьев, что он еще в детстве сопровождал своего отца в подобной же попытке найти тайники крепости. Они тоже проникли в подземный ход и шли по нему некоторое время, пока не уперлись в железные ворота, запертые на замок. Ход этот шириною менее сажени, вышиной более человеческого роста, стены и свод плиточные. Летучие мыши, вспугнутые путешественниками, метались под сводами, задевая идущих крыльями по лицу. Ничего более интересного не нашли и эти изыскатели, но про этот ход говорили в Ладоге, что он тянется на восемь верст под Волховом.

Трудно проследить, где правда и вымысел в этих рассказах. Впоследствии раскопки крепости, произведенные известным археологом Бранденбургом, опровергли большую часть этих легенд, но некоторые так и остались не объясненными.

Вероятно, основанием многих из таких легенд служила давно уже исчезнувшая башня. Как видно из старых документов, башня эта стояла в середине стены, выходящей на Волхов. В описных книгах от 1628 года она называется «Тайничным роскатом», а в такой же книге от 1655 года «Тайничной башней». «Башня Тайничная каменная, — пишется в описи 1655 года, — от подошвы вверх 4 сажени, в длину 5 сажен с полусаженью, толщина 2 сажени. И та башня стоит без кровли и вся до подошвы от каменной стены отсела больше сажени и отвисла. И только тое башни вскоре не разобрать и вновь не устроить, и та Тайничная башня вскоре вся без остатку до подошвы развалится в реку Волхов и колодезь в той башне обрушится и вода каменным и известковым песком засыпется. А колодезь в той башне с водой, а вода в тот тайник и в колодезь проведена была трубами из реки Волхова и те трубы не почищены и ныне засыпаны и воды в том тай-ничном колодце нет. А оприч того тайника воды в каменном городище нет».

Очевидно, после этой описи Тайничная башня разрушалась все более и более и действительно обвалилась, в конце концов, в Волхов. Место ее обозначено широкой выемкой, заросшей травой и бурьяном.

В документах есть названия всех других башен, остатки которых сохранились до сих пор. Башня при впадении Ладожки в Волхов называлась Стрелочной, при входе в крепость — Воротной, а выходившая к земляному городищу — Климентовской. Последняя, вероятно, получила свое название от Климентовской церкви, которая стояла когда-то в земляном городе.

В настоящее время внутри крепости помещается старое, очень запущенное и неряшливое кладбище, две небольшие старинные церкви и деревянная сторожка. Густые заросли бурьяна и крапивы скрывают каменные или чугунные, почти ушедшие в землю плиты, развалившиеся кресты и старинные памятники.

Сохранились кое-какие глухие предания о том, что княжение Рюрика не было мирным. Были недовольные, которые жаловались на поведение его самого и его родичей. В Новгороде было восстание под предводительством Вадима Храброго, который был убит Рюриком вместе со многими другими новгородцами. Смуты были с самого начала и в Ладоге. Ладожане хотели будто бы прогнать Рюрика, и новгородцы пришли к ним на помощь. Произошло кровопролитное сражение, и Рюрик разбил славян. Местное предание указывает, где произошло роковое сражение. За Никольским монастырем, на берегу Волхова, находится большая возвышенная площадка, а внизу, сбоку, как бы в ущелье, протекает ручей. Площадка называется «Победище», а ручей «Кровавым». Здесь произошло, по преданию, сражение Рюрика с новгородцами и взбунтовавшимися ладожанами.

Но по другому преданию, здесь была одержана победа Александром Невским над шведами в XIII столетии.

За крепостной стеной, от Климентовской башни идет до самого Волхова длинная узкая балка. Она отделяет крепость от так называемого земляного городища. Теперь место городища занимает большая, зеленая, обрывистая к Волхову возвышенность с домиками и огородами причта Георгиевской церкви. По переписным книгам X века здесь стояла церковь Св. Климента и находился двор наместника и тиуна — «наместнич да двор тиун». А по переписным книгам XVII столетия здесь значится вторая крепость Ладоги, срубленная из дерева. Она окружала городище деревянными стенами с тремя башнями — Воротной, Наугольной и Бережной. Внутри этой крепости находились в то время разные административные учреждения. В Книге перечислены: церковь Климента каменная, церковь Спаса деревянная, двор воеводы и зелейная казна (пороховой погреб).

Иллюстрации к разделу

Река Волхов. Современная фотография

Богородица. Утраченная ныне фреска церкви Святого Георгия. Фотография С. М. Прокудина-Горского. 1909 г.

Святитель Николай Угодник. Фреска церкви Святого Георгия. Фотография С. М. Прокудина-Горского. 1909 г.

Вид церкви Святого Георгия из-за ограды.

Фотография С. М. Прокудина-Горского. 1909 г.

Выход из ограды церкви Святого Георгия.

Фотография С. М. Прокудина-Горского. 1909 г.

Внешний вид двух башен и прясла крепостной стены Ладожской крепости. Современная фотография

ГЛАВА III

Христианство. — Церкви, монастыри и их легенды.

Русь была крещена в 988 году при князе Владимире. После крещения киевского народа первый русский митрополит Михаил с епископами, присланными из Цареграда, и с Добры ней, дядей Владимира, отправился просвещать русских язычников по великому водному пути на север. Построив церковь в Новгороде и крестив там многих людей, Михаил поехал по всей Новгородской области для насаждения христианства. В Новгороде окончательно сокрушено было язычество силой при другом уже митрополите, после смерти Михаила.

Конечно, в глухих местах Новгородского края, как и по всей Русской земле, долго еще сохранялось язычество со всеми его обрядами. По некоторым письменным источникам известно, что борьба с язычеством продолжалась во все последующие века, доходя до XVI века.

Среди густых лесов и мало проходимых болот, под старыми развесистыми деревьями ставили упорные язычники своих идолов. Усердные иноки разыскивали эти ставки или капища, свергали идолов и строили на месте их первые христианские храмы.

Из преданий о местных скитах известно, что они основывались часто бывшими разбойниками или буйными ушкуйниками. Скитается в дремучем лесу разбойник или подплывает к берегу ушкуйник с награбленным добром — и натыкается вдруг на какую-нибудь пещеру в скале или среди леса. Там находит он смиренного отшельника, который молится и спасает душу, уйдя от мирских соблазнов. И поражается невиданным зрелищем разбойник. Какие-то неведомые чувства появляются в его огрубевшей душе, какие-то новые мысли начинают шевелиться в его мозгу… И делается ему невмоготу продолжать прежнюю жизнь душегубства. Он остается здесь, поселяется в соседней пещере, инок просвещает его светом евангельской истины и обращает в христианство. Награбленные и спрятанные в разных местах сокровища собираются и идут на постройку церкви. Приходят другие уставшие от мирской жизни люди, селятся кругом церкви, и так образуется скит или монастырь.

Так как Ладога стояла на торговом пути и видала много заезжих людей, то в ней не могло долго держаться язычество. Вероятно на месте ее капищ скоро после проникновения к славянам христианства стали основываться маленькие деревянные церковки, которые разрушались пожарами или вражескими набегами и не оставляли после себя следа.

Первая церковь, о которой мы встречаем известия в летописях, была церковь во имя св. Климента в земляном городище, выстроенная в 1153 году новгородским архиепископом Нифонтом. По словам летописи: «Иде боголюбивый епископ Нифонт в Ладогу и заложи церковь камяну св. Климента». В переписной книге Ладоги за 1646 г. упоминается о деревянной церкви: «Да в земляном городище церковь деревянная клетцка во имя Климонта папы римского, образа и книги, и ризы и колоколы, строенье приходское». Об этой же церкви свидетельствует старопечатная минея, хранящаяся в церкви Св. Василия Кесарийского на противоположном берегу Волхова. В минее находится такая надпись: «7201 положил сию книгу глаголемую минию месяц април в церковь священномученика Климента, что в Ладоге в земляном городе по своей вере, по себе и по своих родителях Ладожанин посадцкой человек Максим Андреев сын Торопчанинов».

При основании Новой Ладоги церковь Св. Климента была перенесена Петром Великим туда. Здешняя церковь была заброшена и мало-помалу разрушилась. О перенесении церкви в Новую Ладогу мы читаем следующее в челобитной новгородскому митрополиту Иову от священника Афанасия Васильева: «В прошлом 1703 году по твоему архиерейскому указу и грамоте соборная церковь священномученика Климента перевезена в Новую Ладогу и поставлена, и мы богомольцы твои перевезлися и живем домишками и окладного жалованья нам не положено, в Старой Ладоги у нашей церкви были в приходе, и те ныне приходят в Новые Ладоги в Николаевской Медведской монастырь». Теперь на небольшом холме, образовавшемся над развалинами церкви, стоит только ветхая деревянная часовенка над массивным деревянным крестом, потемневшим от времени. Прежде здесь стоял другой крест, который хранится теперь в церкви Св. Дмитрия Солунского внутри каменного городища. На том кресте вырезана следующая надпись: «Поставлен сей животворящий крест Господень на церковном месте священномученика Климента папы римского, по обещанию Григория Федорова сына Куснищева, лета 1728 июня 24 день».

Много таких деревянных крестов, грубых, массивных, потемневших и растрескавшихся, с полуистертыми надписями, стоит в Ладоге и ее окрестностях. Говорят, почти все они поставлены на местах старых разрушенных церквей.

Из церквей, существующих в Ладоге в настоящее время, самой древней считается церковь Св. Георгия в стенах Рюриковой крепости. Точное время ее основания неизвестно, но существует предание, что она была построена на месте прежнего языческого капища. Предполагают также, что она была основана в XI веке Ярославом Мудрым, во время княжения его в Новгороде. По словам летописи, отец Ярослава, Владимир, распахал землю и умягчил ее, т. е. просветил крещением; Ярослав же насеял книжными словами сердца верных людей, а мы, прибавляет летописец, пожинаем, принимая книжное учение. При книгах нужны были особенно церкви и грамотные священники, которые могли бы учить неграмотный народ. Ярослав строил церкви по городам и местам неогороженным; ставил в них священников, которым давал содержание из собственного имущества, приказывая им учить людей. При Ярославе в Новгороде было сделано то же, что при Владимире в Киеве: князь велел собрать у старост и священников детей и учить их книгам. Весьма вероятно, что этот благочестивый князь, бывая, во время своего княжения в Новгороде, в Ладоге, построил там церковь. На это указывает еще и то, что церковь выстроена во имя Св. Георгия: Георгием же Ярослав был назван при крещении. Другие относят построение церкви ко времени построения каменного городища, т. е. к XII веку. Во всяком случае древность церкви подтверждается ее архитектурой и стенной живописью — фресками. Такими фресками украшали русские храмы греческие мастера, приезжавшие в Россию в первые века после возникновения в ней христианства. Во многих местах летописей и местных писцовых книг встречаются затем известия о разных изменениях, через которые проходила церковь св. Георгия.

В 1446 году, по словам летописи, архиепископ Евфимий «заложи монастырь св. Георгия в городке Ладоге и церковь св. Георгия понови и подписа, идеже отпало и покры ю чешуею и бысть крестьянам прибежище». После этого церковь упоминается в исторических записях как Георгиевский Застенный монастырь. В смутную эпоху он был совершенно разорен и только после Столбовского договора с шведами, в 1618 году, был вновь освящен игуменом Феокритом. В церковной грамоте, хранящейся в алтаре, пишется об этом следующее: «Водружен сей крест в храме великомученика Христова Георгия в лето от сотворения мира 7126, а от Рождества Христова в 1618, ноября 2 день на память св. мучеников Анкидина и Пигасия и иже с ними; при державе царства при благоверном царе и великом князе Михаиле Феодоровиче всея Руси; при пастве великого господина Исидора Великого Новгорода и Великих Лук, а святил Николая Чудотворца Медведского монастыря игумен Феокрит».

Через 300 лет после основания Застенный монастырь был упразднен, и Георгиевская церковь стала числиться снова приходской. В 1837 году указом духовной консистории она была приписана к Успенскому женскому монастырю в Ладоге, но в 1839 году прихожане снова выхлопотали независимое положение древнему храму. Много раз церковь приходила в обветшалое состояние и снова подновлялась.

При всех таких переменах, разрушениях и перестройках исчезала мало-помалу древняя стенная живопись храма и изменялась отчасти его архитектура.

В конце восемнадцатого столетия новгородский митрополит Гавриил, проездом в Петербург, осматривал Рюрикову крепость. Надеясь найти какие-нибудь надписи о времени построения храма, он приказал отбить штукатурку в некоторых местах. Под первым отбитым слоем нашли второй, расписанный красками, под этим третий, на котором увидали сохранившиеся еще фрески. Обнаружили также и надписи, но важного в них ничего не нашли. К сожалению, отбивали штукатурку неосторожно и неумело, обнажали то один слой, то другой, причем оба портили. При более тщательной и умелой работе в то время могли еще обнаружить и, может быть, сохранить полный образец стенной живописи XII столетия.

Очевидно, часть обнаруженных фресок не удовлетворяла вкусу духовенства начала XIX столетия, потому они постарались уничтожить их при ремонте церкви. Только случайно удалось сохранить немногие фрески, существующие до сих пор. Каменщики, работавшие в церкви, рассказывали потом, что им страшно было рубить топорами лики святых, но они не смели ослушаться приказаний батюшки и распорядителей.

Из сохранившихся до сих пор фресок интересны следующие. В куполе — Спаситель на троне в виде блестящей радуги, в круге, означающем небесные сферы, с благословляющей десницей, со свитком в шуйце. Круг поддерживают восемь ангелов в разноцветных одеждах, ниже помещены 12 апостолов, а среди них Богоматерь с воздетыми руками, среди двух ангелов. В барабане купола, между окнами, изображены пророки, среди которых выделяются Давид в виде старца и Соломон в виде молодого человека, в диадемах и одеждах византийских императоров, со свитками и благословляющими десницами. В алтаре сохранилась небольшая часть изображения Тайной вечери. В диаконнике изображен патрон церкви св. Георгий на белом коне, в кольчуге и в красном развевающемся плаще, со щитом в левой руке и копьем в правой. Внизу, под конем, дракон готовится поглотить царевну; в стороне дворец, из окна которого смотрят царь с царицей и придворные. Затем сохранились изображения архангелов Михаила и Гавриила, Иоакима и Анны с барашками для очистительной жертвы, великомученицы Марии и св. Николая. На западной стороне сохранилось изображение страшного суда, напоминающее по расположению фигур и по замыслу известные лубочные картины такого содержания.

К концу прошлого столетия церковь Св. Георгия снова пришла в страшную ветхость. Вся штукатурка снаружи растрескалась и местами отвалилась, крыша, рамы и пол местами совершенно сгнили. В церковь попадала вода во время дождей и снега. Стекол во многих рамах не было, так что отверстия затыкались древними холщевыми ризами, служившими духовенству, может быть, в XII–XIII веках. Фрески были покрыты слоем копоти и пыли. В 1902 году, после поданного Государю прошения, были получены средства, храм был ремонтирован и снова освящен в июле 1904 года.

Рядом с церковью Св. Георгия здесь же, среди старых могил, в стенах крепости, стоит маленькая деревянная церковь Св. Димитрия Солунского, тоже старинной архитектуры. Вероятно, прежде она предназначалась для зимней службы — «клетцы», как называли на севере теплые церкви. Можно предполагать, что эта церковь не такая древняя, как вышеописанные церкви Св. Георгия и Св. Климента, так как в переписной книге 1500 года она совсем не упоминается. Первые сведения о ней встречаются только в переписной книге 1646 года наряду с сведениями о Георгиевской церкви. По указу Синода от 11 декабря 1730 года предписано «ветхую церковь разобрать, крепкий лес употребить на новую, а негодный сжечь при реке и пепел, завязав в удобный холст, опустить в реку». В 1731 году она была перестроена и освящена, как видно из указа Синода, и так просуществовала до 1901 года. В церковных книгах 1854 года Дмитриевский храм показан очень ветхим, затем в 1896 году он находился уже в полном разрушении, и около пятидесяти лет в нем не служили. Летом 1901 года храм был возобновлен на частные средства, но древняя архитектура при этом, говорят, была изменена. Особенного внимания заслуживают в этой церкви царские врата. По форме и живописи они относятся к началу XVI века новгородского письма. Очень миниатюрные врата состоят из двух столбиков, двух половинок самых врат и сеней. На сенях изображен Спаситель, передающий ученикам таинство причащения под обоими видами, с одной стороны под видом хлеба, с другой под видом вина. В середине сеней изображение трех странников, посетивших Авраама. Бывшие в церкви древние иконы XV, XVI и XVII веков были взяты отсюда и находятся в настоящее время в музее Александра III.

В церкви, в особых шкафах, хранятся оловянные священные сосуды, разные драгоценные украшения из жемчуга и каменьев, пожертвованные, вероятно, для украшения икон русскими княгинями, и древние холщевые священнические одежды. Здесь же можно видеть старинное евангелие, пожертвованное сюда царем Феодором Алексеевичем в 1680 году со следующею надписью: «Лета 7188 Декабря 18, книга, глаголемая святое Христово евангелие напрестольное, жалованье великого государя и великого князя Феодора Алексеевича всея великие и малые и белые России самодержца, в город Ладогу, в церковь страстотерпца Христова Георгия в каменной ограде».

При выезде на большую дорогу из Старой Ладоги в Новую, на высоком холме Малышеве, над Волховом, стоит старинная церковь Иоанне Предтечи. Прежде здесь был тоже монастырь, основанный между годами 1276—99 новгородским архиепископом Климентом. Один из колоколов сохранился от царствования Бориса Годунова. На нем вырезана следующая надпись: «Лета 7112 (1604) к Вознесению Господню и Рождеству Иоанна Предтечи на Малышеву гору в Ладогу слито два колокола при господаре царе и великом князе Борисе Феодоровиче всея Руси и его благоверной царице великой княгине Марии и их благоверны чаде и царевиче Феодоре, царевне Ксении и преосвященном митрополите Исидоре Великого Новгорода и при настоящем игумении Дионисии».

В 1764 году монастырь Иоанна Предтечи был упразднен, а церковь была приписана к монастырю Никольскому.

Под Малышевой горой раскинулся маленький грязный поселок Позем. Неподалеку от этого поселка начинаются белые каменные стены, с круглыми башенками, женского Успенского монастыря. Когда он был основан — тоже неизвестно, так как все документы его пропали во время разных бедствий, которым он подвергался заодно со Старой Ладогой. Они могли сгореть в один из пожаров или были похищены вместе с разным добром монастыря во время разграблений его врагами. Во всяком случае в XVI веке он уже существовал, так как числится в описной книге от 1500 года.

После Столбовского договора монастырь находился в полном разрушении и запустении. Одна из монахинь, старица Акилина, собрала некоторых из разбежавшихся сестер и приступила к возобновлению Успенской обители. На просьбу ее о восстановлении монастыря царь Михаил Федорович в грамоте 7129 г. (1621 г.) писал: «По челобитью Успенского монастыря строителя — старицы Акилины с сестрами его царское величество, поелику де по разорении шведами Великого Новгорода и с прочими городами разорена и сия обитель, а в прошлом де 7125 (1617 г.) Новгород с пригороды от шведов обратно отданы — приказал, по просьбе означенной старицы, монастырь возобновить, сестер собрать, прежние вотчины и прочие угодья отдать для содержания монахинь». Таким образом старице Акилине удалось восстановить разрушенный монастырь. Каменная церковь во имя Успения Пресвятой Богородицы, разграбленная и разрушенная шведами, была вновь отстроена и освящена в 1617 году. Среди монахинь долго хранилось предание, что старица Акилина обходит ночной порой восстановленную ею обитель, в мантии и с посохом в руке, и исчезает в стене соборной церкви, где, под крайним окном, предполагалась ее могила. Монахини особенно святой жизни, говорит предание, удостаивались этого видения.

Из игумений монастыря, после старицы Акилины, особенно чтится старица Евпраксия, умершая в 1823 году. При жизни она часто уединялась для молчания и молитвы в так называемый Абрамовский лес, в трех с половиной верстах от монастыря. Здесь, на небольшом пригорке среди леса и окружающих его болот, под высокой сосной была выстроена по ее распоряжению маленькая деревянная часовня. У самой подошвы горы старица вырыла колодезь и поставила над ним большой деревянный крест. Однажды пронеслась над монастырем сильная буря и снесла с церкви Успения главу с большим крестом, обшитым железом. Евпраксия снесла этот крест в свою пустыню и воткнула его в большой сук сосны над часовней, где находится он и поныне. Среди монахинь по этому поводу создалась легенда, что крест сам перенесся в Абрамовщину во время бури и сам вонзился в сосну.

В 1718 году в Успенский монастырь была заточена первая жена Петра Великого, Евдокия Феодоровна. Еще в 1699 году царица Евдокия была пострижена в монашество по приказанию царя в Суздальском Покровском монастыре под именем Елены. По делу царевича Алексея Петровича и по участию в заговоре против Петра Евдокия Феодоровна приезжала в Москву. Многие из приверженцев опальной царицы были тогда казнены, а сама она была отправлена в Староладожский Успенский монастырь. Под угрозою смертной казни было запрещено посторонним говорить с нею. Чтобы предотвратить какие-либо сношения царицы с посторонними, по указу царя монастырь был окружен стоячим двойным палисадом (каменной ограды тогда еще не было). Монастырским прихожанам было запрещено ходить в монастырскую церковь. Приостановлено даже было пострижение в монашество лиц, живших в монастыре.

Заключение Евдокии Феодоровны в Успенском монастыре продолжалось до кончины Петра Великого. После его смерти, по указу императрицы Екатерины I, Евдокия Феодоровна была перевезена в Шлиссельбургскую крепость.

Среди немногих воспоминаний, сохранившихся в монастыре о пребывании в нем царицы, передаются воспоминания о посещениях узницы Петром. Говорят, будто бы он неоднократно навещал ее и заботился даже о том, чтобы ей были доставлены возможные жизненные удобства.

Конечно, теперь не осталось уж и следов от деревянной кельи царицы, но место ее долго охранялось двумя могучими липами, как говорят, ею посаженными. Никто не осмеливался рубить «царских лип», и они стояли около двухсот лет, пока старость не одолела их. Они начали качаться, скрипеть и раскалываться посредине. Одна из них свалилась сама, а другую срубили, боясь, что она убьет кого-нибудь при падении. Теперь от них остались только широкие круглые пни, почти сровнявшиеся с землею.

На другом конце Ладоги, в полуверсте от самого селения, на поднимающемся в гору берегу Волхова, пестреют старые каменные церкви, окруженные каменной же стеной. Низенькие круглые ворота в стене украшены старинной живописью. Это мужской монастырь во имя святителя Николая Чудотворца. Время основания его также неизвестно, но о нем упоминается в житии св. Николая Качанова, жившего в первой половине XIV века. Рассказывают предание об одном пономаре этого монастыря, получившем исцеление от святого, бывшего здесь монахом. Кроме того, говорят, что в старинные ворота этой стены в 1612 году были внесены гробницы свв. Сергия и Германа, привезенные с Валаамского острова при нашествии шведского предводителя войсками Делагарди, и хранились здесь до времени Петра Великого.

«На сорок верст тянулась прежде Ладога, и было в ней сорок церквей», — говорят местные жители. Сорока церквей, вероятно, здесь никогда не было, но было их во всяком случае больше, чем в настоящее время. Кое-где деревянные кресты обозначают места разрушенных церквей, а кое-где только насыпи обращали внимание археологов. По раскопке насыпей действительно обнаруживали развалины древних церквей, которые по разным признакам тоже относили к XI и XII векам. В XV веке Ладога делилась так же, как и Новгород, на «концы». В описных книгах таких концов указывают пять: Климентовский, Никольский, Спасский, Богородицкий и Семеновский. Названия, очевидно, стоят в связи с некоторыми церквами и монастырями, находящимися в этих концах или по соседству с ними. В разное время в Ладоге — «в городе» и на посаде насчитывалось пять монастырей и восемь церквей.

Были также в Ладоге и католические храмы. Один был построен немецкими купцами еще в 1060 году. Вероятно, он помещался на Варяжской улице, где жили варяги и был выстроен впоследствии гостиный двор. Одна из улиц до сих пор сохранила это название.

Иллюстрации к разделу

Вход в ограду церкви Святого Георгия.

Фотография С. М. Прокудина-Горского. 1909 г.

Церковь Святого Георгия. Современная фотография

Церковь Святого Георгия. Первоначальный облик южного фасада. Реконструкция С. В. Лалазарова

Облик Георгиевской церкви в конце XVI в. Реконструкция С. В. Лалазарова

Святой Георгий. Фрагмент фрески ц. Святого Георгия

Жертвоприношение Иоакима и Анны. Фреска Георгиевской церкви

Церковь Иоанна Предтечи на Малышевой горе в Старой Ладоге. Фотография С. М. Прокудина-Горского. 1909 г.

Старинный крест в женском Успенском монастыре Старой Ладоги. Фотография С. М. Прокудина-Горского. 1909 г.

Успенский женский монастырь в Старой Ладоге. Место кельи, где жила Е. Ф. Лопухина. Фотография С. М. Прокудина-Горского. 1909 г.

Успенская церковь в Старой Ладоге.

Фотография С. М. Прокудина-Горского. 1892 г.

ГЛАВА IV

Управление. — Промыслы, торговля и лоцманство. — Состав населения. — Пребывание голштинского посла Олеария в Ладоге в XVI в.

С XII века Ладога во всех летописях занимает определенное положение пригорода Новгорода Вотской пятины. Вся Новгородская область разделялась на пять частей, или пятин так же, как и самый город делился на пять концов. Кругом Онежского озера до Белого моря лежала Обонежская пятина, кругом Ладожского озера до Финского залива — Вотская, по реке Шелони — Шелонская, на юго-восток от Новгорода — Деревская, а вдали, на восток, между рекой Метой и притоками Волги — Бежецкая. Все главные пригороды Новгорода находились на западе от него, с той стороны, откуда его всего чаще беспокоили иноземные враги. Потому в важнейших пригородах были выстроены надежные крепости, или твердыни. Такая же твердыня, как мы уже знаем, была выстроена и в Ладоге.

Первые русские князья, начиная с Олега, считали стольным городом своим Киев. В нем они и жили, назначая в другие крупные города своих наместников, большею частью сыновей, братьев или других родственников. Уж после смерти Владимира Святого (1015 г.) начались раздоры между его сыновьями из-за стольного города. Ярополк, известный под именем Окаянного, убил троих братьев. Ярослав в это время был в Новгороде. Собрав войско, он одолел Ярополка и сел в Киеве. После смерти последнего брата, Мстислава Черниговского, Ярослав восстановил единовластие в Русской земле (1034 г.), которое окончательно уничтожилось после его смерти в 1054 году. Междоусобия между членами княжеского рода все усиливались, и вся Русь была раздроблена на отдельные волости с постоянно враждующими между собой князьями. После смерти любимого и уважаемого князя Владимира Мономаха распри из-за Киева сделались непрерывными, и Новгород воспользовался ими, чтобы восстановить свою самостоятельность. Он перестал принимать князя по назначению из Киева, а выбирал его на вече и предлагал ему свои условия. При избранном князе назначался посадник из городской знати для руководительства и как бы присмотра за ним. При недовольстве князем вече изгоняло его, так же было и с владыкой или новгородским архиепископом. В управлении участвовали еще тиуны, состоявшие при посадниках, тысяцкие, сотские и десятские, старосты концов и старосты разных промыслов.

По этому образцу шло управление и в пригородах, а следовательно, и в Ладоге. Новгород присылал ей посадника с тиуном, а из своих жителей ладожане ставили сотских, десятских и старост. Так как, по словам летописи, были «веча по всем городам русским», то надо полагать, что и в Ладоге было свое вече для местных некрупных дел. Но по всем делам, касавшимся общего устройства, Ладога следовала определению города старейшего. В одном месте летописи говорится следующее: «Новгородцы бо изначала и смолняне и кыяне и полочане и вси власти, якоже на думу на вече сходятся, на что старейшие сдумают, на том же пригороды станут». Бывали случаи, что и Новгород не решал важных дел без совета с пригородами, особенно когда шел вопрос об изгнании или приглашении князя. Во время смут и ссор с князьями жители пригородов сами приходили требовать себе посадников. В мирное время князья заботились о пригородах, ставили туда посадников и наблюдали за их управлением.

Под 1158 годом в летописи рассказывается, как новгородцы послали своего князя Святослава в Ладогу как в место ссылки. Отец его Ростислав был в ссоре с сильным в то время суздальским князем Андреем Боголюбским. И он послал сказать новгородцам: «Будь вам ведомо, хочу искать Новгорода и добром и лихом». Услыхав грозное слово Андрея, новгородцы не знали, что делать. Начались смуты, и, в конце концов, Святослава схватили и отправили в Ладогу, приставив к нему крепкую стражу. Но Святославу скоро удалось бежать в Полоцк.

В 1254 году князь Ярослав Тверской, желая привлечь на свою сторону новгородцев и попасть к ним на княжение, старался задобрить ладожан. После праздника Крещения он приехал с боярами в Ладогу, и «ладожане почтиша и (его) достойной честью».

В 1327 году в Ладогу приезжали князья Константин и Василий Михайловичи, братья Александра Тверского. Оба они искали в Ладоге приюта от мести татар, разгромивших Тверь, так как в это время только Новгород и «ублюде Бог», говорит летопись.

Новгород Великий в XIV веке был богат своей торговлей с немецкими городами. Он укреплялся наравне с городами сначала Владимиром и Галичем, а потом Москвой. Киев же к концу XIII века дошел до полного падения. Постоянные междоусобия князей и борьба с половцами и другими врагами совершенно разорили его. Город обеднел и опустел, население разбежалось в разные стороны. В XIII же веке появился новый страшный враг — татары, которые разорили и поработили Русь. В эпоху татарского порабощения Русь разделилась на княжеские уделы и снова собралась воедино только при усилении нового княжества — Московского в XIV веке.

Стягивая Русь, московские князья более всех боролись с Новгородом за его самостоятельность. Новгород не уступал и искал себе союзника в лице князей Литовского княжества. Имея в виду под держку этих князей в борьбе с Москвой, новгородцы отдавали им в отчину свои пригороды. Отдавая, между прочим, Ладогу, они рассчитывали, что князья будут защищать свою отчину от шведов. Так было в 1333 году, когда «вложи Бог в сердце князю литовскому Наримонту поклониться св. Софии (в Новгороде) месяца октября и целоваша крест к Великому Новуграду и даша ему Ладогу и Орехов, и Карельскую землю и половину Копорья в отчину и в дедину и его детям». Сыну Наримонта Патрикию были сначала даны другие уделы; но когда в 1384 году в подвластных ему отчинах вспыхнул бунт и «приехоша городцане ореховцы и корельскыи с жалобою Новугороду на Патрикия на князя; отьяша у князя те города и даша ему Руссу и Ладогу». По окончательном изгнании Патрикия новгородцы вызвали из Литвы же третьего князя Лувгения Ольгердовича, который также получил Ладогу и Руссу около 1386 года. Затем дальше в летописи упоминается, что в 1404 году Ладога была отдана новгородцами, в числе других 13 городов, смоленскому князю Юрию Святославовичу. Каждый из этих временных владетелей пользовался от своей отчины всем, чем только мог, и иногда в конец разорял жителей. Посадники и тиуны тоже были по обычаю на «кормлении» города, в котором их ставили. Как пользовались этим кормлением посадники и тиуны на Руси, можно видеть из слов в обличении князя Даниилом Заточником (XII века): «Не имей себе двора близь княжа двора, не держи себе села близь княжа села, потому что тиун его как огонь, а рядовичи его как искры; аще от огня устережешися, но от искры не можешь устре-щися жжения порт».

Дружба с литовскими князьями быстро подвинула к концу эпоху величия и свободы господина Великого Новгорода. Давно уже шли в нем смуты и беспорядки из-за утеснений людьми лучшими людей меньших. Сильная и властная торговая знать нажимала на зависимую от нее бедноту и заставляла ее творить ее волю на вече. Свободная новгородская чернь раздражалась все больше и больше от этой зависимости, и Новгород впал в тяжелую непрерывную смуту. Эта смута и была первой и главной причиной падения Новгорода. Вследствие внутреннего непорядка, пригороды и подвластные земли выходили из повиновения, и внешние враги одолевали область. Искание поддержки у литовских князей усилило раздражение черни, которая больше клонилась на сторону Москвы. Наконец, в 1471 году новгородские бояре, во главе с семьей посадника Борецкого, заключили союз с великим князем литовским и королем польским Казимиром Ягайловичем. Великий князь московский Иван III Васильевич взглянул на этот союз как на измену не только князю, но и вере и русскому народу. Никакие убеждения не действовали на новгородцев, и дело кончилось тем, что Московское княжество в 1478 году завоевало Новгород и присоединило к себе все его земли. Отныне князья московские благословляют своих преемников вотчиной великим княженьем новгородским со всеми пятью пятинами, городом Ладогой и другими. Замолк вечевой колокол, отменено было вече, исчезли и посадники.

Вместо посадников пригороды стали получать от князей наместников, с теми же тиунами, и ничего не выиграли, если еще не проиграли.

В дополнении к Судебному Указу 1556 года встречается такая характеристика наместников: «Наместники и волостели изо многих лет, презрев страх Божий и государские уставы, много злокозненных дел на них учиниша и не быша им (городам и волостям) пастыри и учители, но сотворишась гонители и разорители».

Наконец, со второй половины XVI и все XVII столетие в Ладоге правили воеводы, поставленные от московских царей. Воеводы ведали как государево (ратное) дело, так и земское. Вообще управление их было весьма многосторонне: им подлежали дела иностранные, военные, поместные, судебные, полицейские, финансовые и даже некоторые духовные. В наказе 1671 года, данном при царе Алексее Михайловиче ладожскому воеводе Желтухину, предписывалось: «Приехав в Ладогу, принять городские ключи, наряд (пушки), зелье (порох), разные пушечные и хлебные запасы, письменные дела, денежную казну и списки военно-служилых и прочих людей. По городу держать караулы и сторожи: оберегать, чтобы городу и всяким городовым крепостям и нарядам и зелейной и свинцовой казне ни от кого порухи не было. В управных делах судить по челобитным и сыски всяким сыскивать и по сыску управу делать безволокитно. Пошлины с судных дел имать с рубля по гривне до пересуду и правого десятка по 7 алтын 2 деньги с суда, а спорных судных дел не вершить и отсылать для вершения в Новгород. О всяких государевых делах и о вестях писать в Новгород же, а мимо к Москве не писать, для того что Ладога Новгородский пригород. В Ладоге жить неоплошно и во всем государеву делу искать прибыли. Беречь накрепко, чтобы в Ладоге и на посаде и в слободах и в уезде воровства, корчем, зерни, табаку и всякого непотребства не было, в противном случае воровство унимать, корчемное питье отбирать и сдавать в кабак, а на корчемниках и на питухех имать заповеди и чинить наказанье, отписывая о том в Новгород. Беречь накрепко и учинить заказ всем, чтобы летом в жаркие дни изб и мылен не топили и вечером поздно с огнем не сидели и не ходили, а для печенья хлебов и варки пищи поделать земляные печи в огородах и на удаленных от хором местах. На случай пожара велеть в городе, на анбарах, в рядах и по всем хоромам во дворах держать кади с водою и вениками. Посадским и всяким людям никаких обид и притеснений ради корысти не делать; служилых и посадских и всяких жилецких людей от проезжих, от всяких людей оберегать, чтобы обид и продаж и никаких налог ни от кого не было; проезжих и всяких в Ладоге не задерживать».

Место воеводы считалось почетным и выгодным. Вот как пишет об этой должности известный историк Соловьев: «Бояре, окольничие, думные дворяне и дьяки засели по Приказам; но много еще остается служилых людей не так знатных, которым нет места в Приказах, а покормиться надобно; бьют челом в воеводы покормиться — челобитная исполнена. Рад дворянин собираться в город на воеводство — и честь большая, и корм сытный. Радуется жена: ей тоже будут приносы; радуются дети и племянники: после батюшки и матушки, дядюшки и тетушки земский староста на праздниках зайдет и к ним с поклоном; радуется вся дворня, ключники, подклетные, будут сыты. Прыгают малые ребята — и их не забудут. Все поднимается, едет на верную добычу».

Все едут на верную добычу и получат ее, и всем будет хорошо; только местный житель почесывает затылок, потому что знает, что будут обдирать его, как липку. Конечно, воеводы в Ладоге не были исключением. На притеснения и вымогательства указывает, например, грамота из Приказа Большого Дворца воеводе Неплюеву (1687 г.): «Ныне ты для своей бездельной корысти и многих взятков, того Ивановского монастыря в вотчину посылаешь стрельцов и пушкарей, и крестьян и бобылей волочишь и убыточишь напрасно и от того твоего разорения крестьяне и бобыли бредут врознь». Даже в самых наказах ладожских воевод предупреждают: «Ладожским служилым и посадским и уездным и проезжим всяким людям, для своей корысти обид и иных никаких налог не делать и напрасно на них не наметываться», под угрозой быть за то в великой опале.

В Ладоге, как и во всей Новгородской области, кроме некоторых южных частей, никогда не процветало земледелие. Мшистая, большею частью болотистая почва, всегда была мало плодородна и не могла прокормить население. Кроме того, самое положение Ладоги вблизи реки и озера давало ей в руки другие, более выгодные промыслы. Давали также свою долю добычи и близлежащие обширные леса. Меха пушных зверей, как куниц, бобров, лисиц и соболей, всегда были ценным товаром, также был большой спрос на мед и воск. Звероловство и «бортничество» издавна процветало у всех жителей северных областей. Пчеловодство называлось в прежние времена бортничеством потому, что пользовались обыкновенно медом диких пчел, доставая его из «бортей» — дупел деревьев, естественных или выдолбленных искусственно. Что касается рыбы, то вообще ее водилось в тогдашних реках и озерах множество. Например, в житии св. Антония Римлянина передается, что рыбаки по его совету «ввергоша мрежи своя в Волхов и извлекоша на брег множество великих рыб, едва не проторжеся мрежа». В летописи под 1353 годом значится, что «новгородские людие рыбы руками имаше у брега сколько кому надобе». А в летописи от 1270 года указывается прямо, что Ладога поставляла мед и рыбу для стола княжеского — «а в Ладогу княже слати осетринника и медовара по грамоте отца своего».

Рыболовство и в настоящее время, конечно, является одним из главных промыслов жителей побережья Волхова и Ладожского озера. Особенно много привозят оттуда сигов, и самыми вкусными считаются пойманные на порогах. Рыбаки бродят по порогам в особых кожаных одеждах и ловят сигов небольшими сачками среди самой стремнины.

Из ремесел в северных областях особенно были в ходу в древности плотничество и гончарное ремесло. Сделанные в этих местностях лодки привозились на продажу в Киев. Но вообще ремесла, как добывающий род промышленности, развились, конечно, только со временем. Сначала, когда люди были еще на низкой степени развития, делалось все чрезвычайно просто, грубо и только для своего обихода. Без сомнения, разные грубые ткани, для обыкновенной одежды, выделывались дома так же, как и необходимая глиняная и деревянная посуда. Опять-таки Ладога, благодаря своему положению на торговом пути, вероятно раньше утратила этот грубый образ жизни. Уже в глубокой древности по великому торговому пути «из Варяг в Греки» в Ладогу приезжали всякие иноземные люди и обменивались с ладожанами своими товарами. Весьма возможно, что, по положению своему у Ладожского озера, Ладога была торговым пунктом раньше Новгорода. В курганах-могилах около Ладоги находили восточные монеты от VI века, следовательно, ладожане вели торговлю с восточными народами уже в это время. Затем начала развиваться торговля Новгорода с немецкими городами, и в ней Ладога также принимала участие. В XIII веке в ней так же, как и в Новгороде, имеется немецкий гостиный двор и торговые конторы. Ладога упоминается в торговых договорах этого времени. Так, например, в одном договоре Новгорода с немецкими купцами запрещается им застраивать улицу в Ладоге: «От церкви Св. Николая до гостиного двора по самой улице не должно застраивать никакого места». Из этого видно, что иностранные купцы даже жили в Ладоге.

В XVI веке писцовые ладожские книги указывают на две ежегодные ярмарки: «В Ладоге же на посаде анбары, а торгуют в них в год по два праздника: на Успение Пречистой Богородицы, да на Рождество Пречистой Богородицы приезжие посадские люди».

С давних пор развивался в Ладоге и еще один вид промышленных занятий. Верстах в десяти от нее начинаются на Волхове пороги, состоящие из известковых плит и простирающиеся на восемь с половиной верст. Ладожане издревле были хорошо знакомы с этими порогами и умели провозить через них товары в легких лодках. Мало-помалу среди жителей образовался особый класс искусных и опытных лоцманов, которые провозили обыкновенно иностранные и русские товары через пороги. В тех же письменных торговых договорах XIII века встречаются, между прочим, постановления, касающиеся порядка плавания по торговому пути через Неву, Ладожское озеро и Волхов. Имеются известия, что лоцманы в Ладоге были организованы в особые артели со старостами во главе каждой.

После падения Новгорода значение его как торгового города упало, что отразилось и на торговле Ладоги. Открытие пути в Россию через Белое море и основание Архангельска в XVI веке еще более сократило торговое движение по Волхову мимо Ладоги. Спрос на лоцманов тоже понизился. Состав населения начинает в это время меняться, торговых людей делается меньше, Ладога начинает терять свое значение и беднеть. К этому присоединяются разные бедствия и непомерные поборы властей, о которых мы говорили.

В древности вообще все русское население распадалось на свободных и холопов. Сословия же начали образовываться только после усиления московского княжества. Свободные люди избирали любой род занятий, и, если дело им удавалось, они выдвигались вперед и начинали называться людьми «лучшими» в отличие от неудачников, людей «меньших». Позднее начинают выделяться княжеские слуги — дружина или «княжии мужи». Затем уже появляются бояре, купцы, житые люди, земцы (своеземцы) и собственно черные люди, т. е. смерды и холопы.

В переписных Ладожских книгах XVI и XVII веков мы видим посадских тяглых людей, т. е. имеющих в городе недвижимое имущество и платящих все городские подати, затем купцов, бояр, смердов — поземщиков, проживающих на чужих землях, и, кроме того, ямщиков, стрельцов, пушкарей и казаков. Все они образовывали особые слободы на окраинах города. Часть этих слобод со временем уничтожилась, а часть осталась и до сего времени в виде окружающих Старую Ладогу ближайших селений. Вообще по писцовым книгам XVI века видно, что к волости ладожской принадлежал весь теперешний новоладожский уезд (см. карту, с. 79).

Стрельцы, пушкари и казаки составляли как бы особое военное сословие. Но вне своих обязанностей, в мирное время, они занимались ремеслами, торговлей в лавках, словом, представляли промышленный класс, работающий в ущерб местному населению. Посадские жители так жаловались царю в 1652 году: «У нас сирот твоих в Ладоге ан-баров и лавок в ряду нет, а сидят в Ладоге в лавках и анба-рах по посадам и в Стрелецкой слободе торгуют все стрельцы и казаки и пушкари, а мы сироты твои посадские людишки от того обнищали и одолжали великие долги».

Вообще Ладога в это время совсем уж обессилела от войн и разных бедствий.

Известный голштинский ученый Адам Олеарий, приглашенный в Москву царем Михаилом Феодоровичем в 1632 году, подробно описал свое путешествие «В Московию и через Московию в Персию». Проезжая через Ладогу в Новгород, он пишет о ней как о незначительном «городке», в котором он не нашел ничего примечательного, кроме обилия детей.

«Городок Ладога. После обеда мы отправились по реке, которая привела нас в Ладогу, городок, расположенный в 17 милях от Лавы (река). Сюда мы прибыли в тот же вечер. На всем нашем пути мы нигде не видали большей толпы детей лет от 4-х до 7-ми, как здесь, в Ладоге. Когда некоторые из нас ходили гулять, эти дети толпами шли позади и кричали, не желаем ли мы купить красные ягоды, которые они звали «малина», которая в большом количестве растет по всей России. Они давали за копейку полную шляпу, и, когда мы расположились для еды на зеленом холме, человек 50 стали кругом нас. Все, и девочки и мальчики, были со стриженными волосами, с локонами, свешивавшимися с обеих сторон, и в длинных рубахах, так что нельзя было отличить девочку от мальчика. Здесь мы услыхали в первый раз русскую музыку. Когда мы сидели за столом, явились двое русских с лютней и скрипкой, чтобы позабавить господ послов. Они пели и играли про великого государя и царя Михаила Феодоровича. Заметив, что нам это понравилось, они сюда прибавили еще увеселение танцами, показывая разные способы танцев, употребительные как у женщин, так и у мужчин. Ведь русские в танцах не ведут друг друга за руку, как это принято у немцев, но каждый танцует за себя и отдельно».

Иллюстрации к разделу

Адам Олеарий. Старая Ладога. Гравюра

Монастырь святителя Николая Чудотворца в Старой Ладоге.

Фотография С. М. Прокудина-Горского. 1909 г.

Общий вид Никольского староладожского монастыря.

Современная фотография

Никольский собор Никольского староладожского монастыря в процессе реставрации. Современная фотография

ГЛАВА V

Бедствия Ладоги. — Участие ладожан в войнах новгородцев со шведами, ливонскими немцами и финскими племенами. — Участие ладожан в распрях новгородцев со князьями. — Голодные года, моровые поветрия, пожары. — Ладога в XVI веке, участие ее в войнах с Швецией при Иоанне Грозном.

Как торговая гавань на великом пути из варяг в греки, Ладога издревле была лакомой добычей для морских королей и вообще скандинавских народов. Не раз разорялась она ими и не раз подпадала под их владычество. По рассказам скандинавских саг, уже в X веке, в княжение Владимира Святого, норвежский ярл (предводитель из знатных людей) Эрик Гоканзон, производя разбои по восточным берегам Балтийского моря, пришел с сильным флотом в Волхов к Ладоге. Он взял город, сжег его, умертвил многих жителей и произвел сильные опустошения по всем окрестностям.

Находясь на пути в Новгородскую область, Ладога подвергалась также всегда первая всем ударам, направляемым на область со стороны враждебных племен, живущих на берегах Ладожского озера и Балтийского моря. Вообще вся история Ладоги в сущности тесно связана с историей борьбы северных племен из-за пути к морю. Может быть, самое основание ее у Ладожского озера было вызвано стремлением приблизиться к морю. Только после долгой и упорной борьбы со шведами удалось новгородцам захватить более близкий пункт — исток Невы — и построить там крепость Орешек. Обороняя себя и помогая новгородцам, в качестве пригорода Новгорода, Ладога принимала участие во всех столкновениях его со шведами и ливонцами. Также отзывались на ней войны России со Швецией и при московских князьях вплоть до Петра I.

После известия о разорении Ладоги Эриком, в тех же скандинавских сагах мы встречаем известие, относящееся уже к 1032 году, о том, что Улеб (вероятно, Ульф — сын Рангвальда, правителя и начальника пограничной стражи в Ладоге) ходил на финский поселок Железные Ворота и потерпел поражение.

В 1142 году финское племя ямь приходило с берегов Финского залива в Новгородскую область, но было встречено ладожанами и истреблено, так что ни одного человека не вернулось домой.

В XII веке, когда Ладога занимала определенное положение твердыни Великого Новгорода, шведы, после долгого перерыва, возобновили свои набеги на Новгородскую область. В новгородской летописи говорится, что в 1164 году «придоша свье под Ладогу, и поджегша ладожане хоромы своя, а сами затворишася во граде с посадником Нежатою». Шведы приступили к крепости, но были отражены с большим уроном. На пятый день пришел князь Святослав с новгородцами и посадником Захарией, ударил на шведов и разбил их. Из 55 шнек (судов) шведы потеряли 43, самих их мало спаслось бегством, да и то раненые.

В конце XII века Новгородская область предпринимала несколько походов на ямь, и ладожане принимали в них деятельное участие. В 1188 году, говорится в летописи, ходили новгородские молодцы на ямь с Вышатою Васильевичем и пришли домой поздорову, добывши полона. В 1191 ходили новгородцы вместе с карелой и ладогой на ямь, землю ее повоевали и пожгли и скот перебили. Карелы — тоже финское племя, когда-то вполне самостоятельное и занимавшее всю нынешнюю Выборгскую губернию. Завоеванные норманнами, карелы переходили потом от шведов к новгородцам и помогали то тем, то другим.

В 1227 году князь Ярослав Всеволодович пошел с новгородцами на ямь, землю всю повоевали, полона привели без числа. Но в следующем году ямь захотела, наконец, отомстить за опустошение и набеги. На многих судах пришли финны Ладожским озером и принялись, в свою очередь, опустошать Новгородскую область. Новгородцы, услыхав о набеге, сели на суда и поплыли Волховом к Ладоге. Но ладожане со своим посадником Владиславом не стали дожидаться их, погнались на лодках за ямью, настигли и вступили в битву, которая продолжалась до глубокой ночи. Ямь просила мира, но ладожане не согласились. Тогда финны, перебив всех пленников, побросали лодки и побежали в лес. Здесь большая часть их была истреблена местными жителями карелами.

С 1236 года в Новгороде стал княжить Александр Ярославович, прозванный впоследствии Невским. В это время один из шведских вельмож Биргер, побуждаемый посланиями папы, предпринял крестовый поход против Руси. Как только пришла в Новгород весть, что шведы явились в устье Ижоры (приток Невы) и хотят идти на Ладогу, Александр с небольшой дружиной из новгородцев и ладожан выступил против неприятеля. Произошла битва около Ижоры в 1240 году, 15 июля; Александр одержал победу и получил с тех пор прозванье Невского.

В следующем, 1241 году, ладожане принимали участие во втором походе Александра Невского. На этот раз ливонские рыцари напали вместе с чудью на Вотскую пятину и завоевали ее. Наложив дань на жителей, немцы намеревались стать твердой ногой в Новгородской области и построили крепость в погосте Копорье. Александр был в это время в ссоре с новгородцами и только после усиленных просьб их приехал снова к ним на выручку. Немедленно пошел он к Копорью, взял крепость, гарнизон немецкий привел в Новгород, часть его отпустил на волю, только изменников чудь и вожан перевешал.

Особенно памятно осталось новгородцам, псковичам и ладожанам кровопролитное сражение с ливонскими рыцарями под Раковором — ныне Везенбергом — на реке Кеголе: «Бысть страшно побоише, яко не видали ни отцы, ни деди». В 1268 году новгородцы пошли за Нарву к Раковору. Опустошив окрестности, города они однако не взяли, а вернулись домой, потерявши семь человек. Через некоторое время они решили с посадником своим Михаилом послать за князем Дмитрием Александровичем и предпринять серьезный поход на немцев. Великий князь Ярослав тоже прислал им своих сыновей с войсками. Новгородцы начали готовить стенобитные орудия. Немцы — рижане, феллинцы и юрьевцы, — услыхав о приготовлениях, прислали сказать, что в войну вмешиваться не будут, и целовали крест на этом. Новгородцы послали к ливонцам и заставили их также присягнуть, что не будут помогать датчанам. Те присягнули. Новгородцы выступили с громадными силами, но, когда подступили к реке Кеголе, то увидали, что полки немецкие стояли, как лес дремучий. Собралась вся земля немецкая, обманув новгородцев ложной клятвой. Русские не испугались и, в конце концов, одержали победу, несмотря на страшные потери. Немцы выстроили свои полки железной свиньей и врезались в русский обоз — «мнози убо новгородци от железные свиньи избиени быша и мнози псковичи и ладожане». Немцев преследовали семь верст до самого города Раковора, наконец ночью они скрылись. Новгородцы три дня простояли на костях (на поле битвы), потом ушли, везя с собой «избиенных братий, честно отдавших живот свой».

В 1284 году новгородцы и ладожане, под предводительством посадника Симеона, пошли к устью Невы, где выждали возвращения шведского воеводы Трунды, который забрался в Карелию для сбора дани. Напав неожиданно на шведов, новгородцы разбили их. С этих пор идет почти непрерывная борьба шведов с новгородцами и ладожанами вплоть до XV века. В XV веке Новгород утратил свободу, и с этих пор войны со Швецией велись уже только по указам московских царей.

В бытность свою пригородом Новгорода Ладога участвовала во всех ссорах его с князьями, как и вообще во всех войнах.

В XII веке сын любимого новгородского князя Мстислава — Всеволод, несмотря на клятву не разлучаться с новгородцами до смерти, ушел от них в Переяславль, не оставив им князя. Новгородцы обиделись и, когда Всеволод, прогнанный из Переяславля, вернулся к ним, не хотели его принимать: «И бысть встань велика в людех, — говорит летопись, — и придоша псковичии ладожаны Новугороду и выгониша князя Всеволода из Новгорода». Однако через некоторое время новгородцы сами призвали Всеволода и ходили с Псковом и Ладогой на Ростов и Суздаль. В этом походе они потерпели тяжкие потери: «Иде Всеволод Мстиславович на Суздаль и на Ростов с новгородци и псковичи и ладожаны и всею областью новгородскою, и сретоша их суждальцы и ростовцы на Ждане горе, и бысть им брань крепка зело, и одолеша ростовци и избиша множество новгородец и убиша же ту посадника Иванка и иных мужей добрых много погибе».

В 1136 году новгородцы призвали псковичей и ладо-жан и снова начали думать, как бы выгнать Всеволода. Из-за этого князя в Новгороде происходили сильные и продолжительные смуты, кончившиеся только смертью Всеволода в Пскове, принявшем, в конце концов, его сторону.

В 1198 году ладожане ходили с новгородской ратью на полочан, и поход кончился миром. В 1207 году ладожане участвовали в походе на Оку, брали вместе с новгородцами и другими русскими полками Пронск и Рязань и «были отпущены с честью князем Всеволодом домой».

Вообще Ладоге, как мы видели, приходилось немало страдать от частых и разорительных войн; но кроме этих бедствий претерпевала она еще бедствия, зависящие от внутренних причин и опять-таки, большею частью, общие с Новгородом. Новгородская область страдала по временам от сильного голода, так как ей никогда не хватало своего хлеба, а, вследствие усобиц, соседние земли прекращали иногда подвоз его. Так, в летописи под 1127 годом пишется, что снег лежал до Яковлева дня, а на осень мороз побил хлеб, и зимою был голод. В следующем году был также голод: «Люто было, — говорит летописец, — ели люди лист липовый, кору березовую, насекомых, солому, мох, конину, падали мертвые от голода, трупы валялись по улицам, по торгу, по путям и всюду, наняли наемщиков возить мертвецов из города, от смрада нельзя было выйти из дому, печаль, беда на всех. Отцы и матери сажали детей своих на лодки, отдавали даром купцам, одни перемерли, другие разошлись по чужим землям». В 1215 году снова Новгород и Вотская пятина с городом Ладогой страдали от страшного голода вследствие сильных морозов и того, что князь Ярослав остановил подвоз хлеба из Торжка. Почти все население Ладоги вымерло или разбежалось. В 1230 году, по словам летописца, голод свирепствовал по всей России, кроме Киева. В половине сентября мороз побил весь хлеб в Новгородской области. «Отсюда началось горе большое, — говорит летописец, — разошелся весь город наш и вся волость, и наполнились чужие города и страны братьями нашими и сестрами; оставшиеся начали мереть. Трупы лежали по улицам, младенцев грызли псы. Ели мох, сосновую кору и липовую, лист разный. Некоторые из черни резали живых людей и ели, другие обрезывали мясо с трупов, иные ели лошадей, собак и кошек. Поставили две скудельницы, наклали полные трупов — недоставало больше места, по торгу валялись трупы, по улицам трупы, по полю трупы, собаки не успевали съедать их. Большая часть населения Вотской пятины и Ладоги померла с голоду, остальная разбежалась по чужим странам».

В продолжение двухсот лет таких голодовок насчитывается в России и, главным образом, в Новгородской области около двадцати. О Ладоге в новгородской летописи упоминается при описании двух выше указанных, но нужно думать, что каждая из голодовок Новгородской области отзывалась в большей или меньшей степени и на Ладоге.

Немало опустошили также Ладогу и две моровых язвы, о которых говорится в летописях под 1352 годом и под 1417. В 1351 году начался мор в Пскове и пришел потом в Новгород и во всю область и в Ладогу — «харкнет человек кровью и на четвертый день умирает». В 1417 году снова был мор с кровохарканьем и железою, опустошил Новгород, Ладогу, Руссу, Порхов, Псков и другие города.

Так как в городах в те времена почти все строения были деревянные, то пожары часто уничтожали чуть не весь город. В Ладоге таких опустошительных пожаров насчитывается по летописям пять. В 1194 году загорелось в Новгороде в неделю на Всех Святых, пожары продолжались до Успеньева дня, в том же году сгорели Ладога и Русса. Три раза горела Ладога от неприятельских нашествий, и, наконец, последний из крупных пожаров испепелил ее в самом конце существования ее как города — в ночь на 24 апреля 1702 года. Известие об этом пожаре имеется в синодальных записях пострадавшего в это же время Успенского монастыря.

В XVI столетии, в царствование московского царя Иоанна Грозного, шведы не раз беспокоили Ладогу и ее окрестности. Вследствие столкновений в 1582 и в 1583 годах не было закончено составление описных книг уездов Новгородского, Ореховского и Ладожского. «Писцы не дописали из-за войны немецких людей 13 погостов, как стояли под Орешком и под Ладогою немецкие люди». Вероятно, на те же разбойничьи набеги в областях Заонежской, на Ладогу и по Двине жаловались русские послы шведам во время съезда 1586 года на реке Плюссе.

В конце царствования Иоанна Грозного Ладога опять видела под своими стенами исконного врага — шведов. Во время нашествия поляков, когда войска Стефана Батория осадили Псков, шведы под предводительством Понтуса Делагарди заняли Нарву, Ямбург и Копорье, побыли под Орешком, а их летучие отряды достигли до Волхова и в 1582 году опустошили ближайшие окрестности Ладоги. Тогда был разорен Николо-Медведевский монастырь, находившийся при устье Волхова. В 1592 году шведы были снова около Ладоги. В переписной книге Софийской вотчины 1592 года читаем: «В нынешнем году, на Рождества Пречистой день, приходили на Сермаксу немецкие люди войной и церкви и крестьянские и бобыльские дворы пожгли». Сермакса в XVI столетии была митрополичье дворцовое село, ныне селение на реке Свири, в 60 верстах от Ладоги.

Иллюстрации к разделу

Основание круглой Стрелочной башни Староладожской крепости. Современная фотография

Стены Никольского староладожского монастыря. Современная фотография

ГЛАВА VI

Смутное время на Руси. — Ладога семь лет в руках шведов. — Окончательное разорение и запустение. — Состояние Ладоги в 1699 году.

Всего более пострадала Ладога в начале XVII века, при столкновении России со Швецией в так называемую смутную эпоху.

Сын Иоанна Грозного, царь Феодор, умер бездетным, и на престол вступил его шурин Борис Годунов. Младший сын Грозного, царевич Дмитрий, жил с матерью в Угличе, где и умер в семилетием возрасте. Был ли он убит или зарезался в припадке падучей болезни, как показало следствие, в точности неизвестно, но многие приписывали его смерть царю Борису. Через несколько лет пошел слух в народе, что царевич жив, его удалось спрятать, а убили другого ребенка. Явился и сам царевич в лице беглого монаха Григория Отрепьева, названного в истории Лжедмитрием. С помощью поляков он собрал войско и пошел на Москву. Царь Борис в это время внезапно умер в 1605 году, а вступивший после него на престол сын его Феодор был вскоре убит. И поднялась на Руси великая смута. Вера в Лжедмитрия усиливалась и распространялась, русские войска передавались ему сами. Наконец, он занял Москву, где и царствовал одиннадцать месяцев. Смута в народе продолжалась и особенно поддерживалась неразумным поведением поляков, которыми наводнил Москву Лжедмитрий. Толпу поджигали недовольные бояре, и в конце концов Лжедмитрий был зверски убит. В 1606 году на царство был выбран Василий Шуйский. Смута все не прекращалась. Появился второй самозванец, снова усиленно поддерживаемый поляками. Шведы в это время были во вражде с поляками, потому Шуйский и обратился к ним за помощью против Тушинского вора — второго Лжедмитрия — и поляков. В конце февраля 1609 года стольник Головин и дьяк Сыдавный Зиновьев заключили с поверенными шведского короля Карла IX договор. По этому договору король обязывался отпустить на помощь Шуйскому 2000 конницы и 3000 пехоты. Кроме платы солдатам и всяких льгот Швеции, король выговаривал еще город Карелу (нынешний Кексгольм). Шведы выполнили свое обязательство и выслали, кроме пяти тысяч наемников, еще около десяти тысяч всякого разноплеменного сброда под начальством Якова Делагарди. С прибытием шведских войск племянник царя, молодой Скопин-Шуйский, начал наступательные действия против тушинцев — приверженцев второго самозванца, Тушинского вора — и поляков. Союзным войскам удалось очистить несколько городов, между ними Орешек. Воевода Орешка, бывший приближенный Лжедмитрия, Михаил Салтыков убежал в Тушино. Иностранные войска трудно было поддерживать в повиновении, потому что платили им неаккуратно. Казна между тем опустела. Царь и Скопин собирали деньги по городам и монастырям с великим трудом и при помощи обещаний разных льгот. Царь приказал, против желания жителей, немедленно очистить Карелу и отдать ее шведам. Скопин продолжал одерживать победы, и польский король Сигизмунд начал опасаться, что его надежды овладеть Москвой не сбудутся. Между тем Скопин освободил Москву от тушинцев. Для борьбы с поляками ему нужны были новые вспомогательные силы. За новые, еще более тяжкие обязательства, шведы прислали еще 4000 войска. Осилив и поляков, Скопин и Делагарди торжественно вошли в Москву. Въезд народного любимца, молодого героя Скопина в Москву современные писатели сравнивали с торжеством Давида, которого израильтяне чтили больше, чем царя Саула. Но через месяц князя Скопина-Шуйского не стало. Командование войсками принял брат царя и дядя Скопина, Дмитрий Шуйский, не любимый народом и подозреваемый в отравлении племянника. Гетман Жолкевский, во главе польского войска, разбил союзников под начальством Делагарди и Шуйского. Делагарди дал слово Жолкевскому не быть больше в союзе с царем Василием и отступил к Новгороду.

17-го июня 1610 года Шуйский был низвержен. Поляки с Сигизмундом все больше и больше одерживали верх. Сильная и многочисленная русская партия соглашалась провозгласить царем сына Сигизмунда, Владислава. С этого времени шведы превращаются из союзников во врагов Московского государства. Француз Делавиль со своим отрядом занимает Ладогу, а Делагарди берет Кексгольм (Карелу) и направляется к Новгороду.

Засев в Ладожской крепости, Делавиль держался в ней семь месяцев, уверяя новгородцев, что соблюдает интересы русского царя (Шуйского), против которого восстали его же подданные, и что будет защищать Ладогу от неприятеля, как верный слуга Русского государства. Однако в Новгороде решили принять меры, чтобы выжить непрошеного защитника, и, еще до принятия присяги Владиславу, отправили в Ладогу князя Мещерского с войском. Но экспедиция кончилась неудачей, так как войско от нужды и бескормицы разбрелось. В Новгород в это время был послан сын Михаила Салтыкова, Иван. В своем донесении Сигизмунду Салтыков писал, что «послан был в Ладогу до моего приезду в Новгород князь Иван Мещерский с ратными людьми, и ратные государь люди, которые были с ним, от него с бедности разошлись».

По прибытии в Новгород, Салтыков прислал сказать Делавилю, что у русских новый царь Владислав, что Шуйский низложен, и чтобы Делавиль освободил крепость, иначе его придут выгонять русскими и польскими пушками. Делавиль продолжал стоять на своем, что сражается за русские интересы против врагов России. Он сам рассказывал потом в своих записках, что для изгнания его было сделано со стороны русских несколько попыток, окончившихся неудачей. Его хотели выжить голодом, лишив возможности добывать продовольствие в окрестностях Ладоги. Верстах в двух от крепости, за рекой, расположились русские лагерем в количестве 700–800 человек. Но Делавиль сделал вылазку и заставил русских не только сдаться, но и сжечь свои лагери.

Вторая попытка освобождения крепости была предпринята отрядом русских в 500 человек, состоявшим из пехоты и конницы под начальством Ивана Можайского. Отряд расположился на расстоянии пушечного выстрела от крепости, но Делавиль атаковал его и разбил. О следующей затем попытке Салтыков пишет Сигизмунду следующее: «Я, холоп ваш, приехав в Великий Новгород, поговоря с бояры, послал под Ладогу на немецких людей воеводу князя Григория Волконского, со многими ратными людьми и с нарядом и велел, государь, ему над немецкими людьми промышлять, сколько Бог помочи даст». В этом отряде было 2000 человек под начальством князя Гр. Конст. Волконского, который, по прибытии сюда, расположился в 12 верстах от крепости, т. е. у устья Волхова. Здесь Делавиль потерпел поражение. Битва была глухой зимой в 1611 году. Одержав эту победу, Волконский пришел под Ладогу; сюда же прибыл и Салтыков из Новгорода. Делавилю предложили очистить крепость за возвращение ему пленников и между прочими его брата. Делавиль не соглашался и предлагал выкуп за пленников, на что, в свою очередь, не соглашались русские. Для устрашения перед крепостью на глазах Делавиля зарезали двоих пленников. Положение французов делалось все более трудным. Запертые в крепости, лишенные всяких припасов, они выносили тяжкие лишения. Наконец, Делавиль согласился сдаться Салтыкову на почетных условиях. С знаменами и оружием, при звуках труб, вышли французы из крепости, получив от Салтыкова пленных. Крепость была занята семь месяцев и освобождена в феврале 1611 года.

Через полгода однако Ладога была уже снова в руках неприятели. За это время Делагарди успел силой овладеть Новгородом после того, как Салтыков умер, замученный пытками по обвинению его новгородцами в измене и желании предать их польскому королю. 15-го июля 1611 года Делагарди заключил договор с новгородцами об избрании на русский престол шведского королевича Филиппа. После этого он отправился с тем же намерением в Ладогу и требовал, чтобы ладожане впустили в крепость войско русского царя, избранного, по его словам, и в Москве. В это время Ладога была занята русским гарнизоном в 200 человек, и стражники били челом в 1611 году, что «сидят де они в Ладоге от немецких людей в осаде и на караулах живут беспрестанно, днем и ночью, и нужда де им в корме в Ладоге великая». Узнав, что новгородцы сдались Делагарди, ладожане впустили к себе на тех же условиях шведские войска, под начальством Ганса Райхенберга.

Шесть лет после этого находилась Ладога под властью шведов. Все время в ней стоял и хозяйничал шведский гарнизон, сначала под начальством Ганса Райхенберга, потом Эверта Горна и, наконец, самого Делагарди.

Между тем русский народ окончательно возмутился против иноземных властителей. В 1613 году образовалось народное ополчение под начальством князя Пожарского.

Ополчение изгнало поляков из Москвы, и Россия избрала на царство Михаила Феодоровича Романова. Все города присягнули новому царю, и новгородцы очутились между двух огней. Порвать со Швецией они не могли, потому что Делагарди держал их в руках; порвать с Москвою значило для них порвать со всеми началами своей жизни. В том же 1613 году умер король шведский Карл; преемник его Густав-Адольф прислал брата своего Карла-Филиппа в Выборг для переговоров. Эверт Горн требовал от новгородцев и ладожан прямого ответа: желают ли они окончательно признать своим государем шведского короля или нет? Во всяком случае они должны были знать, что шведский король имел на них право, так как его войска защищали их от врагов. Новгородцы хотели выиграть время. Они ответили, что и раньше присягали королевичу Филиппу с тем, чтобы он шел к ним и оставил у них все по-старому, идти же под власть шведского короля они и не собирались.

Пока шли эти переговоры, против шведов возрастало все большее и большее неудовольствие и возмущение в разоряемых ими посадах и городах. Князь Волконский начал стягивать войска к Новгороду, Тихвину и Ладоге. В декабре 1614 года было сообщено ему из Ладоги в Белоозерск: «Стоят на Волхове, в 10 верстах от Ладоги, 500 немецких людей, да пришло от Иван-Города, от ямы и Копорья 1500 немецких людей и стали на Масельгском погосте да на Лунчаге (финские поселки недалеко от Ладоги), стоит прежних немецких людей 500 человек, а с Рождества однолично идти всем немецким людям в Тихвин посад». В феврале 1615 года Ладога была сборным пунктом шведских войск, о чем было сообщено в Белоозеро: «Велел-де Ивенгор немецкому воеводе Самойлу Кобрину собирати всех немцев в Ладогу, которые хотели, ходили в Обонежскую пятину и на Масельгу, а собрався с теми немцы велел идти им в Тихвин же, и нынче-де немецкие люди сошлись в Ладогу». Делагарди жил в то время преимущественно в Ладоге и заводил в ней иноземные порядки.

Чтобы окончательно отделаться от шведов, новгородцы отправили послов к московскому царю. Послы сказали ему, что новгородцы только из нужды передались шведскому королю и просят заступиться за них и взять их под свое покровительство. После милостивой грамоты царя новгородцам открылись снова военные действия. Московские отряды стояли на реках Мете и Ловати, а Волконский сообщил, что он двинулся на государеву службу под Тихвин, Ладогу и Орешек, со всеми атаманами и казаками, и назначал сборный пункт у Рождества Христова на реке Паше.

Но шведский король был склонен к миру и дал приказ Делагарди бросить Новгород, разорив его как следует. Начались долгие переговоры, которые кончились съездом в деревне Столбове, между Тихвином и Ладогой, где был заключен мир 27 февраля 1617 года. По словам летописи: «Немцы с государем помирилися и отдали город Новгород, Порхов и Ладогу». Карела, Орешек, Копорье, Ямбург и другие города оставались у шведов, а ближайшим русским пунктом к морю стала Ладога. Густав-Адольф, прочитав текст договора, улыбнулся и сказал: «Ну, теперь Москва совершенно отрезана от моря, не перешагнет».

Долго не могла оправиться Ладога после этого последнего иноземного владычества. Вся она была выжжена, разорена и разграблена, жители ее почти все разбежались. Еще в 1614 году захваченные неприятелем пленники показывали, что «русских людей в Ладоге нет никого». Все окрестные монастыри и селения также были разграблены неприятелем. Валаамские старцы писали в 1618 году о Васильевском монастыре против Ладоги: «Стоит он пуст, игумена и братии в нем нет, лишь де живут в нем три служки». Этот монастырь был в такой крайности, что когда в 1620 году он начал «ставиться после войны немецких людей вновь», то до 1627 года богослужение в нем совершалось при освещении дранью, и братия, скорбя о том, приносила жалобу, что «у них де в церкви Божией, служача с лучиною, образа закоптели». Вообще кругом Ладоги, начиная с Николо-Медведицкого монастыря у устья Волхова и до Гостинополья (в 20 верстах от Ладоги), царствовало полное разорение. Очевидно, не сразу убрались из Ладоги шведы после Столбовского договора, потому что в грамоте от 1620 года игумена Медведицкого монастыря Кирилла, между прочим, пишется: «В прошлом году Ладожский воевода того Никольского монастыря бывшего игумена Феодорита и служителей монастыря пытал всякими разными пытками и покинул в тюрьму замертво, а в монастырь прислали многих немецких людей и монастырь разорили, образы и колокола и свечи и паникадила и всякую монастырскую казну, лошадей и коров и хлеб монастырский в житницах монастырских и по селам все пограбили, и по полям сеянный хлеб, пожав смолотив, свезли в Ладогу, и старцев и слуг и крестьян многих побили до смерти и монастырь и монастырские гумна все выжгли, и церкви каменные разломали и их разорили до основания». В 1621 году старица Акилина, заботясь о восстановлении Успенского монастыря, писала в своей челобитной: «Оне (сестры) от немецкого разорения скитались между дворами и кормились Христовым именем и их прежнюю жалованную грамоту и всякую монастырскую казну поймали и сестер побили немецкие люди в те поры, как имали Ладогу». А в 1652 году писали посадские люди в своей челобитной, что «в прошлых, государь, годах после немецкого разоренья и мирного договору, собралось нас сирот твоих посадских, тяглых людишек с разных городов на твое государево имя в твою государеву отчину в город Ладогу 49 семей».

И до сих пор еще можно услышать в Ладоге ссылки на то время, «когда французы и немцы Ладогу разоряли».

Затягивались понемногу глубокие раны Ладоги, собирались из бегов посадские людишки к своим разоренным жилищам и строчили слезные челобитные на стрельцов и пушкарей, которые отнимали у них последнюю возможность справиться торговлей и местными промыслами. Такими же челобитными вымаливали старцы и старицы пособия на восстановление разграбленных и опустевших монастырей. Исконный враг ушел, удовлетворившись полученными городами, и перестал тревожить опустошенную Ладогу. Жизнь в городке кое-как налаживалась и входила в колею, разваливались только не поддерживаемые за ненадобностью, когда-то грозные твердыни на берегу Волхова.

В 1699 году молодой московский царь Петр Алексеевич затребовал указом выписку из описных книг Новгородской области и ее пригородов и о состоянии их казенных зданий и имуществ. В выписке, касающейся Ладоги, перечислены все ее жители, по сословиям, в количестве 446 человек, и затем дальше, между прочим, значится: «Соборная церковь священномученика Климента, Егорьевская церковь, Успенский девичий монастырь, Васильевский монастырь. Город Каменный, а в нем: Башня Климентовская круглая, высоты 7 сажен 2 аршина. Та башня от мокроты с верху до подошвы вся сыплется; кровли нет, и мосты все сгнили и обвалились. В той башне был проходной тайник в Земляной город, и тот тайник и нижний бой засыпался и проходу в тайник нет». Затем идет подробное описание остальных башен города, которые почти все «сгнили, стоят без кровли и от мокроты сыплятся и валятся врознь». Местами обвалившиеся каменные стены заменены деревянными рублеными. Мосты также все сгнили и провалились. В Проезжей башне помещалась в то время зелейная и свинцовая казна. «А тот Каменный город, башни и прясла стоят без кровли и без починки многие годы; и на башнях кровлей и в башнях мостов нет; от дождя и снега все сгнило без остатку и провалилось; и наряд пушки стоят в башенных окнах с великою нуждою. В том же городе Приказная изба. И всего того города Каменного стены и с башнями по мере 168 сажен с четвертью». Город Деревянный. Все башни, мосты и ворота этого города также сгнили и «валились врознь». Внутри города был пруд, «и с того пруда преж сего пропущена была вода за город, в ров трубами; и те трубы огнили и заросли, и вода стоит в городе; а пруд травою зарос и засорился». «В Деревянном же городе тайник к реке Волхову, а в том тайнике колодязь; вода была проведена из реки Волхова трубою; и та труба и в колодязь обруб и мост над колодезем все огнило без остатку; и в нужное время в городе водою будет скудно. И всего в Деревянном городе деревянных круглых и глухих 2 башни, а третья проезжая, да Деревянного города башен и городовые стены и с быками 231 саж.».

Иллюстрации к разделу

Внутренний вид прясла крепостной стены Ладожской крепости после реставрации. Современная фотография

Церковь Спаса Нерукотворного образа в Новой Ладоге. Фрагмент фасада колокольни. Фотография С. М. Прокудина-Горского. 1909 г.

ГЛАВА VII

Окружные пути «из державы Царского Величества, из Поморских стран, в Шведскую землю». — Война со Швецией при Петре Великом. — Петр в Ладоге. — Россия у Балтийского моря. — Верфи и каналы. Старая Ладога уступает место Новой Ладоге.

Столбовский договор снова отодвинул Русское государство от Балтийского моря. Все города на берегах Финского залива, Ладожского озера и Невы опять принадлежали шведам и были надежно укреплены ими. Далек и сложен был тогда путь из России к этому морю, а следовательно, и к просвещенным государствам того времени. Преосвященный архиепископ холмогорский Афанасий, сопровождавший Петра Великого в плаванье на яхте в Соловецкий монастырь, составил описание трех путей «из державы Царского Величества, из Поморских стран в Шведскую землю и до столицы их».

«Первый путь из Сумского городка на Повенетский посад, и чрез Онег езеро, и Ладожским езером, мимо Государский град Ладогу, на Орешек, до шведского града Нарвы или Ругодева, и до града Ревель, рекше Колывань и чрез море Варяжское до королевской столицы Стеколны (Стокгольм). Второй путь из тогож Сумского городка, по Заонежью, чрез волости Государские и многие деревни, и чрез границу Шведскими деревнями до древнего Государского города Корельска и до городов Выборга и Або. Третий путь из Кемского городка, чрез Государские волости и многие деревни, и за границу до Шведского града Кариберя и до града Онульского (Улеаборг) и до града Або, о левую сторону Ботинского рукава».

Затем архиепископ подробно описывает каждый путь от Белого моря до Стокгольма. Ехать приходилось частью сухим путем — на лошадях, частью по рекам и озерам и, наконец, морем, и почти все по чужим местам. Для нас интересны здесь его описания некоторых попутных мест и городов, с которыми мы встречаемся в истории Ладоги и шведской войны.

«О граде Ладоге. О левую сторону Свири реки, от Великого Новограда, из езера Ильмер течение имеет река Волхов, и входит в великое езеро Ладожское. Над тою рекою стоит град каменный Ладога, от езера 20 верст. Близь его о другую сторону града река Ладога течет. Той град Ладога имеет всякие крепости и всякое оружие, ловитвою рыб изобилует зело».

«О Валамском острове. На том же Ладожском езере есть остров Валам. На том острову был монастырь словенский с монахи, области Новгородские; ныне же ниже знамения его обретается, от шведов весь розорися, и вместо его поселены шведы пахотные дворами; понеже остров оный хлебороден и скотопажитен, к житию человеческому потребен и рыбою изобилен зело. От устья Свири реки езе-ром Ладожским водного пути ко граду Орешку, до начала великой реки Невы 300 верст. В начале тоя великой реки на острову стоит град Орешек, строенье московских Государей[1], ныне же владеют шведы; весь каменный, не великий, но зело крепкий, стены имат высокие 10 сажен трехаршинных. От того града Орешка вниз рекою Невою судового пути 40 верст до града Канца. Град Канец земляный, не великий, стоит на берегу Невы, а с другой стороны имеет малую реку. Во граде живет начальный человек с солдаты; живут за городом, за земляными валами, на то учиненными. К тому граду Канцу по всякое лето купецких кораблей приходит по 50 и болыпи и меньши; той град стоит на государской земле. Против того града об ону страну Невы реки обитают земледелатели Ижоры, нашей христианской веры; церковь и священника с причетники имеют; дань платят шведам».

«О граде Корельску (во втором пути). Корельск, град древний, Государский, крепкий, каменный стоит за Ладожским езером, против града Олонца, на берегу езера. Во граде комендант и полковник с солдаты; против того града, где мосты, за рекою, посад великий, домов с 450; торги учинены в городе и на посаде. В тот град из Олонца, из Ладоги и иных месте, из Сумы, из Кемы российские товары привозят: юфть, пеньку, лен, холсты, сукна, сало говяжье, масло коровье и заморские городские товары; лисицы, белка, горностай, волки, медведны, заечины».

Петр был в восторге, когда увидал в первый раз оживленную торговую пристань Архангельск и Белое море со всевозможными иностранными судами. Впоследствии он взял город Азов, и Россия получила свободный доступ к Азовскому и Черному морям; но не к этим морям стремился Петр. Белое море замерзало на большую часть года, потому торговля с иностранными государствами замирала там на долгое время. Черное море соединяло с югом, а просвещенные государства были на западе Европы.

Петр бывал уже в Голландии, Англии, Германии; многому научился там и видел, насколько отстала его родина от просвещенных государств Запада. Вместе с тем он понимал, что пока Россия будет отрезана чужими землями от Балтийского моря, до тех пор будут затруднены ее сношения с западной Европой, и до тех пор она будет отставать от нее и в торговле, и в просвещении. Было необходимо «в Европу прорубить окно», «ногою твердой стать при море». Нужно было вернуть хотя старые города на Финском заливе и Неве, отданные шведам при Столбовском договоре. Петр не нарушал еще мира, но просил шведского короля Карла XII уступить России для торговли Нарву на Финском заливе или Ниеншанц (Канцы) на устье р. Охты, впадающей в Неву. Король, после долгого молчания, ответил отказом. Раздраженный Петр вступил в союз с королями датским и польским и объявил войну Швеции. В сражении под Нарвой русское войско было разбито, и остатки его собрались в Новгороде. Это первое поражение Петр принял как урок, которым решил воспользоваться. Во время перерыва военных действий он приводил в порядок и обучал войска, а также усиливал артиллерию. От всех окрестных монастырей он затребовал часть колоколов на отлитие пушек.

Между тем шведский король перезимовал в Дерпте (Юрьев) и в 1701 году, весной, увеличив свою армию до 25 000 человек, разбил саксонское войско на берегу реки Двины и отнял у него обоз. Другие полки напали на польские запасные магазины в Митаве и разорили их. Овладев всей Курляндией, король пошел преследовать саксонского фельдмаршала, который соединился с князем Репниным. Князь Репнин ушел от Карла, соединившись в Пскове с Шереметьевым. Тогда Карл отправился в Польшу и там «застрял», по выражению Петра, надолго. Петр воспользовался его отсутствием и занялся истреблением шведских войск в Лифляндии и отбиранием прибрежных городов на Финском заливе. Затем он укрепил Новгород и Псков. В 1702 году генерал Шереметьев одержал несколько побед над неприятелем в Лифляндии. Полковник Тыртов разбил на Ладожском озере шведскую эскадру. Апраксин в это же время разбил шведского генерала на Ижоре. Петр, получив известие, что шведский флот приготовляется напасть на Архангельск, поехал туда, укрепил устье Двины батареями и заложил новую крепость на взморье — Ново-Двинскую, тогда же решив взять у шведов крепость Нотебург (Орешек). Затем он приказал Репнину следовать к Ладоге, повелев туда же отправить и артиллерию.

Из Архангельска Петр ехал новой дорогой, через мхи и болота, 160 верст до реки Онеги, отсюда на приготовленных судах по Онежскому озеру и реке Свири до Ладожского озера. В сентябре 1702 года приехал Петр в Ладогу и оттуда писал к Шереметьеву: «Если не намерен чего, ваша милость, еще главного сделать в Лифляндии, изволь не мешкав быть к нам, зело время благополучно, не надобно упустить; а без вас у нас будет не так, как надобно». Через пять дней летело уж другое такое же письмо к Шереметьеву: «Изволь, ваша милость, немедленно быть сам неотложно к нам в Ладогу; зело нужно, и без того инако быть и не может; о прочем же, как о прибавочных войсках, так и о артиллерийских служителях изволь учинить по своему рассуждению, чтоб сего Богом данного времени не потерять».

По прибытии Шереметьева, Петр повел войско к Нотебургу. Это была маленькая крепость, обнесенная высокими каменными стенами. Шведского гарнизону в ней было не более 450 человек, но около полутораста орудий, а у осаждающих было тысяч десять войска. На другой день прибыла артиллерия, которую привезли, за неимением лошадей, на людях, и остальное войско на 50 судах по Ладожскому озеру. Петр сначала предложил сдать крепость без боя, но, получив отказ, стал бомбардировать ее. После отчаянного сопротивления комендант был принужден сдать крепость 11 октября 1702 года. Петр был в восторге от приобретения города, который переименовал в Шлюссельбург (ключ-город). Об этой победе он так писал надзирателю артиллерии, находившемуся в то время в Сибири: «Правда, что зело жесток сей орех был, однакож, слава Богу, счастливо разгрызен. Артиллерия наша зело чудесно дело свое исправила». В следующем 1703 году, в апреле, от Шлюссельбурга по правому берегу Невы шли русские войска под начальством фельдмаршала Шереметьева. Шли они лесами большими и малыми и завидели, наконец, при устье речки Охты, на берегу Невы, маленький земляной городок Канцы, или Ниеншанцы, сделанный здесь шведами для стережения Невы. К русскому войску подъехал бомбардирский капитан Петр Михайлов (Петр Великий) и съездил в сопровождении 60 лодок осмотреть устье Невы. Вечером 30 апреля начали бомбардировать Канцы, а утром первого мая взяли и переименовали в Шлотбург. Пятого мая неожиданно подошли с моря два шведских судна. Завязался бой, и оба судна были взяты. Заветная мечта Петра сбылась: он стоял у моря. 16 мая 1703 года на одном из островков невского устья застучал топор: рубили деревянный городок «Питербурх».

Таким образом кончилась роль Ладоги как ближайшего русского пункта к Балтийскому морю.

__________

«Шел как-то из Новгорода в Ладогу ладожский стрелец Александр, встретил старца на пути и разговорился с ним. «Какое ныне христианство? — говорил старец. — Ныне вера по-новому. У меня есть книги старые, а ныне эти книги жгут. И какой у нас, христиан, государь? Латыш он, а не государь. Поста никогда не имеет. Он льстец, антихрист, рожден от нечистой девицы, писано об нем именно в книгах валаамских чудотворцев, и что он головою запрометывает и ногою запинается, и то его нечистый дух ломает». Стрелец заметил: «Государь от царского родился колена». «У него мать была какая царица? — отвечал старец. — Она была еретица, все девок родила». А о себе старец сказал стрельцу: «Я живу в Заонежье, в лесах, ко мне летней дороги нет, а есть дорога зимняя, и то ко мне ходят на лыжах»[2].

В самые глухие, едва проходимые леса и в самые уединенные скиты доходили слухи о диковинном царе, который крутил Русскую землю на новый, не здешний лад и обычай. Да и что мудреного, когда сам этот царь забирался во все глухие углы и всюду приносил с собой новую науку? Осуществляя заветную мечту, отвоевывая путь к морю, он на всех судоходных реках строил новые суда, налаживал русский флот. И на Белом море, и на реках, впадающих в Ладожское озеро, — всюду устраивал он судостроительные мастерские — верфи. Он послал людей на реку Пашу, впадающую в озеро Ладожское, чтобы изучить местное судостроение, происходившее там с древних времен. В Лодей-ном Поле, на реке Свири, он устроил новую верфь и прислал туда голландского мастера, чтобы научить строить суда по голландскому образцу. Здесь он был сам и исследовал глубину рек, чтобы определить их годность для судоходства. Случилось, что недалеко от реки Свири царское судно село на мель, и с тех пор эта мель стала называться Государевой или Царские Луды. На Свири Петра застала сильная буря, и местное народное предание говорит, что, «выйдя на берег, царь хотел посечь озеро, в которое впадает река». Вероятно, предание произошло из того, что Петр решил после этого исследовать как следует фарватер озера. Но Ладожское озеро издревле славилось своими бурями и много потопило богатств и людей. И Петр задумал соединить реки каналами, чтобы обойти озеро и устроить более безопасный путь для судов. Известный русский ученый и поэт, Михаил Васильевич Ломоносов, родившийся в 1711 году около города Холмогор, написал стихотворение «Картина Ладожского озера», в котором говорит о мысли Петра построить канал:

«Принесши плод, земля лишилась летней неги;

Разносят бледный лист бурливых ветров беги;

Летит с крутых верхов на Ладогу борей,

Дожди и снег и град трясет с седых кудрей,

Наводит на воды глубокие морщины.

Сквозь мглу ужасен вид нахмуренной пучины;

Смутившись тягостью его замерзлых крыл,

Крутится и кипит с водой на берег ил.

Волнами свержены, встречают гору волны

И скачут вкруг нее, печальных знаков полны,

Между запасами колеблется там дуб,

Между снарядами пловцов российских труп;

Там кормы, дна судов рассыпаны, разбиты…

Монарх, узрев в пути, коль злобен рок несытый,

Вздохнул из глубины и буре запрещал,

И в сердце положил великий труд — канал,

Дабы российскою могущею рукою

Потоки Волхова соединить с Невою».

Замыслив прорытие канала между Невой и Волховом, Петр решил перенести и прежнюю торговую Волховскую пристань ближе к Ладожскому озеру. Прежняя Ладога была все-таки далека от Ладожского озера, от Невы и взморья, где зарождалась теперь новая жизнь и закипала новая деятельность. И вот в 1703 году был основан Петербург, взяты у шведов старые города Копорье и Ямы (Ямбург), а в 1704 году Петр отправился уже в Новую Ладогу, «которую определил увеличить людьми, переселенными из Старой Ладоги, и строением, учреди в ней пристань для всех следующих изнутри России к Петербургу товаров и припасов водою и сухим путем».

Старый, захудалый городок, потерявший свое прежнее значение, похоронивший в своих развалинах былое величие, был не интересен для Петра, стремившегося обновить Россию. В своем страстном стремлении к обновлению государства, в стремлении поднять родину до уровня соседних просвещенных стран, Петр не имел времени думать о сохранении памятников отживающей старины. Пусть тихо разрушается и врастает в землю старая твердыня, пусть дремлют в тихом покое захолустные монастыри, но все, способное к новой жизни, к приобретению новых знаний, должно быть перенесено ближе к центру этой жизни. Пути сообщения должны способствовать развитию торговли и промышленности в стране, нужно, чтобы материалы для разных изделий привозились из всех углов и шли в дело, а не залеживались без пользы на месте. Нужно соединять реки каналами, нужно строить удобные суда. Нужны рабочие руки, нужна торговля, должно заселяться пустынное место — нужны люди. И Петр переносит из старого города все казенные учреждения для управления новым, все городское имущество, все запасы, оружие из старой крепости, переводит купечество и тянет всех посадских людишек из Старой Ладоги в Новую. Немногие храбрецы осмеливаются противиться его властному приказанию и упорно отстаивают свое право остаться на местах своих дедов, у их старых могил. И теперь живут в Старой Ладоге несколько семей, предки которых искони жили в ней.

Постепенно многие пригородные слободы отошли в частное владение, и вся область около Успенского монастыря была пожалована Римскому-Корсакову, а потом отошла во владение его дочери, в замужестве Мельгуновой. Жители этой местности стали судиться из-за земли, на которой стояли их дома. Дело, конечно, было проиграно, и они должны были откупить эти места. Так как почти вся Ладога принадлежала теперь Мельгуновой, то, по ее желанию, землемер хотел переименовать ее в село Успенское. Но, говорят, местные старожилы отказались стереть последнее воспоминание о древней Рюриковой столице, хотя и не получили вследствие этого документов на владение купленными участками.

__________

В двенадцати верстах от старого города Ладоги, у устья Волхова, на полуострове, называвшемся в древности Медведицей, где стоял Николо-Медведицкий монастырь, вырос нынешний уездный город Новая Ладога.

Место Николо-Медведицкого монастыря, на красивом крутом пригорке, над самым Волховом, занял теперь Николаевский собор с кладбищем вокруг него. От ворот собора тянется главная улица города — Николаевский проспект, а в начале его стоит старая каменная церковь с высокой колокольней и низеньким входом, напоминающим входы в старинные русские терема. Это церковь Св. Климента, перенесенная сюда Петром из Старой Ладоги. Об этом перенесении свидетельствует копия со справки, полученной в Новоладожском духовном правлении 19 октября 1780 года: «Когда блаженные и вечные славы достойные памяти Государя Императора Петра Великого Самодержца Всероссийского по изустному приказанию Ладожское купечество и служивые и всяких чинов жители переведены из Старой Ладоги в Новую Ладогу, тогда и состоящая в Старой Ладоге соборная, священномученика Климента папы Римского деревянная церковь с другою при ней теплою деревянною ж, Нерукотворенного образа Спасова церковью, из Старой Ладоги в Новую Ладогу перенесены и поставлены».

В 1741 году вместо этой деревянной церкви выстроена была каменная. Иконы и утварь перевезены были вместе с церковью из Старой Ладоги, тогда же был перевезен и большой деревянный крест с надписью на медной пластинке: «1701 года по указу Петра Алексеевича послано было из Новгорода, под предводительством князя Григория Путятина воинство к шведскому рубежу, в село Савогда, осаждены были шведами Новгородских полков капитаны, с Белогородскими и Ладожскими стрельцами 400 человек; во время оной осады, Генваря 21 дня, Ладожскому стрельцу Ивану Васильеву явился честный крест. Пришед к нему некий человек, велел взять оный крест в горнице и идти с ним из осады без боязни, и того же Генваря 24 дня ладожскому ж конному казаку Петру Лосовикову во сне явились святые и реча ему, что медлите, идите в дом свой, не страшась неприятелей. Осажденные, благодаря Всевышнего за такой человеколюбивый промысел, и 28 числа того ж месяца, в ночи, взяв с собой честный и животворящий крест, нося перед собой, прошли сквозь шведское воинство заступлением распятого Господа и молитвами Пресвятой Богоматери, ни чем невредимы в осаде ж находилися 11 дней с 17 по 28 число Генваря».

В этой старой надписи на кресте звучат последние отголоски борьбы староладожских жителей с исконным врагом шведами.

Николаевский проспект в Новой Ладоге тянется через весь город вдоль по Волхову. На нем стоят все казенные учреждения и каменные дома богатых жителей; здесь же, в середине, находится каменный Гостиный двор, около которого на площади рынок. Вокруг площади сгруппировались гостиницы, чайные и ряды лавочек с разными закусками, примыкающие к пристани. Около пристани шумно, грязно и людно, как бывает обыкновенно около пристаней. Здесь с утра до вечера толкутся оборванные, полуголодные и полупьяные люди, ищущие заработать грош с проезжающих и приезжающих. По другую сторону к проспекту прилегает целый ряд идущих параллельно улиц, пыльных, немощеных, с деревянными заборами и маленькими деревянными домиками. Большие запущенные сады окружают домики, и старые деревья широко и гостеприимно раскидывают свои ветви на улицу, давая тень прохожим. Некоторые улицы представляют сплошные аллеи из старых лип и берез. Здесь тишина и мир, здесь ребятишки целыми днями копошатся на песке, смешанном с пылью, или на лужайках, а по вечерам молодежь играет в горелки. Несколько таких улиц лучами сходятся к старому деревянному колодцу, теперь заколоченному, к которому собираются посплетничать на досуге обитательницы соседних домов.

За этими улицами, параллельно с проспектом тянется старый Петровский канал, за которым живет преимущественно бедное население города и много цыган, торгующих лошадьми. При постройке город был обнесен большим земляным валом, остатки которого и теперь еще видны у устья Волхова. Каналы обвивают Новую Ладогу, как лентой, с трех сторон, отделяя собственно город от пригородных слободок.

Первый ладожский канал начали рыть в 1719 году 22 марта, в присутствии Петра Великого, который сам вывез три первые тележки земли. В 1724 году Петр снова был в Ладоге, сам пробил лопатой плотину и первый проехал по каналу на ботике, который тянули ладожские мальчики, одетые в белое матросское платье, до селения Дубно, в 24 верстах от Ладоги. В этом селении, в домике, в котором останавливался Петр, долго хранились ботик и орудия, которыми он работал. Потом все это было увезено в Шлиссельбург.

Открыт канал для судоходства был уже после смерти Петра, в 1731 году, в присутствии императрицы Анны Иоанновны.

В 1765 году Екатерина II была в Ладоге, осматривала канал и повелела начать рыть другое устье за церковным валом. Работы над этим вторым каналом кончились в 1798 году. В 1766 году начали копать канал для соединения Волхова с Сясью, который был кончен в 1802 году. Наконец, в 1803 году начали работы Свирского канала, который был кончен в 1809 году.

Между тем со смертью строителя Петровского канала, Миниха, канал начал мало-помалу приходить в запустение. Он сильно мелел, шлюзы и водоспуски его ветшали. Несколько раз углубляли его дно, но канал снова засорялся и мелел, особенно в года засухи. Торговцы дровами и лесом терпели громадные убытки, вследствие непомерной задержки судов. В 1826 году, благодаря такой задержке судов, Петербург едва не остался на зиму без дров, только осенние дожди поправили дело. Император Николай I повелел соорудить новые гранитные шлюзы и возобновить все водоспуски, но засорение канала все-таки продолжалось. Тогда явилась мысль об устройстве нового канала рядом с прежним, открытого, без шлюзов, на одном уровне с озером. Для покрытия расходов купечество установило полупроцентный сбор с грузов. В 1861 году начаты были работы, а в 1866 году канал был открыт в присутствии императора Александра II. С его разрешения купечество назвало канал его именем. По каналу Александра II ходят теперь пассажирские и буксирные пароходы и тяжело нагруженные дровяные и разные другие баржи, а по Петровскому каналу идут плоты, сенные барки и пустые суда, возвращающиеся из Невы в Волхов.

В Новой Ладоге и следов нет той мирной захолустной тишины, которой проникнута грезящая о былом Старая Ладога. Даже и Волхов как будто стряхивает здесь с своих плеч немощную старость; широко разливается он, раскинув в обе стороны каналы, как могучий дуб, великан раскидывает свои ветви. «Сердит батюшка Волхов, — говорят местные жители, — кто попадет в него, живым не отпустит, озеро куда добрее его».

Но озеро здесь у берега так мелко, что ходят по нему только рыбацкие лодки да легкие парусные катера. Там же, где по нему ходят большие пароходы, где кругом не видать берегов, там оно тоже шутить не любит и спуску никому не дает.

Суета и оживление с утра до вечера кипят на Волхове и на каналах около Новой Ладоги в летнее время. Без конца тянутся по каналам громадные баржи всех видов и величин, нагруженные преимущественно лесом и сеном. Тесно им в узких каналах, зачастую не могут они разъехаться с встречными пароходами или такими же баржами. Выходят из себя погонщики лошадей на берегу и команда на судах. Раздраженные крики и крепкая ругань, не смолкая, виснут в воздухе.

Не велико прошлое Новой Ладоги, и жители ее не рассказывают преданий о Рюрике или боге Ладо, не знают никаких тайников и подводных ходов. Они укажут вам только старые облезлые казармы постройки петровских времен или каменное желтое здание на берегу канала, где была водокачка во время прорытия канала, а теперь устроена чайная для судовых рабочих. Недалеко от чайной стоит старая рябина, разделившаяся на четыре толстых ствола; она скрипит и стонет при каждом порыве ветра и, может быть, тоже вспоминает далекие петровские времена.

Здесь же, недалеко от канала, стоял когда-то большой деревянный дворец, выкрашенный синей краской, в котором живала, еще будучи великой княжной, императрица Елисавета Петровна. Во времена Екатерины Второй здесь же находился и ее дворец, окруженный рощей. В нем останавливалась Екатерина, которая бывала также и в Старой Ладоге, у тамошних помещиков Валк, получивших землю по родству от готландского купца Лилар. В саду этих помещиков Екатерина посадила лиственницу, которая существует там и до сих пор.

При выезде из Новой Ладоги стоит старая церковь Св. Георгия, окруженная старым же, почти разрушенным кладбищем. Эта церковь была построена знаменитым фельдмаршалом Суворовым, когда он жил в Новой Ладоге, будучи командиром Суздальского полка.

Иллюстрации к разделу

Деревня Назия. Канал императора Петра I.

Фотография С. М. Прокудина-Горского. 1909 г.

Общий вид Новой Ладоги. Фотография С. М. Прокудина-Горского. 1909 г.

Село Дубно. Покровская церковь и канал. Фотография С. М. Прокудина-Горского. 1909 г.

Вид на Новую Ладогу от канала.

Фотография С. М. Прокудина-Горского. 1909 г.

Церковь Иоанна Богослова в Новой Ладоге.

Фотография С. М. Прокудина-Горского. 1909 г.

Церковь Спаса Нерукотворного образа в Новой Ладоге.

Фотография С. М. Прокудина-Горского. 1909 г.

ГЛАВА VIII

Раскопки. — Доисторический человек южного побережья Ладожского озера. — Курганы южного Приладожья, курганы Волхова. — Предполагаемая Олегова могила. — Ладога. — Рюрикова крепость. — Земляное городище.

Люди, не оставившие после себя никаких письменных памятников или описаний истории своей жизни, называются первобытными или доисторическими. О жизни таких доисторических людей можно судить по разным вещественным остаткам их жизни. Первым и главным средством для существования их была охота. Неудобные природные условия или неудачные столкновения с врагами заставляли доисторических людей часто менять место, перекочевывать. На местах остановок или стоянок оставались после них всякие отбросы — то, что остается и теперь на месте жилья всякого рода людей. В этих остатках или отбросах можно найти кости животных, употребляемых в пищу людьми, жившими здесь, черепки их посуды, обломки разной домашней утвари, орудий, оружия. Заброшенные стоянки покрываются землей, зарастают травой или деревьями или заметаются песками. Вследствие разных изменений, происходящих на земле, образуются наслоения, пласты земли, которые изучают исследователи земли — геологи. При раскапывании земли находят остатки жилья первобытных людей, определяя приблизительное количество лет со времени их жизни здесь по слоям земли, определяют степень их культуры, т. е. степень их развития, умения, познаний. Люди, изучающие культуру доисторических людей или древних исторических по разным остаткам и памятникам их жизни, называются археологами.

При прорытии соединительных каналов около Ладожского озера, особенно нового Сясьского канала, обнаружились слои земли, которые заинтересовали и геологов, и археологов. В восьмидесятых годах ХIХ столетия профессор А. Иностранцев делал раскопки около этих каналов на южном побережье Ладожского озера и, по слоям земли и найденным отбросам и остаткам, дал вероятную картину растительности, какая могла быть здесь несколько тысяч лет назад, породы животных, живших здесь, и степени культуры людей, оставивших здесь следы своей жизни.

По его словам, южное побережье Ладожского озера несколько тысяч лет назад было покрыто дремучими, преимущественно лиственными лесами и изобиловало болотами. В лесах было много крупных и мелких диких зверей и птиц, доставлявших жившему здесь человеку пищу и одежду. Но, судя по громадному количеству рыбных костей и чешуи, можно думать, что доисторический человек здешних мест, благодаря близости и обилию воды, был более рыболов, чем охотник. Можно предположить, что более мелкую рыбу люди ловили тогда при помощи оглушения, когда она скоплялась подо льдом зимой, или при помощи морд, сделанных из ивовых прутьев; но среди находок встречаются также и какие-то изделия из кости, напоминающие крючки удочек. Найден тяжелый, почерневший дубовый челнок, грубо выдолбленный из целого дерева. Но на таком челноке едва ли возможно было отплывать далеко от берега, потому рыба, вероятно, ловилась вблизи него. На охоту доисторический человек шел, вооруженный каменным или роговым топором, заостренным в виде копья и плотно насаженным на деревянную рукоятку, и навесив на себя точила, ножи и разные другие мелкие каменные или костяные принадлежности, тоже найденные на местах стоянок. При помощи такого вооружения он мог бить крупного зверя — быка, лося, оленя, кабана или медведя. С гарпуном он охотился на тюленей, о чем можно судить по найденному каменному предмету, очень похожему на гарпун, и по множеству костей тюленя. Охота на соболей, куниц, бобров и выдр требовала исключительной ловкости и осторожности. Надо думать, что этих мелких зверей приладожский житель убивал каменными стрелами и дротиками, которые тоже найдены среди остатков. Может быть, употреблялись и силки или капканы, но утверждать этого нельзя, за неимением доказательств в виде находок. Среди отбросов часто встречаются остатки зайцев, кости диких уток, гусей и т. п.

Во всяком случае по найденным отбросам разного съестного материала можно судить, что доисторический житель этой местности не голодал. Вероятно, он не знал хлеба, потому что земледелием начинают заниматься люди, стоящие на более высокой степени культуры. В описываемых здесь местах не было найдено никаких орудий или приспособлений, указывающих на земледелие. Но в мясе всякого рода местный житель того времени не имел недостатка. В виде лакомства он употреблял, вероятно, ягоды — малину, ежевику, костянику и морошку, а также и орехи — всего этого было здесь, по всем видимостям, много. Посуда, из которой ел человек этого времени, была сделана из глины, но очень неискусно, насколько можно судить по черепкам. Она не выдерживала сильного огня, из чего можно заключить, что пища пеклась как-нибудь на кострах или в земле, а, может быть, часть ели и сырой. Признаки огня замечаются на костях, на глиняной посуде и на некоторых частях лодки, — следовательно, люди того времени были уж знакомы с употреблением огня. Как добывали они огонь — неизвестно. Может быть, они высекали его из кремня, который был найден, хотя и в небольшом количестве. Трудно судить также, употребляли ли они соль в пище, так как ее нигде не найдено в этой местности. Они должны были получать ее из других мест, если имели какие-нибудь сношения с жителями других мест. Не найдено также и никаких остатков одежды, но, так как климат здесь должен был быть суровый, а зверей в окрестных лесах было много, то надо полагать, что жители носили теплые меховые шкуры, сшитые при помощи шил и игл из камня и кости. Найдены также и скребки для выскребывания шкур или заглаживания швов. Может быть, обыкновенной одеждой женщин и детей, живших в эти отдаленные от нас времена на побережье Ладожского озера, были меха, которые так ценятся нашими современными модницами. Соболи, куницы, бобры в изобилии водились в дремучих лесах, от которых теперь не осталось почти следа. Из домашних животных люди этой местности и этого времени пользовались, по-видимому, только собакой.

Все орудия, инструменты, оружие и простые украшения, найденные на местах стоянок этих людей, сделаны из камня, кости или дерева. Очевидно, жители описываемой местности в то время еще не знали металлов, т. е. принадлежали к тому раннему периоду человеческой культуры, который в науке принято называть «каменным веком».

Какого племени были доисторические люди ладожского побережья и откуда они пришли — совершенно теряется в отдаленности тысячелетий. Но уже в первом веке христианского летосчисления Тацит описывает диких жителей этих мест, которых он называет финнами. Он указывает на то, что у них еще не было железа, а стрелы и копья их были сделаны из заостренных камней или кости.

Жители южного побережья Ладожского озера, оставившие после себя многочисленные курганы — могилы, разбросанные по берегам рек, впадающих в озеро, относятся уж к гораздо более позднему времени, чем только что описанные люди каменного века. При исследовании этих курганов, относимых учеными к векам IX, X и XI, найдены уже изделия из железа, бронзы и других металлов. Найдены также признаки разных домашних животных, как лошади, свиньи, барана, собаки, курицы.

Археолог Н. Бранденбург исследовал эти курганы южного побережья Ладожского озера, занимающего уезд Новоладожский и часть Шлиссельбургского. В восточной части это побережье орошается реками Сясью, Воронегой, Пашей и Оятью. Некогда оно составляло часть Обонежской пятины Великого Новгорода. Здесь, по словам Бранденбурга, сохранились в разных местах следы древнего языческого населения, жившего между Волховом и рекой Оятью. До археологических раскопок местные жители считали курганы «военными батареями». Когда-то у реки Воронеги происходила битва ладожских жителей со шведами, предание о ней сохранилось в памяти жителей, и они назвали военными батареями прибрежные курганы. Но при раскопках в курганах оказались могилы, в которых, кроме человеческих костей, были обнаружены разные предметы жизненного обихода и оружие.

По внутренности одних курганов можно вывести заключение, что трупы сжигались при погребении, по внутренности других — что их зарывали прямо в землю. Отчего приблизительно в одно и то же время и в одной и той же местности происходила такая разница в погребении — объяснить невозможно. Нередко в могилах находят очаги с такими предметами и остатками, по которым можно предполагать, что здесь совершалась тризна или поминки. Глиняные горшки, железные котлы, сковороды и сковородники находят размещенными в каком-нибудь определенном порядке. Бывали случаи нахождения горшков, накрытых сковородами. В одном кургане на реке Паше найден, между прочим, котел так, как будто он висел над очагом; на нем была цепь и найден он был поверх возвышения из углей. В другом кургане был найден в таком же виде бронзовый котелок: здесь же находились кости животных. В могилах, где видно трупосожжение, находятся обыкновенно предметы вооружения, конского снаряжения, домашней утвари и разные украшения, очевидно также бывшие в пламени погребального костра. Бранденбург набрасывает такую вероятную картину погребения на основании содержания исследованных им курганов: «Вероятно, где-нибудь поблизости места, выбранного для возведения кургана, устраивался погребальный костер, на котором помещали труп покойника в полном вооружении и убранстве, с разными предметами его обстановки при жизни. Вместе с трупом помещались жертвенные животные или части их, по всей вероятности совершались и человеческие жертвоприношения. После сожжения все остатки тщательно собирались и переносились на место погребения. Здесь площадь, предназначенная для насыпки кургана, предварительно выжигалась или усыпалась пеплом от погребального костра, и на ней складывались кости; рядом с ними раскладывались разные предметы обихода и прикрывались берестой, или же кости помещались в глиняные сосуды. Затем совершалась тризна, для чего в середине будущей насыпи устраивался небольшой костер, под которым земля усыпалась крупным песком, и производилось приготовление пищи на железных сковородах, в котлах или горшках. По окончании тризны приступали к сооружению кургана. В заключение, вероятно, вся насыпь покрывалась свеженарезанным дерном».

При обыкновенном погребении, кроме сожжения трупа, все обряды, вероятно, были такие же, как и при трупосожжении. Около скелетов также находят предметы обихода, оружие и разные украшения, остатки очага и тризны — котлы, сковороды, горшки, кости животных и часто железные лопаты. Все предметы, найденные в приладожских курганах, сделаны почти исключительно из железа и бронзы.

Остатков одежды находят мало, в редких случаях попадаются на скелетах обрывки из грубой или более тонкой материи. Остатков обуви не попадается никаких. Посреди разных инструментов попадается иногда железный кочедык — инструмент для плетения лаптей. Вместе с топорами, копьями, стрелами и разным другим оружием находятся украшения в виде бус, браслетов, подвесок, пряжек, застежек, пуговок, шейных гривен, колец ручных и височных, серег, разных видов привесок и других металлических украшений. В виде привесок встречаются иногда игольники, ключи, уховертки и ложечки. Затем в большом количестве находятся бусы. В могилах с трупосожжением находят много рассыпанных бус, а в могилах с обыкновенным погребением находят целые ожерелья на скелетах. Бусы эти самой разнообразной формы и весьма разнообразного материала. Предметы обиходной жизни, находимые в могилах, тоже очень разнообразны; там встречаются: ножи, точильные бруски, огнива, замки, весы, гребни, ножницы и разные хозяйственные или рабочие инструменты. Древние язычники верили в загробную жизнь и снабжали уходившего туда всеми необходимыми для жизни предметами.

Бранденбург указывает на то, что все вещи, найденные в приладожских курганах, встречаются в описании быта древних финнов, которое мы находим в их рунах или преданиях, изложенных в виде поэмы, носящей название «Калевала».

В мифе (предании) о происхождении ехидны говорится, что пасть ее происходила из застежки, данной богиней Сюойятер. В другом мифе заяц, принеся известие о гибели девы Айно, говорит, что красавица исчезла вместе с бывшей на ней серебряной застежкой; в мифе о происхождении железа к последнему обращается кователь Ильмаринен со словами: «Станешь ты мечом для мужа и застежками для женщин»[3]. Также много можно встретить в «Калевале» указаний на пряжки, браслеты и разные другие украшения. Среди подвесок и украшений встречаются небольшие металлические изображения утки или гуся, которые, вероятно, имели значение талисманов. По финским преданиям, собранным в «Калевале», утке приписывается происхождение вселенной, так как из яйца утки вышли земля, небо, звезды и тучи. Слова «уточка», «курочка» служат у финнов ласкательными названиями. Один из героев «Калевалы», Ламмикейнен, похитив невесту на одном острове, прощаясь с последним, говорит:

«Ну, прощайте, луг Саари,

Корни сосен и пни елей,

Где ходил я этим летом,

Эту курочку искавши,

Все за уточкой гоняясь».

Хозяйка севера, Лоухи, отдавая дочь кователю Ильмаринену, говорит:

«Эту уточку драгую,

Птичку нежную вручаю,

Будет дней твоих подругой,

Будет курочкой любимой».

Подвесок в виде конской головки также имел значение по финским преданиям. В одном месте «Калевалы» злобная Лоухи, похитив с неба солнце и месяц, говорит, что они не освободятся, пока она не выпустит их вместе с девятью конями. Кони изображались на гробницах и как бы означали душу усопшего и победу над смертью. Изображение конской головки считалось талисманом против всякого зла. Подвески в виде бронзовых ключей тоже имели значение талисманов. По преданию древних финнов, ключами обладал бог неба Укко. Все предметы домашней утвари и все оружие, найденные в курганах, встречаются в описаниях жизни финнов в «Калевале».

Переходя к курганам Волхова, Бранденбург отмечает различие их от курганов Приладожья. Здесь замечается, прежде всего, некоторая разница в похоронных обрядах. Трупы, очевидно, также сжигались, но остатки их складывались в особые сосуды — урны. Затем в насыпях замечается везде присутствие каменных груд или кладок, чего совершенно не встречается в курганах Приладожья. Подобные курганы исследовались археологами возле Новгорода, на реке Ловати, около Чернигова и в других местах, где исстари селились славяне. Волховские курганы Бранденбург считает тоже славянскими.

Разные иностранные монеты VI, VII и VIII веков, преимущественно восточные, найденные в курганах близ Старой Ладоги, подтверждают свидетельства о торговле, происходившей здесь еще в первые века христианства. Славяне и руссы, которые вели торговлю с восточными народами, были известны им с давних времен. Арабский писатель X века Ибн-Фодлан ездил в Болгарское царство, находившееся при впадении реки Камы в Волгу, встречался там с русскими купцами и описывал потом их обычаи. Обстановка, найденная при раскопках славянских курганов, согласуется с описанием обряда погребения у руссов, которое дал этот писатель. Трупосожжение было в обычае при погребении, но разные обряды, сопровождавшие сожжение, были в зависимости от общественного или материального положения покойника. Иначе хоронили бедного, чем богатого, иначе князя или начальника, чем простого смертного. «Бедному человеку делают у них небольшое судно, кладут туда труп и сжигают. Имущество богатого они собирают и разделяют на три части: треть дают семье, за треть кроят покойнику одежду и за треть покупают горячий напиток, который пьют, когда убивает себя одна из рабынь покойного и сжигается вместе со своим хозяином». Дальше Фодлан рассказывает подробно о погребении знатного русса, на котором он присутствовал. «Они опустили покойника в могилу на десять дней, закрыли могилу крышкой, а сами шили пока для него одежду. Затем семья покойного спросила его молодых рабынь и рабов, кто из них пожелает умереть вместе с ним. Согласившуюся рабыню поручили двум девушкам, которые должны были стеречь ее, всюду ходить за ней, всячески служить ей и даже мыть ей ноги. Родные в это время шили одежду и приготовляли все нужное. Девушка каждый день пила, пела, была весела и довольна. Когда настал день сожжения умершего и девушки, все отправились на реку, где стояло большое судно. Оно было уже вытащено на берег и стояло между четырьмя столбами, вбитыми в землю, а кругом столбов были расставлены фигуры, похожие на людей. Люди ходили взад и вперед и говорили слова, которых я не понял, а мертвец лежал вдали, в своей могиле, откуда его еще не вынимали. Потом принесли ложе, поставили его на ладью и покрыли ватными стеганными одеялами, греческой золотой паволокой и положили на нее подушку из той же материи. Все это расстилала старуха, которую руссы называют ангелом смерти. Она же распоряжалась шитьем платья и всеми приготовлениями, она же должна была убить рабыню. Когда пришли к могиле, то сняли землю с деревянной крыши, отняли прочь крышу и вынули покойника, завернутого в холстину, в которой он умер. От холода он весь почернел. Крепкий напиток, плоды и музыкальные инструменты, положенные с ним в могилу, теперь вынули. Мертвеца одели в штаны, сапоги, камзол и кафтан из золотой паволоки с золотыми пуговицами, надели на него шапку из золотой материи, опушенную соболем. Затем понесли в шатер, разбитый над ладьей, посадили на одеяло, подперли подушками, принесли крепкий напиток, плоды, пахучие травы и положили возле него. Здесь же положили хлеб, лук и мясо. Потом принесли собаку, разрубили ее на две части и бросили в ладью. Все оружие покойника разложили возле него. Привели двух лошадей и гоняли их до тех пор, пока они не измучились, тогда разрубили их своими мечами и куски бросили в ладью. Потом привели двух быков, которых также изрубили и бросили в ладью. Принесли еще курицу и петуха, зарезали их и бросили туда же. Было в пяток после обеда… Подняли девушку в ладью, но не пустили пока в раскинутый над покойником шатер. Пришли мужчины со щитами и палицами и поднесли ей чашу крепкого напитка. Она взяла чашу, запела над нею и потом выпила. «Этим, — сказал мне переводчик, — она прощается со своими ближними». Подали ей другую чашу; она взяла, держала ее и пела длинную песню. Но старуха торопила ее скорее выпить чашу и войти в шатер, где лежал ее господин. Девушка со страхом и нерешительно подошла к шатру. Но едва успела она просунуть туда голову, как старуха быстро втащила ее в шатер и сама вошла туда же. В ту же минуту мужчины начали бить палицами в щиты, чтобы не было слышно криков девушки и чтобы другие рабыни не испугались и не стали бы отказываться умирать со своими господами. Потом вошли в шатер шесть мужчин, положили девушку возле господина, двое из них схватили ее за руки, двое за ноги, а старуха, называемая ангелом смерти, обвила ей вокруг шеи веревку, конец которой дала мужчинам, чтобы они затягивали. Сама же она взяла большой ширококлинный кинжал и несколько раз вонзила его между ребер девушки, а мужчины тянули веревку, пока не задушили ее. Затем подошел ближайший родственник умершего, взял кусок дерева, зажег его и им поджег дрова, положенные под ладьей. Потом подошли все остальные люди, каждый подкладывал дрова и поджигал их.

Наконец огонь охватил дрова, затем судно, палатку с мужчиной, девушкой и всеми находящимися в ней вещами. Подул ветер, пламя разгорелось и распространилось. Не прошло и часа, как судно, дрова и трупы превратились в пепел. После этого руссы сделали на месте, где стояло судно, что-то в роде круглого холма, вставили в середину дерево, на котором начертали имя усопшего, и удалились».

В числе других Волховских курганов Бранденбург исследовал и величественный курган у села Михаила Архангела, верстах в восьми от Старой Ладоги, который предание называет Олеговой могилой. Курган этот доходит до пяти сажен вышины и до 140 аршин в окружности. До раскопок он был в виде усеченного конуса и имел в основании каменную кладку из плит, как бы обходящую подошву кургана внутри его. По исследовании кургана нашли на глубине от вершины в пять аршин две небольшие груды камней и род площадки, выложенной плитами, на три аршина глубже еще пять плоских груд, или каменных помостов, сложенных из булыг в два яруса. Наконец, на глубине в 13 аршин, т. е. в основании кургана, нашли семь отдельных каменных груд, также частью в виде более или менее правильных помостов, частью же в виде громадных куч булыжников. По самой подошве под всей насыпью расстилался черный слой с вкрапинами угля, на котором между упомянутыми грудами найдены четыре обгорелых бревна. Вся подошва была обнесена каменной оградой около двух аршин толщиной, причем наружная ее сторона состояла из ряда огромных валунов, а внутренняя тонкая стенка из плит, пустое же пространство в аршин между ними было забито мелкими камнями со щебенкой и сверху прикрыто плитами. Кроме того, в насыпи было найдено немного разбросанных обломков костей, железа и бронзовой проволоки, развалившийся глиняный горшок с кусками какой-то черной обугленной массы (животного угля, быть может, от сожженного мяса), с остатками коры или бересты, которой, по всей вероятности, был накрыт горшок. Наконец, в подошве кургана найден только небольшой слой сожженных костей. Но снаружи насыпи было обнаружено целое языческое могилище, заключавшее 14 погребенных трупов. Снаружи могильник не имел никаких признаков, но внутри был продолговатой формы и как бы огибал круглую подошву кургана. Ряды лежавших в нем скелетов следовали за кривизной насыпи и постепенно вследствие этого изменяли свое положение. Из числа трупов два было женских. При некоторых скелетах оказались кое-какие предметы украшений, как кольца, бусы, пряжка, затем костяной гребень, несколько ножей и обломок венедской монеты XI века.

В летописи Ипатьевского списка мы видим указание на то, что уже в XII веке жители Ладоги находили в земле разные украшения и старинные вещи. Летописец, как видно, был в Ладоге во время построения в ней каменного городища, о котором он и сообщает, между прочим, в одном месте летописи: «В се же лето Мстислав заложи Новгород болии первого. В се же лето заложена бысть Ладога камением на присне Павлом посадником, при князе Мстиславе. Пришедшю ми в Ладогу, поведоша ми ладожане, яко еде есть, егда будет туча велика, и находят дети наши глазкы стеклянный, и малый и великыи, провертаны, а другие подле Волхов берет, еже выполаскивает вода, от них же взях более ста; суть же различии». Из дальнейшего разговора летописца с ладожанами видно, что они связывали нахождение бус на размытом дождем или волнами Волхова берегу с грозой, тучами и другими явлениями природы. Они считали это дивом и, очевидно, им не приходило в голову, что они находят остатки украшений, которые носили люди, жившие здесь задолго до них.

Раскопки курганов с научной целью, т. е. археологические, стали производиться уже в гораздо более поздние времена. Волхов в этом отношении был счастливее всех других исторических мест в России, на его берегах были произведены первые археологические раскопки. Но многие курганы, как здесь, так и в других местностях, были разорены и разграблены еще в древности и, конечно, без всякой научной цели, а просто с желанием поживиться. Немые, загадочные холмы — «сопки», как называют их обыкновенно, давно уже интересовали людей, а предания о богатых кладах, зарытых в них, разжигали интерес. На это хищническое опустошение курганов Волхова указывает Штрандман, оставивший в 1816 году рукописное описание курганов России и Сибири. Передавая, что в Старой Ладоге, в одном кургане, около 1774 года были выкопаны какие-то необыкновенной величины человеческие кости, Штрандман указывает на огромный курган ниже Ладоги, глубоко разрытый кладоискателями.

По сообщению Гюссена, издавшего в 1773 году в Лейпциге описание Петербурга, еще до 1710 года евангелическим пастором Толлем была совершена археологическая экскурсия за Шлиссельбург и Старую Ладогу для курганных раскопок. Тогда же были найдены им многие древности, поступившие потом в частную собственность. Здесь же производились в шестидесятых годах прошлого столетия раскопки В. Прохоровым и некоторыми другими археологами, но результаты или неизвестны, или незначительны. Самые ценные и осязательные результаты дали раскопки в семидесятых и восьмидесятых годах прошлого столетия, произведенные вышеупомянутым Н. Бранденбургом. Он же производил раскопки Рюриковой крепости и нескольких разрушенных церквей, исчезнувших с течением времени под земляными насыпями.

Раскопки крепости, основательно уже к тому времени разрушившейся и ушедшей в землю, обнаружили все разнообразие ее переживаний и дали разнообразные остатки людей разных племен и разных состояний, перебывавших на ее области чуть не с доисторических времен. Наряду с медвежьим зубом с просверленным отверстием и небольшим каменным диском с отверстием в центре, т. е. предметами, которые могут быть отнесены к доисторическим временам, можно встретить среди находок рыцарскую шпору, рукоятку шпаги или даже медную полушку 1735 года.

Бранденбург тщательно исследовал внутренности всех башен, глубокие сводчатые входы и переходы которых смущали жителей и возбуждали всевозможные разговоры о таинственных подземных и подводных ходах. Мы приведем здесь только некоторые описания исследований найденных предметов, по которым можно судить о характере находок и во всем городище.

«При очистке пола башни от покрывавшего его черноземного слоя, в последнем было найдено довольно много различных предметов, как: ручной мельничный жернов, железная оправа от заступа, обломок копья, цепь с крюком, железный ковш, три ножа, таган, кирка, ключ, большой дверной замок, конская подкова, сапожная подковка, род костяного свистка, черепки глиняной посуды (некоторые с поливой, другие грубые, с древними украшениями, свойственными курганному периоду), обломки железа, гвозди, много костей животных, осетровая шелуха и кости, угли и пять чугунных ядер. Подобный характер находок может указывать, что в этой части башни находились в свое время более или менее постоянные обитатели, даже готовившие здесь себе пищу». В другом месте было найдено следующее: «Грубые (без поливы) глиняные черепки, из которых на одном характерный орнамент (рисунок) курганного периода (волнообразный), часть конской подковы древнего образца, железный вбивной в стену светец, подсвечник, нож, железное кольцо и плоская глиняная бляшка с отверстием».

Раскопали также место исчезнувшей Тайничной башни, «где находилась большая седловина, покато спускавшаяся к Волхову. Вскоре после начатия работ среди этой седловины был обнаружен незначительный остаток каменной сводчатой перемычки, при окапывании которой оказались по бокам две каменные параллельные стены, шедшие по направлению к реке, а между ними ступени каменной лестницы, спускавшейся туда же. Очевидно, что здесь были найдены остатки именно того тайника, который вел к колодцу под башней. При дальнейшем производстве работ открылась и вся лестница, имевшая в ширину четыре аршина и составлявшая один марш в 21 ступень на протяжении четырех сажен».

Между прочим, Бранденбург упоминает об одном любопытном слухе, распространившемся среди жителей Ладоги во время раскопок. В одном из внутренних проходов башни, на потолке и на полу, образовались, вследствие просачивания воды сквозь известковую кладку над проходом, сталактиты и сталагмиты. Некоторые из них были до вершка толщиной и придавали очень странный вид темному закрытому проходу. Несмотря на данное объяснение, рабочие приняли торчавшие сверху и снизу толстые сосульки за статуи и стали говорить об идолах, найденных в крепости.

В главе о церквах и монастырях Ладоги было сказано об исчезнувших церквах, найденных тем же Бранденбургом под старыми часовнями, крестами и земляными насыпями. В восьмидесятых же годах другой археолог — Д. Сабанеев, осматривая земляное городище и его обвалы, наткнулся на остатки фундамента и стен Климентовской церкви. Он указывал на то, что уцелело подсводное нижнее помещение, в котором видна стенная живопись; но так как подсводное пространство заполнено землею со щебнем, то, чтобы достать обломки фресковой живописи, нужно расчистить этот мусор. По его словам, изучение очертаний плана храма заставляет видеть в нем типичную православную церковь первых веков водворения христианства на Руси. Дальше церковь не раскапывали, и развалины каменных стен с древними фресками остались под землею.

Может быть, много и еще кое-чего погребено внутри старого земляного города — этой большой бугристой возвышенности, местами заросшей травой, местами раскопанной под огороды. Как и во времена первых летописцев, весенние воды Волхова размывают ее основание, и, как тогда, копаются ребятишки в каменистой земле. Они знают, что господам, раскапывающим огороды у батюшки и псаломщика, нужна каждая бусинка, интересен каждый острый кончик стрелы, как остаток от жизни людей, живших здесь когда-то очень давно.

С 1909 года производятся каждое лето раскопки земляного городища под руководством археолога Н. И. Репникова. Снимают гряды с капустой и глубоко, до самого материка, раскапывают земляную насыпь.

Более тысячи лет назад была сделана она для защиты от врагов и для обозначения древнего города. За высокими земляными валами устраивали люди свои жилища. Враги разоряли жилища, выгоняли обитателей и на развалинах, полузасыпанных землею, селились сами.

Осторожно снимают работники наслоения земли, внимательно рассматривают их и находят между ними остатки жилищ и быта разных племен.

Материк земляного городища состоит из слоя глины, под которым находится слой белого песка. Непосредственно на глинистом слое лежит слой тучного чернозема, состоящего из чешуи рыб, угля и отдельных рыбьих костей. В этом слое при раскопках не было ничего найдено, кроме небольшого количества грубых черепков сосудов, приготовленных из дурной глины с большой примесью толченой дресвы. Дальше идет слой более светлого чернозема, который и составляет насыпь вала со всевозможными остатками быта. Здесь было найдено большое количество разнообразных черепков сосудов с орнаментами, кости животных и разные мелкие предметы и украшения. В числе находок имеются, между прочим, разные изделия из костей животных и недоконченные поделки из рогов лося и тура. Здесь же найдены разнообразные бусы, шиферное прясло, обломки стеклянных браслетов и золотая лунница-подвеска.

На первом глиняном слое городища находится толстый пласт, заключающий в себе кости рыб и животных, которые являются результатом рыбного и звероловного промыслов ладожских жителей. Здесь же найдены орудия из камня и кости. По отсутствию среди находок железа можно полагать, что жители этого периода употребляли, как материал для своих изделий, камень и кость, умели уже их полировать, но металлов еще не знали.

На всем пространстве Северной России насчитывается очень много таких мест, где находят подобные орудия из камня и кости; но в Ладоге, кроме них, найдено еще большое количество и разных деревянных изделий. Среди находок встречаются разные предметы домашней утвари, сделанные из березовой коры, затем деревянные рукоятки и охотничьи снаряды, которые можно отнести к эпохе доисторического человека. Определить точно время, в какое жили люди, оставившие здесь эти следы жизни, невозможно. Но на поверхности этого слоя были уже найдены остатки построек, которые могли служить жилищами людям VII или VIII столетия. Над этими постройками идут наслоения земли, заключающие в себе разнообразные предметы, относимые археологами к предметам обиходной жизни финнов от VII и VIII веков. На поверхности этого слоя снова найдены остатки деревянных построек, которые археологи относят к типу норманнских построек века X. В наслоениях мусора над постройками, помимо многочисленных бытовых предметов, найдены предметы, относящиеся к вооружению норманнских викингов IX и X веков. Выше этого слоя идет мощный пласт чернозема, в котором находили разнообразный и подчас очень ценный материал, относящийся к жизни русских от XII до XVIII столетия. Но в этих слоях, к сожалению, не сохранилось никаких остатков деревянных построек указанного времени. Здесь нет предохраняющих природных условий, благодаря которым в более глубоких, древнейших наслоениях земли сохранились такие легко поддающиеся тлению предметы, как дерево, кожа, ткани и т. п. Условия эти зависят от того, что весенние воды от таяния снегов задерживаются в нижних глубоких слоях земли и образуют вечно жидкую подпочвенную массу.

По Ладожским описным книгам и документам XVII века видно, что на земляном городище была выстроена впоследствии деревянная крепость, связанная с каменной. В деревянном городище сосредоточивалась преимущественно административная жизнь Ладоги, в каменном — военная. С основанием Новой Ладоги то и другое было перенесено туда по словесному приказанию Петра Великого. С этого времени Ладога стала называться Старой и потеряла звание и значение города, а ее каменная и деревянная твердыни были заброшены и постепенно разрушались.

Уже с 1724 года земляное городище было заглохшим пустырем, на котором виднелись только груды развалин упраздненной церкви Св. Климента. Мало-помалу и эти развалины исчезли под землей, заросшей сочной высокой травой. В настоящее время от деревянного городища не осталось никаких следов, а остатки стен и башен каменного разрушаются и обваливаются в Волхов и Ладожку.

Много интересного и, может быть, совершенно нового дадут начатые раскопки Старой Ладоги. Эта древняя торговая гавань и военная крепость видала на протяжении многовекового периода своего существования, в качестве врагов, гостей и временных или постоянных жителей, представителей чуть не всех народов Европы.

Старая Ладога была стоянкой доисторического человека, участвовала в торговле по великому древнему пути, была первой столицей нашего нарождавшегося государства, принимала участие в вековой борьбе из-за моря, а теперь тихо дремлет в роли захолустного селения под звон монастырских колоколов.

Главным материалом для составления истории Старой Ладоги служили: Н. Е. Бранденбург «Старая Ладога», С. М. Соловьев «История России с древнейших времен» и И. Е. Забелин «История русской жизни с древнейших времен».

Иллюстрации к разделу

Вид внутри крепости Старой Ладоги. Современная фотография

А. Н. Воронихин. Вид Старой Ладоги. 1794 г.

Облик Георгиевской церкви в конце XVII в. Реконструкция С. В. Лалазарова

Георгиевская церковь. Фотография 1970-х гг.

Церковь Святого Георгия. Подкупольная часть с росписями

Лик ангела. Фреска Георгиевской церкви

Выход из Ладожской крепости в процессе реставрационных работ. Современная фотография

Внешний вид Круглой башни крепостной стены Ладожской крепости после реставрации. Современная фотография

Развалины крепостной стены крепости Старой Ладоги. Современная фотография

II. НОВГОРОД

ГЛАВА I

Далекое прошлое Озерного края. — Его природа в настоящее время. — Первонасельники Ильменского побережья. — Сказки и были об ильменских славянах и Новгороде. — Гостомысл. — Союз племен, с Новгородом во главе, призывает князей. — Князья Рюрик, Олег и Владимир.

Много, много миллионов, может быть, и миллиардов, лет существует наша земля, и много всяких перемен претерпела она за свою долгую жизнь. Необозримые моря разливались раньше там, где впоследствии образовалась суша, а еще много позднее люди настроили свои селенья, деревни, города. Роскошные деревья и самые разнообразные растения, требующие много тепла и солнца, росли на тех местах, где расстилались потом ледяные пустыни.

И на севере нашей России миллионы лет назад было несравненно теплее, была роскошная растительность и жили животные, которые потом, по наступлении холода, вымерли или ушли в более теплые края.

Не сразу, конечно, наступил холод вместо тепла. В течение долгого времени дули холодные ветры с отдаленного северного моря, постепенно становилось все холоднее и холоднее, постепенно вымирали или уходили животные, не выносившие холода. Постепенно уничтожались роскошные растения, давая место другим, менее красивым, но и менее требовательным, способным жить при новых условиях.

Наконец, природа края совершенно изменилась. Появились снега там, где их никогда не было, затем появились льды, покрывшие мало-помалу землю толстым холодным покровом. Медленно ползли громадные ледяные реки с высоких мест на более низкие. Тяжелые ледяные массы давили на поверхность земли, по которой двигались, разрушали рыхлые слои почвы, углублялись в нее. Встречая на пути скалы, они стирали их в порошок, или дробили, унося за собой обломки, или полировали и шлифовали бока и вершины остающихся на месте. Целые гряды таких отшлифованных скал, или «бараньих лбов», как их прозвали, тянутся по нынешней Финляндии. Среди полей и топких лесов Петербургской, Новгородской и Олонецкой губерний часто встречаются громадные валуны или блуждающие камни, занесенные сюда ползущими ледниками. Ледники уносили такие валуны за много сотен верст от того места, где отрывали их. Так наползали ледники со Скандинавского полуострова, через Финляндию, на область теперешней России и занимали ее на юг до тех мест, где находятся теперь города Киев и Полтава, и на восток почти до того места, где стоит Казань.

В науке о земле это время распространения ледников называют «Ледниковым периодом». Как постепенно, в течение громадного количества лет, наступал этот период, так же постепенно и так же долго освобождал он скованную льдами землю. Мало-помалу становилось теплее, и отступала часть ледников к северному полюсу, а часть таяла, наполняя водой все котловины и рытвины на поверхности земли. Образовались целые сети разной величины озер и не существовавшие прежде моря. От ледниковой воды получились и такие большие озера, как Ладожское, Ильменское, она же наполнила и море Балтийское.

Особенно много озер образовалось в той области, о которой мы собираемся говорить и которая получила от них свое название «Озерной». В настоящее время к Озерной области принадлежат губернии: Петербургская, Псковская, Новгородская и Олонецкая, а в былые времена она составляла только часть одной обширной Новгородской области.

Громадные, дремучие леса, почти непроходимые болота, затянутые обманчивым покровом седых мхов, и всюду вода во всех видах — вот отличительные признаки природы Озерного края. Коренные жители Олонецкой губернии, корелы, создали такую легенду о происхождении мира: «Сначала в мире были только вода и ветер. Ветер дул, вода волновалась и шумела, неугомонный ропот ее несся к небу и сильно беспокоил Бога. Наконец Богу это надоело. Разгневанный, Он одним словом приказал окаменеть волнам. Волны, как были, так и остановились и окаменели, превратившись в горы. Отдельные брызги превратились в камни и землю. Пошли дожди, и в углублениях между горами образовались озера и реки».

Прежнего тепла не было уже больше там, где прошли ледники, но все-таки постепенно становилось теплее. Вслед за наступлением тепла двинулись с юга на север, по приготовленной, влажной почве, растения. За растениями последовали животные, а за животными и человек. Природа подчиняла себе неопытных первобытных людей так же, как и животных. Гоняя их с места на место, она заставляла их изыскивать средства для возможности существования. Ставя жестокие преграды на их пути, она как бы воспитывала их, заставляла проходить суровую школу жизни и вместе с тем заботилась о них, открывая для пользования свои неистощимые сокровищницы.

В лесах Озерного края водилось много всякого пушного зверя, а реки и озера его кишели рыбой. Это обилие всякой живой твари и привлекло сюда человека, который в начале, по словам новгородской летописи, «живяху в лесе, яко же всякий зверь». Он дробил громадные камни и убивал осколками зверей, частью для того, чтобы воспользоваться их мясом, костями, шкурой, частью для защиты от нападения. Путем долгого опыта выучился он выбивать из камней нечто вроде оружия, которое можно удобнее держать в руке, чтобы сильнее замахнуться и вернее ударить врага. Затем приспособился он к выделыванию из костей убитых животных разных предметов для своего обихода, как крючков, ножей, игл. Холод заставил его одеться в звериные шкуры, он же навел и на изобретение огня. Жажда заставляла запасать воду и держать ее в каких-нибудь хранилищах. Во многих местах человек находил мягкую глину, которая не впитывала в себя воду. Со временем ему пришло в голову делать из глины грубые сосуды, более прочные и удобные, чем какие-нибудь приспособления из бересты.

Много подобных предметов или обломков их находили в земле через тысячи лет обитатели тех же мест. Случайно, при рытье колодца, стройке дома или раскапыванье огородов, находили они вещи, часто не понимая их назначения. Гораздо позднее такие вещи стали откапывать намеренно ученые археологи. Они собирали их в особые хранилища в городах, или музеи, и по ним изучали быт людей, живших в незапамятные времена.

Там, где река Волхов вытекает из озера Ильменя, в шести верстах от Новгорода, находится небольшой продолговатый островок — Коломны. Теперь это пустырь, поросший кустарником ползучего ивняка и омываемый с одной стороны Волховом, с другой — речкой Малой Гнилкой, высыхающей в жаркое лето. Весенняя вода заливает иногда островок так сильно, что только вершины кустов остаются снаружи. Неизвестно, с каких отдаленных времен сохранилось название за этим маленьким урочищем, но по созвучию оно напоминает многие древние славянские слова, означающие жилища. На основании этого созвучия и некоторых указаний в древних летописях стали думать, что на острове Коломны были когда-то человеческие поселения. Заброшенным пустырем он стал вероятно впоследствии, когда, по изменившимся естественным условиям, весенняя вода стала затоплять его так сильно.

Один из известных новгородских археологов, В. С. Передольский, производил в течение пяти лет тщательные раскопки в Коломцах, и результаты раскопок превзошли его ожидания. Сорок пять тысяч всевозможных предметов, костей и черепов было найдено под глубокими слоями земли, на протяжении менее полуверсты. Большое количество грубых поделок из камня, кости или рога указывали на то, что в Коломцах жили первобытные люди так называемого каменного века, которые не знали употребления металлов. Подобные же находки были сделаны проф. Иностранцевым на южном берегу Ладожского озера. Среди находок встречаются также в большом количестве черепки грубой глиняной посуды, которую, очевидно, умели приготовлять первобытные люди Коломцев.

Передольский написал книгу о своих находках, в которой, на основании разных исследований и рассуждений, он делает предположение, что первобытные жители Ко-ломцев были отдаленнейшими предками новгородских славян.

Трудно утверждать в точности, какого племени и чьи предки были эти доисторические люди. После их жизни в Коломцах прошло, может быть, еще несколько десятков тысяч лет, прежде чем появились разные туманные известия из сказаний и описаний иноземных народов о диких, нелюдимых финнах, рассеившихся по лесистым и болотистым местам северной части нынешней России. Затем иностранные историки стали упоминать о славянах, пришедших с юга, занявших побережье Ильменя, постепенно распространявших свои поселения и оттеснявших финнов в глубь лесов и болот.

Эти пришельцы были уже гораздо более образованным народом, чем первобытные обитатели Коломцев, а также и финны, которых они подчиняли себе. Они умели возделывать землю, строить города для защиты себя и своих имуществ от неприятелей. Благодаря обилию лесов кругом, они занимались, кроме земледелия, звероловством и бортничеством. Селились они общинами, которыми управляли старейшины.

Ближайшие соседи, жители Скандинавского полуострова, находились в постоянных сношениях с ильменцами. Они переплывали Балтийское море, Ладожское озеро и Волхов и воевали с ильменскими славянами или обменивались товарами. Им нельзя было миновать их, чтобы попасть в другие страны с более теплым климатом, с более щедрой природой и более образованными людьми. Скандинавские сказания называют страну ильменских славян Гардарикией (страна городов), а большой торговый город, к которому примыкают другие пригороды и селения, Гольмгардом. Древние языческие сказания относятся с большим почтением к богатому значительному народу, среди властителей которого называют даже многих потомков богов.

Еще через несколько столетий появились русские летописцы, которые стали собирать все, что говорили и писали о славянах иноземцы и что рассказывали они о себе сами. Много спутывалось тут былей и небылиц, много вымысла примешивали к правде рассказчики и, позднее, переписчики летописных книг.

Одна из легенд, записанных в летописи, говорит, что еще апостол Андрей ездил по реке Днепру, распространяя Христово ученье. По Днепру он поднялся к северу и добрался до Новгорода, где дивился обычаям жителей.

В позднейших летописях была записана старая сказка «О истории еже от начала русския земли и создании Ново-города». В ней рассказывается, что потомки Иафета — Скиф и Зардан — поселились на берегах Эвксипонта (Черного моря). Через много лет между их потомками возникли междоусобия, вследствие которых часть их отделилась под предводительством братьев Словена и Руса и пошла искать нового отечества. Двигаясь к северу, они пришли к озеру Мойско, откуда вытекала река Мутная. Пришельцы начали гадать, и волшебная наука указала, что именно здесь им следует поселиться. Поселившись при истоке реки, они построили город Словянск, причем озеро переименовали и назвали по имени дочери Словена — Ильмер, а реку — по имени его сына — Волхов. Затем они переименовали и другие реки. Реку, впадающую в озеро Ильмер, назвали Шелонью по имени жены Словена, проток, вытекающий из Волхова и обратно впадающий в него, назвали по имени младшего сына Словена — Волховец. В другом таком же протоке утонул сын Волховца Жилотуг, и проток назвали Жилотугом. Второй брат, Рус, поселился у Соляного колодца и основал город, названный по его имени Русса. Одну из рек, протекающих около города, он назвал по имени жены своей Порусии, а другую — по имени сестры Полисты. Преемники Словена и Руса во многих поколениях княжили над окрестной страной и широко распространили свои владения. Потом в Ильменском крае появилась моровая язва, и жители, спасаясь от гибели, разбежались. Города Словенск и Русса опустели на многие годы. Но с новых поселений славяне были прогнаны враждебным народом уграми. Зная от стариков про земли прадедов на Ильмене, славяне вернулись туда и поставили город недалеко от прежнего Словенска — «град же поставиша от старого Словянска близь к Волхову реки, яко поприще и боле, и нарекоша его Новград-Великий». Затем они избрали себе старейшину именем Гостомысла.

Сказки, записанные в других летописях, приписывают Гостомыслу и призвание троих князей, сыновей дочери его Умилы, бывшей замужем за русским князем. Сына другой дочери Гостомысла звали Вадимом. Этот Вадим возмутился впоследствии против Рюрика и был им убит.

Возможно, что Гостомысл никогда и не существовал, но народная фантазия довела до конца жизнь своего любимого героя. Гостомысл умер, говорит сказание, указав своих преемников, и был с почетом похоронен на Волотовом поле, где, по преданию, жили когда-то великаны. Благодарные новгородцы нанесли по горсточке земли на его могилу, и образовался курган.

В трех верстах от Новгорода, за рекой Малым Волхов-цом, на невысоком холме, стоит и теперь село Болотове. Живут только в нем люди обыкновенного роста и промышляют плетеньем корзин из ивовых прутьев. Маленькая, старая Успенская церковь совсем утонула в зелени разных ягодных кустов и яблонь. За оградой, среди сочной травы, чуть не по колено, возвышается небольшая, четырехугольная насыпь. Произведенные раскопки не дали никаких результатов, но насыпь продолжает слыть за могилу Гостомысла.

Летописи, признанные более достоверными, также говорят, что призвание князей (862) произошло по почину новгородских славян. Вследствие внутренних неурядиц, и тревожимые, кроме того, постоянными набегами неприятелей из-за моря, ильменские славяне образовали союз с другими славянскими и финскими племенами и решили призвать себе князя из чужих стран, чтобы он разбирал их распри и защищал их от внешних врагов. Пришли три князя из племени Русь, принадлежавшего к варягам, т. е. к тем скандинавским выходцам, которые еще раньше подчиняли себе славян и заставляли их платить дань. Таким образом Новгород стал во главе союза племен, положившего основание русскому государству. Пришедшие князья расселились по местам, находящимся среди поселений разных племен. Рюрик поселился в Ладоге[4], недалеко от Новгорода, старшего города ильменских славян, Синеус — в Белоозере, между финскими племенами чудью и весью, а Трувор — у славянского племени кривичей в Изборске.

После смерти братьев Рюрик оставил Ладогу, пришел к Ильменю, срубил город над Волковым и стал княжить, соединив под своею властью все племена союза. Летопись говорит, что Рюрик назвал свой город Новгородом. Надо думать, что он построил себе крепость неподалеку от существовавшего уже давно города.

На берегу реки Волхова, против Юрьевского монастыря, стоит, как бы на большом срезанном кургане, село Рюриково городище. Здесь, по преданию, и построил Рюрик город для себя и для своей боевой дружины, состоявшей большею частью из пришедших с ним варягов. Здесь же потом жили и все князья новгородские за исключением Ярослава Мудрого. Князь Мстислав Мономахович построил здесь в конце XI столетия церковь Благовещения, и, по преданию, строительный материал для нее брали из остатков дворца Рюрика и стены вокруг него. Разрушившаяся церковь была возобновлена в XIV столетии и сохранила свою архитектуру до сих пор.

Смуты и восстания в Новгороде продолжались, по-видимому, и после переселения Рюрика из Ладоги, и многие мужи новгородские ушли от него в Киев. О его семнадцатилетнем княжении летопись не сообщает никаких подробностей. После его смерти его сын, малолетний Игорь, остался на попечении дяди, Олега.

С давних пор как варяги, так и новгородцы вели торговлю с Византией и Болгарским царством на реке Каме. Одной из главных обязанностей князей было сопровождение и ограждение от врагов торговых караванов. Караваны шли через известный торговый путь «из варяг в греки». Вероятно, Олег, проезжая по Днепру, видал уже раньше город Киев и захотел овладеть им. Прожив три года в Новгороде, он выступил в поход на юг. Он взял с собой маленького Игоря и собрал войско из варягов, новгородцев и всех подвластных ему племен — кривичей, чуди, мери и веси. Проехав через Ильмень и перебравшись мелкими реками и сухим путем к верховьям Днепра, он спустился по нему до Киева. Здесь он вызвал князей Аскольда и Дира, сказав, что приехали купцы с товарами, и велел убить их. Оставшись княжить в Киеве, он сделал его стольным городом. Новгородцев он обязал платить ему дань, как платили другие подвластные племена. Сверх того, новгородцы обязаны были доставлять в Киев по триста гривен ежегодно для свободного проезда торговых караванов по Днепру. Во время дальнейшего княжения Олега, княжения Игоря и его жены Ольги новгородцы не имели отдельного князя. Они управлялись княжескими наместниками или посадниками, хотя все трое — Олег, Игорь и Ольга — часто ездили в свои северные владения «на полюдье», т. е. на сбор дани, и проводили там целые зимы. Существует даже предание, что Игорь познакомился с Ольгой на перевозе через реку Великую, в селении Выбуть, неподалеку от города Пскова. После смерти Игоря (945 г.) Ольга приезжала в Новгород и, с согласия веча, получила во владение новые земли по рекам Мете и Луге. Она учредила там погосты (поселки), наложила оброки в пользу княжеской власти и назначила разные места для княжеских «ловищ», т. е. места охоты и рыбной ловли в пользу князей. Оттягивая мирным или военным путем земли у финских племен, новгородцы распространяли среди них свои поселения или колонии и облагали их ясаком (данью). По свидетельству летописей и скандинавских сказаний, новгородцы уже в IX столетии господствовали над огромным пространством земель от Финского залива на восток до Уральских гор и за Уральские горы до реки Оби в Сибири, а с севера на юг от Белого и Ледовитого морей до реки Оки.

После договора с Олегом в продолжение 88 лет, за исключением выплачиванья установленной дани, новгородцы не несли никаких обязанностей по отношению к Киевскому княжеству. Они, правда, управлялись княжескими наместниками, но не участвовали ни в каких военных походах и вообще держались на положении особого государства. Но, очевидно, им нужен был свой отдельный князь для защиты от внешних врагов и для поддержания порядка внутри областей. Они стали просить себе князя у сына Ольги, Святослава. «Если не дашь нам князя из твоего рода, говорили они, то мы будем искать его на стороне». Киевские князья считали новгородцев гордым и своевольным народом, признававшим власть князя в весьма ограниченной степени. «Кто к вам пойдет», — сказал Святослав новгородским послам. Подбиваемые Добрыней, дядей младшего сына Святослава, Владимира, послы просили его у Святослава. Они рассчитывали вырастить малолетнего князя и воспитать его по новгородским обычаям. Семь лет прокняжил мирно Владимир в Новгороде под руководством Добрыни.

Воинственный Святослав еще при жизни разделил волости между сыновьями и уехал на юг. Когда он был убит степными кочевниками, печенегами, между сыновьями его начались усобицы. Под влиянием воспитателя своего Свенельда, молодой Ярополк убил брата Олега и овладел его волостью. Владимир побоялся, как бы его не постигла участь брата, и убежал за море. Ярополк прислал в Новгород своего посадника. Через три года Владимир вернулся с варягами, прогнал посадника и послал сказать Ярополку: «Владимир идет на тебя, приготовляйся к войне». Присоединив к варягам новгородцев, чудь и кривичей, Владимир завладел Киевом и убил Ярополка. В Новгороде он оставил посадником Добрыню.

Иллюстрации к разделу

Новгород. Софийский собор. Гравюра XIX в.

Рюриково городище

Памятник 1000-летию России. Современная фотография

ГЛАВА II

Введение христианства. — Владыки новгородские. — Церкви и монастыри. — Юродство. — Паломничество. — Ереси.

По рассказу летописи, Добрыня привез с собой из Киева нового истукана Перуна, главного бога славян-язычников. На левом берегу Волхова, при истоке его из озера Ильменя, на небольшом холме среди темного леса, был поставлен новый идол, богато изукрашенный. Но не долго пришлось ему красоваться тут и принимать кровавые жертвы, между которыми бывали и человеческие. В Киеве готовились перемены, о которых и не думали еще в Новгороде.

Купцы, варяги и славяне, издавна ездили в чужие страны, жители которых были христианами. Стройное, проникающее в душу богослужение в христианских храмах Греции производило сильное впечатление на людей, привыкших к грубому и мрачному идолопоклонству. Христианская проповедь добра и милосердия будила в них неизвестные до сих пор чувства. Сначала из любопытства заходили они в невиданные храмы, потом заражались примером, увлекались проповедью и переходили в христианство. Когда князь Игорь заключал торговый договор с Грецией, то часть его дружины клялась богом Перуном, оружием и щитами, а другая часть принимала присягу в киевской церкви Св. Илии. Наконец, и жена Игоря, Ольга, поддалась влиянию окружающих христиан и крестилась в Константинополе. Святослав, проведший всю жизнь в боевых походах, мало интересовался религиозными вопросами, но его сыновья воспитывались уже под влиянием бабки христианки. Сделавшись князем, Ярополк покровительствовал киевским христианам, и христианство распространялось все больше и больше.

На севере, среди жителей дремучих лесов и мало проходимых болот или среди суровых морских разбойников, дольше и упорнее хранилось язычество с его жестокими обрядами. Владимир привел с собой целые полчища язычников, сам усердно служил идолам и враждебно относился к христианам. Но, очевидно, христианство в то время уже осиливало язычество, и Владимир стал думать о перемене веры. Крестившись сам, он призвал священников из покоренного им города Корсуня и заставил креститься всех киевских язычников.

Из Киева греческие священники поехали вверх по Днепру, на север. По торговому пути, где шли товары с юга на север, распространялась проповедь христианского учения. Тот же Добрыня, который привез за несколько лет перед тем нового Перуна в Новгород, приехал теперь туда с первым русским митрополитом Михаилом и греческими священниками крестить новгородцев. Сначала дело шло удачно. Они крестили многих людей и построили первую церковь. Но язычество далеко еще не было сокрушено, когда преемник умершего вскоре Михаила прислал в Новгород епископа, Иоакима корсунянина. На этот раз новгородцы встретили Добрыню и епископа далеко не дружелюбно. Они собрались на вече и решили не давать в обиду своих старых богов. Разметав мост на Волхове и завалив реку бревнами, они вышли все вооруженные. Жрец Перуна Соловей и тысяцкий Угоняй бегали по улицам и подстрекали народ к обороне. Вывезли две камнестрельные машины и поставили их на берегу. Епископ Иоаким с священниками были на противоположном берегу Волхова, на торговой стороне. Они ходили по торгам и улицам, учили людей, сколько могли, и в два дня успели окрестить несколько сот. Между тем Угоняй ездил по другой стороне и кричал: «Лучше нам помереть, чем дать богов наших на поругание». Рассвирепевшая толпа с яростными криками разграбила дом Добрыни и убила его жену и родных. Тогда тысяцкий Путята, присланный Владимиром с пятьюстами воинов из города Ростова, принявшего уже христианство, обманом переправился через Волхов, взял в плен Угоняя и еще нескольких важных людей и отправил их к Добрыне. После этого началась злая сеча. Церковь Преображения разрушили, стали грабить и жечь дома христиан. Добрыня, со своей стороны, приказал жечь дома язычников. Наконец, новгородцы смирились, и самые знатные пошли просить мира у Добрыни. Добрыня собрал войско, прекратил грабеж, но тотчас же велел сокрушать идолов — деревянных жечь, а каменных разбивать и бросать в реку. В Волхов полетел и нарядный Перун с холма, на котором выстроен был потом Перынский монастырь. Поплыл, говорит предание, Перун по Волхову и бросил по пути палку на мост, чтобы раздоры никогда не прекращались в народе, оттолкнувшем его. А Добрыня энергично принялся крестить язычников. Посадник Воробей ходил по торгам и сзывал народ к Волхову.

Епископ Иоаким сорок один год управлял паствой в Новгороде. Он возобновил разрушенную церковь Преображения, построил деревянную церковь Иоакима и Анны и такую же во имя Софии Премудрости Божьей. Ему же приписывают основание первой школы в Новгороде.

В конце десятого века утвердилось христианство в Новгороде, но еще и в двенадцатом новгородскому духовенству приходилось бороться с остатками языческих верований и привычек. Народ не проникся еще христианством, да и церковь, управляемая первое время присылаемыми корсунянами, греками или, позднее, киевлянами, была для него совершенно чужая. До второй половины двенадцатого века новгородская церковь была в полной зависимости от киевского митрополита. Он назначал епископов по своему усмотрению, судил и наказывал их. Новгородцам, во всем стремившимся к самостоятельности, церковь стала ближе, когда освободилась от киевской зависимости. Народ стал выбирать тогда духовенство из своей среды и вполне слился с ним. Духовенство принимало участие во всех делах города так же, как и город входил во все интересы церкви.

Владыка архиепископ выбирался всем народом на вече. Если выбор был единогласный, то весь город с князем, весь клир Св. Софии, все священники городские, игумены и чернецы отправлялись за избранным архиепископом и торжественно вручали ему управление церковью новгородской области. Если при выборах происходили разногласия, то клали жребий на святой трапезе и посылали вынуть слепца или ребенка. Выбирали иногда владыку и по указанию князя, но в таком случае его удаляли со смертью или удалением избравшего его князя. Иногда власти юрода, по постановлению веча, просили престарелого или оставлявшего кафедру владыку указать своего преемника — «кого, отче, благословишь на свое место пастуха нам и учителя». Большинство голосов на вече решало участь указанного преемника.

Новгородскому владыке было подчинено все духовенство не только в Новгороде, но и во всех пригородах и отдаленных волостях. В его ведении был надзор за общественной нравственностью как духовных, так и мирских людей во всех новгородских владениях. Все дела новгородцев — семейные, имущественные и даже торговые — подлежали его суду. Владыка, вместе с софийским клиром и старостою церкви Иоанна Предтечи на Опоках, заведовал всеми торговыми мерами и весами и судил за обманы при купле и продаже.

Владыка был также защитником всех нуждающихся в защите, потому в его ведении были все богоугодные заведения и странноприимные дома. Для заведывания всеми этими делами при нем был особый штат из духовных и мирских лиц, известных в летописях под именем софиян.

Значение владыки в Новгороде было очень велико. Он был первый сановник в городе, имел своих бояр и полки ратных людей со своим знаменем и своими воеводами. Полки эти содержались на личные средства владыки и находились в его полном распоряжении. Он был богатейшим землевладельцем. Ему принадлежали многие села и земли вблизи Новгорода и даже целые волости и города в отдаленной области реки Северной Двины — Заволочье. Во всех переговорах и делах Новгорода с князьями, во всех сношениях с Киевской Русью, Швецией, Данией, Ливонским орденом или Литвою владыка принимал деятельное участие. Все договорные грамоты писались по его благословению и утверждались его печатью. Нередко и издержки, во время войны или при отправке посольства для заключения мира, владыка брал на себя. По обязанности пастыря и учителя, он имел также большое влияние на усмирение враждующих партий в городе. Раздача земель и выдача жалованных грамот от веча делались также по благословению владыки. В случае старости или болезни его вече выбирало ему помощников из мирских людей.

Некоторые из владык имели особенное влияние на жизнь новгородцев и пользовались их особенной любовью. Память о них переходила из поколения в поколение, и вокруг их имен создавались всевозможные легенды, известные до сих пор в народе. Некоторые из них причислены к лику святых, и народ верил в чудеса, творимые ими при жизни и их гробницами или мощами после их смерти. Особенной известностью из таких владык пользовался Иоанн, живший в XII столетии. На «владычном дворе» возле Софийского собора один из старых архиерейских домов до сих пор носит название иоанновского корпуса. До сих пор показывают покои, где жил Иоанн, узкую впадину в стене, где он молился, и старый медный рукомойник в углу. Предание рассказывает, что в этот рукомойник забрался однажды бес, плесканьем воды нарушал тишину кельи и мешал молиться святителю. Подойдя к рукомойнику, Иоанн перекрестил его, после чего бес не мог выйти оттуда. Бес взмолился, и святитель согласился выпустить его только под условием, что он свезет его на заутреню в Иерусалим. Врагу рода человеческого оставалось только согласиться. Превратившись в быстроногого коня, он свез святителя к заутрени в Иерусалим и привез обратно, получив тогда прощение. При этом же владыке Новгород был спасен иконою Знамения Пресвятой Богородицы от осаждавших его суздальцев. Другой из известных владык — Евфимий отличался построением множества церквей в городе, но главной его заслугой жизнеописатель считает то, что он громил своим пастырским словом гордость богатых и сильных и обличал их неправду. Преемник Евфимия, Иона, жил в XV веке, при царе Иване III, когда Новгород терял уже свою самостоятельность. Он часто ездил в Москву и отстаивал новгородцев перед царем.

Летопись говорит, что мир и благодать почивали над Новгородом во время пастырства Ионы. Граждане, внимая поучениям его, воздерживались от междоусобий; плодороднее обыкновенного были поля Новгородской земли, изобиловала страна овощами; радость, веселье, тишина, мир и любовь царствовали повсюду. Однажды только постигла при нем Новгород смертоносная болезнь. Тогда он утешал скорбящих людей и так поучал их: «Язва сия постигла нас за то, что мы упитались, как тельцы и, живучи в довольстве, забыли Бога».

Новгородское общество, князья, владыки, богатые граждане, купеческие общины и уличане строили церкви в Новгороде, потому их было там всегда очень много. Во время моровых поветрий, когда жители в отчаянии искали защиты у Бога, они строили общими силами церкви-обыденки, которые в один день и ставили и освящали. Но самой главной церковью, под покровительством которой был Великий Новгород со всей землей, являлся собор Св. Софии. Еще в конце десятого века была выстроена в крепости, или Детинце, как тогда называли, деревянная церковь во имя Софии Премудрости Божией о тринадцати верхах. Вероятно, она разрушилась со временем, а в XI веке была снова выстроена, но уже каменная и в другом месте Детинца. Она строилась пять лет. Для расписки стен ее были выписаны греческие художники. Рассказывают такую легенду об образе Спасителя в куполе: иконописцы писали Спасителя по обычаю с благословляющей рукой. Но на другой день они нашли руку не благословляющей, а сжатой. Они поправили руку и через ночь нашли ее снова сжатой. Так поправляли они три раза, наконец, на четвертое утро услышали голос: «Писари, писари, о писари! Не пишите меня с благословляющей рукой, а со сжатою! Я держу в этой руке Великий Новгород, а когда Моя рука разожмется, тогда будет граду сему скончание». Подобное же предание соединено с медным отбеленным голубем, сидящим на верху креста среднего купола, — когда слетит голубь, тогда будет конец Новгороду.

«Умрем за Св. Софию», — говорили новгородцы, когда шли бороться за свою родину. «Хотим поискать Св. Софии пригородов и волостей», — говорили они, когда московские князья отнимали у них земли, которые они считали своими. На площади Св. Софии собиралось и вече, особенно когда выбирали нового владыку. Казна собора была очень велика, но составляла как бы собственность Великого Новгорода, который и брал из нее в случаях особой важности. В соборе хоронили владык, иногда князей и тех граждан, которые удостаивались такой высокой чести, оказав особые услуги городу или сложив голову в бою за веру и новгородскую свободу.

Вообще церковь в Новгороде тесно сливалась со всеми делами города. В церковных подвалах, за тяжелыми железными дверями, хранились товары, а в самих церквах держались лари, где лежали книги с записями разных торговых сделок. У многих старых обветшалых церквей Новгорода и до сих пор сохранились темные подвалы с железными проржавленными дверями.

Обвеянные разными легендами, стоят эти старые церкви, как хранилища истории верований, мыслей и обычаев прежних людей. Почти каждой церкви в Новгороде насчитывается несколько сот лет, почти в каждой, помимо ее архитектуры, сохранилась или часть древней живописи, или какие-нибудь иконы, принимавшие участие в важных событиях города. Пожары или вражеские руки уничтожили бесчисленное количество памятников древнего искусства. Только одной из новгородских церквей посчастливилось почти целиком сохранить древнюю стенную живопись, которой считают более семисот лет. Как видно из летописи «Софийского временника», Спасо-Нередицкая церковь была построена в 1198 году князем Ярославом Владимировичем в местности Нередицы, прозванной так потому, что была не в ряду города, а за чертой Словенского конца.

Стоит церковь Спасо-Нередицы в версте от Рюрикова городища, за рекой Малым Волховцем. Волховец разливается весной, затопляет окрестные луга, и маленькое бедное село с церковью, в которой служат только раз в год, стоит одиноко, окруженная водой. Несколько лет назад церковь была исправлена, причем были сохранены древняя архитектура и весь внутренний вид. Странное и какое-то жуткое впечатление производит полутемная церковь со скудной, обветшалой обстановкой. Сырость и затхлость могильного склепа обхватывает, когда входишь в нее, а со стен смотрят яркие, причудливые образы апокалипсических чудовищ и кроткие лики святых. Направо от входа стена занята целой картиной, изображающей строителя церкви, стоящего перед Спасителем на троне. Князь держит в руках каменную церковь с одной главой, очень похожую на церковь Спасо-Нередицы. На голове у него мягкая княжеская шапка с узорчатым верхом, на плечах узорчатая мантия, под нею светло-голубая ферязь с зеленым оплечьем.

Проповедь строгой жизни и удаления от мира с его соблазнами пришлась по сердцу многим жителям угрюмого севера. Среди необозримых лесов, в дуплах вековых деревьев скрывались и жили первые новгородские отшельники. Их пример увлекал других, и мало-помалу образовывались небольшие скиты, разраставшиеся потом в богатые и многолюдные монастыри. Уже в XII столетии по летописям насчитывается в Новгороде и окрестностях до 20 монастырей. Благочестивые иноки, распространяя христианское учение, были вместе с тем и колонизаторами в пространных и диких пустынях и лесах Новгородских владений. Около монастырей и скитов образовывались селения частью из местных жителей, частью из бродячих дикарей. Первые, вместе с христианством, воспринимали новгородские обычаи и новгородское устройство, вторые обращались в оседлых земледельцев при помощи средств, даваемых монастырями на обзаведение. По всей пустынной стране на северо-восток от Новгорода до северного поморья была раскинута сеть монастырей. От берегов озер Ладожского, Онежского и окрестных рек монастыри проникли до дальнего севера. Там, у холодного, неприютного Белого моря, построили в XV веке преподобные Зосима и Сав-ватий известный и теперь Соловецкий монастырь.

Из монастырей в окрестностях Новгорода самыми древними считают Перынский скит, основанный на месте сброшенного в Волхов Перуна, и Юрьевский монастырь, построенный, как говорят, Ярославом Мудрым в 1030 году. Юрьевский монастырь горел и приходил в упадок несколько раз, пока не был восстановлен в первой половине XIX в. на средства графини Орловой-Чесменской. Теперь это один из богатейших монастырей России. Издалека виднеются золотые главы его церквей, возвышающихся на правом берегу Волхова, против Рюрикова городища.

Большой известностью пользуются также монастыри Антониевский и Хутынский. О первом рассказывают, что он был основан в честь Антония Римлянина в начале XII века. Богатый юноша, уроженец Рима, Антоний рано проникся мыслью о ничтожестве земных богатств. Он сложил свои сокровища, золото и серебро в бочку, забил ее и пустил в море. Двадцать лет после этого он молился в пустыни. Найдя себе приют на скале у моря, он стоял там день и ночь, погруженный в молитву. Однажды поднялась сильная буря, всколыхались морские волны, оторвали часть скалы и понесли ее по морю с незамечающим ничего подвижником. Скала проплыла в Балтийское море, вошла в Неву, в Ладожское озеро, понеслась по Волхову, против течения, и остановилась у подгородного села Волховского в ту минуту, когда в новгородских церквах раздался благовест к заутрене. Святой думал, что находится у берегов Рима, но собравшиеся вокруг него люди говорили на непонятном чужом языке. По молитве и Божьему промыслу он постиг русский язык и стал говорить на нем. В ознаменование чуда прибытия Антония епископ Никита построил на этом месте монастырь. По указанию Антония рыбаки выловили сетями бочку с сокровищами, которые пошли на украшения монастыря.

Хутынский монастырь находится в 10 верстах от Новгорода. Основан он тоже в XII веке одним богатым новгородцем, постригшимся в монастырь под именем Варлаама. Не удовольствовавшись монастырской жизнью, Варлаам хотел подвергнуть себя большим трудам и лишениям. Он ушел в пустынное дикое место над Волховом, где, по преданию, гнездилась нечистая сила и пугала мимоходящих привидениями. Место это называлось Худынь от слова «худой». Варлаам поселился там с намерением выдержать искушения врага. Несколько лет, в полном уединении в тесной келье, сражался он с бесами, являвшимися ему в образах разных чудищ и зверей. Все вытерпел он при помощи молитвы и крестной силы. Бесы увидели, что ничего с ним не поделают, ничем не отвлекут его от молитвы и созерцания Бога, и оставили его в покое. Победитель заклял их в соседнем болоте, и с тех пор холм, на котором жил подвижник, был назван Хутынь. Потом там была воздвигнута церковь, и сподвижники один за другим приходили к Варлааму. Он творил чудеса еще при жизни, а по смерти гроб его был местом всяких чудес и исцелений. Одно из величайших чудес его при жизни было пророчество о снеге и урожае, после чего его стали считать покровителем земледелия.

Разрастались монастыри новгородские, раскидывались по всей громадной области, разрастались и их богатства от щедрых вкладов и пожертвований богомольных новгородцев.

Кроме монашества благочестие выражалось еще юродством и паломничеством к святым местам и в Иерусалим. Многие далеко не глупые люди прикидывались дураками и, под видом разных чудачеств, осуждали нравы и давали уроки жизни часто представителям сильных и влиятельных классов. В Новгороде сохранилось предание о двух юродивых, живших в XIV веке. Оба питались скудным подаянием, ходили босые даже в мороз и разными странными поступками навлекали на себя осмеяние, а иногда и побои от народа. Живя на разных сторонах города, они изображали ссоры новгородских партий. Если Федор появлялся на Софийской стороне, то Николай гнал его кочнами капусты, за что и был прозван Никола Качанов. Перед юродивыми заискивали богачи и бояре, боясь их смелого осуждения, а простой и бедный народ относился к ним с любовью за их заступничество.

Путешествия к святым местам совершались для искупления грехов. Ходили по монастырям, славящимся чудотворными иконами или отшельниками, творящими чудеса, и предпринимали трудное путешествие в Иерусалим. Описанный в новгородской былине Василий Буслаевич, отправляясь в Иерусалим, так говорил о своем путешествии:

«Мое дело не охотное:

С молоду бито много, граблено,

Под старость надо душу спасти».

Возвратившись домой, паломники рассказывали и правду, и выдумки про далекие страны. Так одни, по их рассказам, были у самого рая. Во время бури судно их прибило волнами к большой горе. На горе был написан-де Иисус неизреченной красоты, и сияние исходило от того места ярче солнечного. И слышали паломники звуки ликования и веселые песни. Вздумали они взобраться на гору и посмотреть, что там такое. Взобрался первый — глянул, всплеснул руками, засмеялся и побежал за гору. Послали другого и наказали ему непременно вернуться назад. Но и тот также обрадовался чему-то на горе и исчез. Тогда третьего привязали уже веревками за ноги и держали. Взойдя на гору, забыл несчастный, что привязан, и рванулся вперед. Но товарищи оттянули его за веревки назад, а он тут и дух испустил. «Видно, не дано нам видеть неизреченного веселья и светлости места сего», — сказали тогда новгородцы и решили, что за горой был рай. А ездившие на запад видели ад и истекающую из преисподней молниеносную реку Морг. Видели на огнедышащем Морге червь не усыпающий, слышали скрежет зубовный грешников.

Паломничество переходило часто в простое бродяжничество из лени и любви к праздношатанию, так что духовенству приходилось бороться с ним. С другой стороны, эти же паломничества, как и торговые путешествия новгородцев, развивали и образовывали их. Они видели другие страны, знакомились с другими людьми, с их обычаями и нравами, учились сравнивать их со своими и судить о том, что лучше и что хуже. Но грамотность распространялась очень медленно в общей массе населения. В первые школы, основанные епископом Иоакимом и Ярославом Мудрым, матери посылали своих детей со слезами. Чем дальше, однако, развивались люди, тем большим уважением пользовались книжники и грамотеи. Несмотря на это, сущность христианской религии долгое время не сознавалась большинством людей, усердно посещавших церковь и строго исполнявших все внешние обряды. Грубые и жестокие нравы язычников долго не поддавались влиянию христианской проповеди. Наряду с полным отрешением от всяких житейских благ, процветала грубая, разгульная жизнь со всеми ее излишествами. Бок о бок с самыми строгими подвижниками-монахами жили корыстолюбивые стяжатели, накоплявшие личные богатства и не стеснявшиеся способами их приобретения. Рядом с образованными и начитанными духовными лицами попадались священники едва грамотные и невежественные. Грубое лицемерие и суеверие пышно разрастались на почве невежества и развращенности духовенства, с одной стороны, и населения — с другой. В результате всех таких разнообразных течений жизни появились ереси, или лжеучения, основанные на сомнениях в святости многих обрядов и установлений церкви. И именно грамотные люди, читавшие сами духовные книги и пытливо вдумывающиеся в смысл написанного, начинали видеть противоречие между словом и делом. Они не удовлетворялись обычным толкованием текстов Священного Писания, толковали их по-своему и распространяли свои суждения среди людей, привыкших слепо подчиняться толкованиям и требованиям церкви. Они восставали также против некоторых обычаев духовенства, не согласующихся с истинным духом христианства.

Например, так называемая ересь стригольников возникла на почве недовольства взиманием платы за посвящение в духовный сан. На это смотрели как на подкуп, или взятку, и считали делом богопротивным и достойным порицания. Вооружаясь против этого обычая, проповедники ереси нападали вообще на богатство духовенства и указывали на нищету евангелистов и первых христиан. Они упрекали священников в жадности и развращенности. «Что за учители — пьют с пьяницами, взимают золото и серебро и порты от живых и мертвых». От этого осуждения духовенства еретики переходили к тому, что и дары Духа Святого, раздаваемые духовенством, не действительны, так как духовное лицо не соответствует своими нравственными качествами возложенному на него сану. «Недостойни суть пресвитеры, по мзде поставляеми; недостойно от них причащатися, каятися к ним, ни крещения от них приимати». Говоря таким образом, еретики подрывали доверие к духовенству и к совершаемым им таинствам и подвергались, конечно, гонениям.

Первых проповедников ереси сбросили с моста в Волхов. Но ересь после этого не прекратилась, так же как не прекратились и злоупотребления духовенства. Через несколько лет появилась и другая ересь, которая заходила в своих учениях еще дальше. Еретики отвергали вообще значение церковных обрядов и таинств, отвергали поклонения иконам, монашество и всякие обряды, прочно укоренившиеся в православной церкви.

Безграмотной массе не под силу было разбираться во всех противоречиях Священного Писания с церковными уставами, и она враждебно относилась к людям, вносившим смуту в верования и понятия, с которыми она сжилась. Власти же, которым мешали эти беспокойные, может быть и ошибавшиеся, но искавшие истины люди, поступали с ними жестоко и не по-христиански. Епископ Геннадий, присланный из Москвы в начале XV века, особенно сурово преследовал еретиков. Он осуждал их на сожжение на кострах, на повешение или на вечное заточение в сырых, смрадных подземельях. Для посрамления еретического учения перед жителями Новгорода он устраивал процессии из осужденных еретиков, одетых в вывороченные одежды, с берестяными шлемами и с соломенными венцами, которые зажигали на их головах. При помощи таких жестоких мер главари еретического учения были истреблены, а немногие оставшиеся в живых последователи рассеялись по всей русской земле.

Иллюстрации к разделу

Новгород. Софийский собор и памятник Тысячелетия России

Угловая, Митрополичья башня Новгородского кремля после реставрации. Современная фотография

Теплый Софийский собор и колокольня

Н. К. Рерих. Церковь Спаса на Нередице

Новгород. Юрьев монастырь. Открытка 1910-х гг.

ГЛАВА III

Разделение древнего Новгорода на стороны, концы и улицы. — Управление. — Князь Ярослав Мудрый и его грамота. — Значение власти князя в Новгороде после грамоты. — Вече. — Посадник. — Тысяцкие и сотские. — Состав населения. — Вольница новгородская.

Когда вы въезжаете в Новгород по Волхову из озера Ильменя, то вам кажется, что город расступается на две стороны, чтобы пропустить реку, а она, в свою очередь, сжимается, чтобы не теснить его. Пройдя мимо темной, старой рощи, скрывающей Перынский скит, мимо отлогого песчаного берега, с вековыми седыми ивами, и златоглавого Юрьевского монастыря, с одной стороны и мимо Рюрикова городища — с другой, Волхов осторожно пробирается между центральными сторонами города — Софийской и Торговой. Здесь он как бы подчиняется городу и отдает себя на полное пользование ему. Здесь перекинут мост, соединяющий стороны, здесь была всегда сосредоточена главная жизнь города — торговая, административная и религиозная. Тихо и покорно протекает Волхов между площадями и улицами, раскинувшимися по его берегам, проходит мимо старых загородных монастырей, затем, как бы размахнувшись и вздохнув полной грудью, он расширяется и убегает вдаль между пустынными отлогими берегами.

На восточном низменном берегу Волхова было ядро поселений древних ильменских славян. К этому берегу подплывали варяжские гости с товарами, отсюда отплывали утлые ладьи новгородских удальцов, отправлявшихся в неведомую даль на поиски богатства и новых земель. На этой стороне с незапамятных времен образовался торг, или рынок, и строились торговые дворы для местных купцов и для разных гостей из-за моря, которых новгородцы называли варягами. Каждый из дворов имел свою пристань, или вымол, к которому подходили суда. На этой же стороне стоял, по преданию, и дворец князя Ярослава, от которого осталась площадь, называющаяся Ярославово дворище. На Ярославовом дворище, вокруг вечевой башни, с висевшим на ней вечевым колоколом, собирались, по звуку этого колокола, шумные веча. По берегу и вокруг двора тянулись торговые склады, а среди них там и сям возвышались воздвигнутые в разное время церкви, снабженные подвалами с тяжелыми железными дверями. Здесь же неподалеку, «на опоках» (на возвышении) была выстроена в начале XII века церковь Рождества Иоанна Предтечи, или «Св. Иван на Петрятине дворище», как называли ее новгородцы. Эта церковь существовала на средства большой общины купцов, торговавших воском. В притворе церкви стояли весы для взвешивания товара под присмотром церковных старост.

Мост, перекинутый через Волхов против Ярославова дворища, соединял Торговую сторону с Софийской, где находилась главная святыня Великого Новгорода — Софийский собор. Здесь же были владычний дом и двор. При церкви Св. Софии, у владыки на сенях, были главный суд и управление, здесь же на полатях хранились общественная казна и все законы, постановления, договоры и грамоты. Площадь Софийского собора была всегда окружена стенами, сначала деревянными, а потом каменными с воротами и башнями. Здесь и был собственно город, или детинец новгородский. Такие города, или детинцы, были во всех поселениях древних славян. В них помещались во время вражеских нападений женщины, дети и старики, сюда же свозилось все имущество. Но, судя по старым планам и изображениям древнего Новгорода, он весь был окружен даже двойным рядом стен, а также окопами и рвами. Остатки рвов и окопов сохранились до сих пор, а от стен остались только стены детинца да одинокая башня на Софийской стороне. На берегу Волхова, на большом расстоянии от детинца, стоит она, как бы оторванная от его стены и отброшенная в сторону.

Кроме разделения на две стороны, Новгород Великий делился еще на пять концов. Древние названия концов указывают на то, как складывался город по мере разрастания и как к ядру его — поселению ильменских славян — примешивались поселения пришлых людей. Торговая сторона состояла из двух больших концов — Словенского, где жили, вероятно, древние славяне, и Плотницкого. Название последнего указывает на ремесло, которым с давних пор занимались новгородцы, пользуясь обилием строевого материала. Три конца Софийской стороны полукружием примыкали к Околотку — местности вокруг детинца. Один из концов носил название Гончарского и Людина, очевидно потому, что там жили гончары или горшечники — простые люди, называвшиеся так в отличие от бояр или военной дружины, живших обыкновенно вокруг детинца. Загородный конец был, вероятно, сначала за чертой города и уже позднее присоединился к нему. Происхождение названия третьего конца Неревского неизвестно в точности. Предполагают, что здесь жили в прежние времена литовцы, так как корень слова «Неревский» находят в их языке.

Жители концов новгородских назывались кончанами и управлялись выборными кончанскими старостами. От старост зависели все общие распоряжения по концу, они были главными представителями своих концов на общем вече и в общественных делах города. Договоры с иноземными государями, разные законы или постановления общего веча утверждались обыкновенно печатями пяти кончанских старост. Концы имели свои знамена, и в военных походах каждый конец составлял особый полк и имел своего воеводу. В свою очередь концы составлялись из союза улиц, причем каждая улица, т. е. домовладельцы в улице, опять-таки составляли отдельную общину со своим старостой, своей печатью и конторой. В конторе, или «обчине», как тогда называли, хранились общественные уличанские деньги и дела, в ней заседали уличанские старосты и чинили суд и расправу. Но в новгородских посольствах, в договорах с князьями и в общем новгородском суде у владыки на сенях уличанские старосты не участвовали. Старосты защищали своих уличан и отстаивали их интересы на вече; в свою очередь, уличане стояли за выбранных ими бояр, старост и, в случае необходимости, проводили их силой.

Мы видели, что князья, после переселения Рюрика в Новгород, считали его подвластным себе городом. Олег, уйдя в Киев, брал дань с новгородцев так же, как и с других подчиненных ему племен. Для сбора этой дани князья держали в Новгороде своих наместников или посадников. Владимир, взяв Киевский стол при помощи варягов и новгородцев, продолжал смотреть на Новгород как на подчиненный ему город, но старший после Киева. Он также брал с него дань, но уже посылал туда своих сыновей для княжения. Когда нужно было собрать войско против южных кочевников печенегов, он призывал новгородцев.

По смерти старшего сына Вышеслава Владимир прислал в Новгород второго сына Ярослава. По договору с Владимиром новгородцы должны были платить дань киевскому князю в размере двух тысяч гривен. Кроме того, с них брали тысячу гривен ежегодно на содержание княжеской дружины в самом Новгороде. При князе был посадник, который собирал для него дань с города. Но внутреннее самоуправление города и вече существовали, как и прежде.

Ярослав, собирая дань с новгородцев, оставлял ее себе, а не отсылал отцу, так что Новгородский край сделался при нем как бы отдельным княжеством с собственным князем. Владимир не хотел допускать такой независимости Новгорода и собрался в поход на сына. Вероятно, Ярослав не рассчитывал, что новгородцы будут помогать ему воевать с отцом, потому бежал за море так же, как его отец бежал когда-то от брата Ярополка. Во время его отсутствия Владимир умер. Ярослав вернулся и привел с собой наемных варягов, которые хозяйничали в Новгороде, пока не вывели из терпения жителей. Составился заговор, и многие из варягов были перебиты. Рассерженный князь уехал в селение Раком на Ильмене, заманил туда зачинщиков заговора и приказал, в свою очередь, перебить их.

Но в эту же ночь пришло известие, что сын Владимира, Святополк, по прозванию Окаянный, убил братьев и занял киевский стол. Сестра Ярослава предупреждала его об опасности. На другой же день он приехал в Новгород и пришел на вече просить новгородцев о помощи. Может быть, он пообещал им освободить их от дани, если будет киевским князем, потому они простили ему убийство своих сограждан и обещали постоять за него. Ярослав собрал большое войско из новгородцев и варягов, разбил войско Святополка и вошел в Киев победителем. В награду за помощь новгородцы получили от него по десяти гривен каждый. Но не надолго успокоился Ярослав, Святополк призвал на помощь польского короля Болеслава Храброго и на этот раз одержал победу. Ярослав бежал в Новгород и оттуда хотел снова скрыться за море. Но новгородцы сожгли приготовленные лодки и не пустили его, уговаривая вступить в новую битву со Святополком. В 1019 году произошла битва при реке Альте, новгородцы доставили киевский стол Ярославу и освободили Новгород от киевской зависимости. Ярослав опять наградил их деньгами, но кроме того, дал им грамоту, или устав, освобождавшую их от дани и дававшую возможность выбирать князя по собственной воле.

С тех пор новгородцы всегда ссылались на грамоту Ярослава и так говорили приглашенному князю: «На всей воле новгородской и на всех грамотах Ярослава ты наш князь». Неугодного им князя новгородцы могли не принять или прогнать. Так, когда один из киевских князей хотел посадить в Новгород своего сына, то новгородцы сказали: «Не хочем Святополка, ни сына его, аще ли две головы имеет сын твой, то пошли его, а Мстислава дал нам Всеволод, и мы вскормили его князем себе, ты же ушел от нас». Как и прежде, новгородцы особенно дорожили теми князьями, которых брали к себе с молодых лет и как бы воспитывали их по своим обычаям. За киевским князем осталось, однако, право посылать в Новгород своих посадников. Также владыки, или епископы новгородские назначались киевским митрополитом. Наконец, согласно грамотам Ярослава, князь новгородский мог судить и наказывать новгородцев не в Новгороде, а в своей отчине. Новгородские князья уезжали иногда из Новгорода и жили в земле, доставшейся им по наследству от отца, — отчине. Туда и призывали они провинившихся новгородцев для суда и расправы. Суд в чужой земле, среди чужих людей, был и неудобен, и неприятен для новгородцев, потому они считали этот обычай особенно стеснительным для себя. Вообще они обижались и не любили, когда князь уезжал из их города, — из-за этого выходили впоследствии частые ссоры с князьями.

С начала XII века, когда Киевская Русь страдала из-за раздоров князей и из-за войны с половцами, а потом и с татарами, Новгород стал забирать себе все большую и большую свободу. Граждане новгородские стали брать уже присягу с князя, что он не будет уходить от них самовольно и что будет управлять ими по новгородским порядкам. Затем киевский князь лишился права назначать в Новгород посадника по своему усмотрению, его стало выбирать вече из местных граждан. Вече стало судить князя за неисполнение обязательств, изгонять его и выбирать себе нового. Наконец с начала XIII века новгородцы принимали уже к себе князя не иначе, как по договорной грамоте. В таких договорных грамотах ограничивалась власть князя и излагались его обязанности относительно граждан. «На сем, княже, целуй крест ко всему Новгороду, на чем то целовали деды и отцы — Новгород тебе держать по старине и по пошлине», — писалось в грамотах. Между прочим, там были выговорены следующие условия. Князь не должен назначать своих мужей в обширные владения новгородские и требовать даней с этих волостей сверх определенных в грамоте даров. Князь не имеет права ни судить, ни давать грамоты, ни раздавать земель и должностей без ведома посадника, также не имеет права лишать власти выборного начальника, не доказав его вины. Вне Новгородской земли князь не мог судить граждан или делать какие-либо распоряжения, касающиеся Новгорода. Новгород отводил князю и его мужам определенные пространства пахотной и сенокосной земли, других же они не имели права касаться.

Также были ограничены и пространства для охоты. Новгородским гостям князь обязывался давать полную свободу торговли по всем владениям, которые у него были в Русской земле, с платежом мытных (пограничных) пошлин не более, как по две векши (белки) с воза, с ладьи и с хмельного или льняного короба.

Все эти условия и многие другие были крайне стеснительны для князей, потому они неохотно шли в Новгород и часто уходили оттуда или ссорились с новгородцами. Их привлекали только богатство города и возможность иметь хорошие доходы. Зато новгородцы очень дорожили князьями, державшимися договорных условий. Такой князь мог всегда рассчитывать на их преданность, они усердно помогали ему и говорили: «Камо, княже, очима позриши ты, тамо мы головами вержем». Такому князю новгородцы доверяли, и он был их верховным владыкой после веча. С согласия веча, он вел войну и был главным предводителем войска, заключал мир, и от его имени новгородцы отправляли и принимали посольства. Одним словом, он был представителем страны и ее защитником. По приглашении князя, его торжественно принимали и сажали на престол в церкви Св. Софии, но определенного дворца в городе он по-прежнему не имел, а жил, вместе с дружиной, в Рюриковом городище.

Высшей властью в Новгороде пользовалось вече, или народное собрание — народная дума. Сам Господин Великий Новгород и избранные им правители составляли правительство новгородское. Вече приглашало князя, судило его, указывало ему путь из Новгорода, т. е. прогоняло его. Одному из князей вече послало в городище грамоту после суда над ним с перечислением его вин и с таким заключением: «А ныне, княже, не можем терпеть твоего насилья, поеди от нас, а мы себе князя промыслим». Вече казнило и миловало, ему приносились жалобы со всей Новгородской земли на всякие обиды и на неправый суд. Вече издавало и отменяло законы, объявляло войну или заключало мир, установляло подати и повинности, словом, служило выражением всякой воли народа.

В вече имели право участвовать все члены новгородского общества — все домовладельцы, хозяева и члены разных общин, как богатые, так и бедные, как бояре и купцы, так и черные люди. Для веча были равны люди всех племен, живших в Новгороде и Новгородской области. Большие и меньшие одинаково участвовали в приговорах веча. В обычное мирное время о собрании веча оповещали князь или посадник через бирючей или Подвойских, которые ходили по торгам и улицам и созывали народ. По звуку вечевого колокола открывалось собрание на Ярославовом дворище или на площади Софийского собора. Каждый конец и каждая улица приходили со своими старостами и занимали особые места. Когда князь был в согласии с Новгородом, он также приходил на вече или присылал своего наместника. Обязаны были присутствовать посадник, тысяцкий и сотские.

При посаднике и тысяцком были дьяки и подьячие, составлявшие вечевые грамоты и скреплявшие их свинцовыми печатями, висевшими на шнурках. В особо важных случаях на вече приглашались и пригороды.

С течением времени богатые классы приобретали все большее и большее влияние на все новгородские дела, так что прежнее равенство на вече стало утрачивать свое значение. Трудно было спорить бедному с богатым, который не стоял за подкупом, чтобы набрать побольше голосов в свою пользу. Впоследствии образовался даже особый правительственный совет, или господа, состоявший из посадника, тысяцкого, сотских, кончанских старост и бирючей. Все эти правительственные лица были, кроме того, и богатейшие землевладельцы, и знатнейшие бояре. Господа, под председательством князя или архиепископа, обсуждала все дела и вопросы прежде представления их на обсуждение веча. В большинстве случаев она решала дела так, как ей было нужно, и умела провести это на вече.

Так шло управление городскими делами в обычное время, когда не было в городе раздоров. Но, к сожалению, спокойное и ровное течение жизни редко выпадало на долю новгородских жителей. Часто случалось, что уличане не слушали бирючей и Подвойских и не собирались степенной толпой под предводительством старост на Ярославово дворище или на площадь Св. Софии. То тут, то там раздавались вдруг тревожные звуки церковных колоколов, на которые сбегался народ всякого звания, состояния и возраста. Бездомные бродяги и голытьба, не участвующие ни в каких общинах и не принимавшие участия в правильных вечах, были желанными гостями на таких шумных и беспорядочных собраниях. Здесь нужно было как можно больше самых здоровых крикунов, чтобы отстоять какое-нибудь дело, чтобы столкнуть кого-нибудь из правителей и поставить на его место своего избранника. Нередко и правильные веча в центре города превращались в шумную, беспорядочную разноголосицу, кончавшуюся кровавым побоищем на Волховском мосту.

Посредником между князем и вечем был посадник — важнейшее лицо из выборных правителей. Помимо посадника князь не мог сделать ни одного распоряжения, а во время отсутствия князя посадник заменял его. Во время войны посадник делался воеводой, а на его место выбирали другого. Выбирали посадника из богатейших могущественных фамилий, и только вече могло отнять посадничество и передать его другому лицу. Вторым лицом после посадника был тысяцкий, считавшийся главным представителем от народа. Он также выбирался из именитых бояр.

Тысяцкий был как бы начальник черных людей и через них мог многое сделать на вече. В мирное время тысяцкий имел свой отдельный суд, независимый от княжеского и посаднического, — земский народный суд. Так же, как и посадник, тысяцкий получал определенный доход с областей новгородских и имел свою печать на вече. Вместе с посадником, с разрешения веча, он заботился об укреплении города, вел переговоры с соседними государствами, отправлял посольства и заключал мир. На вече он был необходимым помощником и товарищем посадника. Вслед за тысяцким шли сотские, которых было обыкновенно десять и которые также имели большое значение во всех общественных делах. Выбирались они также из бояр.

Городское население Новгорода разделялось на два главных разряда по имущественному положению: на людей лучших и меньших, или черных. К разряду лучших людей принадлежали богатые влиятельные бояре, житьи люди или крупные торговцы и домовладельцы. Черными, или меньшими людьми назывались все бедные люди, мелкие ремесленники и рабочие. Сельское население состояло из смердов, половников и холопов. Смерды, или свободные крестьяне, обрабатывали государственные земли Новгорода Великого, половники сидели на частных землях и обрабатывали их, получая за это половину урожая. Большинство крупных боярских или других частных вотчин обрабатывалось холопами или рабами. Особо от всего этого населения стояли княжеские дружинники и духовенство черное и белое со владыкою во главе.

Мы говорили уже, что все население распределялось по концам и улицам. В это деление не входил обширный разряд населения, не имевший никакой собственности и не принадлежавший ни к каким торговым или ремесленным общинам. Это были изгои, состоявшие обыкновенно, как бесприютные, под покровительством церкви. По положению близко к изгоям стояла и вся вольница новгородская. Вольными людьми были все младшие члены семьи, еще не выделившиеся в отдельные семьи, или выделившиеся, но не вступившие ни в одну общину и не имеющие ни земли, ни дома от своего имени. Это были бедняки, которые могли со временем разжиться. Некоторые из них ходили по всей Новгородской земле, прокармливаясь разными мастерствами. Одни ходили по селам и учили ребятишек грамоте, другие читали псалтырь по покойникам, иные портняжничали, были шерстобитами, скорняками и т. п. Из них же были и скоморохи, ходившие по домам во время разных празднеств и забавлявшие гостей и хозяев песнями, игрой на гуслях и разными представлениями с ряжеными, козами или медведями.

Большинство вольных людей отличалось буйным нравом. Среди них было много пьяниц, гуляк, кулачных бойцов, даже карманных воришек и грабителей по большим дорогам. С годами многие из них уставали бродяжничать и буйствовать и старались пристроиться в работники к какому-нибудь обстоятельному зажиточному хозяину. Хозяин брал такого работника как бы на поруки и отвечал за него перед вечем. Остепенившись и зарекомендовав себя хорошо в новой жизни, бывший гуляка мог даже обзавестись хозяйством или приписаться к какой-нибудь ремесленной или торговой общине и сделаться полноправным членом новгородского общества.

Самая буйная и неугомонная молодежь Новгорода, а также холопы, задолжавшие господам, шли в повольники. Дух удальства и смелого бродяжничества по чужим землям искони жил в новгородцах. С самого начала своего поселения у берегов Ильменя храбрые удальцы проникали в глубь лесистой и болотистой страны или на легких ладьях доплывали до чужого моря. Многие гибли в столкновениях с иноземными морскими разбойниками или враждебными чужими племенами, но другие возвращались назад с награбленными богатствами или устраивались на новых землях. Дружины повольников составлялись из людей, ни с чем не связанных и часто ничего с собой не приносящих, кроме силы, ловкости и охоты. Впоследствии сыновья богатых купцов или бояр набирали такие дружины, вооружали их и делались их атаманами. Много богатых земель на далеких окраинах завоевали для Новгорода храбрые повольники, ушкуйники, как называли их за легкие лодки — ушкуи, на которых они плавали по далеким рекам и озерам.

Повольники воевали с финскими племенами, с литовцами, немцами, татарами, но по пути не забывали грабить и русские города. Их же услугами пользовались при случае и князья. Так еще в XI веке дружина новгородских повольников прошла через всю русскую землю, через степи, наполненные дикими кочевниками — половцами и печенегами, — и добыла Тмутараканское княжество безземельному князю Ростиславу Владимировичу. Но позднее русские князья часто ссорились с Новгородом из-за буйных набегов повольников.

Вече слагало с себя ответственность за эти набеги и вместе с тем, смотрело сквозь пальцы, не считая предосудительным проявление молодеческой удали. Во многих народных былинах и песнях воспевалось это молодечество, причем герои наделялись самыми привлекательными качествами с точки зрения людей того времени. Атаман повольников, по представлениям новгородцев, должен был быть таким, каким он изображен в народной песне о Ваське Буслаеве. Сын богатой вдовы Буслаев поит и кормит всю буйную голытьбу новгородскую:

«Кто хощет пить и есть из готового,

Валися к Ваське на широкий двор;

Тот пей и ешь готовое,

И носи платье разноцветное».

Потом он начинает буянить и в конце концов объявляет битву всему Новгороду Великому.

«Гой еси вы, мужики новгородские!

Бьюсь с вами о велик заклад:

Напущаюсь я на весь Новгород

Битися, дратися,

Со всею дружиною хораброю…»

В конце концов он одолевает новгородских мужиков со своею дружиной, и

«Мужики пришли новгородские,

Принесли они дорогие подарочки.

И принесли записи заручные

Ко твоей сударыне-матушке».

В другой песне тот же Василий, прожив бурно молодость, едет в Иерусалим замаливать грехи.

Иллюстрации к разделу

Часовня Николая Чудотворца у Новгородского кремля

Ярославово дворище

Вид Новгорода. Гравюра из книги Адама Олеария

Топографическая схема Новгорода. Новгородский историко-художественный и архитектурный музей-заповедник

ГЛАВА IV

Торговля. — Земледелие и землевладение. — Промыслы и ремесла. — Изображение новгородского купца в народной былине «Садко».

Нам приходилось уже говорить о торговле в Новгороде в древние времена. Мы знаем о великом торговом пути «из варяг в греки», который проходил через Новгород. Знаем, что по этому пути с незапамятных времен ездили предприимчивые норманны-купцы — и морские разбойники в одно и то же время — в богатую Византию. Новгородцы принимали деятельное участие в этой торговле, а первые русские князья торговали сами или сопровождали торговые караваны со своей боевой дружиной. Южными реками и степями пробирались купцы на берега Волги и Камы, где процветали в то время царства Хазарское и Болгарское. Главным центром русской торговли на севере был тогда Новгород, на юге Киев. Но распри князей, непрерывные войны с дикими кочевниками и нашествие татар привели Киев в XIII веке к полному разорению.

Новгород был в стороне от всех этих событий, потрясавших южную Русь. Его собственные внутренние неурядицы и ссоры с суздальскими князьями, начинавшими возвышаться во время отцветания Киева, не мешали ему богатеть и развивать торговые сношения с западом.

На южных берегах Балтийского моря были в первые века христианства славянские города, разрушенные потом германцами. По сообщениям историков того времени, еще эти города вели оживленную торговлю с северо-востоком нашей теперешней России, центром которого с давних пор был Новгород. После падения славянских городов на их месте возникли свободные немецкие города, которые не только продолжали начатую здесь торговлю, но и развили ее. В это же время были торговые порты на островах Готланде и Борнгольме, куда сходились корабли, ходившие в Русь.

В XIII веке императоры немецкие и короли датские спорили за право владения богатыми торговыми городами и старались привлечь их на свою сторону, давая им разные преимущества, обеспечивающие торговлю. Но в это же время центром всей торговли на Балтийском море сделался город Висби на острове Готланде. Немецкие промышленники переселились туда и вступили в тесные сношения с туземцами — готами. Образовался особый Совет управления, состоявший из немцев и готов, который заведовал правильным ходом торговли. Главным центром торговли готов и немцев с Русью был Новгород. Торговцы с Готланда имели в Новгороде особый готский двор, рядом с которым появился немецкий, когда немцы вытеснили готов из торгового союза.

На Скандинавском полуострове, рассылавшем прежде во все концы света буйных неугомонных варягов, было в это время уже три государства — Швеция, Норвегия и Дания. Это также способствовало более правильному ходу торговли на Балтийском море. Но ровному течению ее все-таки мешали продолжавшиеся еще морские разбои и войны государств между собою. Для ограждения интересов торговли от разных опасностей немецкие города образовали в XIII веке могущественный торговый союз, названный Ганзейским. Поставив во главе город Любек на юго-восточном берегу Балтийского моря, союз забрал с этих пор всю торговлю в свои руки. Новгород должен был сделаться деятельным членом союза, так как не только все сношения с югом и востоком России шли через него, но и сам он поставлял на рынок богатейшие произведения севера и востока своей обширной области. В XIV веке союз имел особый сейм, ведавший все дела союза, от его имени велись и сношения с Новгородом.

Границей Новгородской области со стороны Балтийского моря был в то время остров Котлин, отвоеванный новгородцами у шведов. На этом острове стоит теперь город Кронштадт. Когда немецкие суда подходили к Котлину, их встречали новгородские лоцманы и стража, так как Новгород отвечал за безопасность судов и гостей внутри своих владений. Артель лоцманов сопровождала суда по Неве, затем передавала следующей артели для сопровождения по Ладожскому озеру до Ладоги, откуда ладожская артель сопровождала уже по Волхову. Торговля была свободна по всей Новгородской области, и везде власти ограждали гостей от опасностей. Торговали также гости и с инородцами — с ижорой на Неве и с корелой на Ладожском озере, но здесь новгородцы не брали на свою ответственность их безопасности. Финские племена корела и ижора переходили из-под власти новгородцев под власть шведов и обратно, потому нередко и новгородские гости подвергались там опасности.

С ХIII века начали развиваться города Рига, Дерпт (Юрьев) и Нарва, принадлежавшие тогда ливонским немцам. Они также принимали участие в торговых союзах немецких городов и вели оживленную торговлю с Новгородом и Псковом. Но ходу этой торговли мешали враждебные отношения Новгорода и Пскова с ливонскими немцами и, впоследствии, Ганзейский союз. Желая сосредоточить всю торговлю в своих руках, союз запрещал возить товары сухим путем и вообще иными путями, кроме Балтийского моря. Кроме немецких городов, новгородские купцы посещали также, во время мирных отношений, Выборг, Або и другие северные города, принадлежавшие тогда Швеции.

В самом Новгороде немецкие гости держались особняком от жителей. Их двор напоминал неприступную крепость, обнесенную высоким забором, который крепко и наглухо запирался ночью и охранялся, кроме сменяющихся часовых, злыми цепными собаками. Новгородцы впускались туда только днем. Купцы составляли свой особый союз под начальством альдермана. Тяжбы между новгородцами и немцами разбирались в присутствии посадника, тысяцкого и альдермана, на дворе церкви Св. Ивана на Опоках. Отношения между немцами и новгородцами были неприязненны, не было взаимного доверия. Немцы обвиняли новгородцев в том, что они кладут в бочки с воском кирпичи для увеличения веса, а новгородцы говорили, что немцы обмеривают их на сукне и продают недоброкачественное вино и пиво. Но вообще Ганзейский союз теснил новгородскую торговлю и за границей, и в самом Новгороде. Он устанавливал цены на многие товары, а некоторые, как, например, золото, железо и хороших лошадей, совсем запрещал ввозить в Новгород. Здесь влияли также и враждебные отношения Новгорода с соседями — ливонскими немцами и шведами. Те и другие считали вредными для себя ввоз в Новгород оружия или железа для выделки его, а также золота, способствующего обогащению города.

Новгород вывозил за границу ценные меха, получаемые из Заволочья, деготь, поташ, воск, лен, коноплю, моржовое и китовое сало. Преобладали, как мы видим, сырые, необработанные материалы, так как обрабатывающей промышленности в то время на Руси почти не существовало — не было ни фабрик, ни заводов. Поступали в Новгород металлы — золото, железо, медь, оружие, сукна, полотна, вина, пиво, разные предметы домашнего обихода, искусства и роскоши, стекло, пергамент и, впоследствии, писчая бумага. Из предметов необходимости Новгород получал из-за границы соль, которой часто не хватало в Новгородской области, и даже хлеб, когда русские князья останавливали подвоз его из России.

Главным предметом внутренней торговли был хлеб, и с давних пор Киевская Русь была житницей для Новгородской области. В обмен на хлеб новгородские купцы привозили северные меха. Они жили подолгу в Киеве и разъезжали по всей Киевской земле. Со временем торговля распространилась по всему юго-западу, и купцы стали ездить в Литовскую землю и торговать в Смоленске, Полоцке, Витебске. С XIII века, после разгрома Киева, стала развиваться и богатеть восточная Русь; Новгород стал получать хлеб оттуда, и новгородские купцы стали постоянными посетителями и жителями городов Суздаля, Переяславля-Залесского, Владимира, Костромы, Твери. Вместо рек Ловати и Днепра товары пошли из Ильменя рекой Метой до города Вышнего Волочка, затем шли Твердой в Волгу. Зимою хлебные обозы тянулись по снежным равнинам из Вышнего Волочка, через селения Яжелбицы и Бронницы, в Новгород. Важнейшим местом в этом направлении был город Новый Торг (Торжок). Он составлял средоточие всех торговых путей, образовал как бы ворота, заняв которые, юг мог лишить Новгород главных средств существования. Сознавая важность торгового движения с юго-востоком, новгородцы старались ограждать его от разных случайностей, входя в договоры с восточными князьями.

XIII век был веком упадка Киевской Руси, веком возвышения Руси северо-восточной и веком процветания Господина Великого Новгорода. Уступая силе Ганзейского союза в западной торговле, Новгород вполне завладел внутренними рынками и долгое время держал их в своих руках. Не было места на русской земле, где не жили бы новгородские купцы или их торговые артели. Они торговали на севере в Кореле и на Онеге, ездили в Пермь и на Северную Двину, составляли компании низовских купцов и ездили по Волге, торгуя с бесерменскими, хивинскими и персидскими купцами, расселившимися по всему южному Поволжью после падения царств Хазарского и Болгарского. С развитием русской торговли население стало принимать в ней участие, по городам и селениям стали устраиваться временные торги или ярмарки. Большинство новгородских купцов проводило всю жизнь в переездах с ярмарки на ярмарку.

Как заграничные города устраивали свои торговые союзы для ограждения торговых интересов, так точно вступали в артели и союзы новгородские купцы. Союзы также помогали им охранять от разных опасностей свои товары, свои интересы, а подчас и свою жизнь. Кроме иноземных врагов, морских и сухопутных хищников, им приходилось ограждать себя и свою торговлю от русских князей и от собственных внутренних неурядиц.

Русские князья не любили богатый и вольный город. Господин Великий Новгород стоял особо и не подчинялся им, как подчинялись другие русские города. И часто вымещали князья свои обиды на Новгород на новгородских гостях, живших и торговавших в их владениях. Они отнимали у них товары, выгоняли их из страны или заточали в тюрьмы, разоряли их. У себя в Новгороде купцы часто страдали от пожаров и грабежа озлобленного народа, страдавшего во время голодовок. Артели строили на свои средства церкви, которые покровительствовали им и назывались потому патрональными. В глубоких подвалах патрональной церкви прятали богатые артели свои товары, в больших кованых ларях церкви хранились капиталы артелей и их договорные грамоты. Тесным единением и стоянием всех за одного держались артели.

Долгое время центром торговой жизни в Новгороде была церковь св. Ивана Предтечи на Петрятине Дворище. Она принадлежала богатейшей торговой общине торговцев воском и другими товарами. Купец, внесший 50 гривен в Ивановскую общину, делался «пошлым и вящщим купцом» и носил, в отличие от купцов меньших, золотой пояс. Пошлые, или вящщие купцы могли быть старостами, заведовавшими купеческими делами. Менее богатые купцы вступали в другие общины, с меньшим взносом, и пользовались меньшим значением. Ивановская община управляла всеми торговыми делами общины, а после устава князя Всеволода она же заведовала и судом над купцами. Торговать с Новгородом могли все, у кого были средства: торговали князья и даже духовенство — белое и черное. Не торговали только бояре, потому что были заняты делами управления городом. Но так как в их руках были сосредоточены большие капиталы, то они пускали их в оборот, ссужая купцов и мелких землевладельцев, заступая таким образом место нынешних банкиров.

Торговля в те времена не походила на нашу теперешнюю — она была более оптовая, чем мелочная. Лавок, какие мы видим теперь в городах и даже селах, не было в то время и в самом Новгороде. Жители делали запасы на долгое время, а вещи и одежда существовали долго, так как делались из солидного, прочного материала и передавались по наследству, потому что не было требований на моду. Товары купцы держали в подвалах под церквами, в отдельных складах, если их было много, или у себя на дому. С развитием торговли улучшились и пути сообщения, а с улучшением путей увеличилась и связь между городами и мелкими селениями. В известные дни недели поселяне приезжали на торги в города и привозили местные произведения. Разные съестные припасы и вещи, необходимые для постоянного обихода и хозяйства, горожане покупали прямо с возов или у уличных торговцев. Городские прасолы, или торговцы мясом и рыбой, выставляли свои товары на стольцах, скамьях, носильцах, или лотках. Хлеб продавали хлебники или калачники перед своими пекарнями. Летом с обеих сторон Волхова пригоняли в Новгород к большому мосту плоты с разными сельскими произведениями. Тут были разного рода зерновой хлеб, толокно, сухая рыба, хмель, орехи, воск, мед, соль, ягоды, зола, солод. Торг происходил на берегу, богатые купцы и хозяева закупали возами и свозили к себе на двор. Денег в том виде, в каком они существуют теперь, не было в Новгородской области да и во всей Руси до начала XV века. Торговля была в большинстве случаев меновая, а оброки и дани платились местными произведениями природы и больше всего мехами в северных лесистых областях. Но наряду с этим мы уже со времен Олега слышим о плате Новгорода даней гривнами. Гривны были — тяжелые слитки серебра, с давних пор получаемого Новгородом из-за Камы. В случае надобности гривну рубили на половины — полтины и на более мелкие части, заменившие мелкую монету. Отсюда произошло до сих пор существующее название рубля. Стоила тогдашняя гривна на наши деньги около ста рублей, так что купцы, поступавшие в члены Ивановской общины, вносили около 5000 рублей.

Причинами раннего развития торговли в Новгородской области были — близость моря, знакомство с норманнскими купцами и недостаток хлеба, вследствие малоплодородия почвы. Но торговля всегда занимала только небольшую часть городского населения, а в самые древние времена мало и касалась коренных нужд всего населения. Неплодородие почвы с избытком вознаграждалось другими богатствами, щедро рассыпаемыми природой. Необъятные леса изобиловали зверями и птицами, а громадные пространства воды кишели всевозможной рыбой. Жители проводили «путики», устраивали «перевесища», «ловища», «бобровые гоны», «бортные ухожаи». Переводя все эти летописные выражения на современный язык, мы видим, что, кроме земледелия, жители Новгородской области занимались охотою, звероловством, рыболовством и пчеловодством. Такого рода занятия принято называть добывающей промышленностью.

Вследствие обилия лесов и болот, земледелие требовало большой затраты труда. Земля обрабатывалась так называемым дядиным способом, т. е. вырубались участки леса и выжигались корни. Выжженные участки леса назывались огнищами, отсюда первые землевладельцы — огнищане. Звероловы и охотники переходили с места на место, т. е. вели кочевой образ жизни. С увеличиваньем пространства пахотной земли увеличивалось и количество оседлого населения. Неустанным трудам земледельцев, их топору, косе и сохе обязана Новгородская земля своей обработкой. Первоначально земля принадлежала тому, кто селился на ней и обрабатывал ее, также всем, что давали лес и вода, пользовались люди, затрачивающие свой труд на добывание лесных и водных произведений.

Торговля с чужими странами ознакомила жителей с разными новыми предметами жизненного обихода, создала новые потребности. В обмен на меха и воск купцы привозили предметы роскоши, дорогое вино, лакомства, украшения. Торговля сосредоточила капиталы в руках отдельных людей и дала первый толчок частному землевладению и несвободному труду. Обработка земли требовала более усовершенствованных орудий, чем охота и звероловство, при помощи самодельных стрел и лука, или устройство бортных ухожаев в дуплах деревьев. Бедняки часто не могли обзавестись сельским хозяйством и приобрести орудия для обработки земли, потому шли работать на чужую землю. Благодаря чужому, несвободному труду, отдельные лица получили возможность обрабатывать большие пространства земли. Появились богатые землевладельцы. С появлением князей появились княжеские земли со всеми угодьями. Мы видели, что княгиня Ольга ездила по Новгородской земле и устраивала свои места, ловища и перевесища. С развитием монастырей появились земли монастырские, затем владычные, т. е. принадлежавшие новгородскому владыке. Частью дружинники княжеские, частью богатые землевладельцы образовали класс бояр, в руки которых с XI века отошло очень много земель. С этих пор бояре начинают приобретать все большее и большее влияние на управление страной и на вече. Мелкий городской и сельский люд имел в это время уже очень мало земли, а самостоятельное крестьянское землевладение почти уничтожилось.

Из земледельческих орудий, кроме сохи, косы и топора, был в большом ходу плуг. Обмолоченное зерно превращали в муку посредством ручных жерновов, которые изготовляли сами крестьяне. Только в конце XV столетия кое-где, в монастырских или владычных имениях, стали появляться мельницы. К устройству водяных мельниц относились с недоверием, и неудачи первых мельниц встречали даже как будто с торжеством. «Волхова наша с молоду не молола, — с насмешкой говорили новгородцы, — али на старости учнет молоть».

Произрастали в Новгородской области главным образом рожь, затем овес и ячмень и в небольшом количестве пшеница. С XV века присоединилась греча. Некоторые части области были богаты льном, коноплей, хмелем. Огороды и сады составляли обыкновенную принадлежность городских дворов. Между огородными растениями главную роль играла капуста, в садах росли яблони и вишни. Скотоводством и даже коневодством, в больших размерах, занимались богатые землевладельцы. У крестьян лошади были плохие, но коров и быков они держали, вероятно, немало, так как платеж землевладельцам часто производился разными частями мяса рогатого скота — окороками, лопатками и т. п. Мелкого скота, как овец и свиней, разводили много в каждом хозяйстве. Часто занимались приготовлением масла и сыра, разводили также кур, гусей, уток. Вырабатывали овечью шерсть. Но наибольшим подспорьем сельскому хозяйству в Новгородской области были всегда охота, рыболовство и звероловство.

Занимались также новгородцы горнозаводской промышленностью и солеварением, но очень мало. Разрабатывались рудники и добывалась соль, конечно, самыми простыми и несовершенными способами, железных рудников и солеварниц в том виде, в каком существуют они теперь, в то время не было. Начали разработку рудников финские племена, потому горнозаводство и развивалось преимущественно в тех местах, где жили финны, как берега Белого моря и нынешние уезды: Ямбургский, Капорский и отчасти Ладожский. Финны издавна давали новгородцам в виде дани серебро и железо. Солеварением занимались гораздо больше как крупные, так и мелкие землевладельцы. Последние составляли особые товарищества, члены которых назывались сябрами и пользовались известной долей в устроенных сообща соляных варницах. Много было соляных варниц в Двинских владениях, но главным образом занимались всегда солеварением в Руссе. С XII века развивался там этот промысел и в XVI веке даже носил название русского промысла. Несмотря, однако, на это, в Новгородской области часто не хватало соли, и она привозилась из западных государств.

Продолжительные зимы оставляли крестьянам много свободного времени для занятия ремеслами. Ремесла служили сначала только для удовлетворения собственных нужд, а со временем сделались источником заработка. Занимались ремеслами как мужчины, так и женщины. Женщины пряли и ткали, мужчины изготовляли ткацкие станки, прялки. Из льна и конопли крестьяне изготовляли разного рода холст, полотно, войлоки, попоны. Мужчины строили дома, делали земледельческие орудия и всякие хозяйственные принадлежности. Как промысел было особенно распространено кузнечное ремесло. Кузнецы расходились по всей Новгородской земле, ибо везде были нужны. Среди кузнецов также преобладали финны. Один из главных героев финских преданий кователь Ильмаринен служит показателем того, что кузнечное ремесло с древних времен играло в жизни финнов большую роль[5].

Новгородские плотники и учанники, изготовлявшие суда для рыбной ловли, были исстари известны по всей Руси. Впоследствии к ним присоединились бочечники, ведерники, ковшенники, решетники, токари. С незапамятных времен были также среди новгородцев гончары, делавшие глиняные горнцы или горшки, жерновники, вытесывающие жернова из камней, и точильщики. Многие крестьяне занимались скорнячеством, в некоторых местностях делали луки лучники, затем были седельники, рожечники, обрабатывавшие роговой и костяной материал, коробейники, изготовлявшие короба, и дегтяры, занимавшиеся гонкой дегтя. Были также мастера одежды и обуви.

В городах ремесла с течением времени разнообразились и совершенствовались. Рядом со скорняками и овчинниками начали появляться кожевники, за сельскими ткачихами появились городские суконники и колпачники. Появились также со временем мясники, рыбники, калачники и корчмиты, занимавшиеся приготовлением пива и меду. Особенно совершенствовалась с течением времени обработка металлов. За сельскими кузнецами последовали шильники, щитники, котельники, медники. Еще позднее появились серебреники, которые в XV веке, по поручению правительства, чеканили монеты.

Но долгое время все средства и способы производства были слишком просты и несовершенны, потому самые изделия далеко уступали заграничным, спрос на которые не прекращался.

Как атаман повольников, богатый боярин нашел свое изображение в герое народной песни Василии Буслаеве, так и богатый купец воспет народом в Садке — богатом госте. Широкий размах и удаль являются отличительными чертами обоих. Бедняк гусляр Садко зарабатывает хлеб игрой на гуслях во время свадебных и праздничных пиров. В тяжелую минуту неудачи и безденежья он едет на берег Ильменя и играет грустную песню на своих гусельках яровчатых. На берег выходит добрый молодец Ильмень-озеро и хочет наградить его за игру. По его совету Садко бьется об заклад с богатыми купцами новгородскими, что в озере есть рыба с золотыми перьями, и выигрывает три лавки красного товару. После того он ездит по Ильменю и Волге уже богатым купцом. Как Ильмень, так и Волга все время покровительствуют ему, и он разживается все больше и больше. Наконец, выпив на одном пиру, он похваляется выкупить все товары новгородские. Но Новгород Великий оказывается богаче самого богатого купца. Не может выкупить Садко всех товаров.

«Подоспели товары московские,

На ту на великую славу новгородскую,

Как тут Садко пораздумался:

Не выкупить товара со всего бела света.

Още повыкуплю товары московские,

Подоспеют товары заморские.

Не я, видно, купец богат новгородский:

Побогаче меня славный Новгород!

Отдавал он настоятелям новгородским

Денежек сто тридцать тысячей».

Иллюстрации к разделу

Волховский мост

Новгородский рубль XV в.

ГЛАВА V

Обширные владения Господина Великого Новгорода. — Колонии. — Пригороды и их устройство. — Псков — младший брат Великого Новгорода.

Расширяя все больше и больше свои владения вокруг ядра у Ильменского озера, новгородцы принимали всех в свою могучую свободную общину. К Новгороду стекались и скандинавские купцы из-за моря, и сумрачные финны-колдуны с далекого таинственного севера, и упорные язычники литовцы из дремучих лесов запада. Раскидывал Новгород свои концы и улицы во все стороны, беря под свою власть и свое покровительство ближайшие пригороды и облагая данью волости и отдаленные колонии, основанные предприимчивыми удальцами.

Удалые повольники с незапамятных времен разбрелись по всем направлениям от озера Ильменя. И всюду, по берегам рек и озер, по лесам и болотам на западе, востоке и севере, сталкивались они с разными финскими племенами. Волей или неволей уступая энергичному натиску пришельцев, финны уходили в глубь лесов и болот, оставляя земли, годные для обработки. Чем дальше на север и восток, тем больше финнов встречали новгородцы. Как мелкие острова среди безбрежного моря, рассыпались здесь, среди финских селений, новые поселки, торговые рядки, а со временем скиты, монастыри и церкви.

Бывали здесь, может быть и раньше новгородцев, норвежские купцы и викинги. Они ездили из Ледовитого океана к берегам Белого моря в страну ужасов и чародейств, как называли эту область скандинавские сказания. Но они не могли променять светлого морского простора на мрачные леса и болота финнов. Во время коротких бурных набегов обогащались они драгоценными мехами, клыками и серебром и мчались назад в безграничную даль. На протяжении нескольких веков скандинавские саги указывают на неоднократные набеги то норманнов, то новгородцев на Биармию и Кириаландию, как называют они северо-восточные страны от Онежского и Ладожского озер к Уральским горам. В IX веке приходили в Биармию и Кириаландию норманны, под предводительством викинга Отера, который привез королю Альфреду моржовые клыки и кожи. В XI веке погиб здесь новгородский князь Глеб Святославович, собиравший дань с боевым отрядом. Уже в XIII веке норвежцы покушались на ограбление идола Иомала, стоявшего, как предполагают, недалеко от нынешних Холмогор Архангельской губернии. Стража, оберегавшая идола, рассказывает предание, спала, и похитители благополучно забрали золото из чаши под истуканом. Подбирались уже к драгоценному ожерелью на его шее, но едва успели дотронуться до него, как раздался страшный звон, разбудивший стражу.

В противоположность норманнам, новгородцы в лесах и болотах финнов чувствовали себя больше дома и в большей безопасности, чем среди чужого им моря, для которого они долго не умели делать даже подходящих судов. Часто уступая на море более опытным соперникам, они почти всегда одерживали верх над робкими и дикими финнами. Финские племена, жившие на западе от Ильменского озера, — водь, чудь, корела и ямь — еще до IX века были подчинены новгородцам. В зависимости от них были также племена пермь, печора, самоядь, югра и другие, жившие по берегам Белого моря и Северного Ледовитого океана до Уральских гор. Мало-помалу завладели они всеми глухими углами, ставшими для них источниками громадных богатств. К XIII веку большая часть Заволочья принадлежала новгородским боярам, владыкам и монастырям.

Владения Новгорода во времена его самостоятельности разделялись на три вида: сам Господин Великий Новгород, Новгородская земля и волости новгородские. Новгород — первоначальное поселение ильменских славян, гнездо новгородского могущества, средоточие силы и власти, земля Новгородская — ближайшие древние колонии, составлявшие неразрывное целое с самим Новгородом. Волостями новгородскими назывались колонии в чужой земле, управлявшиеся иногда самостоятельно, но платившие дань Новгороду. В третьей главе мы уже говорили о Новгороде, его концах и улицах, так что можем перейти прямо к описанию Новгородской земли. Она начиналась за пределами Новгорода и занимала пространство на восток до Нового Торга, на запад до Финского залива, реки Наровы, озер Чудского и Псковского, вообще до границы Ливонской земли, на юг до города Великие Луки и на север до озера Ладожского и частью Онежского. По древним письменным памятникам вольного Новгорода можно судить, что земля Новгородская исстари делилась на округа, называвшиеся также и землями, или рядами: Вотская земля, Обонежский и Бежецкий ряд или просто Шелонь, Дерева. Впоследствии, как видно уже из московских писцовых книг конца XV века, эти земли получили название пятин. Пятины, или раньше земли, носили название рек, по ним протекавших, племени, на них живущем, или по особым характерным признакам местности, в которой пятина находилась. Кругом Онежского озера до Белого моря лежала Обонежская пятина, кругом Ладожского озера до Финского залива — Вотская, по реке Шелони — Шелонская, на юго-восток от Новгорода — Деревская, а вдали, на восток, между реками Метой и притоками Волги — Бежецкая.

Торжок, или Новый Торг, — это важное место для получения хлеба с юго-востока Руси — принадлежал уже не к земле Новгородской, а к волостям Новгорода. К волостям же принадлежали: Заволочье, Терский, или западный берег Белого моря, Пермь, Печора и Югра. Впоследствии эти отдаленные колонии часто подвергались нападению суздальских и московских князей, державших там даже временами своих наместников. И несмотря на то что в Заволочье было всего больше владений знатных новгородских бояр, коренные жители его часто возмущались против новгородцев, и эта волость первая отошла к московскому князю. Самые далекие волости Пермь, Печора и Югра тоже скоро отделились, причем из земель по реке Вятке образовалась отдельная независимая община с главным городом Хлыновом. Летописи рассказывают, что Вятская община была основана новгородскими выходцами, враждебно относившимися к своей отчизне. Точное время основания ее неизвестно, но первые сведения о ней встречаются в летописях еще в XI веке. Она управлялась вечем и, единственная из русских областей, никогда не имела князя и не нуждалась в нем. Она помогала московскому князю в присоединении Новгорода, но, в конце концов, и сама должна была уступить его насильственному захвату.

Важнейшими пригородами Новгородской земли были: Псков, Ладога[6], Русса, Изборск и Великие Луки — на границе с Полоцкими и Смоленскими владениями. Позднее были выстроены: Орехов, Корела, Тиверский, Тесов, на юг от Орехова — Копорье, Яма и Луга, и позднее еще несколько по разным направлениям. Строились пригороды больше по военным соображениям, т. е. они служили как бы передовыми постами в защиту от врагов. Управлялись пригороды, по образцу Новгорода, собственными вечами с посадниками, сотскими и старостами. Новгородское вече наблюдало только, чтобы веча подчиненных пригородов не делали постановлений, не соответствующих общей пользе всей земли Новгородской. Так, например, пригород не мог самовольно выделиться и подчиниться какому-нибудь князю или отказаться от платежа определенных налогов в пользу Новгорода. Также пригород не мог отказаться от князя, присланного ему Новгородом на кормление. Так как пригороды стояли на Новгородской земле, то, при заключении мирных договоров с соседними князьями, новгородцы включали в договоры и их, целуя крест как за Новгород, так и за них.

Каждый пригород имел свою волость, т. е. определенную окрестную область, на которую простиралась его власть. Волость разделялась на погосты, состоящие из нескольких селений, имевших в погосте свой суд и управу, своих выборных начальников или старост. Все земли Новгорода и пригородов разделялись на тяглые и не тяглые. Тяглые земли были: своеземцовы, т. е. принадлежавшие собственникам, земли городских людей лучших, средних и младших, и поземные, т. е. отдаваемые городом в пользование за оброк. Все эти земли тянули городское тягло, т. е. на них лежали известные городские платежи. На не тяглых землях не лежало никаких повинностей и платежей, это были земли церковные или назначенные служилым людям в пользование вместо жалованья.

Князья, присылаемые Новгородом, получая содержание от пригородов, должны были защищать их от внешних врагов. Но, соблюдая очень усердно свои интересы, князья мало думали о пользе и защите населения. Большею частью бывало так, что они пользовались содержанием в мирное время и уходили при нашествии врага, когда следовало отплатить службой за кормление. Многие, сверх того, при отъезде грабили порученные им волости и даже земли, встречаемые на пути. Летопись так рассказывает про некоторых из таких князей: «Князь Андрей и весь Новгород дали Федору Михайловичу город стольный Псков, и он ел хлеб. А как пошла рать, он отъехал и город бросил… Приехал в село, новгородскую волость пусту положил, братию нашу испродал… А Бориса Константиновича кормил Новгород Корелою, и он Корелу всю истерял и за немцы затенил». Мы видим здесь, что жители Корелы передались немцам (шведам), чтобы избавиться от обирания князя. В других подобных случаях пригороды просили Новгородское вече избавить их от кормления князя. С князьями приезжали их помощники — тиуны, которые помогали им в обирании жителей, на кормлении же были и посадники, присылаемые из Новгорода. Все эти кормления, вместе с налогами в пользу Новгорода, разоряли пригороды, которые, вследствие этого, тяготились зависимостью от него и стремились к самостоятельности. Но нигде борьба пригорода против преобладания старого города не отличалась такой последовательностью и законченностью, как в его главном пригороде Пскове.

Псковская земля, населенная кривичами, лежала на рубеже Новгородской области с землями враждебных финских племен эстов и ливов и Литвой. В начале XIII века эсты и ливы были покорены немцами и Псковская земля получила в победителях еще более опасного врага. Главной опорной твердыней Псковской земли был Изборск, выстроенный на высокой горе, где княжил, по летописному преданию, брат Рюрика, Трувор. Вероятно, после смерти Трувора Псков отошел под власть Рюрика вместе со всей землей кривичей и с этих пор сделался пригородом Новгорода. Его называют также городом св. Ольги, так как, по преданию, княгиня Ольга родилась недалеко от него. Значение Пскова, как передового бойца за Новгородскую землю, усиливалось еще и тем, что он был крайним торговым центром на западе. Немецкие города вели также с ним торговлю и имели в нем свой торговый двор. Эти преимущества возвышали Псков над всеми другими пригородами Новгорода и отражались на его внешнем виде, на внутреннем устройстве и отношении его к Великому Новгороду. В древнее время псковичи не отделяли себя от новгородцев и участвовали в решении всех важных вопросов, касавшихся Новгорода. В качестве граждан богатого торгового центра они часто посещали Новгород и имели там свой торговый двор.

На высоком бугре, между реками Пековой и Великой, защищенном самой природой от нападения враждебных племен, поселились первые псковичи. Бугор был обнесен валом и деревянными стенами. С принятием христианства здесь был сооружен деревянный храм во имя Св. Троицы. Со временем, — когда именно неизвестно, — деревянные стены были заменены каменными. В 1266 году князь Довмонт построил у подножья детинца укрепление с каменными стенами, и после этого все укрепление, вместе с детинцем, стало называться Кремлем или Кромом. Постоянные нападения враждебных соседей заставляли псковичей заботиться о заготовлении средств на случай осады и о снабжении Крома как военными, так и продовольственными запасами. Так же, как и Новгород, Псков делился на концы, только их было шесть, а не пять. Так же были кончанские старосты и сотские, но посадники первое время были не свои выборные, а присылались или назначались Новгородом. Псковская церковь также была в зависимости от новгородской, так как в Пскове не было своего епископа. Пригороды Пскова были небольшие, укрепленные поселения на границах с враждебными соседями. Они находились в более тесных отношениях со своим старейшим городом, чем пригороды Новгорода, и пользовались меньшей самостоятельностью. Вообще Псковская область отличалась большей сплоченностью, чем Новгородская. Зависело это, конечно, прежде всего от того, что она была гораздо меньше Новгородской области, а затем и от отношений, которые создались в ее населении. Земли вообще было не много в распоряжении области, потому в ней не могло быть богатых землевладельцев бояр, какие были в Новгороде и которые вносили там главную смуту, создавая неравенство населения в имущественном отношении. Купцы в Пскове также не были в зависимости от капиталов землевладельцев бояр и стояли наравне с ними. А главное, в Пскове не было холопов и половников землевладельцев, которые явились в Новгороде вследствие захвата боярами большого количества земель. Здесь были изорни-ки, или вольные хлебопашцы, снимавшие землю частного землевладельца по годовому договору и пользовавшиеся правом перехода от одного владельца к другому. Все эти условия смягчали рознь между жителями, создавали более действительное равенство на вече и придавали внутренней жизни Пскова более мирное течение.

Мало ссорясь между собой, псковичи много ссорились со своими соседями. Литовцы, а особенно немцы часто протягивали руки к пограничным землям Псковской области. Четыре ряда каменных стен Пскова в продолжение трех веков выдерживали упорную борьбу с двумя жестокими врагами, отстаивая собственную безопасность и вместе с тем служа оплотом не только Новгородской области, но и всей Руси. Занятый своими внутренними делами и войнами со шведами, Новгород мало помогал Пскову. Он ограничивался редкими воинственными походами, которые давали ему хорошую добычу, но за которые расплачивался потом все тот же Псков. Когда Литва или ливонские немцы вымещали на псковичах свою обиду на новгородцев, последние оставляли без помощи своего младшего брата. Не видя пользы от старейшего города, Псков старался мало-помалу отделаться и от зависимости от него. Еще в XII веке, во время войн с эстами и ливами, которые были тогда свободны, возникла рознь между Псковом и Новгородом. Завершилась эта рознь тем, что в Пскове явился свой отдельный князь, внук Владимира Мономаха, Всеволод Мстиславович. Изгнанный враждебной партией из Новгорода, Всеволод искал убежища в Пскове и был принят псковичами с любовью. Таким образом Псков в первый раз явился под управлением особого от Новгорода князя. Всеволод в том же году умер в Пскове. За благочестие духовенство считало его святым, и весь Псков относился с почтением к его памяти. Погребен он был в церкви Св. Димитрия Солунского, но потом мощи его были перенесены в главную святыню всей Псковской области — собор Св. Троицы. В этом же соборе находятся мощи другого чтимого псковичами князя, Довмонта, пришедшего к ним из Литвы в XIII веке. Претерпев много горя на родине, Довмонт пришел в Псков искать покровительства и убежища. Найдя то и другое, он принял православную веру и посвятил всю жизнь своему новому отечеству. По своим душевным качествам Довмонт вполне отвечал требованиям того времени от богатыря и героя. С беззаветной удалью и храбростью отражал он врагов Псковской области и тридцать три года был верным стражем и защитником ее интересов. В XIV веке в Пскове снова появился гонимый князь, потомок знаменитого Александра Невского, спасшего Псков от ливонских немцев почти за сто лет перед тем. Татарский хан, под властью которого была тогда Русь, требовал к себе в орду тверского князя Александра Михайловича. Не находя защиты ни в одном из русских княжеств, князь нашел ее у псковичей. Они приняли его с честью, целовали ему крест и передали ему княжение. Боясь грозного хана, русские князья подступили к Новгороду с дружинами и требовали, чтобы Александр ехал из Пскова в Орду. Но псковичи не согласились выдать своего князя. Митрополит Феогност отлучил псковичей от церкви за неповиновение власти, тогда Александр сам отказался от княжения и уехал в Литву. Вернувшись через полтора года, он снова сделался псковским князем и прокняжил десять лет. В конце концов ему все-таки пришлось поехать в Орду, где он был убит. В 1341 году началась война у псковичей с немцами, тянувшаяся без перерыва в течение трех лет. Новгородцы ни разу не помогли своему пригороду. Зато, когда через несколько лет новгородцам пришлось вести войну со шведами, псковичи воспользовались этим случаем, чтобы окончательно утвердить независимость, которой, в сущности, пользовались уже очень давно. Они обещали свою помощь новгородцам только после договора, заключенного в селении Болотове в 1348 году. По этому договору Псков стал называться уже не пригородом, а младшим братом Новгорода. Посадники не могли больше присылаться из Новгорода, а должны были назначаться псковским вечем. Псковичи могли судиться только в Пскове, и свой церковный суд Новгородский владыка мог поручать только псковичу. Все это было и раньше, но отныне не могло быть иначе и по закону.

Иллюстрации к разделу

Псков. Троицкий собор и крепостная стена.

Открытка 1910-х гг.

Псков. Троицкий собор. Открытка начала XX в.

Старая Русса. Воскресенский собор. Современная фотография

Изборск. Крепостная башня начала XIV в. Фотография 1970-х гг.

Псков. Вид на собор и крепость. Открытка 1900-х гг.

ГЛАВА VI

Отношения между новгородцами и финскими племенами. — Иноземные соседи Новгородской области: шведы, ливонские немцы, литва. — Войны с ними. — Князь Александр Невский. — Татары в Новгороде. — Войны с ливонцами, шведами и литвой после Александра Невского. — Народные бедствия. — Раздоры партий.

Не раз уже приходилось нам говорить о том, что ильменские славяне с самого начала внедрялись в финские земли. Если мы внимательно рассмотрим карту Новгородской области, то увидим, что Новгород со всех сторон был окружен финскими племенами, среди финских поселений стояли почти все его пригороды. И не все, конечно, племена безропотно подчинялись новгородцам, уступая им земли и сливаясь с ними в один народ с общими интересами. Многие долго и упорно отстаивали свою самостоятельность. Многие были даже истреблены русскими колонизаторами. Одним из таких воинственных и непокорных племен была чудь, жившая на западе у берегов Финского залива и на севере в Заволочье. В Заволочье, золотом дне Новгородской области, чудь нередко вооружалась против сборщиков дани и избивала или выгоняла их. На западе общим именем чудь назывались эсты и ливы, жившие в нынешней Эстляндии и Лифляндии. Эти племена постоянно беспокоили набегами новгородский пригород Псков. Еще в 1030 году князь Ярослав Мудрый утвердил свою власть на западном берегу Чудского озера построением города Юрьева. Но набеги чуди не прекращались и после этого. Не раз приходилось новгородским князьям усмирять их после того, как они выгоняли сборщиков дани и жгли славянские поселения около города Юрьева. В XII веке чудь воспользовалась смутами из-за князей в Новгороде и не только перестала платить дань, но снова овладела Юрьевом и перебила тамошних жителей. Через несколько лет, однако, Юрьев был опять отнят князем Всеволодом с новгородцами. В этом же XII веке один из любимых князей новгородских, Мстислав Храбрый, собрал большое войско и жестоко отмстил чуди за несколько набегов на Псков. Он разорил все их селения, набрал много челяди (рабов) и скота. Так шло дело до начала XIII века, когда Новгороду, а особенно Пскову, пришлось бороться с более серьезным врагом — немцами, поселившимися в земле эстов и ливов.

По другую сторону Финского залива, ближе к Ладожскому озеру, жило племя ямь, судя по сообщениям летописи, самое воинственное и непокорное. В то время, как соседнее с ним племя водь давно входило уже в состав Новгородской земли и имело в своем центре значительный новгородский пригород Ладогу, ямь то и дело тревожила набегами новгородские владения на Ладожском озере. Большое племя корела, жившее по северным берегам Ладожского озера, как мы имели уже случай говорить, несколько раз переходило из-под власти новгородцев под власть шведов. Вся остальная часть финских поселений по северным берегам Балтийского моря и по берегам Ботнического залива частью была самостоятельна, частью принадлежала шведам, жителям Скандинавского полуострова. Вообще из-за Финляндии и берега Балтийского моря велась вековая и упорная борьба новгородцев со шведами. Продолжаясь потом Московским государством, эта борьба закончилась основанием Петром Великим Петербурга у Финского залива.

Немцы сделались соседями Новгородской области еще в половине XII века, когда судьба случайно закинула их к устью реки Западной Двины, впадающей в Рижский залив. Эти земли принадлежали в то время одному из славянских княжеств — Полоцкому. Бурей прибило сюда судно торговцев немецкого города Бремена. Жители этой местности, ливы, очень недружелюбно приняли новых пришельцев. Произошла битва, в которой немцы одержали верх. После этого туземцы стали сговорчивее и согласились даже меняться товарами. Меновой торг оказался очень выгодным для немецких купцов, потому они не раз приезжали со своими товарами к облюбованному местечку. В конце концов, они выпросили у ливов позволение основать здесь постоянное торговое поселение, или факторию. Получив позволение, они выстроили на горе, возле Двины, большой дом и деревянный острожек вокруг него, а через некоторое время недалеко отсюда была основана и вторая фактория. Так как славяне, как новгородские, так и полоцкие, ограничивались только взиманием дани с подчиненных финских племен, а не принуждали их насильственно к переходу в христианство, то большинство местного населения пребывало еще в язычестве. Этому способствовало также и близкое соседство упорных язычников литовцев. Бременский архиепископ, желая распространять христианство среди язычников, прислал в Ливонию своих проповедников. Проповедники выстроили церкви в факториях и начали насильственно распространять христианство среди финских и литовских народцев. Не довольствуясь этим, глава католиков папа снарядил против язычников Ливонии крестовый поход, какие часто устраивали в то время католические государства для распространения огнем и мечом христианского учения. В 1201 году на Двине был построен немецкий город Рига, а затем здесь утвердилось духовное воинство, называвшееся Ливонским орденом меченосцев. Стараясь обогатить Ригу торговлей с двинскими и днепровскими странами, немцы заключили мирный договор с полоцким князем, обязуясь вносить ежегодную дань за покоренных ими ливов. Но когда, при дальнейшем покорении финских племен, интересы немцев столкнулись с интересами новгородцев и псковичей, между ними возгорелась упорная и продолжительная борьба.

Литовцы с давних пор были близкими соседями славян и занимали земли по берегам рек Немана и Западной Двины. Прежде их поселения простирались от балтийского побережья до верховьев Днепра и его притоков, но впоследствии славяне, расселяясь по Днепру, оттеснили их ближе к морю. Жители глухих лесов и болот, литовцы долгое время не подпадали ни под какое внешнее влияние и вели образ жизни дикарей. Племена их — пруссы, ятвяги, литва, жмудь, корсь, жемгала и латыши — жили разрозненно, не объединяясь никаким общим интересом. Их вожди или князья управляли небольшими группами и жили также в лесных селениях, так как до XII века у литовцев не было ничего похожего на города. Со временем купцы новгородские, полоцкие и смоленские проникали в их селения и втягивали их в торговлю. Но отношения литовских племен с соседями славянами были далеко не всегда мирные. Из летописей известно, что еще Владимир Святой и Ярослав Мудрый воевали с ятвягами и литвой. Бывали столкновения и позднее, но набеги небольших отдельных племен легко отражались более сильными соседями. Насилие немцев в XIII веке заставило литовские племена объединиться и взяться за оружие. Ливонский орден быстро поработил соседних с ним пруссов, не выдержали также и ятвяги, подчинившись частью немцам, частью русским. Остальные племена соединились и образовали сильное, сплоченное государство. С этих пор Литва становится серьезным опасным врагом и для Новгородской области.

Летопись сообщает, что в 1213 году литовцы ворвались в Псков и сожгли много строений. Через четыре года литовские грабители пробрались до реки Шелони, пограбили ее берега, но, услышав за собой погоню новгородцев, быстро убрались домой. Затем они делали набеги на Руссу и на Торжок, наконец были разбиты новгородским князем Ярославом в 1234 году на реке Ловати. Занятые борьбой с суздальскими князьями, новгородцы потеряли за это время почти все свои колонии в земле эстонской чуди, на которой распространяли свои владения немцы. В знаменательный 1224 год, когда русские потерпели жестокое поражение от татар на реке Калке, ливонские немцы заняли главный русский оплот в земле чуди — город Юрьев. Таким образом они совершенно вытеснили новгородцев из Эстонии. Постоянные распри, раздоры и притеснения сильных партий довели многих новгородцев и псковичей до измены родине. Немцы вступили в союз с новгородскими беглецами и псковичами и снова вооружились против Новгорода. Против них выступил тот же князь Ярослав и после кровопролитного сражения в 1234 году вынудил немцев заключить мир, по которому они обязались платить дань с Юрьева. Время от времени возобновлялась также и борьба со шведами из-за Финляндии, а также и с беспокойным племенем ямь. Еще в конце XII века новгородцы удачным походом почти уничтожили шведские колонии в Финляндии и обезопасили свои границы, после чего около сорока лет не было нападений. Но потом шведы стали снова утверждаться в Финляндии и вооружать ямь против новгородцев. В 1227 году Ярослав опустошил земли ями и возвратился с громадным количеством пленников. Все свои обиды ямь вымещала на Ладоге, и ладожанам приходилось расправляться с нею, не дожидаясь помощи новгородцев. Но влияние шведов на Финляндию усиливалось все больше и больше.

Таковы были отношения новгородцев с иноземными соседями в то время, когда татарские полчища разоряли русскую землю и приближались к северу. Они дошли уже до Торжка, сожгли его и перерезали жителей. Опустошая все по пути и посекая людей, как траву, по выражению летописей, татары двигались к Новгороду. Не дойдя ста верст до него, Батый вдруг решил повернуть назад, испугавшись, вероятно, болот и обилия весенней воды. Случайно избавившись от одной опасности, Новгород должен был думать в это время уже о другой. Шведы давно готовились к крестовому походу на Финляндию, для водворения там христианства. В 1240 году были закончены эти приготовления. Шведы, норвежцы, финские племена ямь и сумь громадными соединенными полками появились на Неве, при устье речки Ижоры. Они шли к Ладоге, чтобы оттуда спуститься к Новгороду, забрать новгородские владения и обратить жителей — русских и финнов — в латинскую веру. В войске были епископы и проповедники с мечом в одной руке, с крестом в другой. В Новгороде был в это время князем молодой Александр, сын Ярослава. Помолившись в соборе Св. Софии, двинулись новгородские полки в ладьях по Волхову и Ладожскому озеру в реку Неву. Здесь, при впадении в Неву Ижоры, произошло знаменитое сражение, имевшее значение отстаивания религии. Шведы были разбиты наголову. Одних начальных людей пало столько, рассказывает летопись, что их трупами наполнили три корабля и повезли на родину, а прочих воинов без числа похоронили на месте битвы. Предводительствовавший войсками князь Александр был прозван после этого Невским. Красивое и трогательное предание приурочивается к этому событию. Старшине ижорского племени Пелгусию было поручено сторожить неприятеля на море. Пелгусий был крещен и носил христианское имя Филипп, хотя род его находился еще в язычестве. Филипп жил богоугодно, держал строгий пост по средам и пятницам и сподобился видения. Однажды он провел всю ночь без сна и при солнечном восходе услыхал шум на море и увидал приближающуюся к берегу ладью. Посреди ладьи стояли св. мученики Борис и Глеб в пурпурных одеждах. Гребцы сидели как будто мглою одеты. И слышал он, что Борис говорил Глебу: «Брат Глеб! вели грести, поможем сроднику нашему великому князю Александру Ярославовичу». Пелгусий рассказал о своем видении Александру, и тот не велел больше никому говорить о нем. Много рассказывали потом в Новгороде о разных подвигах, совершенных новгородскими героями в знаменитой битве.

Недолго пришлось отдыхать новгородцам. Через год они снова просили помощи у Александра, с которым успели уже поссориться. Литва, чудь и ливонцы не переставали беспокоить Псков и Новгород своими набегами. Партии недовольных жителей усиливали зло. Большинство псковичей давно уже относилось враждебно к Новгороду. Некоторые не прекращали изменнические сношения с немцами и руководили их нападениями на Новгород. И теперь руководимые ими немцы двинулись к Новгороду, опустошили по пути селения води и чуди, наложили на них дань в Капорском погосте, построили свой город, взяли новгородский пригород Тесов и только тридцати верст не дошли до Новгорода. Александр откликнулся на просьбы новгородцев и приехал в Новгород со своей низовой дружиной. Собрав, с соглашения веча, новгородцев, ладожан, ижорцев и корелян, он отправился к Копорью и разорил его, прогнав немцев и наказав изменников вожан. В следующем 1242 году вместе с новгородцами и своей дружиной Александр занял все пути к Пскову и неожиданно напал на Псков. Он взял в плен распоряжавшихся там немцев и чудь и освободил Псков после знаменитого Ледового побоища на Псковском озере. Злая сеча была, говорит об этом побоище летописец, льда на озере не стало видно, все покрылось кровью. Немцы ждали, что новгородцы подойдут к стенам Риги, и просили помощи у датского короля. Но Александр удовольствовался тем, что прогнал их из Пскова. Он уехал в Новгород, а оттуда в Суздальскую землю, чтобы проститься с отцом, который должен был ехать в татарскую орду к хану. В его отсутствие в Новгород пришли немцы с дарами и просили мира, который и был заключен с условием, чтобы они отказались от своих завоеваний Пскова, Луги, Води и Летголы. Не прошло и трех лет, как Александр снова был в Новгороде и успешно воевал с литовцами, продолжавшими свои грабительские набеги. Таким образом новгородцы отбились с его помощью от своих главных врагов.

Между тем поработители всей Руси татары, хотя и не завоевали Новгородскую область, присоединяли ее к покоренной стране. Они брали дань со всей Руси, хотели брать и с Новгорода. В 1257 году пришли татарские послы в Новгород, чтобы переписать жителей и обложить их данью. На этот раз новгородцам удалось умилостивить ханских послов богатыми дарами и избежать переписи. Но очевидно, хан не хотел отступиться от того, что считал своим правом. Через два года татарские послы пришли в Новгород вместе с Александром, который уговаривал жителей подчиниться могучему поработителю. Черные люди наотрез отказались от числа и дани, но лучшие люди согласились с Александром и, собрав полки, ударили на чернь, которой пришлось уступить. «Тогда почаша ездить окаяннии по улицам, пишуче домы христианские», — говорит летопись. Сделав перепись и взяв дань, татары уехали вместе с Александром. Летописец рассказывает еще, что при раскладке дани «творяху бояре себе легко, а меньшим зло». С этих пор Новгород должен был давать постоянно дань хану. Александру удалось только избавить его своим ходатайством у хана от баскаков — татарских чиновников, наблюдавших за сбором дани. Баскаки жили во всех других русских городах и причиняли много зла жителям. Александр умер на возвратном пути из орды, в 1262 году, «много потрудившись за землю русскую, за Новгород и за Псков, за все великое княжение, отдавая живот свой за православную веру».

В дальнейших столкновениях новгородцев, а главное псковичей, с немцами — героем и предводителем битв является псковский князь Довмонт. Он участвовал и в кровопролитной битве под городом Раковором, нынешним Везенбергом, основанном в XIII столетии датским королем в Эстляндии. С полками новгородскими и псковскими бились также и ладожане. Немцы — рижане, феллинцы и юрьевцы — присоединились к датчанам — колыванцам (жители города Ревеля), несмотря на данную новгородцам клятву не вмешиваться в их распрю с датчанами. Битва была жестокая, новгородцы одержали победу, но потеряли много людей. Не раз еще приходилось отстаивать Довмон-ту псковичей от немцев и бывших сородичей литовцев. После его смерти враждебные отношения с Литвой часто сменялись мирными. Бывали даже случаи, что псковичи, не получая помощи от новгородцев, обращались к литовским князьям за защитой против немцев, все глубже и глубже забиравшихся в их земли. К тем же литовским князьям прибегали впоследствии и новгородцы, отстаивая свою вольность от посягавших на нее московских князей.

Шведы продолжали оспаривать Финляндию у новгородцев, которые постоянно держали вооруженную стражу в некоторых местах при выходе из Невы в море. В начале XIV века последним удалось крепче утвердиться при устье Невы и построить там город Орешек, нынешний Шлиссельбург. Отнимая у новгородцев колонии в Финляндии, шведы к корыстным целям примешивали религиозные. К язычникам финнам и литовцам они причисляли также христиан русских. Неудача крестового похода на Неву не отбила у них охоту насаждать латинскую веру среди русских и финнов. Через сто лет после Невской битвы шведский король Магнус снова задумал крестовый поход на Новгородскую область. В 1348 году он осадил Орешек и стал крестить ижорян. Оставив наместника в Орешке, Магнус вернулся в Швецию. В его отсутствие новгородцы с помощью псковичей отобрали назад Орешек. Через год Магнус приплыл опять к русским берегам, но, узнав о приближении новгородского войска, ушел назад в море. Здесь ждала его буря, истребившая много шведской рати в устье реки Наровы. А новгородцы пошли к городу Выборгу, пожгли его окрестности, разбили шведов, сделавших вылазку из города и, наконец, заключили мир и обменялись пленными в Дерите, или бывшем Юрьеве. После этого второго неудачного похода на Магнуса начали сыпаться всякие несчастья. Он вел войну с родными сыновьями, потом был свергнут с престола, наконец был взят в плен, от которого освободился только через пять лет и умер в Норвегии. Все эти неудачи и несчастья новгородцы считали возмездием за посягательства на православную веру. Появилось даже литературное произведение «Магнушево рукописание», написанное в форме русского завещания. Автор заставляет несчастного короля так описывать, между прочим, свои злоключения: «После похода моего нашла на нашу землю шведскую погибель, потом — мор, голод и междоусобная брань. У меня самого отнял Бог разум, и сидел я целый год заделан в полате, прикован на цепи; потом приехал сын мой из Мурманской земли, вынул меня из полаты и повез в свою землю Мурманскую. Но на дороге опять поднялась буря, потопила корабли и людей моих, самого меня ветер носил три дня и три ночи, наконец принес под монастырь Св. Спаса в Полную реку; здесь монахи сняли меня с доски, внесли в монастырь, постригли в чернецы и схиму, после чего живу я три дня и три ночи; а все это меня Бог наказал за мое высокоумие, что наступал на Русь вопреки крестному целованию. Теперь приказываю своим детям и братьям: не наступайте на Русь на крестном целовании; а кто наступит, на того Бог, и огонь, и вода, которыми я был казнен; и все это сотворил мне Бог к моему спасению».

Несколько крупных побед, одержанных новгородцами и псковичами над своими врагами, не могли, конечно, вполне ослабить этих врагов или уничтожить враждебные отношения с ними. Шведы продолжали подчинять себе Финляндию, немцы прочнее внедрялись в Ливонии, а Литва богатела и развивалась в могучее государство. С небольшими перерывами шла ожесточенная борьба, сопровождаемая бесчеловечными жестокостями со всех сторон. Немцы выжигали селения финнов и литовцев, не соглашавшихся креститься, те и другие мстили самыми лютыми казнями попадающимся им в руки проповедникам. Псковичи и новгородцы, немцы и шведы одинаково сопровождали свои воинственные набеги истреблением и полным разорением несчастных мирных поселенцев, живших во вражеских землях.

Несмотря на войны и распри с низовыми князьями, Господин Великий Новгород торговал с иноземными гостями и богател. Богатели торговцы и бояре, но нищал черный люд. На нем отражались последствия войн и распрей, он же больше платился и при народных бедствиях, зависящих от природных стихий, с которыми не умела еще бороться мало просвещенная страна. Огонь находил обильную пишу в деревянных строениях, не сдерживаемая никакими преградами весенняя вода затопляла берега и селения, а страшные неведомые болезни уносили десятки тысяч людей. Неурожаи заставали жителей неподготовленными и создавали голодовки, от которых простой люд вымирал в не меньшем количестве, чем от страшного мора. С полной беспомощностью, как наказание свыше, встречали мирные люди эти бедствия, а озверевшая от голода и горя толпа бросалась грабить церкви и богатые дома.

Так, например, описывает летописец один из бесчисленных пожаров и грабеж при этом: «В субботу великую, в час ночи, загореся на Варяжской улице и сотворися горе великое, по нашим грехом. Вздвижется буря с вихрем, и тако бысть силен огнь, кто мало что похватив выбежа из своего двора, а иное все огнь взя. И вержеся огнь из Немечьского двора в Неревьскый конец, загореся на Холопьей улице, а тамо сильнее огнь, а неревляне на оной стороне, а мост великий огнь заял; и тако сотворися пагуба велика, а злые люди падоша на грабежи, что в церквах все разграбиша, Бога не боячеся, а ведучи казнь Божию, в покаянии место горшее зло сотвориша, в святом Иване над товаром сторожа убиша, а в Якове сторож сгоре. На торговом полу 12 церквей сгоре, икон не всех успеша выносити, ни книг, а в Христове церкви неколико голов сгоре, и два попа сгореша. В Неревском конце 10 церквей сгоре и много узорочья в церквах, и муж добр сгоре Елеферий Лазоревич. И бысть заутра печаль и сетование, в радостех место. То же все бысть грех деля наших. Сбыться пророчество Исаия пророка, еже рече: преложу праздники ваша в плач и игрища ваша в сетованье».

Или в другом месте кратко сообщает, обозначая год бедствия: «Того же лета казнь бысть от Бога, на люди мор и на коня, и мышь пояде жито, и бысть дороговь велика». Или так: «Бысть вода велика в Волхове, якоже не бысть была такова николи же, по Велице дни на 3 неделе в среду, и снесе великого мосту 10 городень; тогда же и Жилотужский мост снесе, и створшая зло много». Особенно усиливались голодовки во время распрей Новгорода с низовыми князьями, когда последние запирали хлебные обозы в Торжке и не пускали в Новгородскую область. Одна из таких голодовок продолжалась десять лет, народ доходил до полного отчаяния. Скорбь была сильная, рассказывает летописец, только и слышно было, что плач и рыдание по улицам и по торгу. Многие от голода падали мертвые, дети перед родителями, отцы и матери перед детьми. Многие разошлись в Литву, к немцам, бусурманам и жидам, из хлеба отдавались в рабство купцам.

Вконец разоренный, обнищавший и озлобленный черный люд образовал партию меньших людей, которая вела упорную борьбу с партией богачей. Такое разделение образовалось не сразу: постепенно богатели бояре и купцы, постепенно должали им и попадали к ним в неволю земледельцы, постепенно беднели рабочие люди. В первые века процветания Новгорода народ крепко держался за вече, как за выражение своей воли. В эти века также образовывались партии и также были между ними раздоры. Но партии эти составлялись из бояр и торговцев, сочувствующих тому или другому из южных князей, ссорящихся между собою. Каждый из представителей партий соблюдал при этом свои торговые или капиталистические выгоды. Один из богачей вел свои дела в Шеве и держал поэтому руку киевского князя, другой в Суздальской земле или в Чернигове и поддерживал князей суздальских или черниговских. Поддерживаемые князья не мешали им вести торговлю в своих областях или провозить через них товары. Смерды в это время отстаивали только того князя, который не обижал их и не нарушал волю веча, так как в нем они видели все свое спасение. Но к тому времени, когда город достиг высшей точки своего торгового благополучия, разбогатевшая знать забрала вече в свои руки, и не стало в нем правды. Вече сделалось выразителем воли господ, а не воли народа. Народ перестал видеть пользу в самоуправлении и охладевал мало-помалу к вольности, которой так дорожил и гордился в былые времена.

Не находя нигде защиты против самоуправства богачей, люди стали искать поддержки у сильного и властного князя. Совершенно так же, только в обратную сторону, произошла перемена в партии богачей. Они поощряли властолюбие князей, пока оно было нужно для их интересов. Но как только они увидали, что, налагая руку на вольные права города, князья тем самым стесняют и свободу их действий, они вооружились против них. Представителями партий были избранники их — посадники. Посадник побежденной партии в лучшем случае смещался и заменялся избранником противной партии, в худшем — был убит или сброшен с моста в Волхов, а имущество и дом его предавались разграблению.

Так шла борьба с переменным успехом в продолжение трех веков — XII, XIII и XIV, но к началу XV века партия богачей взяла окончательный перевес над партией смердов. Тогда наступило царство неправды и произвола, под влиянием которого развратились судьи, сборщики податей и все остальные должностные лица. Они отягощали лишними и неправыми поборами без того разоренный народ. Сила торжествовала везде, бедняк нигде не находил управы на обидевшего его богача. «А в то время, — читаем мы в летописи от 1446 года, — не бе в Новегороде правды и правого суда, и возсташа ябедницы, изнарядища четы и обеты и целования на неправду, и начаша грабить по селам и по волостем и по городу, и бяхом в поругание суседом нашим, сущим окрест нас; и бе по волости изъезжа велика и боры частые, крич и рыданье и вопль и клятва всими людьми на старейшины наша и на град наш, зане не бе в нас милости и суда права».

Иллюстрации к разделу

Крепостная стена с проломными воротами

С. В. Иванов. Крещение новгородцев (христиане и язычники). Картина

ГЛАВА VII

Князья-друзья и князья-враги Новгорода. — Борьба Новгорода с князьями суздальскими, тверскими и московскими.

От Ярослава Мудрого повелся у великих князей обычай посылать на княжество в Новгород старшего сына. Новгород сознавал свое старейшинство после Киева, потому находил вполне естественным, чтобы у него княжил старший сын старейшего на Руси князя. Так княжил у них старший сын Ярослава Владимир, а после смерти Владимира Изя-слав. Когда Изяслав был изгнан из Киева и бежал в Польшу, новгородцы выпросили себе у черниговского князя Святослава его сына Глеба. Глеб мирно княжил у них 12 лет, пока не сложил голову, собирая дань с заволоцкой чуди. После Глеба любимым князем новгородским был Мстислав, сын Владимира Мономаха, которого новгородцы выпросили себе еще малолетним и воспитали в Новгороде. Время княжения Мстислава, до 1117 года, было цветущим периодом новгородской жизни. Новгород спокойно торговал, успешно подчинял себе враждебные финские племена и распространял свои колонии в диких лесах заволоцкой чуди. Богатые торговцы посылали караваны с приказчиками за Уральские горы в Сибирь. Князь строил церкви и украшал город. Но после 28 лет княжения Мстислав был отозван отцом из Новгорода и послан на княжение в Переяславль. Очень не понравилось это новгородцам. Во-первых, им жаль было расставаться с любимым князем, а во-вторых, такое распоряжение ставило их в зависимость от киевского князя. Княжение нового князя Всеволода было беспокойно, потому что в то время началась уже борьба партий в Новгороде. Новгородцы не любили, когда князья самовольно уходили от них и заставляли их искать нового князя. Они обязали Всеволода клятвой не оставлять их до смерти, но он не сдержал клятвы и уходил от них в Переяславль. Когда же, поссорившись с дядей, он хотел вернуться, новгородцы отказались принять его. Но здесь одержала верх партия, которая была за него. Всеволод утвердился в Новгороде, но вскоре окончательно восстановил против себя народную партию и был снова изгнан. Как мы уже говорили, он кончил жизнь в Пскове, где пользовался большим почетом. После этого бурного двадцатилетнего княжения Новгород начал утрачивать внутреннее единодушие и сплоченность с пригородами. В городе развивалась борьба партий, а пригороды, начиная с Пскова, стали стремиться к самостоятельности. С этого же времени Новгород волей-неволей втянулся в междоусобия южных князей.

Приверженцы Всеволода, знатные бояре, выбрали в князья брата его Святополка и вооружили против Новгорода всех князей потомков Мономаха. Союзники псковичей князья киевские, суздальские, смоленские и полоцкие целое лето морили голодом новгородцев, не пуская к ним ни одного воза с хлебом. Измученные дороговизной съестных припасов, новгородцы должны были смириться перед своим соседом, суздальским князем Юрием Долгоруким. По их просьбе Юрий дал им в князья своего сына Ростислава. Но ни Ростислав, ни Юрий не могли ужиться с новгородцами, так как не желали уважать их прав и старались втянуть их в княжеские междоусобия. Суздальская партия, поддерживаемая Юрием, постоянно интриговала и производила мятежи в народе. Отсюда начинается тяжелая и изнурительная борьба Новгорода с Юрием, продолжавшаяся 19 лет. Юрий не вел открытой войны, но и не давал мира, мешая во всем городу. Он не давал сбирать дань в Заволочье, держал в руках торговлю Новгорода с востоком, потому все богачи, имевшие земли в верховьях Северной Двины и Онеги или торговавшие с камскими болгарами, держали его сторону и враждовали с его противниками.

После смерти Юрия суздальская партия вступила в сношения с сыном его Андреем Боголюбским и звала его в Новгород. В 1160 году Андрей прислал сказать новгородцам: «Ведома буди, хочу искати Новгород добром и лихом; а крест есте были целовали ко мне на том, что имети меня себе князем, а мне вам добра хотети». Волей-неволей должны были новгородцы уступить сильному тогда князю. Они прогнали от себя князя Святослава, которого через несколько лет должны были опять принять по требованию того же Андрея Боголюбского. Только на этот раз Святослав вернулся княжить не по воле Новгорода, а «на всей своей воле» и вполне воспользовался своими новыми правами. Выведенные из терпения его притеснениями, новгородцы начали собирать по домам тайные веча и обсуждать, что им делать. Предупрежденный Святослав ушел к Андрею. Обрадованные новгородцы послали к киевскому князю Мстиславу Изяславовичу просить его сына Романа. Святослав и Андрей с другими князьями заняли все дороги к Новгороду, сожгли Торжок и Луки и двинулись к Руссе, требуя от новгородцев, чтобы они снова приняли Святослава. Но новгородцы не испугались. Они убили сторонников Святослава — посадника и бояр, выбрали нового посадника и ждали с ним прибытия князя Романа из Киева. На этот раз новгородцы с молодым князем заставили Андрея уступить. Святослав скоро умер, но Андрей продолжал борьбу по примеру своего отца. В Заволочье, однако, ему не удалось захватить дань, назначенную новгородцам. Храбрый сборщик дани не только отбил от него заволоцкую дань, но еще, кроме того, ворвался в его владения и взял дань на суздальских смердах. Андрей поднял чуть не всю русскую землю на Новгород. Три дня суздальцы безуспешно подступали к Новгороду, на четвертый сделали жестокий приступ и были отбиты. Новгородцы приписывали свою победу заступничеству иконы Божией Матери, вынесенной на стены. Суздальцы, по словам предания, обстреливали стены, невзирая на икону. Слезы потекли из глаз Богоматери, и икона повернулась лицом к осажденным. В это время в рядах врагов произошло полное смятение, и они стали убивать друг друга. Андрей отступил, но дорого заплатил за свое поражение. Не давая мира новгородцам, он продолжал задерживать новгородскую торговлю и отнимать дань в Заволочье. В Новгороде снова вздорожали все припасы, особенно хлеб, который получался обыкновенно из Суздальской земли. Борьба с Андреем Боголюбским продолжалась 14 лет и кончилась только с его смертью.

Брат Андрея, Всеволод Юрьевич, утвердившись князем Суздальской земли, неуклонно продолжал притеснения Новгорода всеми способами, завещанными ему его предшественниками. Со всех сторон сыпались в это время на новгородцев всякие беды. Всеволод занял Торжок и Волоколамск, чудь на западе взбунтовалась, псковичи отказывались признавать Новгород старейшим городом и хотели отделиться. После долгих просьб новгородцев на выручку к ним пришел знаменитый воин и герой того времени князь Мстислав Храбрый. Восторженно встреченный новгородцами, Мстислав, не теряя времени, отправился на усмирение чуди и псковичей. Успешно закончив эти походы, он готовился уже к новым, но умер в 1180 году.

«Вот уж, господин князь, мы не можем поехать с тобою в чужую землю порабощать поганых Новгородской области: дед твой Мстислав освободил нас от всех бед; а ты, господин наш, поревновал и наследил путь деда своего». Так причитали новгородцы, оплакивая любимого князя, которого похоронили в Софийском соборе. Продолжались между тем притеснения суздальского князя, продолжались и распри партий в Новгороде. Народная партия хотела иметь князя из рода защитников своих Мстиславов, а богачи подчинялись влиянию Всеволода, который только о том и думал, как бы сделать своей отчиной богатую Новгородскую область. Сначала удалось удержать верх суздальской партии, и в Новгороде девять лет продержался ставленник Всеволода Ярослав. Первые пять лет прошли спокойно, противники суздальской партии молчали и собирались с силами, Ярослав держал себя осторожно, «и не бысть пакости в людех», по словам летописца. Первые волнения возникли на почве выбора неугодного народной партии архиепископа. Начались поджоги и мятежи. Но Ярослав старался примириться с народом, «и обуявся с людьми, — говорит летопись, — и добро все бысть, и ради быша все в Новгороде от мала до велика». Водворился мир и покой в городе, торговля его в Суздальской земле процветала, литва и другие враги перестали беспокоить область, а князь и княгиня строили церкви и старались угодить жителям. Но Всеволоду суздальскому вовсе не по душе было водворение спокойствия в Новгороде и мир новгородцев с князем. Он стал опасаться, как бы князь не остался навсегда в Новгороде и не освободился от его опеки. В 1199 году он отозвал Ярослава во Владимир и дал в князья Новгороду своего малолетнего сына Святослава, который должен был княжить под опекой суздальских бояр, привычных исполнителей его воли. Суздальская партия усилилась, потому народная, молча, глотала обиды, выжидая более удобного времени. Через несколько лет Всеволод приказал своему послу убить на Ярославовом дворище любимого народом боярина Ольксу Сбыславича, не объявив его вины. Народ, стесненный суздальскими боярами и суздальской партией, не смел жаловаться на самоуправство, но чувствовал новое оскорбление. Почитаемая народом икона Пресвятой Богородицы лила слезы: «А за утра (после убийства Сбыславича) плака св. Богородица у св. Иакова в Неревском конце». Вскоре суздальские бояре были вызваны Всеволодом для участия в военном походе. Этим отсутствием главарей суздальской партии воспользовалась народная партия. Собрав вече, она обвинила в злоупотреблениях посадника, приверженца суздальской партии, и разграбила его дом. Некоторое время торжествовала народная партия, хотя князь Святослав, сын Всеволода, продолжал притеснять народ, а сам Всеволод снова стал задерживать новгородских гостей и их товары в своей волости.

В 1210 году новгородцы тайно обратились к Торопецкому князю Мстиславу Удалому, сыну Мстислава Храброго, мстившего за обиды Новгорода тридцать лет назад. Мстислав еще на пути занял Торжок, схватил бояр, приверженцев Святослава, заковал в цепи посадника и прислал в Новгород гонца с такой речью: «Кланяюсь святей Софии и гробу отца моего; пришел есмь к вам, слышав насилье от князей, и жаль мне Новгорода, своей отчины». Новгородцы засадили под стражу Святослава и отправили посла к Мстиславу звать его на княжение. По приходе Мстислава все стали вооружаться, чтобы идти против Всеволода. Но Всеволод прислал посла с такой речью к Мстиславу: «Сыне, пусти ко мне Святослава и мужи его, а еже что неподобно учинил, то исправлю; а что аз гости новгородские поймал и именье их и богатство взял, то отпущу их со всем товаром, и иные гости новгородские, аще будут закоснели в каких делех в земле моей, и тех отпущу со всем их товары». Новгородцы не любили войны, потому приняли предложение мира, который и был заключен после того, как Мстислав отпустил Святослава, а Всеволод отпустил купцов и товары. Снова хорошо зажили новгородцы. Присмирела суздальская партия, а вскоре умер и Всеволод, тридцать лет угнетавший Новгород. Несмотря на внутренние и внешние неурядицы, торговля Новгорода с Камской Болгарией, Константинополем, немцами и варягами процветала. Очистив Новгород от суздальцев, Мстислав сделал два удачные похода на финские племена, затем новгородцы помогали ему воевать с князьями черниговскими. Но в 1215 году Мстислав, несмотря на горячие просьбы новгородцев, ушел от них в Галич. Едва он успел уехать, как суздальская партия, соблюдая свои торговые интересы, снова начала бунтовать на вече и одержала верх. Князем в Новгород был приглашен сын Всеволода Ярослав, который немедленно начал притеснять народ разными несправедливостями и вызвал бунт. Жители убили его приверженцев, а он сам должен был скрыться в Торжке. В это же время, по случаю неурожая, в Новгороде начался голод. Ярослав воспользовался народным бедствием и усиливал его тем, что перехватывал все обозы с хлебом, идущие в область Новгородскую. За голодом последовал страшный мор, трупы во множестве валялись по улицам, собаки таскали и грызли их. На все мольбы новгородцев Ярослав отвечал молчанием. В Новгороде был вопль, плач и полное разорение. Опять защитник Новгородской земли отозвался на слезные просьбы жителей. В 1216 году появился Мстислав Удалой снова в Новгороде. Тотчас же приказал он заковать в цепи наместников Ярослава, затем собрал всех и, поклявшись честным крестом, сказал народу: «Либо изыщу мужи новгородские и волости, паки ли положу голову свою за Новгород». Новгородцы с клятвою отвечали: «С тобою, княже, в живот и в смерть». Борьба с Ярославом кончилась кровавым побоищем под Липецком, в котором новгородцы остались победителями. Через два года Мстислав снова уехал, провожаемый горькими слезами новгородцев, и больше не возвращался в Новгород.

Через несколько лет, после бурных мятежей и раздоров, снова восторжествовала суздальская партия, и снова водворился в Новгороде побежденный Мстиславом князь Ярослав. Но он пробыл недолго, так как ему не удавалось по-прежнему проявлять свою волю над новгородцами, не забывшими еще своей славной победы под Липецком. Суздальская земля между тем в лице своего князя Юрия, не переставала теснить Новгородскую область. Только то же воспоминание об Липецкой битве удерживало Юрия от открытой войны с новгородцами. При новом князе Михаиле Черниговском жители снова вздохнули свободно, хотя и ненадолго. Михаил уничтожил все неправильные поборы и налоги, введенные князьями суздальскими, и княжил на всей воле новгородской. Приглашенный снова вошедшей в силу суздальской партией, Ярослав оставил на княжение в Новгороде своих малолетних детей Федора и Александра под присмотром суздальских бояр. Несколько лет не было после этого мира и спокойствия в Новгороде. Раздоры партий сопровождались кровавыми побоищами и мятежами, присоединявшиеся к этому пожары, голодовки и мор усиливали бедствия измученного народа. А Ярослав неуклонно стремился к цели всех суздальских князей, желавших во что бы то ни стало подчинить себе богатую и свободную область. И он почти достиг уже этой цели. Ослабленная упорной борьбой, внутренними раздорами, голодом, мором и другими бедствиями, Новгородская земля не могла уже оказывать сильного сопротивления и мало-помалу обращалась в простой удел семейства князя Ярослава. Нашествие татар на Русь отвлекло внимание князей от Новгорода и спасло его на этот раз от потери независимости, дав время оправиться и собраться с силами.

Сын Ярослава, знаменитый Александр Невский, много сделал для Новгорода, но тоже не пользовался любовью простого народа. Следуя примеру своего отца, он всегда стеснял народную волю и держался партии богачей. Признавая над собой власть завоевателя всей Руси, татарского хана, Новгород признал свое единение со всей русской землей. Начиная с Александра Невского, образовался обычай, по которому новгородским князем был тот, кто назывался великим. Но при всем том Новгород, не разоренный татарами, отдохнувший от войны с суздальскими князьями и гордый победами над иноземными врагами, крепче прежнего держался за свои права вольности. Приглашая в 1266 году на княжение брата Александра, Ярослава Тверского, новгородцы предложили ему письменные условия, или договорную грамоту. Грамота эта, сохранившаяся до сего времени, начиналась так: «Благословение от владыки, поклон от посадника Михаила и от тысяцкого Кондрата, и от всего Новгорода, и от всех старейших и от всех меньших к князю Ярославу. На сем, княже, целуй крест ко всему Новгороду, на чем целовали деды и отцы и отец твой Ярослав». Затем идут восемь параграфов, в которых указываются князю его обязанности относительно жителей и излагаются предупреждения против разных насилий и самовольства, которые допускались его предшественниками. Несмотря на крестное целование, Ярослав не раз нарушал условия, и новгородцы ссорились с ним и даже выгоняли его. Помирившись, Ярослав оставался новгородским князем, будучи в то же время и великим. Тогда же вошло в обычай в Новгороде иметь, кроме великого князя, еще князей, которые получали от новгородцев в кормление волости и предводительствовали новгородскими войсками во время войн. От княжения Ярослава в Новгороде сохранился устав о мостовых и договорная грамота с немецкими торговыми городами и Готландом. Сыновья Александра, Дмитрий и Андрей, долгое время ссорились из-за великого княжения. Новгород волей-неволей принимал участие в этих распрях, беря сторону того князя, которому покровительствовал хан. Дмитрий тоже вооружил против себя новгородцев самовластием. Междоусобие партий и кровопролитные мятежи не прекращались во все время его княжения. Наоборот, Андрей старался не нарушать воли народа, потому в продолжение десяти лет его княжения новгородцы жили более спокойно и вели удачную борьбу с внешними врагами.

В это время начинает входить в силу ничтожное до сих пор княжество Московское, первым князем которого был третий сын Александра Невского Даниил. После смерти князя Андрея снова возгорелась борьба из-за великого стола, но уже между князьями тверскими и московскими. И опять Новгород принимал участие в борьбе, склоняясь на сторону более сильных московских князей. Сделавшись великим князем, Михаил Ярославич Тверской прислал в Новгород своих наместников. Новгородцы, привыкшие за последнее время обходиться и совсем без князя, были сильно оскорблены. Они выгнали наместников и двинулись с войском к Торжку, чтобы защищать свои границы со стороны Твери. Михаил встретил их также с войском, но вместо битвы начались переговоры. Были составлены договорные грамоты; хан, со своей стороны, дал грамоту Михаилу на княжение в Новгороде, и новгородцы должны были признать его князем. Но Михаил не выполнял никаких условий, и в Новгороде снова начались беспорядки, сопровождаемые поджогами и грабежами. Михаил поступал так, как поступали когда-то суздальские князья. Он остановил хлебные обозы, захватил Торжок, Бежичи и все окрестные земли. По просьбе архиепископа Михаил заключил мир и взял с новгородцев полторы тысячи гривен серебра. Чтобы освободиться от его притеснений, новгородцы вступили в союз с московским князем Юрием Даниловичем, врагом Михаила. Продолжительная и кровопролитная борьба кончилась со смертью Михаила в орде.

Юрий прислал своего брата Афанасия наместником в Новгород. После смерти Афанасия он, оставаясь новгородским князем, воевал со шведами и Литвою. При нем новгородцы построили Орешек у истока Невы и взяли город Устюг в Заволочье. Юрий был убит в орде сыном князя Михаила. В Новгороде снова начались междоусобия, одолела тверская партия, и новгородским князем стал Александр Михайлович Тверской. По заключенной договорной грамоте новгородцы снова получили обещание о ненарушении старых прав их вольности. В 1278 году Александр поссорился с ханскими послами и должен был скрываться от ханского гнева. Мы знаем, что он не нашел защиты у Новгорода, но был принят Псковом, который готов был даже вступить за него в войну с московским князем Иваном Даниловичем Калитой. Калита привел с собой татарские полки, которые разорили Тверь и опустошили Новгородскую область, после чего прислал в Новгород за данью. Новгородцы только богатыми дарами отделались от новой войны. Когда Иван Данилович поехал после того в орду, Новгород отправил с ним своих послов, чтобы ходатайствовать за него перед ханом. С этих пор и до потери вольности Новгород признавал над собой главенство московских великих князей, которым покровительствовали ханы. Несмотря на помощь новгородцев при получении великого княжения, Иван Калита вскоре же начал притеснять Новгород неправильными требованиями дани. Новгородское вече разделилось на две партии: одна склонялась к миру с великим князем и шла на уступки ему, другая готова была искать защиты против самовластия князя у Литовского государства. Ссоры не прекращались, и только смерть Ивана, в 1340 году, помешала ему идти войной на Новгород.

После смерти Калиты Новгород уже не вмешивался в раздоры князей из-за великого стола и не ходатайствовал у хана за московского князя. При сыне Ивана, Симеоне, Москва продолжала возвышаться и становилась уже при содействии ханов центром Русской земли, и князь ее считался великим князем всей Руси. Вследствие этого все русские князья волей-неволей должны были присоединиться к Симеону, когда он пошел войной на Новгород. Причиной новой войны было то, что новгородцы, возмущенные насильственным сбором дани в Торжке, заковали в цепи наместников и данщиков Симеона. Жители Торжка, измученные непрерывными войнами из-за Новгорода, возмутились против него и приняли к себе войска московского князя. Что касается новгородцев, то они даже не могли послать помощь Торжку, так как чернь отказалась идти на войну, совершенно обессиленная и разоренная страшным пожаром. Симеон принял заступничество владыки Василия и согласился на мир, взяв с Новоторжской области тысячу рублей дани. Новгородцы принялись отстраивать свой погоревший город, владыка восстановил сгоревший собор Св. Софии и другие церкви. Но не успели жители обстроиться, как вспыхнул новый пожар, истребивший все дома и церкви по берегу Волхова. Люди пришли в смятение и разбежались за город. Больше недели продолжалась смута, которой пользовались грабители. Владыка Василий созвал игуменов и священников, назначил пост, учредил крестные ходы с иконами и молебнами. Люди начали молиться, затем принялись за дела. Ненадолго восстановившееся спокойствие снова было нарушено мятежом из-за выборов нового посадника, а затем едва не вспыхнула война с литовским князем Ольгердом. Столкновение было улажено, и Ольгерд ограничился опустошением берегов Шелони. Наследник Симеона, Иван, совершенно не тревожил новгородцев, так же мирно прошли и первые десять лет княжения следующего князя, знаменитого Димитрия Донского. Новгородцы наслаждались миром со всеми соседями и временным спокойствием.

За время войн и раздоров ватаги новгородских повольников постоянно увеличивались задолжавшими бедняками и беглыми холопами. Набеги таких ватаг на волжские города возбудили первое неудовольствие князя Димитрия Ивановича против Новгорода. На первый раз он удовлетворился, однако, объяснением новгородских послов, что повольники ходили на Волгу без разрешения веча. Князю было теперь не до ссор с новгородцами, так как он вел в это время борьбу с Тверью, а потом с Рязанью. Новгородцы встали на сторону московского князя в его борьбе с Тверью. Тверской князь Михаил ополчился на Новгородскую область и сжег дотла Торжок. Когда московский князь, усмирив Рязань, возобновил войну с Тверью, новгородцы приняли участие в его походе, чтобы отомстить за Торжок. В этой последней войне с тверским княжеством новгородцы получили полное удовлетворение. Михаил знал, что они сделают то же с Тверью, что он сделал с Торжком, потому поспешил смириться перед великим князем московским. Новгородцы получили обратно все, что было завоевано у них в предыдущую войну, а Москва подчинила себе Тверское княжество. Так помогал Новгород усилению Москвы на свою будущую погибель.

Через одиннадцать лет Димитрий собрал на Новгород еще большую рать, чем собирал когда-то на Тверь. Он выставлял причиной своей ссоры несколько новых набегов повольников, разоривших волжские города. Но главным образом он был недоволен тем, что новгородцы за все время его княжения не платили ему дани. Деньги нужны были ему особенно теперь, после разорительной войны с татарами. Знаменитая победа над ними на Куликовом поле вызвала их мщение, и через два года они сожгли Москву, опустошили княжества Московское и Суздальское и наложили новые дани на Русь. Димитрий считал несправедливым, что Новгород не разделяет тягости русской земли. В 1384 году он послал в Новгородскую волость за данью. Новгородцы возмутились и выгнали его послов из Городища. В это время на кормлении у Новгорода жил литовский князь Патрикий Наримунтович. Это обстоятельство еще больше раздражало Димитрия, так как он видел в этом поползновение Новгорода дружить с враждебным ему государством. Грабежи повольников создали много врагов Новгороду, рать великого князя увеличивалась озлобленными жителями разоренных городов. Даже пригороды — Вологда, Бежецкий-Верх, Волок-Ламский и Торжок, возмущенные насилием бояр, вооружились против своего старейшего города. Новгородцы видели, что им несдобровать, и решились предложить князю откуп. Владыка Алексей поехал и предложил 8000 рублей, но князь отказался. Тогда новгородцы стали готовиться к бою и сжигать загородные монастыри и селения, чтобы княжескому войску нечем было поживиться на пути к городу. Войско приближалось и, в свою очередь, жгло попутные селения и волости. Разоренные жители в ужасе и отчаянии сбегались в город. Отправили вторичное посольство к князю, и на этот раз он принял условия. Он видел, что новгородцы доведены до отчаяния и не отдадут дешево свою свободу. На уплату откупа князю взяли три тысячи с палаты Св. Софии, а остальные пять тысяч положили взыскать с Заводочья, так как преимущественно оттуда шли молодцы грабить Поволжье. Так отделывался пока деньгами Господин Великий Новгород от покушений на его независимость. Но внутреннее разложение вольного города шло вперед, а Московское княжество крепло и собирало под свою могучую руку все окрестные земли.

Иллюстрации к разделу

Новгородские торговые ряды

Торговая площадь в Новгороде во время базара

ГЛАВА VIII

Отношения к Новгороду князей Василия I и Василия II Темного. — Раздоры партий московской и литовской. — Марфа Борецкая. — Князь Иван III и падение вольности Новгорода.

Преемник Димитрия, Василий Димитриевич, снова начал распрю с Новгородом. Он потребовал черного бора, или дани со всех жителей, и, кроме того, желал подчинить новгородскую церковь московскому митрополиту. Новгородцы не признали его прав, и снова завязалась война. Первым, конечно пострадал Торжок, затем московское войско взяло и еще несколько пригородов новгородских. В ответ новгородцы пожгли ближайшие города и волости московские, но, в конце концов, все-таки первые просили мира и пошли на уступки. А между тем Москва забирала все больше и больше верх над землей русской. Василий Димитриевич присоединил еще Нижний Новгород и Суздальское княжество. К Новгороду он начал подбираться со стороны его волостей.

В Торжке давно уже образовалась крупная московская партия. В Заволочье многие из богатых бояр землевладельцев поддались уговорам князя и передались Москве. Он предоставлял им за это беспошлинную торговлю по всем подвластным ему землям. В Торжке, Волоколамске, Бежецком Верхе и Вологде князь посадил своих наместников. Московский митрополит, со своей стороны, предъявлял право на верховное управление делами церкви и требовал к себе новгородского архиепископа. А еще незадолго перед тем Новгород проявил свою самостоятельность, отказавшись от войны с немцами в защиту Литвы, в которую втягивал его Василий, породнившийся с литовским князем Витовтом. Чтобы предотвратить новую войну, архиепископ Иоанн отправился на вызов митрополита, с ним же поехали и выборные послы к князю. Владыка возложил на князя святительское благословение и так просил его: «Господине сыну, князь великий! прими мое благословение и доброе слово, и новгородское челобитье: отложи нелюбье свое на вольных мужей твоих, новгородцев; прими их по старине, дабы при твоем княжении не учинилось между христианами кровопролития; отступись от Заволо-чья, Торжка, Волока, Вологды, Бежецкого Верха, взятых тобою противно крестному целованию; пусть все пойдет к Великому Новгороду по старине; отложи общий суд на порубежье; это все не по старине».

Великий князь не принял ни благословения, ни просьб. Когда владыка, вернувшись домой, рассказал на вече, как была принята его просьба, новгородцы сказали: «Господине отче, не можем терпеть такого насилия от своего князя великого Василия Димитриевича. Он отнимает у Св. Софии и у Великого Новгорода пригороды и волости, нашу отчину и дедину; хотим поискать пригородов и волостей Св. Софии, своей отчины и дедины». На этот раз объединились все партии, и все целовали крест не подчиняться притязаниям великого князя. Владыка благословил собравшееся войско такими словами: «Подите, поищите пригородов и волостей Св. Софии, своей отчины и дедины». Пока войско наказывало изменившие города и волости на Двине и жгло попутные московские волости, владыка послал еще раз посольство к великому князю ходатайствовать о мире. Василий слышал уже об успешном походе новгородского войска на Двину, потому согласился на мир, отдал захваченные города и отозвал своих наместников. Но так как владыка не подчинялся митрополиту и не посылал ему на суд церковные дела, то распря возобновилась в 1401 году. Великий князь, кроме того, гневался на владыку за то, что он дал благословение новгородцам на войну с ним. Вызвав Иоанна в Москву, князь засадил его в Чудов монастырь, а сам послал снова войско в Торжок. Но и в этом столкновении новгородцы одержали верх, а владыка был освобожден через два с половиной года. Несколько раз еще покушался князь на Заволочье, но каждый раз новгородцы давали отпор, и до решительной войны дело не доходило.

Избегая принимать участие в раздорах князей, новгородцы давали приют и оказывали почести всякому, кто приезжал к ним. Многие князья, русские и литовские, приезжали в Новгород, пользовались содержанием и при случае предводительствовали новгородскими войсками. Так же было и в то время, когда, после смерти князя Василия, начались раздоры между князьями Московского дома. В 1434 году наследник Василия Димитриевича, Василий II, был свергнут с престола и нашел приют в Новгороде. Но в этом же году Новгород принял и его врага Василия Косого. Получив княжение, великий князь Василий заключил с Новгородом вечный мир и отступился от всех отцовских и дедовских притязаний. С обеих сторон были высланы люди для точного размежевания границ княжества Московского и области Новгородской. Но, по обычаю предков, князь скоро начал отступать от данного обещания. Новгородцы добровольно дали ему черный бор по торжковской волости, а он все-таки начал с ними войну. Поводом к войне послужило то, что новгородцы приняли к себе смертельного врага князя, Димитрия Шемяку. Княжеское войско разорило пограничные волости до новгородского пригорода Демана. Здесь был заключен мир, и Великий Новгород заплатил князю 8000 рублей.

В 1446 году Димитрий Шемяка ослепил Василия и сделался сам великим князем. Новгород целовал ему крест и принял его князем на старинных условиях. После того как Василий, хотя и слепой, сел опять на престол, Шемяка бежал в Новгород и был там принят. Отсюда он делал нападения на волости великого князя. Напрасно митрополит уговаривал новгородцев не раздражать князя, покровительствуя его врагу, владыка отвечал, что Новгород поступает только по своему старинному обычаю, оказывать почет каждому князю. Шемяка умер в Новгороде и был похоронен с почестями в Юрьевском монастыре. По примеру Шемяки, многие другие русские и литовские князья скрывались в Новгороде от гнева московского князя. Князя оскорбляло это покровительство Новгорода его врагам, и, кроме того, он был сердит за то, что новгородцы не платили ему дани, которая следовала ему по деманскому миру. В 1456 году зимою князь занял войсками Новоторжскую область, а московские воеводы проникли с войском в глубину Новгородской земли и дошли до Руссы. Новгородскими войсками предводительствовал князь суздальский Василий, который ушел с поля битвы, встретившись внезапно с московскими войсками у Руссы. Войско потерпело поражение, и владыка Евфимий отправился с посольством в селение Яжелбицы, где был в это время великий князь. Мир был заключен на этот раз на невыгодных для Новгорода условиях. Между прочим князь потребовал, чтобы грамоты и договоры не заключались больше от имени веча, а скреплялись княжеской печатью. Новгородцы смирились, но затаили глубокую ненависть к Василию Темному. В один из его приездов в Новгород, вместе с сыновьями и боярами, там составился заговор перебить их всех. Владыка Иона едва уговорил заговорщиков, указывая на то, что в Москве остался сын Василия Иван, который, конечно, не оставит без мести убийства отца и братьев.

Так утрачивал шаг за шагом свою самостоятельность вольный город, подчиняясь все возрастающей силе Московского княжества. Сопротивляющаяся самовластию великого князя партия думала найти спасение в Литве. Под властью литовско-польского короля Казимира соединилась уже тогда значительная часть юго-западной Руси. И русские города не жаловались на потерю самобытности и свободы. Грамота Казимира давала собственникам земель полную независимость, и это привлекало новгородских бояр-землевладельцев. Получив такую грамоту от короля, они могли сделаться полными хозяевами поселян, живущих в их владениях. Преимущества, даваемые Казимиром городам, казались также привлекательными для торговцев, потому что давали полную свободу их торговым оборотам. От соединения с Литвой не выиграл бы ничего черный народ, но ему при всяких обстоятельствах было плохо, а Москву он не терпел за постоянные войны и разорения земель. Было еще одно обстоятельство, смущавшее сторонников Литвы: боязнь покушений католиков на православную веру. Но до новгородцев доходили слухи, что в литовско-русских областях допускается полная свобода вероисповедания, вследствие всего этого разрасталась и забирала силу литовская партия в Новгороде. Но не слаба была и противоположная ей партия московская, к которой принадлежали больше люди степенные и солидные, связанные интересами с русской землей и дорожившие потому мирными отношениями с московскими князьями. Та и другая партия не стеснялись подкупами для привлечения на свою сторону большего количества голытьбы и черни. Буйная и своевольная молодежь, сторонница Литвы, кричала, шумела и распоряжалась на вечах.

Во главе литовской партии стояла Марфа Борецкая — богатая вдова бывшего посадника Исаака Борецкого, с сыновьями Димитрием и Феодором. У нее был роскошный дом, всегда открытый для нужных и влиятельных людей. За веселыми пирами решались здесь общественные дела. Марфа имела громадное влияние в Новгороде, и многие искали ее покровительства и защиты от неправильных действий разных должностных лиц. Но, соединяя вокруг себя богатых и знатных людей, Марфа умела расположить к себе также и чернь. Перед смертью владыки Ионы литовская партия готовила в его преемники своего сторонника Пимена, ключника владыки. Пимен заранее изъявлял желание принять посвящение от литовского митрополита. Это было необходимо, чтобы отрешиться от власти московской церкви.

Между тем наследник Василия Темного, Иван III, восемь лет не нарушал ничем мира с Новгородом. Он видел непрочность его самостоятельности и осторожно выжидал случая нанести ей последний удар. Приучаясь мало-помалу к мысли о союзе с Литвой, новгородцы забывали все больше и больше статьи яжелбицкого договора с князем Василием. Ненависть к московскому владычеству начала проявляться поступками, оскорбительными для великого князя. На общем вече было сказано, что великий князь не имеет никакой собственности в Новгородской области, ни в земле, ни в воде. С веча отправились в Городище расправляться с княжескими наместниками и их боярами, обвиняя их в каком-то насилии над людьми. Одних убили, других наказали. Князь прислал послов для увещания новгородцев и в этом увещании называл Новгород своей отчиной. Новгородцы обругали послов, говоря им: «Новгород не отчина великого князя, а сам себе господин, и должен управляться независимо сам собою». В ответ на новые увещания князя литовская партия послала за литовским князем Михаилом Олельковичем. К великому князю отправили для объяснений вновь избранного посадника. Говоря о разных делах новгородских, посадник ни словом не упомянул об оскорблениях, нанесенных княжеским наместникам и их боярам. На упрек московских бояр в непочтительности к князю посадник ответил: «Великий Новгород мне это не приказывал». Несмотря на все это, князь не хотел показывать своего гнева и снова послал миролюбивое увещание Новгороду: «Моя отчина, Великий Новгород, люди новгородские! Исправьтесь и сознайтесь: не вступайтесь в земли и воды мои, великого князя; держите имя мое, великого князя, честно и грозно, по старине; ко мне, великому князю, посылайте бить челом по докончанью; а я буду жаловать свою вотчину и держать по старине». Когда князю указывали на унижение великокняжеского достоинства, он спокойно отвечал: «Часто волны бьют о камни, но в пену рассыпаются, и ничего не сделают, а как будто в посмеяние исчезают; так будет и с людьми этими — новгородцами; Господь смирит их». Не предупреждая новгородцев, что хочет усмирять их оружием, Иван послал в Псков с предложением идти вместе с ним на Новгород. У псковичей давно уже шла распря с новгородцами. Во-первых, новгородцы совершенно не помогали им в борьбе с немцами, во-вторых, псковичи также хотели сделать свою церковь независимой от новгородского владыки, и это им не удавалось. С московскими же князьями они ссорились мало и часто прибегали к ним за помощью против немцев. Княжескому послу они ответили, что обсудят на вече предложение князя. Вече решило, что Псков должен стать посредником между Новгородом и великим князем. Оно отправило послов в Новгород с тем, чтобы вместе с новгородскими послами ехать в Москву просить прощения у князя. Новгородцы не согласились бить челом князю и не пропустили посла в Москву.

За это время владыка Иона умер. Жребий достался Феофилу, а не Пимену, которого хотела поставить партия Борецких. Вече не решилось отправить его в Москву на посвящение, не взяв опасную (охранительную) грамоту у князя. Великий князь, готовый уже к походу на Новгород, дал опасную грамоту на проезд как Феофилу, так и сопровождающим его боярам. Но пока посол ездил за опасной грамотой, партия Борецких употребляла все усилие, чтобы убедить народ вступить в союз с Казимиром. Владыка должен был ехать на посвящение в Киев, который принадлежал в это время Литве. Беспорядки и распри партий продолжались несколько дней, пока осилила, наконец, партия молодежи и Борецких. Сторонники Москвы были разогнаны и не смели показываться. Восторжествовавшая литовская партия собрала новое вече, постановившее послать Феофила к киевскому митрополиту Григорию, принять в Новгород короля Казимира и послать на защиту Заволочья князя Василия Горбатова, жившего в Новгороде. Договор с Казимиром должен был быть заключен на условиях восстановления всех старинных прав вольности города и неприкосновенности православия. За защиту от Москвы и за сохранение и восстановление всех прав вольности партия обещала Казимиру богатые дани. Феофил совсем растерялся и просил даже уволить его от сана архиепископа. Великий князь и митрополит снова прислали увещания, убеждая новгородцев не подчиняться иноверному королю и не изменять вере предков. Партия Борецких не отвечала на послание, а Псков на предложение Новгорода дать помощь на великого князя ответил разметной грамотой, означающей в то время объявление войны. Тогда великий князь разослал грамоты всем союзным князьям, приглашая их идти на Новгород, отступивший от православия и передавшийся Литве.

Над метущимся и бунтующим Новгородом носилось что-то зловещее и таинственное. Мрачные предзнаменования и предсказания смущали волнующихся жителей. Отшельник Соловецкого монастыря преподобный Зосима пришел в Новгород и обратился к Марфе за заступничеством против бояр, притеснявших иноков в ее владениях на Белом море. Марфа не приняла его сначала, и он сказал, уходя из ее дома: «Придут дни, когда живущие в доме сем не оставят в нем следов своих, и затворятся двери дома сего, и двор их будет пуст». Вече и духовенство стало на сторону Зосимы и дало инокам в полное владение Соловецкий остров. Марфа одумалась и пригласила к себе на пир отшельника. Посреди пира Зосима вдруг с ужасом посмотрел на сидевших вокруг него бояр и молча заплакал. Потом он сказал спрашивавшим его, что видел, как вдруг не стало голов у нескольких бояр, сидевших за столом. Это были те самые четыре боярина, которым князь Иван велел отрубить потом голову. Была страшная буря в эти дни в Новгороде и сломала крест на соборе Св. Софии, видели кровь на гробницах двух архиепископов, почивающих в соборе, у Хутынского Спаса сами собой зазвонили колокола, из очей Богородицы на иконе в одном женском монастыре показались слезы, показались также слезы у Николы Чудотворца, а на Федоровой улице полилась вдруг вода с ветвей и вершины ветл.

Громадная великокняжеская рать подступила к Новгороду со всех сторон и застала жителей врасплох. Поспешно набранное войско новгородское было многочисленно, но состояло из неопытных и неумелых людей. Городские плотники, гончары, перевозчики так же, как и сельские жители, силком выгонялись на войну. 13 июня 1471 года произошла битва у Коростыня, между озером Ильменем и Руссою. В первый же день произошло разногласие в новгородском войске. Конный владычный полк не помогал пехоте, потому что владыка велел им драться с псковичами, но запретил поднимать руку на людей великого князя. Неопытные воины не выдержали дружного натиска боевых москвичей и обратились в бегство. Снова поднялся бунт в Новгороде. Меньшие люди роптали на больших, втянувших их в войну с московским князем. Они отказывались продолжать войну, говоря, что у них нет ни коней, ни доспехов, что они и без того разорены вконец. Решено было отправить посольство к князю для переговоров о мире. Между тем предводители литовской партии снарядили новое войско, еще более многочисленное и на этот раз из людей более опытных. Войско подошло к реке Шелони, москвичи, стоявшие на другом берегу, перебрались через реку, и началась битва. Победа клонилась уже на сторону новгородцев, когда татарская рать вышла из засады и ударила на них с тыла. Произошло страшное сражение, и снова новгородцы были обращены в бегство. Все главные воеводы и между ними сын Марфы, Димитрий, попали в плен. Разбирая обоз, предводитель московского войска нашел между разными бумагами договорную грамоту новгородцев с Казимиром. Вместе с вестью о победе он послал эту грамоту великому князю, находившемуся в Яжелбицах. Главные воеводы новгородские были казнены, остальные отправлены в Москву и Коломну в заточение. Новгородцы поспешили отправить посла к Казимиру, чтобы он шел на выручку. Но ливонские немцы не пропустили посла через свои земли. Великий князь подходил уже к Руссе, и новгородцам оставалось только думать о защите собственного города. Междоусобия не прекращались, но партия Борецкой, состоявшая из богатой молодежи, все еще не хотела сдаваться. По ее распоряжению были сожжены все посады около Новгорода. Но толпы народа, набежавшего из побежденных и сожженных посадов, произвели страшную дороговизну съестных припасов. Ржаного хлеба не было, да и пшеничного осталось немного. Опять восстали бедняки на богатых, опять посыпались укоры на партию Борецких, втянувшую в войну с Москвой. Сторонники партии, которая поддерживала их прежде деньгами, отрекались теперь от нее и искали спасения у приверженцев Москвы. Один из них, некий Упадыш, заколотил даже пушки, чтобы оказать содействие московскому войску. Он был казнен, как изменник. «Лучше бы тебе, Упадыш, не быть в утробе материей, чем наречься предателем Новгорода», — говорит летописец.

В Заволочье двиняне опять изменили новгородцам и не пошли на помощь их войскам, которые и здесь потерпели поражение. Вся двинская земля была приведена целовать крест великому князю. Наконец, в июле отправилось посольство от Новгорода к великому князю. Оно состояло из старых посадников, владыки Феофила и по житьему человеку от пяти концов. Долго не пускал их к себе князь. Наконец пришли послы в великокняжеский шатер, пали на колени, безмолвно лили слезы, ожидая дозволения говорить. Получив дозволение, Феофил начал так: «Господин великий князь, Иван Васильевич всея Руси, милостивый! Господа ради, помилуй виновных пред тобой людей Великого Новгорода, твоей отчины! Покажи, господине, свое жалованье: смилуйся над своей отчиной; уложи гнев и уйми меч; угаси огнь на земле и не нарушай старины земли твоей; дай света видеть безответным людям твоим; пожалуй, смилуйся, как Бог положит тебе на сердце!» Князь, выслушав покорную речь, смягчился и согласился на мир. Были составлены договорные грамоты, сохранявшие новгородскую старину по яжелбицкому договору при Василии Темном. Князь не хотел делать крупных перемен сразу, зная, что недалеко время, когда вольный город подчинится ему вполне.

После коростынского мира всякое насилие, произвол и неправда окончательно свили себе гнездо в Новгороде. Беднякам негде было искать защиты от неправого суда и притеснений богатых, и они мало-помалу стали искать ее у того же великого князя. Через четыре года князь приехал снова в Новгород разбирать дела жалобщиков. Этим судом он воспользовался, чтобы осудить, как изменников, предводителей литовской партии. Только просьбы владыки Феофила и старых посадников избавили некоторых от смертной казни. После суда князь пробыл в Новгороде два месяца, проводя время в пирах и празднествах, которые задавали ему власти и богачи. Всюду, кроме угощения, он получал богатые подарки. После отъезда князя многие, не находившие суда и правды в Новгороде, приезжали в Москву и били челом князю на обидчиков. Нарушая исконное право новгородцев судиться только у себя в Новгороде, князь по их же просьбе судил в Москве, вызывая виновных через своих приставов. В 1477 году возникло последнее крупное недоразумение между Новгородом и князем. Послы новгородские назвали князя государем. Ве-линий князь придрался к этому и, решив покончить со всеми остатками вольности Новгорода, потребовал через послов присяги себе, как государю. Литовская партия снова возмутила народ, и вече постановило ответить князю, что Новгород не поручал послам называть его государем. В ответ на это великий князь стал снова готовиться к войне. Во время раздоров представители московской партии бежали в Москву. Литовская партия сначала опять рассчитывала на помощь Казимира, но потом растерялась и послала к князю в Торжок с просьбой позволить приехать владыке для переговоров о мире. Князь задержал послов. Вскоре московские войска начали жечь и опустошать новгородские земли, не встречая нигде сопротивления и не находя ни одного новгородского отряда. Везде жители разбегались по лесам или спешили укрыться в стенах Новгорода. Растерявшееся правительство не приняло никаких мер для обороны новгородских владений. Оставленное без помощи Заволочье было занято московскими войсками; предоставленные сами себе пригороды и селения так же сдавались без боя. Когда князь был уже в 30 верстах от Новгорода, к нему приехал владыка и привез новую договорную грамоту. Князь в ответ только придвинул войска и велел занять Городище, все пригороды, монастыри и посады. 27 ноября он сам пришел под Новгород через озеро по льду и остановился близ Юрьева монастыря. Затем он дал распоряжение распустить половину полков на 10 дней на по-корм по волости и послать встречать псковскую рать, которая везла продовольствие.

Между тем в Новгороде все увеличивались беспорядки. Сначала стали готовиться к обороне, выстроили деревянную стену, но потом снова начались споры на вечах — одни хотели покориться князю, другие — сопротивляться. В то время как в московском войске было полное довольство, переполненный народом Новгород начал голодать. От тесноты и голода появились повальные заразительные болезни. Вече посылало к князю послов за послами. Десять раз приходил владыка Феофил в княжеский стан с посольством и все не был принимаем князем. Наконец, Иван Васильевич сказал новгородцам через своих бояр следующее: «Вы мне бьете челом, чтобы я вам явил, как нашему государству быть в нашей отчине; так знайте, что наше государство таково: вечу и колоколу в Новгороде не быть, как в нашей отчине того нет; посаднику не быть; государство нам свое держать, как следует великим князьям, как держим мы свое государство в нашей низовской земле; и земли великих князей, что за вами, отдать нам, чтобы это наше было. А что вы бьете челом мне, великому князю, чтобы не было вывода из Новгородской земли, и чтобы мне не вступаться в боярские земли, так мы тем жалуем свою отчину; и суд будет по старине в Новгороде, как в земле суд стоит». Весь город встал на ноги, когда принесли ответ от великого князя. Шум, вопли, рыдания, яростные крики и ожесточенные драки не прекращались день и ночь. Богачи, успокоенные князем не вступаться в их имения, требовали мира с ним, а чернь, подбиваемая обещаниями литовской партии, требовала войны. Целую неделю шли междоусобия. Наконец Новгород согласился на условия князя, и владыка поехал сказать ему об этом. Новгород отказывался от веча, колокола и посадника, лишь бы князь не воспользовался безвыходным положением осажденного и вымирающего от голода и болезней народа, не завладел бы землями и не погнал бы людей из насиженных гнезд. Хлопотали об этом, конечно, те, кому было что сохранять, чернь ничего не теряла, потому что ей нечего было терять, и ничего не приобретала, кроме надежды на избавление от голода и мора. Но не сразу и после согласия новгородцев освободил князь город от губительной осады. Князь брал жителей измором, чтобы заставить их предложить себе часть богатых волостей монастырских и владычных. Новгород предлагал некоторые волости, но, в конце концов, должен был согласиться на требования князя и дал половину волостей от богатых монастырей. Выговорил также князь и ежегодный бор со всех областей, удалось только выпросить право самим собирать эту дань и отправлять князю. Княжеские писцы и данщики увеличили бы дань неправильными поборами в свою пользу, а также и расходами на их содержание.

15 января 1479 года въехал князь Иван Васильевич в Новгород, и в тот же день новгородцы были приведены к присяге на Софийском дворе. После принятия присяги москвичи отправились на Ярославов двор, сняли вечевой колокол и с торжеством повезли его в московский стан. Горько плакали новгородцы, провожая вестника потерянной свободы. По словам летописи, «привезен бысть колокол в Москву, и вознесли его на колокольницу на площади, с прочими колоколы звоните». А в народе сложилось такое предание о вечевом колоколе Господина Великого Новгорода. Везли тяжелый колокол на лошадях в Москву и уронили его, когда ехали через селение Валдай (нынешний уездный город Новгородской губ.). Колокол разбился на мелкие куски, которые были собраны валдайскими жителями. Из этих кусков валдайцы лили дорожные колокольчики, которые и до сих пор славятся мелодичностью своего звона. Один из летописцев, заканчивая повествование о падении вольности Господина Великого Новгорода, говорит: «Я б и еще что-нибудь иначе написал, да не могу от большой печали».

Иллюстрации к разделу

Стены Новгородского кремля после реставрации. Современная фотография

Стены Новгородского кремля. Современная фотография

Колокольня новгородского детинца. Современная фотография

Башня Кукуй после реставрации. Современная фотография

Вид на новгородскую крепость

ГЛАВА IX

Новгород после потери самостоятельности. — Князь Василий III и уничтожение вольности Пскова. — Постепенное захирение Новгорода как торгового города. — Жестокая расправа Ивана Грозного с новгородцами. — Новгород в Смутное время и при царях Михаиле и Алексее. — Новгород при Петре Великом и до настоящего времени.

Марфа Борецкая с внуком и многие другие предводители литовской партии были увезены в Москву, а имения их поступили во владение князя. Но не все главари партии были уничтожены и не смирилась еще сама партия. Казимир ободрял ее обещаниями помощи. Он действительно уговаривал папу помочь ему отнять Новгород от все усиливающегося московского княжества. Он восстановлял даже против Москвы татарского хана, но пока он собирался, московская партия тоже не дремала в Новгороде. Князю скоро был доставлен список новых заговорщиков, в числе которых он нашел даже владыку Феофила. Хитрый Иван Васильевич не отступил от своей обычной манеры действовать не торопясь и осторожно. Никто, даже сын его, не знал, что он собирается в поход на Новгород. А в Новгороде уже пробовали восстановить прежний порядок. Собрали вече, избрали посадника, тысяцкого, прогнали княжеских наместников. Но неподготовленность к войне, неисполнение обещания Казимиром, а главное, предательство противоположной партии и измена сторонников в последнюю минуту — снова отдали Новгород в руки великого князя. Покорно отворил город ворота княжескому войску. Архиепископ с духовенством, посадник, тысяцкий, старосты пяти концов, бояре и народ пали на колени и молили о пощаде. Обвиненные в заговоре были схвачены. Их пытали, затем казнили, а имения их отобрали снова в пользу князя. Феофила заточили в Чудов монастырь. И его богатства, состоявшие из множества жемчуга, золота, серебра и драгоценных камней, взял себе великий князь. Более семи тысяч семей было выслано из Новгорода и разослано по разным городам Московского княжества. Еще несколько раз повторялись вспышки недовольных новыми порядками, но система доносов глубоко пустила корни в обновленном новгородском обществе. Князь всегда имел время предупредить восстание и стереть с лица земли заговорщиков. Новгородцев, заподозренных в измене князю, казнили, заточали в тюрьмы или рассылали по всему Московскому княжеству. Земли и богатства их отбирались в пользу князя или раздавались переселенцам в Новгород из других земель по его приказу. Переселенцы не знали и не хотели знать прежних порядков вольного города. Разошлись по опустошенным селениям разоренные земледельцы. Притаились и попрятались от княжеского гнева сторонники былой свободы города.

При Василии III были присоединены к Московскому княжеству последние области, сохранившие еще тень самостоятельности. В 1510 году был подчинен Псков, а вслед за ним княжества Рязанское и Северское. Сильное и сплоченное Московское государство делалось не безопасным для врагов. Еще Иван Васильевич III исподволь и шаг за шагом душил псковскую свободу. Прибегая к нему за защитой против ливонских немцев, псковичи незаметно для себя самих подчинялись его требованиям. Наместники князья все больше и больше притесняли жителей, а великий князь не обращал внимания на их жалобы. Василий Иванович следовал в этом отношении примеру отца. Назначив псковским наместником ненавистного населению князя Репню-Оболенского, он как бы хотел вывести псковичей из терпения. Наместники и их доверенные делали разные насилия жителям всей Псковской области, грабили их и поощряли доносы и ябедничество. После многих жалоб из Пскова великий князь приехал, наконец, в Новгород со многими боярами и большим отрядом войска. Новгород в это время не успел еще оправиться от моровой язвы, опустошавшей его в продолжение трех лет, и от страшного пожара, в котором погибло около четырех тысяч жителей.

Но переселенцы московские уже достаточно вытравили вольный дух и из коренных жителей. Несмотря на только что минувшие бедствия, не было заметно печали в жителях, с веселием и радостью встречавших торжественный княжеский поезд. Псковичи послали в Новгород послов, которые с величайшей покорностью излагали жалобы и просьбы его отчины Пскова. Князь милостиво выслушал их и повелел через своих бояр собраться в Новгород всем жалобщикам и челобитчикам на наместников. Так как наместники притесняли и грабили лучших и богатых людей, то и набралось в Новгороде большое количество этих лучших людей Пскова. С ними же пришли посадники из всех пригородов и купеческие старосты всех рядов. Князь никого еще не выслушивал и говорил: «Копитесь, копитесь, жалобники, придет Крещенье Господне, тогда я вам всем управу дам». Прибыл и наместник Оболенский, который со своей стороны жаловался на великое бесчестье и оскорбления от псковичей. В Крещение князь пошел на Волхов на водосвятие, приказал прийти и всем псковичам. Затем зазвали их на Софийский двор, а начальствующих лиц пригласили во владычную палату. Когда все собрались, тогда княжеские бояре провозгласили: «Пойманы есте Богом и великим князем Василием Ивановичем всея Руси». Это значило, что все псковичи были арестованы. В испуге и смятении арестованные исполнили все, что от них требовали. Они послали сказать псковичам, что ничего больше не остается, как покориться во всем великому князю. Страх, трепет и печаль напали тогда на псковичей, говорит летописец, и горла их пересохли и уста слепились. Зазвонили на вече, сбежалась толпа, и некоторые смельчаки стали требовать сопротивления князю.

Но память о новгородском погроме была еще свежа у псковичей. Благоразумие скоро взяло верх, и вече постановило во всем покориться воле княжеской. Посол княжеский приказал спустить вечевой колокол с башни, и плакали псковичи, как плакали тридцать лет назад новгородцы. Потом привели их к присяге, а через несколько дней псковский владыка москвич осенил крестом приехавшего князя и сказал: «Бог тебя благословляет Псков вземши». И здесь произвели перетасовку жителей, отослав несколько тысяч семей в Московское княжество и прислав на их место воспитанных в покорности москвичей.

Присоединив к Московскому княжеству Псков и Новгород, московские князья взяли на себя и защиту границ этих отчин. Вскоре после окончательного подчинения Новгорода Иван III заключил с немцами перемирие на десять лет. В договорной грамоте этого перемирия говорится, что по Божьей воле и повелению великого государя, царя русского, приехали в Великий Новгород к великому князю, наместникам, боярам, житым, купцам и ко всему Великому Новгороду послы немецкие, добили челом великокняжеским наместникам и заключили с ними перемирие за всю Новгородскую державу. В грамоте говорится, между прочим, что немцы не должны самоуправствовать над русскими купцами, торгующими в их городах.

Русский летописец говорит, что «ревельцы купцам новгородским многие обиды чинили и поругание без обсылки с великим князем без обыску», т. е. без суда. Через год после заключения мирного договора два новгородские купца были казнены в Ревеле. Хотя они и совершили тяжкие преступления, но Иван Васильевич не хотел оставлять без наказания нового самоуправства немцев. Он велел схватить в Новгороде всех немецких купцов и посадить их в тюрьмы. Немецкие гостиные дворы и церковь были закрыты, товары переписаны и отправлены в Москву. Таким образом прекратилось участие Новгорода в Ганзейском союзе. Несколько раз после этого возобновлялись другими русскими царями торговые договоры с немецкими городами, но Новгород не играл уже в них такой роли, какую играл раньше.

В царствование Ивана Грозного попали англичане к берегам Белого моря так же случайно, вследствие бури, как попали несколько столетий назад немцы к устью Западной Двины. Англия сочла выгодным вступить в торговые сношения с сильным Московским государством по неизвестному до сих пор пути через Белое море. Скоро новый торговый путь оживился, а старый «из варяг в греки» окончательно заглох. Образовалось новое торговое селенье вокруг пустынного Архангельского монастыря, основанного у устья Северной Двины еще в XII веке новгородским архиепископом Иоанном. Селенье быстро выросло в оживленную торговую гавань с иностранными и русскими торговыми конторами и гостиными дворами, и Новгород должен был уступить свое первенство на русском севере новому городу Архангельску. Овладевшие затем берегами Финского залива Швеция и Польша еще больше отодвинули Россию от Балтийского моря, наложили большие пошлины на русские товары и тем окончательно подорвали торговлю Новгородской и Псковской областей. Еще до того Иван Грозный вел продолжительную войну с Ливонией, желая отвоевать несколько гаваней у Финского залива, чтобы получить выход в Балтийское море. Война кончилась неуспехом, а участие в ней Новгорода совершенно обессилило и опустошило его. Город, насчитывавший в конце XIV века около 400 тысяч жителей, в половине XVI века не имел и пятидесяти тысяч.

Но новый и страшный удар разоренной области был нанесен тем же Иваном Грозным в 1569 году. Поощряемые доносы привлекают многих неустойчивых людей и в наше время, а при тогдашних грубых нравах доносами пользовались при каждом удобном случае. Захотелось какому-то бродяге отомстить новгородским властям за наказание, и он донес царю, что новгородцы замышляют измену ему. Он говорил, что они снова задумали передаться польско-литовскому королю, что у них написана уже грамота и положена в Софийском соборе за образом Богоматери. Грамота была найдена в указанном месте, и на ней оказались подписи архиепископа Пимена и других лучших граждан города. Предполагают, что доносчик сам сочинил грамоту, подделал подписи и положил ее в соборе. Как было на самом деле — неизвестно, но во всяком случае расправа за предполагаемую измену была жестока до зверства. Польша, вместе с Ливонией и Швецией, препятствовала выходу России к Балтийскому морю, потому Грозный был раздражен против нее. Одно предположение, что Новгород может передаться враждебному королевству, привело его в ярость. Громить и разорять Новгородскую область царь начал уже с тверских владений. Тверь была опустошена и разграблена. Передовой царский отряд, придя к Новгороду, устроил крепкие заставы вокруг города, чтобы не убежал ни один человек. Духовенство и монахов всех подгородных монастырей захватили, держали их до приезда царя в железных оковах и каждый день с побоями допрашивали их о заговорщиках. Так же поступили со всеми торговыми и служащими людьми. Имения их были все опечатаны, жен и детей держали под стражей. Через несколько дней приехал царь с сыном Иваном, со всем двором и с отрядом стрельцов. Первое же распоряжение его было всех захваченных игуменов и монахов бить палками до смерти и трупы их развозить по монастырям для погребения. В воскресенье царь отправился слушать обедню у Св. Софии.

На Волховском мосту встретил его, по обычаю, владыка Пимен и хотел осенить крестом. Царь не пошел к кресту и сказал архиепископу: «Ты, злочестивый, держишь в руке не крест животворящий, а оружие. И этим оружием хочешь уязвить наше сердце. Со своими единомышленниками, здешними горожанами, хочешь нашу отчину, этот великий богоспасаемый Новгород, предать иноплеменникам, литовскому королю Сигизмунду-Августу. С этих пор ты не пастырь и не учитель, но волк, хищник, грабитель, изменник, нашей царской багрянице и венцу досадитель». Прослушав после этого обедню, царь пошел обедать во владычную палату. Во время обеда страшным криком был дан знак стрельцам, после которого началось избивание жителей. Обвиненных в измене пытали, мучили, жгли и убивали, жен и детей их бросали с моста в Волхов. Приближенные царя ездили в лодках и копьями или рогатинами подхватывали выплывавших людей и снова бросали их в воду. Обагрились волны Волхова кровью мучеников, и протекшие с тех пор столетия не очистили их. Народное предание до сих пор считает красноватый оттенок воды в Волхове у Новгорода следствием лютых казней Грозного. Избивание продолжалось изо дня в день в течение пяти недель. Все богатые дома, лавки, амбары, церкви были разграблены так же, как и все окрестные монастыри и посады. Оставшиеся в живых жители совершенно обезумели от страха и горя. Насытившись, вероятно, кровью в Новгороде, Грозный милостиво отнесся к псковичам, встретившим его с хлебом и солью, стоя на коленях перед своими домами. Он не долго пробыл в Пскове и ограничился только разграблением богатых домов, церквей и монастырей.

Со смертью сына Ивана Грозного, Федора, прекратился род князей Рюриковичей. На престол вступил шурин умершего царя, Борис Годунов, в царствование которого появился самозванец, назвавшийся именем умершего царевича Димитрия, малолетнего сына Грозного. Самозванцу удалось царствовать одиннадцать месяцев, затем он был убит. С тех пор началась великая разруха, лихолетье русской земли, во время которого она едва не попала в руки поляков. Наступила всеобщая сумятица. Сама Москва, центр земли русской, так тесно сплотивший около себя все ее части, разрывалась в то время между поляками, самозванцами и шведами. Конечно, такое настроение не могло не отразиться на областях Псковской и Новгородской, нет-нет да и смотревших в сторону от поработившего их государства. В Пскове с некоторого времени обострилась давняя вражда больших людей с меньшими. При появлении второго самозванца — Тушинского вора — партия меньших людей думала найти в нем своего человека и защитника от притеснений богачей. От предложения новгородцев идти вместе на Тушинского вора псковичи отказались наотрез. Затем они впустили в город воеводу Плещеева — приверженца самозванца и присягнули последнему. Несколько лет после этого продолжались смуты в Пскове, прекращенные потом московскими властями.

Новгород в 1611 году попал в руки шведов, которые были приглашены еще царем Василием Шуйским на помощь против поляков. Но когда Шуйский был свергнут с престола и затем в Москве было решено присягнуть польскому королевичу Владиславу, шведы из союзников русских превратились в их врагов. Шведский полководец Делагарди, после неудачного похода на Ладогу, приблизился к Новгороду и стал с войском у Хутынского монастыря. Новгородский воевода, князь Одоевский, дал сражение с громадной потерей людей. Другой воевода Бутурлин, сносившийся с неприятелем, зажег посады, расхитил товары по лавкам и ушел с отрядом из города. Шведы сделали приступ к башням, взяли предместья, но крепость и Торговая сторона еще не сдавались. Однако после упорного сопротивления Одоевский увидел, что городу не устоять, и начал переговоры с Делагарди. Делагарди обязывался не разорять город, но требовал присяги шведскому королевичу. Новгородцы согласились и впустили шведов. По воцарении Михаила Федоровича, в 1613 году, во всей России водворилась тишина, а Новгород все еще оставался в руках шведов. Наконец, Михаил прислал войска к Тихвину, которые разбили шведов, но все-таки не прогнали их из Новгорода. Только в 1617 году, при посредничестве Англии и Голландии, примирились враждующие стороны. Шведы оставили Новгород и Ладогу и получили Орешек, Копорье, Ямбург и другие старые новгородские пригороды.

После всех этих грустных событий еще больше заглохла и обезлюдела когда-то богатая область великого древнего города. Как тени минувшего, печально бродили разоренные люди вокруг обломков полуразвалившегося кремля, осиротевшего собора и пустынных монастырей. Когда делали народную перепись при первом царе из дома Романовых, Михаиле, в Новгороде оказалось только 729 жилых дворов с 850 жителями. 105 дворов было опустелых, а все остальное были могилы и пожарища. Так завершилось падение Господина Великого Новгорода, воспетое поэтом[7] в следующих красивых и прочувствованных стихах:

«Время пролетело,

Слава прожита,

Вече онемело,

Сила отнята.

Город воли дикой,

Город буйных сил —

Новгород Великий

Тихо опочил.

Слава отшумела,

Время протекло,

Площадь опустела,

Вече отошло.

Вольницу избили,

Золото свезли,

Вече распустили,

Колокол снесли.

Порешили дело:

Все кругом молчит,

Только Волхов смело

О былом шумит.

Белый, плачет кровью

О былых боях

И поет с любовью

О старинных днях».

Но не вполне еще замер древний город.

Встрепенулась еще раз его загнанная чернь и отозвалась на вопль своих братьев в Москве. Издавна велось на Руси, что начальствующие люди — воеводы и целый сонм их подручных — обирали народ до последней нитки. Тщетно боролись с злоупотреблениями служащих более честные люди из правительства Михаила Федоровича. В первые годы царствования его преемника, Алексея Михайловича, по молодости царя, правителем государства был его воспитатель Морозов. Как правитель, он не отличался честностью сам, и при нем расцвели пышным цветом всякие хищничества, самоуправство и лихоимство. Народ не выдержал. В 1648 году был сильный бунт в Москве, когда, по словам современника, чернь «всколыбалась на бояр», начала грабеж и требовала казни ненавистных «сильных людей».

Те же причины усилились в Новгороде возмущением против Морозова за договор со шведами, по которому московское правительство отпускало в Швецию крупные суммы денег и большие запасы хлеба. Вывоз денег и хлеба за границу новгородцы сочли изменой бояр России. Произошел бунт. Жители соединились со стоявшими в городе стрельцами и казаками и бросились к дому воеводы, князя Хилкова. Хилков нашел убежище у митрополита Никона, который вышел уговаривать бунтовщиков и был избит ими. Преданный после того проклятию в соборе Св. Софии, народ пришел в еще большую ярость.

Неосуществленная давнишняя мечта о Польше, как спасительнице от московского произвола, снова выползла из каких-то старых заброшенных углов прошлого. Бунтовщики выбрали начальником одного из своих вожаков и постановили отречься от русского царя и передаться Польше. Но, конечно, ни сил, ни храбрости не хватило надолго у забитого народа. Волнение скоро улеглось, и бунтовщики толпами приходили к митрополиту и просили его заступиться перед царем. Алексей Михайлович прислал для усмирения мятежа князя Хованского с войском. Зачинщики были казнены или рассажены по тюрьмам, народ смирился, и жизнь вошла в свою прежнюю колею.

Несколько слов еще осталось сказать нам о Новгороде, которому суждено еще было ожить и принять участие в общей русской жизни, но при новых условиях и на новых началах. В опустевших окрестностях его снова загремело русское оружие, когда Петр Великий пришел отнимать у шведов древние новгородские города и пробивать путь к Балтийскому морю. Поход увенчался на этот раз успехом, Финское побережье отошло к России, и на берегах Невы, в Вотской пятине Новгородской области, народилась новая русская столица. Древнее деление области на пятины было забыто, когда вся она вошла в пределы обширной Ингерманландской губернии с городом Петербургом во главе. Со временем было отменено старое название Ингерманландии, которая разделилась на несколько губерний, и в число их вошли губернии Петербургская и Новгородская.

Новгород в первое время был складочным местом военных и всяких других припасов для молодой столицы. Закипела в нем снова жизнь, стал притекать разный рабочий и торговый люд. По ревизии 1719 года в Новгороде насчитывается уже 2303 человека податного сословия. Оживлению еще способствовало и то, что все сношения между столицами старой и новой происходили через Новгород, лежавший на пути. А путь был все тот же, по которому приплыли ладьи Рюрика и возили потом ганзейские гости свои товары. Поклонившись древним новгородским святыням, русские цари и царицы ехали короноваться в Москву по старым, давно наезженным дорогам. По этим дорогам ходили когда-то новгородские ополченцы, тверские и московские дружины, шел хан Батый, вели войска воеводы Андрея Боголюбского, Дмитрия Донского, Ивана III и, наконец, Петра Великого. В стороне остался Новгород только после проведения железной дороги между Петербургом и Москвой, которую начали строить в 1843 году.

Мирной скукой налаженной и застоявшейся жизни веет от нынешнего Новгорода. О былом величии его и бурном прошлом рассказывают нам русские летописи, народные былины да старые церкви и уцелевшие башни кремля.

Материалом для составления истории Новгорода служили следующие издания: Соловьев, «История России». Ключевский, «Курс русской истории». Костомаров, «Северно-Русские народоправства». Беляев, «Рассказы из русской истории». Никитский, «История экономического быта Великого Новгорода». Рожков, «Город и деревня в русской истории». Рожков, «Политические партии в Новгороде» («Журн. М-ва Нар. Проев.», 1901, апрель). Сумароков, «Новгородская история». Неволин, «Пятины новгородские». Передольский, «Бытовые остатки насельников ильменско-волховского побережья и земель великоновгородского державства каменного века». «Россия», под редакц. Семенова, и друг.

Иллюстрации к разделу

Сенная площадь в Новгороде

Башня Кукуй новгородского кремля. Открытка 1910-х гг.

Псков. Троицкий собор. Фотография 1940-х гг.

Софийский собор после реставрации. Современная фотография

Никольский собор

III. КИЕВ

ГЛАВА I

Хранилище вещественных памятников доисторической жизни в Киевской области. — Остатки древнейшей стоянки доисторических людей. — Постепенное развитие и совершенствование условий жизни, улучшение каменных изделий, переход к употреблению меди, бронзы и железа. — Первые сношения с более образованными людьми других стран. — Греческие торговые города по берегам Черного моря. — Геродот о скифах. — Готы, гунны, авары, хазары и их отношения к древним славянам.

На Царской площади в Киеве стоит красивое здание с широкой лестницей, охраняемой львами и украшенной массивными колоннами. Здесь, в светлых просторных комнатах, в больших шкафах и ящиках хранятся за стеклами остатки жизни древнейших обитателей площади Киева и его окрестностей. Глубоко под землей, под многими наслоениями ее, в течение, может быть, десятков тысяч лет лежали предметы, по которым можно судить о том, как боролся за существование человек того времени.

По грубым издельям из камня или кости можно видеть, как путем тяжелого опыта, шаг за шагом приспособлялся первобытный человек к жизни. Постепенно приучался он пользоваться окружающими его произведениями природы. Постепенно выучивался он, посредством их, прежде всего — оградить свою жизнь от опасности, добыть пропитание, а затем и сделать жизнь более удобной, более приятной и, наконец, даже более красивой.

По различным костям животных, чинно лежащим теперь за стеклом, можно видеть, что человеку того времени приходилось встречаться здесь с допотопными слонами, львами, гиенами, носорогами, пещерными медведями. Остатки обгоревшего дерева и части полуокаменевших стволов свидетельствуют о том, что на месте нынешнего Киева росли тогда могущественные кедры, кипарисы, ели.

Нижняя часть Киева, с древних времен называемая Подолом, широко раскинулась по берегу Днепра. Здесь, на Кирилловской улице, была найдена стоянка людей каменного века, которую археологи признали древнейшей в России. Из большого продолговатого холма, в конце улицы, брали глину для кирпичей и обнаружили, на глубине восьми сажен, в песчаных слоях небольшой желтоватый полукруг. Археологи, давно уже интересовавшиеся этим холмом, приступили к раскопкам его. Желтоватый полукруг оказался концом клыка мамонта, неподалеку от него были найдены части лобной кости и челюсти. При дальнейших раскопках, под холмом оказалась большая площадка, покрытая пеплом с углями, пережженными костями, кремнями и осколками камней. Рассматривая впоследствии клык мамонта, на нем увидали что-то вроде рисунка, выцарапанного, вероятно, другой острой костью. Рисунок изображает голову большой птицы и какое-то животное, напоминающее черепаху.

По оббитым кускам кремня можно видеть, что им хотели придать форму, отдаленно напоминающую нынешние ножи, топоры или молотки. Громадные камни с мелкими осколками вокруг, найденные при подобной же обстановке в других местах Киевской площади, могут свидетельствовать о способе выработки этих первобытных предметов жизненного обихода. У человека были руки, и перед ним лежали камни разной величины. Обломком дерева, костью гигантского зверя или камнем же отбивал он куски от лежащей глыбы, таким же способом придавал отбитому куску желательную форму. Он умел уже пользоваться огнем, чтобы испечь мясо убитого зверя или согреться. От непогоды он, вероятно, укрывался в пещерах, вырытых природой или им самим.

Как развернутую книгу, лист за листом, прочитывали археологи разрытый холм по наслоениям земли. Много еще тысячелетий развивался человек, улучшая свои бытовые условия. За это время менялась и земля, менялся климат, пересыхали многие реки и болота, пропадали местами необъятные прежде леса. Исчезали мамонты, носороги, пещерные медведи и другие гигантские звери, южнорусская равнина принимала понемногу тот вид, который имеет она теперь.

В верхних пластах земли того же холма на Кирилловской улице нашли следы жизни новых людей, уже более приспособленных к жизни, оставивших после себя более разнообразные и более понятные для нас предметы. В одной из пещер, вырытых, очевидно, для жилья, были найдены остатки пищи. Среди массы речных ракушек, костей рыб и животных попадались также кости рогатого скота, лошадей, свиней. Здесь же сохранились пережженные камни от очага, каменные орудия более определенной формы, тщательно обделанные, а также остатки глиняной посуды, хотя сделанной плохо, от руки, и слабо обожженной.

В других местах на площади Киева и его предместий в подобных пещерах оказались довольно хорошо сделанные печи и гончарные горны для обжигания посуды. На этих образцах вырытой из земли глиняной посуды легче всего можно проследить, как совершенствовались и делались искуснее доисторические люди. От самых грубых, почти неопределенной формы, изделий, найденных в глубочайших слоях земли, постепенно поднимаясь кверху, находили все лучшие и лучшие образцы. Наконец, в высших слоях попадались чрезвычайно красивые сосуды и вазы, расписанные причудливыми узорами и разными красками. Но здесь замечалось уже чужое влияние. В это время на юге нашей нынешней России начали появляться люди, стоявшие на более высоком уровне образования. В таких же пластах земли стало попадаться мало-помалу и бронзовое оружие, завезенное сюда из других стран.

Еще за много веков до Р. Хр. приезжали в область нынешней Украины купцы из богатых и просвещенных государств Азии и Европы, главным образом из Финикии и Греции.

Смелые и предприимчивые финикийские купцы проникали и в более северные области нынешней России, о которых имелись тогда самые скудные сведения. На западе их привлекали главным образом берега Балтийского моря, откуда они привозили дорого ценимый тогда янтарь. Что же касается греков, то они сначала торговали с местными жителями, а потом стали селиться среди них, основывая торговые города и колонии. Один из богатейших греческих городов, Ольвия, находился между низовьями рек Днепра и Буга. На местах других стоят теперь некоторые южные русские города. Так, на месте известного в истории крещения Руси Херсонеса, или Корсуня по русским летописям, стоит теперь Севастополь, на месте Пантикапеи — Керчь, а Феодосия сохранила свое старое греческое название. Таманский полуостров был занят богатой греческой колонией с городом Фанагорией, который потом назывался Таматарха. В начале русской истории область Фанагории была известна под названием Тмутараканского княжества и принадлежала русским князьям.

Греки обзаводились на новых местах своим хозяйством, сеяли хлеб, садили виноград, ловили рыбу и вели торговлю с местными жителями. Они продавали им греческое вино, оливковое масло, греческие материи, разные изделия из серебра и золота, расписную посуду, а от них получали шкуры и меха лесных зверей. Но главным и самым ценным для греков товаром были рабы, которых в большом количестве доставляли им степные обитатели. Греки скупали рабов и отвозили к себе на родину. Впоследствии они не ограничивались уже морским берегом, а забирались для торговли вглубь страны, в области нынешних наших губерний Киевской, Полтавской, Харьковской и дальше на север. Бывало, что местные жители смешивались с греками и принимали их веру. Когда стала преобладать над всем тогдашним образованным миром Римская империя и греческие города должны были подчиниться ей, тогда стало проникать сюда римское влияние, так же отражаясь на нравах и развитии местных жителей. Города постепенно падали от беспрерывных войн сначала с римлянами, а потом с дикими варварами, которые, в свою очередь, подорвали могущество Римской империи. Произведенные во многих местах южных степей раскопки обнаруживали остатки разрушенных городов со многими вещами, оружием, украшениями и посудой, по которым можно судить об образе жизни в них.

Степи усеяны многочисленными памятниками, относящимися к самой седой древности. Различных размеров курганы, массивные каменные фигуры, известные под именем каменных баб, источенные веками, стоят до сих пор еще не вполне разгаданными загадками. Каких племен люди оставили эти памятники, были ли они пришельцами из Азии или искони местными жителями, куда они исчезли или с какими племенами слились потом? Исследования археологов и изучение греческих, римских и других иностранных писателей того времени помогли разгадать уже многое. Многие факты ученые считают установленными, но многие и остались еще в области предположений, которые подтвердят или изменят дальнейшие изучения. Несомненно только то, что через «ворота народов» — проход между южными отрогами Уральских гор и Каспийским морем — волна за волной вливались дикие кочевники из Азии в Европу. Много перебывало их в русских степях, много бурь и волнений вносили они в местную жизнь, много перемен производили в ней. Одни из таких кочевников покоряли местных жителей и сливались с ними на насиженных местах по берегам рек и морей, другие проходили мимо, оставляя кровавый след гибели и разрушения и исчезали в привольных необозримых степях.

Не скоро и греки узнали жителей нашего Черноморья, представлявшегося им страной вечного мороза и тумана. Путешественники избегали сначала неизвестных берегов и все море считали и называли негостеприимным. Только впоследствии, после основания греческих колоний, море получило название «гостеприимного». Жителей этих неизвестных, закрытых туманом берегов греки называли тогда общим именем киммерийцев. Древнейший греческий поэт Гомер упоминает о кочевниках черноморских степей как о «славных кобылодоильцах, молокоедах убогих, справедливейших из всех людей». Позднейшие греческие писатели говорят о степных жителях как о диких ордах, одна за другой приходящих из Азии. Некоторые из них оставались на местах и сеяли хлеб, другие переходили с места на место со своими стадами, жили в кибитках и питались мясом, кобыльим молоком и сыром. Известный греческий историк Геродот в V веке до Р. Хр. бывал в Ольвии и хорошо ознакомился с народом скифами, которые властвовали в то время над всеми степными племенами, носившими то же название скифов. Впоследствии над скифами одержала верх орда сарматов, и от нее все племена стали называться сарматскими. Около Р. Хр. в степях появились аланы, овладели всеми кочевыми племенами, и в I и II веках после Р. Хр. все население степей носило название аланов.

По свидетельству Геродота, скифы считали себя не пришельцами, а местными жителями и младшим из местных народов. У них существовало такое предание о собственном происхождении: от брака верховного божества, которое Геродот называет Зевсом, с дочерью реки Борисфена (Днепра) родился в пустынной стране человек Таргитавс. У Таргитавса было трое сыновей. Однажды с неба упали золотой плуг, золотое ярмо, золотые стрелы и чаша. Когда старшие братья хотели взять упавшие предметы, то от них поднялся огонь. Только младший брат мог взять их в руки и отнести в свое жилище. Вследствие этого старшие братья передали ему царское достоинство. От братьев пошли разные скифские племена, и племена, происшедшие от младшего брата, получили название царских или паралатов.

Расселившись по всем южным степям, скифы заняли, между прочим, и берега Днепра, где возникла впоследствии Ольвия. Геродот рассказывает также историю одного скифского царя по имени Скила. Мать Скилы была родом из греческого города и научила сына греческому языку и письму. Сделавшись царем, он не мог отстать от греческой жизни. Он женился на гречанке, часто бывал в Ольвии и вел жизнь настоящего грека. Подданные ничего не знали об этом, пока, случайно, некоторые из них не подсмотрели, как их царь участвовал в греческом празднестве. Скифы взбунтовались, провозгласили царем брата Скилы, а его убили за то, что он отрекся от своих обычаев. Нравы у скифов были, по описанию Геродота, жестокие. Убив первого врага на войне, скиф пил из него кровь, головы всех убитых врагов приносились царю, и кто приносил голову, участвовал в добыче; кто не приносил, не получал ничего. В каждом округе было святилище бога войны, в котором стоял старый железный меч. В честь этого бога скифы ежегодно устраивали празднество, приносили в жертву одного из каждой сотни пленников. Зарезав жертву над подставленной чашей и собрав в чашу кровь, ее выливали на меч. На похоронах своих царей скифы убивали множество соплеменников. Тело умершего царя очищали от внутренностей, набивали разными пахучими травами и затем возили по всем подвластным племенам. Подданные в знак печали должны были обрезать волосы, разрезать ухо, порезать руки, лоб, нос и проткнуть стрелы сквозь левую руку. После таких церемоний царя хоронили над Днепром, около порогов. При этом убивали одну из его жен, много слуг и хоронили их всех в одной могиле с ним. Здесь же погребали коней и разную золотую и серебряную посуду. Много могильных курганов разрывают до сих пор по берегам Днепра и в степи. Внутри их находят ряды коридоров с отдельными камерами, в которых помещаются богатейшие гробницы царей, цариц и вообще богатых и знатных скифов. В других курганах находят менее роскошную обстановку, но также много разных предметов, оружия и домашней утвари. Ученые называют курганы, во множестве рассыпанные вверх от устьев рек Днестра, Буга, Днепра и его притоков, Дона и Кубани, — скифскими или сармато-скифскими. Очевидно, скифы и сарматы оставили самый видный след в жизни черноморских степей среди многочисленных племен, перебывавших там еще задолго до первых веков христианства.

В конце второго века после Р. Хр. новая волна накатилась на южные степи. На этот раз волна была с запада, с Балтийского моря, откуда двинулись скандинаво-германские дружины под именем готов. Готы направлялись к Черному морю, вероятно, по тому пути, который называет потом русский летописец путем «из варяг в греки»[8]. По дороге они забрали с собой несколько финских племен и, увеличив таким образом свое войско, сделали натиск на жителей Черноморья. Разоренные и ослабленные предыдущими войнами, аланы должны были отступить на восток, а победители основали на берегах реки Дуная могучее государство. В состав этого государства входили многие восточные народы, которых впоследствии мы видим соседями славян. Вождем готов Германарихом были покорены и славяне-венеты, жившие тогда, судя по сообщениям иностранных писателей, на берегах Балтийского моря. Готский писатель Иордан говорит, что, несмотря на свою многочисленность, венеты должны были покориться Германариху, так как не были искусны в военном деле.

В IV веке, в самый разгар готского могущества, еще при жизни Германариха, появился новый могучий, но варварский народ — гунны. Готы не знали, как объяснить его внезапное появление, и приписали происхождение его нечистой силе. А гунны шли так же победоносно с востока, как полтора века назад шли готы с запада. Покорив обессиленных уже давно аланов, гунны быстро справились и с готами. Престарелый Германарих не хотел быть свидетелем гибели своего народа и кончил самоубийством. Готы распались на несколько частей, причем многие примкнули к полчищам гуннов.

Здесь снова появляются известия о славянах, называемых теперь антами. Один из преемников Германариха — Винитар — воевал с антами. В первой битве, рассказывает историк Иордан, анты одержали верх, но Винитар продолжал войну и начал уже одолевать антов, когда гунны взяли их под свое покровительство и разбили Винитара. Вероятно, после этого анты стали данниками гуннов, которые сделались временно таким же господствующим народом, какими были их предшественники. Прежняя Скифия и Сарматия стала называться Гуннией. Славяне совершенно смешались с гуннами, и некоторое время о них снова ничего не было слышно. Но и могущество гуннов было не прочно. Оно начало колебаться уже в V веке, после смерти их знаменитого вождя Аттилы. Мало-помалу стали отпадать от них покоренные народы и оттеснять их на запад, к степям нынешней Венгрии.

Между тем Азия не переставала высылать все новые и новые орды финско-турецкого племени. Вслед за гуннами, которых тоже причисляют к этому ряду пришельцев, появились болгары, хазары и авары. Об аварах мы встречаем уже известия у русского летописца, который называет их обрами и рассказывает о том, как притесняли они славянское племя дулебов, жившее в области нынешней Волынской губернии. Бурным потоком прокатились авары по области южной России и скоро исчезли. В половине VII века начинает уже упадать их могущество, затем они уходят в Венгрию и на Балканский полуостров, где смешиваются с местным населением. Прочнее всех других азиатских пришельцев осели в прикаспийских степях хазары. Раскинувшись по степям Волги и Дона, хазары основали государство в низовьях Волги с главным городом Итилем, находившимся неподалеку от нынешней Астрахани. В Итиле образовалось средоточие торговли, привлекавшее сюда представителей разных народов из Европы и Азии. Общий интерес соединял здесь магометан, евреев, христиан и язычников. Сюда приезжали торговать богатые арабы из Азии и болгары с реки Камы.

В VIII веке, во время своего господства над южными степями, хазары подчинили себе и славянские племена, расселившиеся тогда по рекам вблизи этих степей и известные под именами полян, северян, вятичей. В «Повести временных лет» летописец рассказывает, что хазары нашли полян на лесистых холмах, раскинутых по правому берегу Днепра. Поляне согласились давать дань хазарам по мечу с жилища, или «с дыма», как говорится в летописи. Когда хазары рассказали своим старейшинам о покорении нового народа и о предложенной им дани, старейшины хазарские сказали: «Не добра эта дань, князь, мы доискались ее оружием односторонним (т. е. саблями), а у них оружие обоюдоострое (т. е. меч). Придет время, когда они будут брать дань и с нас — и с других народов». «Так и сбылось, — прибавляет от себя летописец, — владеют русские хазарами и до сего дня».

Беря дань со славян, хазары не только не угнетали их, но, наоборот, доставляли им большие выгоды, втягивая их в свою торговлю. Охраняемые хазарами степи освободились на некоторое время от азиатских варваров, и торговые караваны могли беспрепятственно проходить по проложенным давно путям к черноморским и каспийским рынкам. На этих двойственных отношениях славян с хазарами и застает их русская история.

Иллюстрации к разделу

Богородица. Фрагмент мозаики Благовещение Софийского собора

Городской музей Киева

Сцена охоты. Прорисовка фрески Киевского собора Святой Софии. XI в.

ГЛАВА II

Днепр и его значение в жизни русских славян. — Разные известия о древности Киева. — Предания, записанные летописями. — Византийские писатели о жизни славян. — Первые варяжские князья. — Быт древних славян, торговля, промыслы, земледелие. — Постепенное развитие русской культуры.

Геродот восхищался вообще величием многоводных рек древней Скифии, которые хорошо знал, но более всего он был знаком с Днепром, или Борисфеном, в низовьях которого сосредоточилась тогда греческая торговля. Писали о Днепре и позднейшие греческие и римские историки, наиболее же определенные известия о нем встречаются у византийских писателей X и XI веков после Р. Хр. Византия, называвшаяся потом также Константинополем или Царь-градом, была прежде греческой колонией на Босфорском проливе, соединяющем моря Черное и Азовское. В IV веке после Р. Хр., когда Римская империя разделилась на две части, Византия сделалась столицей Восточной империи. В X веке византийский император Константин Багрянородный пишет о новом славяно-русском государстве, занявшем место древней Скифии. Центром этого государства он называет город Киев на Днепре.

Но еще задолго до этого времени славянские племена расселялись по верхнему и среднему течению Днепра, стремясь к водному пути, ведущему в Черное море, в богатые южные государства, с которыми они вели торговлю. На этом торговом пути возникли и древние русские города. Летописец не знает, когда были основаны города Киев, Чернигов, Смоленск, Любеч, Новгород, Ростов, Полоцк, но в то время, когда он начал писать свою повесть, т. е. в XI веке, они были уже значительными поселениями. Стоит взглянуть на карту, чтобы видеть, что торговля была главным условием развития этих городов. Большинство из них расположилось по берегам рек, входящих в греко-варяжский путь или близко к нему протекающих.

Так, давно был кормильцем русских славян чудный Днепр, воспетый малорусскими поэтами. Вероятно, он много изменился с тех отдаленных времен, когда по его берегам росли дремучие леса, от которых не осталось теперь и следов. Среди этих дремучих лесов, где десятки тысяч лет назад люди, одетые в звериные шкуры, оспаривали логовища у зверей, возникло торговое поселение, выросшее со временем в красивый величественный город. Никто не может с достоверностью сказать, какие народы жили на месте этого города, начиная с доисторических людей, следы жизни которых нашли на Подоле и, при дальнейших раскопках, в верхней части города, на месте Десятинной церкви. Видно только, что берега эти были всегда обитаемы. Вероятно, природные условия этого уголка на Днепре делали его привлекательным с давних пор. На Подоле же найдены римские монеты от первых веков христианства, из чего можно видеть, что и в то время здесь были поселения людей, стоявших на более или менее высокой степени культуры. Они торговали, знали цену деньгам и понимали пригодность выбранного места для торговли и промысла. В лесах здесь водились разные звери, доставлявшие богатый пушной товар, а кормилец Днепр давал возможность сплавлять этот товар и, сверх того, снабжал жителей всякой рыбой. Были здесь также и все способы для защиты от вражеских нападений. Высокий нагорный берег в разных направлениях пересекался глубокими оврагами и ущельями с потайными проходами и выходами, в которых чужой человек мог легко заблудиться.

В скандинавских преданиях говорится о каком-то большом городе на Днепре, принадлежавшем готам во время их владычества в южных степях. Некоторые историки предполагают, что это был Киев. Предполагают также, что Киев принадлежал гуннам в то время, когда они владели всей областью древней Скифии. Наши летописи тоже не знают времени основания Киева, но рассказывают красивое предание об апостоле Андрее Первозванном, проезжавшем мимо киевских гор в начале I века после Р. Хр., когда города здесь еще не было. Апостол остановился здесь для отдыха и на другой день сказал своим ученикам, указывая на горы: «Видите ли горы сия? Яко на сих горах возсияет благодать Божья, имать град велик быти, и церкви мнози Бог воздвигнута имать». Затем он поставил крест на горе и благословил все место. Летописец считает Киев искони славянским городом и передает следующее предание об основании его. «Быша три братья, единому имя Кий, а другому Щек, а третьему Хорив, сестра их Лыбедь. Сидяше Кий на горе, где же ныне увоз Боричев, а Щек седяше на горе, где ныне зовется Щекавица, а Хорив — на третьей горе, от него же прозвася Хоревица, и створиша град во имя брата своего старейшаго и нарекоша имя ему Киев. Бяше около города лес и бор велик, и бяху ловяще зверье; бяши мужи мудри и смыслены». Лыбедь заняла место к юго-западу от Киева, при реке, названной ее именем. Внизу Киева, против Боричева взвоза, находился в старину перевоз на противоположный берег Днепра. Некоторые рассказчики предания называли Кия перевозчиком, но летописец отвергает это и, считая Кия князем одного из славянских племен, говорит: «Аще бо бы перевозник Кий, то не бы ходил Царю-городу; но сей Кий княжеше в роду своем; приходившему ему ко царю, якоже сказают, яко велику честь приял от царя…» Дальше летописец рассказывает, что Кий, возвращаясь от византийского императора, был по пути на реке Дунае, облюбовал там себе место и построил город, чтобы «сести с родом своим», но живущие там не пустили его. Кий вернулся в свой город и там умер, а после него стал княжить в Киеве род его.

Приведенное летописцем старое народное предание указывает на то, что славянские племена с давних пор управлялись князьями. Такое же указание видим мы и у некоторых византийских писателей еще VI и VII веков, которые упоминали иногда о славянах и их жизни в то время. Славяне, по их словам, жили отдельными родами, которые, разрастаясь, соединялись в более крупные союзы или племена. Роды управлялись старейшинами, а племена князьями. Кроме того, существовал обычай собираться на совещания по общим делам. Племена объединялись в крупные военные союзы и делали набеги на богатую Византию, откуда она их и знала. Одно из преданий упоминает о большом племени дулебов, стоявшем во главе такого военного союза. Те же византийские известия указывают на частые усобицы, происходившие между славянскими племенами. После нашествия аваров союз распался, набеги славян на Византию временно прекратились, и славяне начали расселяться по новым местам, забираясь глубже на восток. С этих пор и начинается постепенная, но непрерывная колонизация, или занятие славянами Восточно-Европейской равнины.

Русский летописец, ведя свое повествование от IX века, приводит разные народные предания, издавна существовавшие, а также пользуется и известиями византийских писателей. Он тоже говорит о ссорах и усобицах племен между собой, затем рассказывает предание о призвании варяжских князей. Северные славянские племена объединились между собой и, в союзе с некоторыми финскими племенами, решили призвать князей из варягов, чтобы владеть и княжить в земле великой и обильной, но не имеющей порядка[9]. Дальше предание повествует о княжении Рюрика[10] и о том, как недовольные им дружинники, Аскольд и Дир, уехали от него искать счастья в другом месте. Проезжая по Днепру, хорошо известным уже тогда путем «из варяг в греки», дружинники увидали Киев. На вопросы их, кому принадлежит город, жители отвечали, что город был построен братьями Кием, Щеком и Хоривом и принадлежит роду их, который платит теперь дань хазарам. Аскольд и Дир овладели Киевом и стали князьями над племенем полян, подчинивши себе также со временем и соседние славянские племена, враждовавшие с полянами.

Утвердившись во владении, киевские князья стали готовиться к походу на Византию, с которой славяне вели уже в это время постоянную торговлю.

Об этом походе имеются известия уже не в русских преданиях, а в проповедях тогдашнего византийского патриарха Фотия. Поход, начавшись удачно для русских, кончился их поражением. Образованный и красноречивый проповедник упрекает византийцев, что они забыли Бога, и считает нашествие варваров наказанием за грехи и беззакония. Он указывает, между прочим, и на несправедливое отношение жителей Царьграда к славянским купцам. «Поистине гнев Божий бывает за грехи; гроза скопляется из дел грешников… Ибо эти варвары справедливо рассвирепели за умерщвление соплеменников их и справедливо требовали и ожидали кары, равной злодеянию…» Следующие затем слова проповеди рисуют взгляд образованных христиан-византийцев на диких язычников-славян: «Народ, до нападения на нас ничем не давший себя знать, народ не почетный, считаемый наравне с рабами, не именитый, но приобретший славу со времени похода к нам, не значительный, но получивший значение, смиренный и бедный, но достигший высоты блистательной и наживший богатство несметное; народ где-то далеко от нас живущий, варварский, кочевой, гордый оружием, но не имеющий гражданского устройства, ни военного искусства, — так грозно, так мгновенно, как морская волна, нахлынул на пределы наши и, как дикий вепрь, истребил живущих здесь, словно траву… И какие зрелища скоплялись пред нами!.. Младенцы были размозжаемы о камни… матери, зарезываемые или разрываемые, умирали подле своих малюток…»

Мщение за родную кровь составляло религию русских язычников, и они, избравши удобное время, с малыми силами решились напасть на обидчиков. Они приехали в двухстах ладьях, напали неожиданно и, причинив много вреда и награбив большие богатства, спешили уйти, но были разбиты в окончательном сражении. Свое неожиданное избавление византийцы приписали чудесному вмешательству Богоматери, ризу которой патриарх обнес вокруг стен города. Историки говорят, что после этого греки решили теснее сблизиться с Русью и стали посылать епископов в Киев, и киевские князья со многими дружинниками приняли крещение.

Киев, бывший средоточием торговли славян с греками, хазарами, арабами и болгарами, казался лакомой добычей для варяжских князей, бывших вместе с тем купцами и воинами. Преемник Рюрика, Олег, собрал большое войско из подвластных славянских и финских племен и приплыл на ладьях к Киеву. С севера часто проезжали купцы мимо Киева, потому Аскольд и Дир легко поверили послам Олега, вызывавшим их на берег, чтобы посмотреть товары, которые везли на продажу в Византию. Они вышли без стражи и были убиты воинами Олега, который овладел Киевом. Сознавая громадное значение Киева, Олег назвал его матерью городов русских. Он принудил несколько славянских племен платить дань ему вместо хазаров, затем построил города-острожки для защиты от врагов со стороны степей и через несколько лет отправился в поход на Царь-град. Покоренные племена очень увеличили его боевые силы. Может быть, преувеличивая цифры, летописец говорит, что Олег снарядил 2000 судов, по 40 человек на каждом. Греки испугались, когда увидали надвигающуюся грозную тучу варваров. Они заперли все городские ворота и стали готовиться к бою. Предание рассказывает, что Олег приказал вывести суда на берег, поставить их на колеса и подкатил таким образом к стенам города, опустошая попутно окрестности. Греки испугались еще больше и завели переговоры, предлагая дать дань, какую потребует князь. Назначив дань на каждый корабль и на каждый из русских городов, Олег выставил целый ряд условий, улучшающих положение русских купцов в Византии. Согласно этим условиям русские купцы в продолжение шестимесячной торговли в Царьграде должны были получать мясо, вино, рыбу, овощи и, кроме того, могли мыться в банях, сколько захотят. Византийский император принял условия с небольшими изменениями, касающимися главным образом ограждения безопасности местных жителей, подвергавшихся, вероятно, иногда грабежам иноземных гостей. Предание заканчивается тем, что Олег возвратился в Киев с золотом, дорогими тканями, овощами, винами и всяким узорочьем. Народ удивился такому успеху, прославил Олега и прозвал его вещим или волхвом, способным творить чудеса.

После Олега княжил сын Рюрика, Игорь. Насколько Олегу все удавалось, настолько же Игоря преследовали неудачи. Неудачны были походы Игоря на Византию, неудачны и сношения его с подчиненными славянскими племенами. В народных преданиях он рисуется человеком мелким, трусливым и жадным. Древляне, со времен Аскольда бывшие данниками киевских князей, убили Игоря за то, что он брал с них дань без меры.

За малолетством сына Игоря, Святослава, княжила мать его Ольга. О ней народные предания говорят с такой же похвалой, как и об Олеге. Даже жестокая месть ее древлянам за смерть мужа нашла одобрение в народной молве, так как вполне отвечала нравственным требованиям славян-язычников. Ольга закопала живыми древлянских послов, желавших войти в переговоры с нею, сожгла других, заманив обманом в баню, и, наконец, также при помощи хитрости, предала огню древлянский город Искоростень. Впоследствии Ольга приняла христианство и за это была прославлена еще больше летописцем и прозвана мудрой. Кроме того, Ольга являлась образцом домовитости и хозяйственности. Она разъезжала по славянским землям, утверждала власть среди подчиненных племен и устанавливала определенные дани и оброки. «Все на этом свете остроумная Ольга искала мудростью», — говорит летописец. Затем он рассказывает, как «иде Ольга в греки и приде к Царюграду», т. е. как Ольга отправилась, вероятно, с одним из торговых караванов в Царьград и там приняла христианство.

Святослав остался после отца трехлетним ребенком и тотчас же был передан с рук матери, из женского терема, на руки дядьки или собственно на руки дружины. Тогда было в обычае делать мальчику в эти года постриги, т. е. стрижение первых волос. Производилось это с большой торжественностью. После постригов ребенка сажали впервые на коня, и церемония заканчивалась рядом пиршеств дружины. Когда Ольга мстила древлянам, Святослав был при сражении и первый бросил копье во вражеское войско. Может быть, суровое воспитание среди закаленных в боях дружинников дало в результате непобедимого воина и образцового предводителя дружины, каким был Святослав. Живя одной жизнью со своей дружиной, он проводил большую часть жизни в боевых походах, во время которых не стеснял себя ни палатками, ни провизией. Постелью под открытым небом ему служил подседельный войлок с седлом в головах, пищей — испеченное на углях мясо, которое он возил под седлом. Так, налегке, делал он чрезвычайно быстрые переходы в воинственных набегах. В его образе действий не было ни хитрости, ни фальши, врага он всегда предупреждал о том, что идет на него.

Отдавая должное всем достоинствам сурового и честного воина-князя, летописец упрекает его, однако, за то, что, ища богатства и славы на стороне, он часто бросал свое княжество на жертву врагам. Во время одного из его продолжительных походов на Болгарию Киев был осажден полчищами печенегов — новых азиатских кочевников, появившихся в южных степях. Не было выхода из осажденного города, не было возможности дать весть войску воеводы Претича, стоявшему на противоположном берегу Днепра. Один храбрый юноша вызвался все-таки дать эту весть. Он говорил по-печенежски, потому ему удалось пройти, под видом своего, через лагерь врагов. Только увидав его переплывающим Днепр, печенеги поняли обман. Юноша рассказал Претичу, что осажденным грозила гибель от голода и жажды. Воевода решил проникнуть в город и спасти хотя княгиню с княжатами. Киевляне радостно откликнулись на боевой трубный звук, печенеги всполошились, думая, что сам князь Святослав пришел на выручку родному городу, и отступили. Святослав вскоре после этого приехал в Киев, но оставался недолго, и то уступая только просьбам умирающей матери. Его тянуло в болгарский город Переяславец на Дунае, который он завоевал незадолго перед тем. «Не любо жить мне в Киеве, — говорил он, — хочу жить в Переяславце на Дунае: там середина земли моей, туда со всех сторон свозят все доброе: от греков золото, ткани, овощи разные, вина, от чехов и венгров серебро и коней, из Руси меха, воск, мед и рабов». В этих словах сказался в Святославе, кроме воина, и купец. Война и торговля были главными занятиями варяжских князей. Еще до покорения Переяславца Болгарского, Святослав заставил вятичей, плативших дань хазарам, платить дань Киеву. Таким образом продолжал политику своих предшественников, ограничивавших права хазар над славянами. Впоследствии он опустошил торговые болгарские и хазарские города Итиль и Болгар и разогнал население. Своим разгромом хазарского царства он навсегда подорвал его силы, ослабленные еще Олегом и Игорем. Хазары перестали защищать «ворота народов» из Азии в Европу, и через них снова пошли полчища азиатских кочевников. Еще при Игоре южные степи наводнили печенеги, а вслед за ними пришли половцы. Те и другие причинили много хлопот и бедствий русским.

После смерти Ольги Святослав посадил старшего сына, Ярополка, в Киеве, другого, Олега, в земле древлянской и третьего, Владимира, отпустил, по просьбе новгородцев, в Новгород. Устроив таким образом свои дела, он думал, что едет в близкую его сердцу Болгарию навсегда. Но там его ждало жестокое разочарование. Византия, оказавшая ему поддержку при завоевании Болгарии, теперь взяла последнюю под свое покровительство. Жители Переяславца заперлись в городе и не пустили войско Святослава. В конечной битве Святослав одержал верх, вошел в город и послал сказать грекам: «Хочу на вас идти, хочу взять и ваш город, как взял этот». Летописец рассказывает дальше, как, несмотря на неравные силы, ослабленное предыдущей битвой войско Святослава победило и греков. Греки предложили мир, и Святослав, не надеясь на малую дружину, принял условия, думая отправиться в Русь и вернуться оттуда с большим войском. Но на пути в Киев он был убит печенегами, которые подстерегали его на днепровских порогах.

Византийский император Константин Багрянородный подробно писал о русских князьях X века и о путешествиях торговых караванов в Византию. По его рассказу, киевские князья в ноябре выходили обыкновенно на «полюдье», т. е. на сборы дани к древлянам, дреговичам, кривичам, северянам и другим подчиненным им племенам. В переходах с места на место проводили они всю зиму, а затем, весной, по вскрытии рек, возвращались в Киев. Дань состояла из меда, воска, мехов, на все это был большой спрос в Византии и на других иностранных рынках. Жители верхнего Поднепровья рубили зимой деревья, делали из них лодки и пригоняли их по Днепру в Киев. Здесь лодки вытаскивали на берег и продавали их князьям и торговым людям. Снасти для судов киевляне заготовляли сами. Когда весенний разлив спадал, начинали снаряжать торговый караван в Царьград. В караване были княжеские лодки, боярские и простые купеческие, нагруженные всякими русскими товарами. Путешествие было продолжительно и сопряжено с большими опасностями. В нижнем течении дно Днепра перерезывается отрогами Авратынских возвышенностей, образующими знаменитые днепровские пороги. Плавная и спокойная до сих пор река начинает вдруг в бешеном стремлении вперед перепрыгивать через скалы и гряды камней, заграждающие ей путь. При большой осторожности и знании места можно было провести суда через первые, более мелкие, пороги, но на крупных приходилось вытаскивать их на берег и тащить на плечах или волочить по земле. Закованные в кандалы невольники нагружались и товарами, и лодками. Невольники были всегда одной из выгоднейших статей русской торговли. Постоянные войны с чужими народами в изобилии поставляли этот живой товар. Вооруженные купцы и княжеские дружинники держались наготове, чтобы защитить от печенегов караван во время этого сухопутного перехода. Нередко происходили жестокие схватки, случалось, что караван был разграблен, а путешественники перебиты. Пройдя пороги благополучно, караван отдыхал на острове св. Георгия, иначе называвшемся Хортицей. Здесь, под огромным дубом, купцы приносили в жертву богам живых птиц — кур и петухов. Для жертвы устраивался круг из воткнутых стрел. При этом же происходило и гаданье о дальнейшем пути и о том, будет ли выгодна торговля в Византии.

Такова была, в общих чертах, жизнь древних русских князей, дружинников и купцов, по описаниям византийских историков. Они жили в городах, торговали на заграничных рынках и воевали. Но все они составляли только часть общей массы славянского населения, рассыпавшегося по обширной равнине, по берегам ее широких многоводных рек, в глухих и болотистых лесах. Мы знаем уже, что эта-то масса собственно и поставляла товары для тех же рынков, в виде податей или дани князьям во время полюдья. В торговле эти жители глухих поселков, или смерды, как их тогда называли, не участвовали. Они добывали себе пропитание, пользуясь дарами природы, которая щедро давала им и на свой обиход, и на выплату дани. Чтобы добыть меха, воск, мед и рыбу, они занимались, кроме земледелия, охотой, пчеловодством и рыболовством. В некоторых местах делали лодки-однодеревки, т. е. выдолбленные из целого ствола дерева. Лодки эти, как мы уже знаем, пригонялись на продажу в Киев. В других местах, ближе к городам или в самих городах, смерды занимались также гончарным ремеслом, т. е. делали из глины горшки и другую посуду. Лодки, посуда и хлеб составляли предметы внутренней торговли, хлеб доставлялся в северные русские области, где его было мало.

Земледелие было коренным занятием славян с древнейших времен. Еще тогда, когда жили они, по выражению летописца, в лесах по-звериному, они вырубали деревья, выжигали корни и на выжженном пространстве пахали и сеяли. В могилах древлян, живших на притоке Днепра Припяти, и северян, живших на притоке Десне, нашли серпы и зерна ржи, овса, ячменя. Судя по древнему славянскому языку, в те времена были уже известны такие земледельческие орудия, как плуг, борона, мотыга, заступ, цеп. Частных земельных собственников тогда не было, земля принадлежала общине, состоявшей из нескольких семей, — задруге или верви, как тогда называли. Торговля постепенно изменяла простой и несложный прежде быт славян. Князья, дружинники и купцы богатели от торговли. Захватывая свободные земли, которых тогда было много, они обрабатывали их трудами рабов из военнопленных, которых частые войны поставляли в большом количестве. Те же войны, обогащая воинов, разоряли смердов. Увеличивалось количество бедных и количество богатых людей, усиливалась рознь между теми и другими. С другой стороны, та же торговля, сталкивая славян с жителями чужих более образованных стран, развивала их и расширяла их кругозор. Повышались требования на большие удобства в жизни, но повышалось и умение удовлетворить их. Красивые и роскошные вещи, вывезенные с заграничных рынков, вызывали подражания. Вместе с тем условия местного быта и преданий, особенности родной природы вырабатывали свой собственный вкус и свои требования к изделиям разных вещей. Таким образом создавалось и развивалось свое русское искусство вместе с развитием образованности — своей русской культуры. Со временем русские изделия имели сбыт на тех же заграничных рынках. Очень ценились впоследствии русские резные работы из дерева и кости, появившиеся на Руси наряду с разными украшениями и обиходными предметами, носившими следы несомненного влияния арабов, хазар и, главным образом, Византии. Византия, оказавшая наибольшее влияние на русскую жизнь, приобщила ее к христианскому миру, после чего развитие русской культуры пошло еще быстрее.

Иллюстрации к разделу

Аскольдова могила

Памятник княгине Ольге. Фотография 1910-х гг.

Князь Олег едет в Царьград. Летописная миниатюра

ГЛАВА III

Внешний вид языческого Киева. — Миросозерцание славян-язычников. — Постепенный переход к христианству. — Влияние Византии. — Князь Владимир и водворение христианства. — Печенеги и киевские богатыри. — Князь Ярослав Мудрый. — Первые церкви, иноческие обители и монастыри. — Влияние христианства на просвещение и нравы. — Первые летописцы.

«И бяше около города лес и бор велик, и бяху ловяше зверье…» Таков был Киев в языческие времена, по словам летописца. Небольшая плошадка на высоком холме Кие со всех сторон была окружена оврагами, поросшими густым лесом. В одном из таких оврагов, где проходит теперь главная улица Киева — Крещатик, были княжие ловы и охоты, и он назывался Перевесшцем. На площадке помещался древний город, или детинец, называемый тогда просто Горою. В нем было несколько деревянных дворов и каменный терем Ольги. Вероятно, этот терем долго был единственным каменным зданием, потому и память о нем сохранилась до того времени, когда писалась летопись, т. е. до XI века.

Здесь же, на утесе, стоял и идол главного языческого бога Перуна. Летописец упоминает о нем, когда пишет о скреплении клятвой договора Игоря с греками: «И наутре призва Игорь послы гречески и приде на холмы, где стояще Перун, и покладоша оружыя своя и щиты, и золото, и ходи Игорь и мужи его, и елико поганые[11] на Руси; а хрис-тьянскую Русь водиша в церковь святого Ильи, яже есть над ручьем, конець. Пасынце беседы и Козаре; се бо бе сборная церковь, мнози бо беша Варязи христьяне». По низменной местности, нынешнему Подолу, протекала тогда речка Почайна, совсем недавно поглощенная Днепром. Здесь, среди лесов и топей, возле слободы хазарской, приютилась первая христианская церковь во имя Ильи Пророка, построенная, судя по преданию, еще Аскольдом. На Подоле же, в том месте, где были пастбища, стояло капище бога покровителя скота Волоса.

Лес, река, топь, болото или безграничная равнина — вот природа, среди которой селились русские славяне, жили, развивались и складывались в нынешнее Русское государство. Это преобладание леса и воды в природе отразилось на религиозных верованиях славян язычников. Темная чаща дремучего леса, тянущегося на сотни верст кругом, подавляла невежественного язычника, казалась ему страшной и таинственной. Величественные седые великаны, разбросавшие в разные стороны могучие дуплистые стволы, представлялись ему царями этой чащи. Язычник обоготворял их, ждал от них и добра и худа, старался умилостивить их жертвами. Столетним дубам или липам приносили древние славяне свои жертвы, их просили о заступничестве перед другими, еще более грозными, неведомыми силами. Таким же непонятным и грозным казался славянину громадный камень валун, неожиданно встреченный им глубоко вросшим в землю среди топей и болот. И славянин приносил, на всякий случай, жертву и камню. «Не нарицайте себе бога в камении… Уже бо не нарекутся богом древеса…» Так проповедует впоследствии Кирилл Туровский не окрепшим еще в вере христианам. Даже в то время, в ХП веке, славяне часто после молитвы в христианском храме молили о благополучии скота бога Волоса или совершали языческие обряды в священных рощах перед столетними дубами. Поклонялись язычники и огню — источнику великого блага или великих бедствий. Еще большее благоговение и поклонение вызывали, конечно, такие грозные явление природы, как гром, молния или дающее всему жизнь солнце. «Уже бо не нарекутся богом стихии, ни солнце, ни огонь», — говорит тот же проповедник. Главный славянский бог, Перун, был богом грома и молнии, он же назывался еще Сварогом, а его сыновья — солнце и огонь — Сварожичами. Обоготворялись, вместе с солнцем, звезды, ветер, вода и воздух. В зависимости от поклонения этим божествам находились праздники древних славян и их обрядовые песни, дошедшие до нас и нашедшие применение к христианским праздникам. Празднование рождественских святок с колядой и гаданием, празднование масленицы, семика, Ивана Купала и других — все это имеет начало еще в древних языческих обрядах. Вообще вся природа, окружающая древнего язычника, была наполнена неведомыми и невидимыми живыми существами. В лесу жили лешие, в воде водяные и русалки, в доме домовые. Понятия об этих таинственных существах смешивались с понятием о душах умерших и вечно живущих близких. Все они могли покровительствовать оставшимся на земле или вредить им, если они оскорбляли их непочтением и невниманием.

Мы видели, что в местности нынешнего Подола почти рядом стояли церковь Ильи Пророка и капище бога Волоса. Одни из дружинников Игоря приносили жертву богу Перуну, другие молились перед алтарем христианской церкви. Следовательно, в то время, когда язычество считалось у русских славян господствующей религией, в Киеве было уже немало христиан. Христианские проповедники были посланы из Византии в Киев еще при Аскольде. Княгиня Ольга была христианкой, и, хотя Святослав упорствовал в язычестве, несмотря на уговоры матери, нужно думать, что именно при нем христианство распространялось с особенной силой. Святослав со своей громадной дружиной несколько раз уезжал в христианскую Болгарию и жил там подолгу. Многие из вернувшихся на родину воинов могли завезти туда христианство. Но наибольшее влияние в этом отношении имела, как мы уже сказали, Византия.

Блестящая Византия вообще пленяла воображение славян своей роскошью и богатством. И так как эта роскошь и этот блеск проникали и в религию, то понятно, что она не могла не привлекать своей красотой дикого язычника, не видевшего ничего дома, кроме скудной непривлекательной обстановки жизни и грубого, бессмысленного страха перед деревянным идолом. В младенческом уме варвара не раз возникала мысль о могуществе греческого Бога, дающего грекам все чудеса, для получения которых славянин не жалел жизни.

Уже один вид великолепного Царьграда с Черного моря мог поразить полчища славян, подъезжавших на своих ладьях. Может быть, и Киев был выстроен на холмах из подражания Царьграду, а впоследствии первые христианские князья всеми силами стараются украсить города храмами, напоминающими царьградские. Уже с моря видели подъезжающие к Царьграду золотые царские палаты, подле них стоял золотой пятиглавый дворцовый собор, а дальше опять блестящие палаты и церкви, над которыми, как венец, возвышался величественный храм Софии с громадным куполом. Княгиня Ольга с приближенными была приглашена во дворец императора и видела роскошь, которая кажется сказочной и в наши времена. У нашего историка Забелина мы находим подробные описания великолепия византийских палат и дворцов, взятые им из греческих хроник.

Приведем здесь выдержки из некоторых описаний. В одном из отделений дворца, возле Софийского храма, находилась палата, построенная Константином Великим и называемая Магнауром. Она имела вид церкви и была расположена от запада к востоку. Перед нею с западной стороны находились обширные сени, в которых во время приемов собирались знатные придворные люди, начальники, сенаторы. Вход в палату задергивался дорогими занавесами. По сторонам высились мраморные колонны, за которыми находились боковые галереи. В промежутках колонн висели на посеребренных цепях большие серебряные люстры. Восточная часть палаты была устроена как алтарь на несколько ступеней выше перед всей палатой, так что туда поднимались по ступеням зеленого мрамора. Это царское возвышение отделялось от палаты четырьмя колоннами, над которыми возвышалась обширная арка. Между колоннами ниспадали дорогие занавесы, закрывавшие в обыкновенное время царское святилище. Возле этого места стоял огромный золотой орган, блиставший дорогими каменьями и финифтью и называемый «царским». В других местах палаты стояли еще два органа, серебряные. В глубине алтаря стоял царский престол, золотой трон, весь усыпанный драгоценными камнями. У престола были ступени, на которых по обеим сторонам лежали золотые львы. Это были чудные львы: в известную минуту они поднимались на лапы, ревели и рычали, как живые. На верху трона сидели две большие золотые птицы. Неподалеку от него стояло золотое дерево с множеством золотых же птиц разной породы, изукрашенных цветной эмалью. В определенное церемониалом время все птицы пели. При торжественных приемах иностранных послов, при входе их, играл орган, трубили трубы и ударяли в литавры. Когда послы приветствовали сидящего на троне императора, золотые львы начинали реветь, золотые птицы петь, звери, лежавшие на нижних ступенях, поднимались из своих логовищ и становились на задние лапы. Все это умолкало по окончании приветствий и возобновлялось при уходе послов, когда к пению птиц и реву зверей присоединялся еще хор певцов, славословящих императора.

Сыновья Святослава, Олег, князь древлянский, и Ярополк, князь киевский, остались после отца мальчиками одиннадцати и тринадцати лет. Между ними скоро возникла ссора, возбужденная, судя по преданию, главным боярином и воспитателем Ярополка Свенельдом. Свенельд хотел отмстить Олегу за смерть сына, убитого князем во время охоты в его лесах. Побуждаемый Свенельдом, Яро-полк пошел войной на брата, и тот был убит. В это время третий сын Святослава, Владимир, был в Новгороде[12]. Собрав войско варягов за морем, Владимир пошел войной на брата и по пути разорил Полоцкое княжество, женившись насильно на дочери князя полоцкого Рогнеде. Владимир вел с собой большое войско из варягов, новгородцев, кривичей и чуди. При помощи измены воеводы Ярополка Блуда ему удалось убить Ярополка, и затем он без труда вошел в Киев.

Ярополк был христианином. Убив его, Владимир хотел поднять язычество, которое, по-видимому, уже уступало христианству. Он наставил всюду новых идолов и возобновил служение им с человеческими жертвоприношениями. После одного из удачных походов хотели принести человеческую жертву Перуну. Жребий пал на сына одного варяга-христианина. Отец не отдавал сына и издевался над языческими богами. Разъяренная толпа бросилась разрушать их жилище, и оба погибли под развалинами его. Впоследствии Владимир выстроил на месте гибели этих христианских мучеников церковь, которой отдавал десятую часть из своих доходов, почему она и называлась Десятинной.

Среди богатых восточных и южных народов, с которыми славяне воевали или вели торговлю, было уже мало язычников. Киевляне сталкивались и с магометанами, и с иудеями, и с христианами, но последних было больше, и они занимали господствующее положение. Если верить преданию, представители всех религий собрались у сильного русского князя, и каждый выставлял достоинства своей религии, желая привлечь его. По словам того же предания, на Владимира произвело сильное впечатление изображение Страшного суда на иконе, привезенной византийскими проповедниками. «Благо идущим одесную, — сказал он, — и горе тем, что ошую». Дальше предание связывает крещение Владимира с походом на Корсунь. Корсунь, или Херсонес, был греческий город, сохранившийся еще от времени греческих колоний на Черноморском побережье. Киевляне хорошо знали Корсунь по торговле, которую вели с ним с древних времен. Взяв Корсунь, Владимир послал посольство в Царьград к императорам Василию и Константину с предложением выдать за него замуж их сестру Анну. В случае несогласия он грозил им войной. Императоры ответили, что сестра их не может быть женою язычника. Тогда Владимир заявил, что готов креститься, так как христианская вера пришлась ему по душе. Царевна Анна приехала в Корсунь в то время, когда у Владимира разболелись глаза, и он перестал видеть. Она убедила его креститься, после чего он выздоровел. Обвенчавшись с царевной, он взял с собою духовенство в Киев и там крестил весь народ. На месте сверженного Перуна была выстроена маленькая деревянная церковь во имя св. Василия — теперь Трехсвятительская. Сыновей своих Владимир крестил на речке Почайне, в том месте, где стоит теперь, среди старых деревьев, большая колонна с часовней в основании.

Летописец сильно подчеркивает разницу между Владимиром-язычником и Владимиром-христианином. Он в ярких красках изображает грубого, жестокого и воинственного князя, превратившегося в кроткого, любвеобильного и милостивого. Он указывает даже на участившиеся случаи разбоев и грабежей, на которые обратили внимание греческие священники, наставлявшие князя в новой вере. «Разбойники размножились, — говорили епископы Владимиру, — зачем не казнишь их?» «Боюсь греха», — отвечал Владимир. Епископы возразили на это: «Ты поставлен от Бога на казнь злым, а добрым на помилованье; тебе должно казнить разбойника, только разобрав дело». Прежде полагались за грабеж и убийство штраф, или виры, как тогда называли. Владимир отменил сначала виры, заменив их смертной казнью, но потом снова вернулся к обычаям отцов и дедов, т. е. назначил виры, которые шли на содержание войска. Епископы, вместе со старейшими боярами, помогали Владимиру советами в управлении княжеством. Для постройки и украшения церквей были вызваны греческие мастера и художники. Греческое духовенство обучало грамоте славян и поставляло их в священники. Десятинная церковь, во имя Успения Пресвятой Богородицы, была выстроена на манер роскошных византийских храмов и украшена иконами и драгоценной утварью, привезенными Владимиром из Корсуня. Оттуда же привез Владимир «четыре кони медяны», т. е. великолепную бронзовую четверню коней, которая украшала теперь Киев. Вообще Киев в это время богател, украшался и привлекал внимание иностранцев. Привлекали также ко двору «ласкового князя» и его роскошные пиры, которые он устраивал по поводу освящения новых церквей. На пиры приглашались не одни знатные и богатые, а также нищие и простой народ, для которых расставлялись столы на дворе княжеском и выкатывались бочки меду из погребов княжеских. Бедных и убогих Владимир никогда не забывал, калекам и больным, которые не могли приходить на пиры, развозили мед и припасы на возах по городу.

Широко по земле расходилась слава о богатом стольном городе Киеве, о князе Владимире Красном Солнышке и его могучих богатырях. Славным богатырям много было дела в княжение Владимира. По словам народных былин, богатыри съезжались в Киев, чтобы

«Заложиться  за  князя  Владимира,

Послужить  ему  верой,  правдой,

Постоять  за  веру  христианскую».

Веселье княжеских пиров постоянно перемежалось с народными бедствиями и горем. Печенеги тесным кольцом окружили Киевскую землю, и не было от них ни прохода, ни проезда. Беспрестанно обступали они окрестные города и селенья и даже самый Киев. Владимир выстроил для защиты со стороны степи целый ряд крепостей по притокам Днепра, но и это плохо помогало. Беспрестанно разоряемое мирное население бежало на север, и южнорусские земли тогда уже начинали пустеть.

Между сыновьями Владимира возникли после его смерти усобицы еще более сильные, чем были между Владимиром и его братьями. Один из сыновей Владимира, Святополк, прозванный впоследствии Окаянным, желая владеть единолично княжеским престолом, убил троих братьев — Бориса, Глеба и Святослава. Мстителем за братьев явился князь новгородский Ярослав, который и овладел Киевским княжеством. Пятый сын Владимира, Мстислав Тмутараканский, сначала вступил в борьбу с Ярославом, но потом вошел с ним в полюбовное соглашение и уступил ему киевский стол. После смерти Мстислава Ярослав стал княжить над всеми русскими землями. Как в Новгороде, так и в Киеве он оставил по себе добрую память как устроитель внутреннего порядка и насадитель просвещения. Во время усобиц братьев Киев и жгли, и разоряли, так что жители его натерпелись много горя и отдохнули только при окончательном водворении Ярослава. Его княжение было мирное, и даже внешних войн было немного. Печенеги сделали последний набег на Киев (1036 г.), были разбиты, а затем окончательно рассеяны новыми пришельцами из Азии — торками и половцами. В этот последний набег печенеги подошли совсем близко к Киеву, летописец пишет: «И съступишася на месте, где же есть ныне Святая София, митрополья русская, бе бо тогда поле вне града и бысть сеча зла и едва одоле к вечеру Ярослав». В ознаменование этой победы Ярослав и выстроил храм Св. Софии недалеко от того места, где была выстроена еще Ольгой небольшая деревянная церковь, которая неоднократно горела и снова строилась. Этому храму суждено было пережить все бедствия, пронесшиеся над Киевом, и сохранить отчасти до наших времен прежний свой вид. Киевляне гордились новым собором — колоссальным каменным зданием, украшенным золотом, драгоценными камнями и великолепной живописью. «Яко церковь дивна и славна всем окружающим странам, яко же ина не обрящется во всем полунощи земнем от востока до запада…» — так говорил впоследствии о Св. Софии митрополит Иларион. С первых же годов своего существования собор занимал видное место в жизни города. В нем поставлялись царьградскими патриархами русские митрополиты и благословлялись на княжение великие князья. В храме хоронили киевских князей, начиная с основателя его Ярослава, а на дворе храма собиралось народное вече для решения важнейших общественных и государственных вопросов.

Из приведенных здесь слов летописца мы видели, что Ярослав построил храм на краю города, за ним было поле, а затем овраг и лес Перевесище. В этом поле Ярослав начал строить новый город, построил еще несколько церквей и знаменитые Золотые ворота с церковью Благовещения наверху. Затем он выстроил великокняжеский дворец и обнес весь верхний город валом и стенами. При Ярославе же начал заселяться и Подол, ставший вскоре средоточием киевской торговли. О заботах Ярослава относительно распространения христианства киевский летописец пишет следующее: «При нем христианская вера на Руси начала плодиться и расширяться, умножались черноризцы, и появлялись монастыри. Ярослав очень любил церковные уставы священников, а в особенности монахов и прилежал книгам, часто читал днем и ночью; собрал много писцов и перелагал книги с греческого языка на славянский, и таким образом написано было много книг и собрано верным на поучение. Так один человек вспашет землю, другой засеет, а прочие жнут и питаются обильно — так было и с Ярославом: отец его Владимир вспахал землю и умягчил — просветил крещением; Ярослав засеял книжными словами сердца верных людей, а мы пожинаем, приемля книжное ученье». В другой летописи говорится, что Ярослав, приехав в Новгород, собрал среди детей старост и священников триста человек и велел их учить книгам. Так, вероятно, он делал и по всем большим городам. К княжению Ярослава относят также и сборник древнейших русских законов «Русская Правда». Но на самом деле сборник этот составлялся позднее, в разное время и различными людьми. При Ярославе составлена только, тоже неизвестным лицом, первая часть этого сборника, в котором ограничивается право личной мести за смерть родственников и устанавливается денежный штраф за убийство и увечье.

Когда ушли печенеги, южные границы Киевского княжества можно было считать некоторое время безопасными от вражеских нашествий.

Ярослав обратил тогда внимание на западные границы со стороны Польши. Польша сложилась в это время в могучее государство и стремилась расширить свои границы захватом русских городов. Еще во время войны Владимира со Святополком союзник последнего польский король Болеслав Храбрый захватил некоторые пограничные русские города. Помирившись с Мстиславом, Ярослав вместе с ним принялся за возвращение утраченных земель. Обстоятельства благоприятствовали русским князьям. После смерти Болеслава в Польше загорелась междоусобная война, во время которой Ярослав не только успел вернуть русские города, но еще и пограбить польские земли и набрать пленников. В это время население Польши восстало против христианства и изгоняло духовенство и князей. Только при внуке Болеслава, Казимире, наступило успокоение. Казимир обращался за помощью к европейским государям и к Ярославу. Ярослав помог ему и выдал потом за него свою дочь. Он был тогда не только в союзных, но и в родственных отношениях со многими европейскими государями, охотно роднившимися с могучим русским князем. Войско Ярослава постоянно подкреплялось помощью варяжских викингов. Сам он был женат на дочери шведского короля Ингигерде, а норвежский королевич Гаральд Смелый женился на его дочери Елизавете. С Византией шла по-прежнему оживленная торговля, но в 1040 году загорелась война по обычному поводу — убийству русского купца. Ярослав вспомнил времена Олега и захотел добиться посредством военного похода больших выгод и большей свободы в торговле. Но греки пустили в ход свой знаменитый «греческий огонь», которым погубили в былые времена полки Игоря. Сын Ярослава, Владимир, был разбит и вернулся с большими потерями. Это был последний русский поход на Византию, после чего возобновились дружеские отношения, сохранившиеся навсегда. Любимый сын Ярослава, Всеволод, был женат на греческой царевне. В то время как холм Кие, нынешний Старый Город, украшался великолепными храмами в византийском вкусе, в окрестностях Киева начали появляться монастыри тоже наподобие греческих. Шумная, суетливая жизнь в городе, с грубыми развлечениями, с преклонением перед физической силой или материальными успехами, не могла удовлетворить людей, проникнувшихся христианским учением. Живопись на стенах Софийского храма отразила это несоответствие между грубой земной жизнью и строгими возвышенными требованиями христианской религии. Суровые, как будто бесплотные, лица святых поражали страхом молящегося христианина. Он проникался благоговением перед величием Бога и неземной чистотой и кротостью Богоматери. Он повергался перед алтарем, сияющим золотом в блеске зажженных свечей. Церковное пение и клубы ладана уносили его куда-то в неведомую страну, где находился недоступный пониманию, таинственный Бог, жестоко карающий за все, что прежде считалось не только дозволенным, но даже доблестным. Но стоило тому же молящемуся выйти из центра храма и направиться к боковым лестницам, ведущим на хоры, как он снова переносился на землю, к знакомой и близкой сердцу жизни. Снова присутствовал он на княжеских пирах, участвовал в боярских и княжеских развлечениях, снова охватывался суетой и соблазнами мирской жизни. Низкие своды и стены лестниц храма были сплошь расписаны пестрыми изображениями, местами сохранившими до сих пор живые, яркие краски. Наивные фигуры гусляров, гудочников, плясунов, охотников проходят перед глазами в причудливых и забавных сценах.

«Монашествующие в каждом граде и стране да соблюдают безмолвие, да прилежат токмо посту и молитве, безотлучно пребывая в тех местах, в которых отрекались от мира». Так гласит правило о монашествующих, выработанное одним из вселенских соборов. Уже при Ярославе появились монастыри в самом городе, но монахи их не были настоящими подвижниками, их жизнь была слишком тесно связана с жизнью мирских людей. И вот, как этих мирских людей по-прежнему привлекала Греция, как место выгодной службы в императорских полках или выгодной торговли, так привлекала она строгими монастырями людей, стремящихся к молитве и благочестивой жизни. Так пришел на Афон один из русских христиан, Ангипа, и постригся там под именем Антония. Но русским инокам в те времена нельзя было отдаваться только молитве в одиночестве, их обязанностью было учить и наставлять своих новообращенных братьев на родине. На эту обязанность указал Антонию игумен греческого монастыря, посылая его обратно на Русь. В киевских монастырях Антоний не нашел жизни, к какой привык на Афоне. Он поселился в пещере среди леса, вырытой первым русским митрополитом Иларионом, когда он был еще священником в селе Берестове, любимом местопребывании князя Владимира. Иларион удалялся в пещеру для поста и молитвы, Антоний поселился в ней навсегда. Скоро к нему пришел из города священник Никон, а затем и еще один житель Приднепровья, жаждущий иночества и молитвы. Последний был сын богатых родителей, с детства обучавшийся грамоте и пристрастившийся к священным книгам. Веря в истинность христианского учения, он старался проводить его в жизнь. Все свое время он посвящал молитве в церкви или работе вместе с рабами и домашними слугами. Мать его горячо протестовала против такой жизни, так как не могла понять его стремлений. Особенно сильно возмутилась она, когда сын взялся печь просфоры в церкви, в которой некому было это делать. Она считала постыдным такое занятие для богатого молодого человека, который мог быть купцом, воином, одним словом, мог сделать карьеру, говоря нашим современным языком. Она бранила его, попрекала, даже била и запирала, так что, в конце концов, заставила уйти в другой город. Вернув его домой силой, она с яростью изорвала вериги, которые случайно увидала на нем. Проникнувшись евангельскими словами: «иже любит отца или матерь паче Мене, несть Мене достоин», Феодосий решился, наконец, оставить навсегда мать и ушел в Киев. Здесь он так же, как и Антоний, не удовлетворился городскими монастырями и пришел к нему в пещеру. «Сын мой, — сказал ему Антоний, — ты еще молод, трудно будет тебе жить со мной в этой тесной и мрачной пещере». Но скоро он понял, что перед ним стоит юноша, которого не испугают лишения иноческой жизни. На этих столбах и воздвиглась знаменитая обитель, Печерская лавра, существующая до сих пор. Антоний, Феодосий и Никон, по словам летописи, были «три светила, сиявшие в пещере и разгонявшие тьму бесовскую постом и молитвою». Иноческие подвиги отшельников привлекали к ним многих последователей. Одна за другой вырывались пещеры рядом с пещерой Антония, и поселялись в них новые пришельцы из мира. Приходили туда и не одни бедняки или неудачники, оставлявшие за собой лишь нужду и горе, бросали люди богатство, почести и славу во имя молитвы и жизни в полном отречении от земных благ. Двое таких иноков навлекли гнев князя Изяслава Ярославича на всю обитель. Сын знатного боярина при дворе, Варлаам, приехал к пещере Антония с пышной свитой, на богато убранном коне и в роскошной одежде, чтобы сложить все свое богатство к ногам старца. Вслед за ним туда же пришел любимый придворный князя Ефрем. Князь хотел сослать старцев в заточение, разорить всю обитель и раскопать пещеры, если они не уговорят пришедших вернуться в мир. Только заступничество княгини убедило князя оставить в покое иноков. Когда обитель разрослась, Антоний испросил позволения у князя выстроить церковь для братии. Так появилась Успенская церковь Печерского монастыря, выстроенная в 1073 году. Антоний, стремясь к одиночеству, ушел из обители и вырыл себе пещеру в некотором отдалении.

Много легенд связано с построением Успенской церкви. Об основании ее в Печерском Патерике рассказывается следующее. Один варяг, Шимон, изгнанный из родины, отправился на корабле в Русь. Он захватил с собой кошелек с золотом, пояс и венец с креста. При переезде через море сделалась буря, во время которой Шимон увидал в облаках изображение церкви и сквозь шум бушевавшего моря услыхал голос: «Вот церковь, которая будет создана во имя Божьей Матери, и ты будешь положен в ней». Тот же голос велит ему измерить здание золотым поясом, снятым с распятия. Буря утихла после того, как Шимон запомнил измерения будущего храма. В Киеве Шимон поступил на службу к князю, как делали многие варяги в то время. Будучи дружинником князя, Шимон участвовал в битвах. В одну из битв он был ранен и, лежа больным, снова увидал ту же церковь. Выздоровев, он рассказал о своих видениях преподобному Антонию, и после этого решено было выстроить церковь Успения Божьей Матери согласно указаниям Шимона. Самое построение храма, по словам предания, сопровождалось чудесными явлениями. Божья Матерь повелела византийским мастерам идти к Антонию и строить церковь в Печерском монастыре. Они привезли с собой план церкви, вполне согласовавшийся с описаниями Шимона. Когда церковь была выстроена, снова по повелению Божьей Матери, пришли из Византии живописцы, украсившие церковь мозаичными образами и расписавшие ее стены. Блиставшая золотом и мозаикой церковь была, по отзывам современников, «небеси подобна». До сих пор указывают в ближних пещерах место погребения двенадцати братьев греков — строителей Великой Лаврской церкви, оставшихся потом в монастыре иноками.

В других преданиях Печерского монастыря указывают на русского инока, Алипия, помогавшего византийским художникам расписывать стены храма. Вероятно, в то время были уже в Киеве и свои живописцы, и свои строители. При раскопках на месте древней Десятинной церкви были обнаружены остатки многих мастерских. Одни из них, видимо, служили для обработки мрамора, шифера и других пород камня, другие для обжигания различных глиняных изделий, здесь же, очевидно, приготовлялись эмалевые изразцы для украшения церквей и дворцов. Существовали также в то время мастерские для выделки предметов из стекла — разных сосудов и витых браслетов. Особенно многочисленны были мастерские ювелирные, на что указывают во множестве находимые формочки для отливки крестов, серег, браслетов, бус и т. п.

Иноки монастырей, подобных Печерскому, в те далекие времена не могли не оказывать влияния на нравы местных жителей. Заслуга их состоит именно в том, что они не отрешались вполне от мира, а, напротив, по мере сил, участвовали во всех печалях и радостях мирских людей. Они подавали им пример терпения и неутомимого трудолюбия. По свидетельству летописца, «иноки выносили в то время столько скорби и печали, что человеческими устами даже и высказать невозможно. Пищею для братии служили только хлеб да вода. В субботу и воскресенье вкушали сочиво» (каша или всякая растительная пища с маслом). Обитель была очень бедна. Под руководством Феодосия иноки без устали работали и тяжелым трудом добывали себе пропитание. Они плели из волны клобуки и занимались другими рукоделиями. Изделья свои они носили в город на торжища и продавали, а на вырученные деньги покупали жито, которое мололи ночью, в промежутки между молитвой, на ручных жерновах. Кроме того, они занимались разведением огородов и садов. О самом Феодосии сохранилось предание, что он тоже редкие досуги свои посвящал рукодельям, трудясь вместе с Никоном или иноком Ларионом, который был «хитр книгам». Никон сшивал книги для переплета, а Феодосий приготовлял нитки или прял волну в то время, когда Ларион переписывал книги. Но большую часть времени Феодосий отдавал составлению поучений, обращаемых как к инокам, так и ко всему народу. Некоторые из этих поучений особенно интересны потому, что рисуют образ жизни, взгляды и нравы людей того времени.

Приведем здесь несколько мест из таких поучений. Например, из поучения о казнях Божьих: «Наводит Бог по гневу Своему казнь какую-либо или поганых, потому что не обращаемся к Богу; междоусобная рать бывает от соблазна дьявольского и от злых людей. Страну согрешившую казнит Бог смертью, голодом, наведением поганых, бездождием и другими разными казнями». Следующие слова порицают суеверия и грубость нравов: «Не погански ли мы поступаем? Если кто встретит монаха или монахиню, свинью или коня лысого, то возвращается. Суеверию по дьявольскому наущению предаются. Другие чиханью веруют, будто бывает на здравие главе. Дьявол прельщает и отвлекает от Бога волхованием, чародейством, блудом, за-пойством, резоиманием[13], прикладами, воровством, лжею, завистью, клеветою, трубами, скоморохами, гуслями, со-пенями, всякими играми и делами неподобными. Видим и другие дела: все падки к пьянству, блуду и злым играм…»

Духовным лицам для чтения и изучения священных книг, конечно, грамотность нужна была более, чем всем другим людям. Они должны были изучать греческий язык, чтобы не только самим читать эти книги, но и переводить их для других. Таким образом грамотность должна была зародиться среди духовенства и главным образом в монастырях, сосредоточивавших в себе все условия для духовной и молитвенной жизни. Отсюда она распространялась в мир через обучение лиц, предназначенных для священства, и через князей, как лиц, имевших больший досуг для занятий. В монастырях же должно было сосредоточиться и ведение хроник или исторических записей. Такие записи велись еще раньше при церквах и дворах князей книжными и духовными людьми. Первый свод этих записей появился в Печерском монастыре под названием «Се повести временных лет, откуду есть пошла русская земля, кто в Киеве нача первее княжити, и откуду русская земля стала есть». Эта Повесть временных лет составлялась, по преданию монастыря, иноком Нестором, который пишет про себя следующее: «Феодосьеви же, живущю в монастыри и пра-вящю добродетельное житье и черничьское правило, и примащю всякого преходящего к нему; к нему же и аз придох худый и недостойный раб, и прият мя, лет ми сущю семнадесяти от рожденья моего». В одной из пещер монастыря до сих пор показывают мощи «первого летописца Нестора». На него же указывают как на составителя книг «Житие св. Феодосия Печерского» и «Чтение о житии и погублении святых страстотерпцев Бориса и Глеба».

Иллюстрации к разделу

Киев. Памятник св. князю Владимиру. Фотография 1870-х гг. (в дальнейшем датировка и название города опускаются)

Великий князь Ярослав Мудрый

Братский монастырь

Нестор-летописец. Исторический портрет. Гравюра Н. Соколова

ГЛАВА IV

Завещание Ярослава сыновьям. — Жизнь в Киеве при преемниках Ярослава. — Роль веча в киевской жизни. — Усобицы князей и половецкие нашествия. — Постепенное разорение смердов и превращение их в закупов и холопов. — Съезд князей в Любече. — Владимир Мономах и его походы на половцев. — Поучение Владимира сыновьям. — Князь Мстислав Мономахович.

Ярослав умер в 1054 году и, по словам летописца, оставил своим сыновьям такое завещание: «Вот я отхожу от этого света, дети мои! Любите друг друга, потому что вы от одного отца и от одной матери. Если будете жить в любви между собою, то Бог будет с вами, он покорит вам всех врагов, и будете жить в мире. Если же станете ненавидеть друг друга, ссориться, то и сами погибнете и погубите землю отцов и дедов ваших, которую они приобрели трудом своим великим. Так живете же мирно, слушаясь друг друга. Свой стол Киев поручаю вместо себя старшему сыну моему и брату вашему Изяславу, слушайтесь его, как меня слушались, пусть он будет вам вместо меня».

Все русские земли, которыми Ярослав, после смерти брата Мстислава, владел единолично, он поделил между сыновьями. Старший сын, Изяслав, получил земли Киевскую, Турово-Пинскую и Новгородско-Псковскую. Второму сыну, Святославу, достались земли Черниговская, Северская, Муромская и Тмутараканская, третьему, Всеволоду, Переяславская и Ростово-Суздальская, четвертому, Игорю, земля Волынская и пятому, Вячеславу, Смоленская. Один из сыновей, Владимир, умер еще при жизни отца, и его сыну, Ростиславу, Ярослав отдал землю Галицкую. Несмотря на завещание Ярослава, ссоры из-за земель, особенно из-за Киевской, начались уже между его сыновьями и усилились между внуками и правнуками. Летописец говорит, что в это время «разодралася вся русская земля». Ссоры князей сопровождались, конечно, войнами и разорением жителей. К внутренним войнам присоединились еще и набеги новых степных врагов — половцев. Богатый торговый Киев возбуждал алчность и в князьях, и в диких кочевниках. Ярослав оставил свой любимый стольный город в полном расцвете могущества, красоты и богатства. Слава о Киеве разносилась по всем иностранным государствам, торговля приносила ему много денег.

И при ближайших преемниках Ярослава Киев продолжал еще разрастаться и украшаться богатыми церквами и монастырями. По летописным описаниям киевской жизни того времени можно думать, что население распределялось в нем таким образом. Князья, дружинники, бояре, богатые купцы, главное духовенство и правительственные лица жили в верхней части города, «на Горе». Весь простой люд — ремесленники, мелкие торговцы, грузчики, лодочники, вместе с бездомными бродягами и нищими, заселяли обширный Подол, на берегу Днепра. Небольшая площадь Детинца на Горе была почти сплошь застроена церквами, монастырями и княжескими теремами. Кроме князя, его семьи, родни и дворни, в Детинце жили немногие из самых приближенных дружинников и местное духовенство. Но пришлого народу всегда много толпилось в Детинце. К князю приезжали княжеские и царские послы, богатые иностранные гости с дарами и гостинцами, игумены и приходские священники с ходатайствами о разных нуждах церквей и обителей, вирники и мытники с отчетами о сборах штрафов и торговых пошлин. Сюда же приходили смерды и холопы с жалобами на княжеских чиновников — тиунов и рядовичей, здесь просили помощи вдовы и нищие и даже искали суда и расправы разные люди, приходившие с торга после мелких дрязг или драк. За стенами Детинца, вокруг площади Св. Софии, раскидывалась древнейшая часть Киева, или собственно «Гора». Здесь был митрополичий двор и жили все знатные богачи и правители города. На митрополичьем дворе так же, как и на княжеском, с утра до вечера толпился народ. Сюда также приходили люди, искавшие суда митрополита по делам, подлежащим его рассмотрению. Митрополит разбирал, кроме дел духовных, и дела семейные. Здесь еще в большем количестве собирались вдовы, сироты, нищие и убогие, разные калики перехожие, чернецы и чернички со всех русских монастырей и далекие гости с Афона. Вся гора была обнесена «городом великим», т. е. стеной или земляным валом. С трех разных сторон были ворота, а с четвертой — открытый проезд по мосту в Детинец. На обширную площадь возле Св. Софии собиралось на важные вечевые собрания все население Киева. Здесь же происходил, вероятно, и торг после того, как князь Изяслав Ярославович «взогнал» его, по выражению летописи, с Подола на Гору. Окраины Горы были заняты садами и огородами, среди которых расположилась небольшая, но богатая еврейская колония. Летопись говорит, что св. Феодосий Печерский часто ходил сюда по ночам для беседы с еврейскими раввинами и книжниками о преимуществах христианской веры.

Самым оживленным местом города был всегда, конечно, торг, куда съезжались люди разных национальностей и вероисповеданий и который имел вид постоянной пестрой ярмарки. Круглый год сюда стекались отовсюду товары русские и иноземные. Сюда приезжали болгарские купцы из далекого лесистого Заволжья с драгоценными мехами и кожами; немцы с Балтийского моря с янтарем, цветными сукнами, блестящими шлемами; дикие печенеги и половцы приводили сюда скот, угры (венгры) — лошадей, гости из Крыма привозили соль, дешевые бумажные ткани, пряности, вина и душистые травы, греки — бесценные паволоки, дорогие одежды, ковры, сафьян, серебряную и золотую посуду, ладан и краски, мрамор и мозаику. Иноземные гости торговали с новгородцами, полочанами, псковичами, смольнянами, рязанцами, суздальцами и киевлянами. Можно себе представить, какой несмолкаемый шум царил на киевском торгу, какая была пестрота в разнообразных национальных костюмах, как перемешивались разнообразные говоры и наречие! К людским голосам примешивались рев животных и ржание лошадей. Легко было скрыться в этой толпе и вору с украденным добром, и холопу, сбежавшему от господина. Сюда приходили их разыскивать, и беспрестанно слышались здесь громогласные заявления о пропаже коня, оружия, одежды или каких-либо вещей, а также заявления боярских тиунов, или управляющих, о том, что сбежал холоп со двора его господина. Здесь же княжеские отроки продавали за долги в холопство несостоятельных должников. Не меньшая суета стояла и на Подоле, где происходила постоянная разгрузка и нагрузка сотен судов всевозможных форм и величины. На Подоле останавливались русские гости, живали подолгу и строили свои божницы или часовни. Здесь же на торгу была и знаменитая Туровская божница, возле которой происходили шумные вечевые собрания во времена усобиц князей.

В эти тяжелые и смутные времена, когда князья оспаривали друг у друга киевский стол и население Киева страдало от непрерывных войн, оно пользовалось правами веча, чтобы защитить себя от княжеских насилий. Вече призывало князя, которому больше доверяло, и изгоняло нелюбимого. Садясь в Киеве, князь должен был упрочить за собой стол уговором с вечем. Если он не делал этого, бояре напоминали ему: «Ты ся еще с людьми Киеве не укрепил». Часто выведенное из терпения население выносило жестокие приговоры на вече и расправлялось своим судом с людьми, не подчинявшимися этому приговору. Так было в 1068 году, когда половцы пришли воевать русскую землю. Три князя, Изяслав, Всеволод и Святослав, вышли к ним навстречу, но были разбиты. Вернувшись с войны, киевляне собрали вече на торгу и послали сказать князю: «Половцы рассеялись по земле; дай нам, князь, оружие и коней, хотим еще биться с ними». Изяслав отказал. Недовольная толпа пошла грабить тысяцкого за то, что он был побежден и не хотел идти во вторую битву. Потом направилась к тюрьме, чтобы освободить полоцкого князя Всеслава, заключенного туда Изяславом. Освободив Всеслава, народ провозгласил его князем. Изяслав бежал в Польшу, а именье его было разграблено.

Всеслав только семь месяцев пробыл в Киеве, Изяслав заручился помощью польского короля Болеслава и двинулся отвоевывать свой стол. Киевляне выступили навстречу ему, но ночью перед боем Всеслав скрылся, не желая, вероятно, рисковать головой из-за Киева. Всеслава в летописях называют чародеем, а народные песни, приведенные в «Слове о полку Игореве», замечательном литературном произведении XII века, говорят о нем следующее: «Всеслав князь людям суды судил, князьям города рядил, а сам ночью волком рыскал, из Киева до петухов в Тмутаракань добегал, великому Хорсу (солнцу) волком путь перебегал: в Полоцке ему заутреню у Святой Софии звонили, он в Киеве слышал звон. Клюками оперся он о коней, скакнул он под Киев — достал он копьевищем золотого стола — Киева; скакнул снова лютым зверем из-под Белгорода и исчез средь синей мглы». Изяслав жестоко отмстил бунтовавшим против него киевлянам, но через несколько лет ему снова пришлось воевать из-за киевского стола и потерять его. На этот раз против него выступили братья Святослав и Всеволод. Изяслав снова должен был уйти в Польшу, откуда пришел уже после смерти Святослава, чтобы отбить Киев у Всеволода. Встретившись в Волыни, братья заключили, наконец, мир. Всеволод уступил брату Киев, а сам остался в Чернигове. Таким образом Изяслав сделался в третий раз киевским князем и все-таки не успокоился, а начал борьбу с племянниками, сыновьями Святослава, которых из мести к отцу лишил волостей. Эту борьбу с обделенными князьями, или изгоями, как их называли, продолжал и Всеволод, сделавшийся киевским князем после смерти Изяслава. Изгои запасались помощью в степях и приводили на русские земли орды половцев. Один из сыновей Святослава — Олег — особенно упорно отстаивал свои права на волость и причинил много горя своими войнами. Народные песни прозвали его за это Гориславичем, а в том же «Слове о полку Игореве» так говорится о нем: «Тот Олег мечом крамолу ковал, сеял стрелы по земле, вступал в золотое стремя во граде Тмутаракани, а уж звон слышал великий сын Ярославов Всеволод, Володимир же уши затыкал по все дни в Чернигове. Тогда при Олеге Гориславиче сеялись, росли усобицы… В княжих крамолах веки людские сократилися! Тогда в русской земле редко ратаи покрикивали, зато часто крякали вороны, трупы себе делячи…» Старая, отброшенная на край степей, Тмутаракань всегда была прибежищем князей-изгоев, к которым стекались со всей Руси все недовольные и бесприютные.

Отняв земли у родичей, Всеволод собрал себе большую часть отцовских владений. Ему принадлежали земли Киевская, Черниговская, Переяславская, Смоленская и Ростовская. Но, проводя все время в войнах, он запустил внутреннее управление. Его наместники, судьи и другие чиновники грабили и притесняли народ. Не будучи ни хорошим правителем, ни отважным воином, Всеволод пользовался славой образованнейшего человека своего времени. Но княжение его летописец относит к числу несчастных для Киевской земли. Помимо войн, разорявших жителей, Киев и область претерпели много бедствий, не зависящих от людской воли. Много раз были за ото время неслыханные жары, от которых засыхали растения и нивы, леса в болотистых местах воспламенялись сами собой, работы сельских жителей останавливались, голод, болезни и мор свирепствовали во многих местах. К этому присоединилось еще и землетрясение, возбудившее много суеверных толков.

После смерти Всеволода (1093 г.) киевский стол перешел по старшинству к сыну Изяслава Святополку. В это княжение участились набеги половцев. Один из князей половецких, Боняк, прозванный в русских летописях «шелудивым», был особенно памятен киевлянам. Он пришел к Киеву с большой силой, сжег Красный двор Всеволода в предместье Киева, уничтожил сады и огороды и разорил два монастыря. Ночью проник он в Печерскую обитель и стал истреблять все огнем и мечом, восклицая: «Где есть Бог их? Пусть поможет им!» Половецкие нашествия все больше и больше истощали и разоряли южную Русь. Летописец с горем пишет об этих опустошительных набегах. Вот описание одного из них: «Плач великий сотворился в нашей земле, и опустели села и города наши. Одних ведут в плен, других умерщвляют, те трепещут при виде избиваемых, те умирают от голода и жажды… Этих вяжут и толкают ногами и держат на морозе. Мучимые холодом, в цепях, томимые голодом и жаждою, с побледневшими лицами и почерневшими телами идут неизвестною страною, с воспаленным языком, нагие и босые, с ногами, растерзанными терниями. Один говорит другому: «Я был из такого-то города» или «Я такого-то села», и со слезами рассказывают о своем роде. Опустели наши города; поля, где паслись стада, кони, овцы и волы, все теперь пусто, нивы сделались жильем зверей». Такие бедствия терпели люди, а князья за вечными усобицами не только порой забывали свою исконную обязанность защищать Русь от поганых, но и сами увеличивали народное разорение своими войнами. Киевские митрополиты и игумены Печерского монастыря непрестанно увещевали князей оставить распри и обратить внимание на горе народное. И правда, разорение народное росло, менялись и отношения между людьми: увеличивалось число бедняков и богатели князья, бояре, дружинники и купцы, захватывавшие все большие и большие пространства земли. Торговля с иностранными государствами сокращалась вследствие того, что торговые пути отрезывались половцами. Многие из прежних воинов — купцов делались помещиками. В то же время часть разоренных смердов бежала на север или на запад, а часть, стараясь восстановить расхищенное хозяйство, должала богачам, дававшим деньги за большие проценты. Не будучи в состоянии уплатить не только долга, но и процентов, смерды запутывались, отрабатывали долг на землях заимодавцев и превращались из свободных земледельцев в несвободных, или закупов, как тогда называли. Побег от хозяина или нарушение заключенных условий закабаляли окончательно закупов, и они делались холопами.

При внуках Ярослава распри увеличились еще больше, так как появились новые обделенные князья-изгои. Наконец князья решили съехаться и сообща обсудить родственные дела. Съезд был в 1097 году в Любече. Решено было, чтобы внуки Ярослава владели отчиной, т. е. теми же волостями, какими владели их отцы. Вследствие этого постановления сыновья Святослава получили Черниговскую область, которую оспаривали у них другие князья. Все князья целовали крест и говорили: «Если теперь кто-нибудь из нас поднимется на другого, то все мы станем на зачинщика, и крест честной будет на него же». Но прошло немного времени, и ссоры снова возникли между прежними изгоями, сидевшими теперь на Волыни. Один из них, Давид Игоревич, заподозрил другого, Василька Ростисла-вича, в том, что тот задумал отнять у него землю. Не решаясь начинать войну только со своей дружиной, он стал склонять к союзничеству киевского князя Святополка Изяславича. Он уверил Святополка, что не только Василь-ко задумал увеличить свое княжество, но и Владимир Мономах, сын греческой царевны и Всеволода, в заговоре с ним, покушается на киевский стол. Кончилось тем, что Василько, приехавший в Киев на богомолье, был приглашен к князю в гости, там схвачен и затем ослеплен. Все князья, участвовавшие в съезде, пришли в негодование от коварного и бесчестного поступка Святополка и Давида, и снова разгорелась продолжительная усобная война. Наконец, на втором съезде в Витичеве (1100 г.) был вторично заключен мир, и князья решили сосредоточить свои силы на борьбе с половцами.

Главную роль в этих примирительных съездах играл всегда Владимир Мономах, прозванный так по родственнику своей матери Константину Мономаху. Он заслужил общую любовь и уважение за свои старания поддерживать мир между князьями-родичами и за удачные походы на половцев. Через три года после витичевского съезда он стал уговаривать Святополка и других князей идти весной на поганых. Дружина Святополка не советовала князю отрывать поселян в весеннее время от полевых работ. «Дивлюсь я одному, — ответил на это соображение Владимир, — как вы поселян жалеете и лошадей их, а того не подумаете, что станет поселянин весною пахать на лошади, придет половчанин, ударит его самого стрелой, возьмет и лошадь, и жену, и детей, да и гумно зажжет; об этом вы не подумаете». Обе дружины согласились с ним, и князья, собрав родичей, пошли в половецкие степи. Пехота поехала в лодках по Днепру, а конница пошла берегом. Пройдя пороги, у Хортицкого острова пешие высадились на берег, конные сели на лошадей и шли так степью четыре дня. Половцы пробовали завести переговоры о мире, когда увидали большие княжеские войска, но князья не согласились и разбили их. Взяли много всякого скота, лошадей, верблюдов, освободили многих русских пленников, захватили в полон половцев, печенегов и торков. Но так как половцы не притихли и после этого поражения, то Мономах решил исполнить свое давнишнее намерение разбить их в центре поселений, у реки Дона. Поход удался и на этот раз. Главный герой его Мономах надолго остался в народной памяти, и долго пели в народных песнях о том, как он пил Дон золотым шеломом, как загнал окаянных агарян за Железные ворота. Действительно, много половцев разбежалось после разорения их селений, а оставшиеся не скоро оправились и пришли в себя.

Святополк Изяславич не оставил по себе доброй памяти ни среди жителей Киева, ни среди духовенства, ни среди родичей князей. Летописец рассказывает, что по Святополке плакали бояре и дружина его, но о плаче народном не упоминает. Его упрекали в корыстолюбии, жестокости и лицемерии. Сын его, Мстислав, шел по его стопам. В летописях находим такой рассказ, характеризующий жестокость и корыстолюбие Мстислава. Однажды разнеслась по Киеву весть, что двое печерских монахов нашли клад в Варяжских пещерах. Мстислав замучил до смерти монахов, выпытывая, где спрятан клад. Народ строго судил действия своих князей, и весь род Изяславов не пользовался его любовью. По старшинству после Святополка должен был занять киевский стол старший из Святославичей. Но киевляне хорошо помнили Олега Гориславича, причинившего много зла русской земле, и так же не любили род Святослава, как род Изяслава. Они подняли бунт, разорили дворы богатых евреев за лихоимство и дворы многих правителей за притеснения и насилия. После грабежа они послали сказать Владимиру Мономаху: «Приходи, князь, в Киев. Если же не придешь, то знай, что много зла сделается. Ограбят уж не один Путятин двор или соцких и жидов, но пойдут на княгиню Святополкову, на бояр, на монастыри, и тогда ты, князь, дашь Богу ответ, если монастыри разграбят». Киевляне и после смерти Изяслава выражали желание видеть у себя князем Владимира, а не Святополка, но Мономах не хотел нарушить порядка старшинства. На этот раз он уклонялся от киевского стола по тем же причинам. Но на такой призыв нельзя было не ответить согласием. Владимир пришел в Киев и был встречен с великой честью митрополитом, с епископами и со всеми киевлянами.

В продолжение двенадцатилетнего княжения Мономаха (1113–1125) народ отдохнул от многого зла и бесправия. Этот умный и справедливый князь, которого летописец называет «братолюбцем, нищелюбцем и добрым страдальцем за русскую землю», не давал сильным обижать ни худого смерда, ни убогой вдовицы. Будучи, по религиозным воззрениям, убежденным противником смертной казни, Владимир и сыновьям своим наказывал, в своем знаменитом «Поучении», не убивать ни правого, ни виноватого. При чрезвычайной щедрости он умел хранить полной свою казну, благодаря воздержности и скромной деятельной жизни. «В доме своем не ленитесь, — поучает он сыновей, — но за всем присматривайте сами; не надейтесь ни на тиуна, ни на отрока, чтобы гости не посмеялись ни дому, ни обеду вашему. Вышедши на войну, также не ленитесь, не надейтесь на воевод; питью, еде, спанью не предавайтесь; сторожей сами наряжайте; распорядившись всем, ложитесь, но вставайте рано, и оружия не снимайте с себя: от лени человек внезапно погибает…» Дальше Мономах рассказывает о том, что сделал он в своей жизни. Много времени провел он вне дома, много ночей проспал среди поля, на сырой земле. Одних дальних путешествий по княжеским и военным делам он насчитывает 83, а мелких «и не запомнишь». И всюду — дома и в дороге, на войне и на охоте — он делал все сам, не давал себе покоя ни ночью ни днем, ни в холод ни в жар. До света поднимался он с постели, ходил к обедне, потом думал с дружиною, судил людей, ездил на охоту, в полдень ложился спать и потом снова принимался за работу. Как и большинство людей того времени, Мономах был страстный охотник. Диких коней в пущах он вязал живых своими руками, тур не раз метал его на рога, олень бодал, лось топтал ногами, вепрь на боку меч оторвал, медведь кусал, волк сваливал вместе с лошадью…

Мономаху наследовал сын его, любимый князь новгородцев Мстислав[14]. Он во всем следовал примеру отца и дал киевлянам еще семь лет более мирной и спокойной жизни. Так же, как и отец, он умел поддерживать достоинство старшего князя и пользовался влиянием среди родичей князей. Память о нем, как о благородном и честном князе, долго жила в народе.

Александровский спуск

ГЛАВА V

Усобицы между сыновьями и внуками Мономаха. — Разорение Киева Андреем Боголюбским. — Усиление половецких нашествий. — Дробление земель и княжеств. — Разорение Киева Рюриком Ростиславичем. — Постепенное падение Киева. — Татарское нашествие. — Окончательное запустение Киева и Киевской области.

После смерти Мстислава борьба князей возобновилась еще с большей ожесточенностью. Другие сыновья «братолюбца» Мономаха скоро позабыли его заветы и ссорились из-за волостей и между собой, и с племянниками. Киев все это время был истинным яблоком раздора. Киевское население всеми силами отстаивало любимых князей и защищалось от тех, которых считало своими врагами. Помня Мономаха и Мстислава, народ свято верил в их потомков и старался утвердить Киевское княжество за их родом. С другой стороны, из поколения в поколение переходила ненависть к роду Олега Святославича Гориславича, и население дружно вставало против его сыновей, когда они покушались на киевский стол. И все-таки Ольговичам удалось завладеть на некоторое время Киевом. Против желания народа в 1139 году сел на киевский стол Всеволод Олегович и, прокняжив семь лет, передал княжение брату Игорю. Желая задобрить не любивших его киевлян, Всеволод перед смертью собрал влиятельных граждан и просил их принять Игоря на княжение. Но после его смерти вновь собралось вече, и население жаловалось на притеснение и обирательства управителей Всеволода. Игорь отдал обвиняемых лиц на суд народа, который разграбил их дворы. Но это не привело к успокоению. Киевляне не ждали ничего хорошего от князя Ольговича и единодушно звали к себе Изяслава Мстиславича. Изяслав княжил в это время в Переяславе и охотно отозвался на призыв. На стороне Игоря была только его дружина, приведенная им из Чернигова. Победа, конечно, осталась за Изяславом, и Игорь был заточен в монастырь, прокняжив всего двенадцать дней.

Изяслав Мстиславич был восторженно принят киевлянами, но ему не удалось дать им желанного покоя. Киевский стол стали оспаривать у него дяди — младшие сыновья Мономаха Вячеслав и Юрий. С Вячеславом Изяслав скоро поладил, и они княжили одно время в Киеве вдвоем. Не так легко было отделаться от Юрия Владимировича Долгорукого, князя ростовского. Затрудняло положение Изяслава еще и то, что в этой борьбе киевское население шло вразрез с ним. Вече предостерегало князя от союза с черниговскими князьями, сыновьями Давида Олеговича, и отказывалось воевать с Юрием. «Князь, — говорили киевляне, — не ходи с Ростиславом (братом) на дядю своего, лучше уладься с ним; Ольговичам не верь и в путь с ними не ходи». Изяслав отвечал: «Нельзя, они мне крест целовали, я с ними вместе думу думал, не могу никак отложить похода, собирайтесь». Тогда киевляне решительно заявили: «Ну, князь, ты на нас не сердись, а мы не можем на Владимирово племя рук поднять. Вот если бы на Ольговичей, то пошли бы и с детьми». Изяслав набрал войско из желающих и пошел против Юрия, а в Киеве оставил брата Владимира. Скоро ему пришлось убедиться в том, что киевляне были правы: Олеговичи действительно думали обмануть его, освободить Игоря и снова завладеть Киевом или помочь завладеть им Юрию. Узнав об этом, Изяслав послал сказать Владимиру, чтобы он созвал вече и рассказал ему о коварстве Ольговичей. Владимир поехал к митрополиту и созвал киевлян на площадь Св. Софии. Когда собрался народ, князь сказал митрополиту: «Вот прислал брат мой двух мужей киевлян, чтобы они молвили слово его к братье своей». И выступили Добрынка и Радило и сказали, обращаясь сначала к князю Владимиру, потом к митрополиту, потом к тысяцкому и, наконец, ко всем киевлянам: «Целовал тебя брат, а митрополиту прислал поклон, и Лазаря (тысяцкаго) целовал и всех киевлян». Сказали им киевляне: «Говорите, с чем вас князь прислал». Послы рассказали, что случилось, и закончили словами князя: «Теперь, братья киевляне, чего сами хотели, что мне обещали, то и сделайте: ступайте ко мне к Чернигову на Ольговичей, сбирайтесь все от мала до велика, у кого есть конь, тот на коне, у кого нет, тот в ладье». «Рады, что Бог сохранил нам тебя от большой беды, — отвечали киевляне, — идем за тебя и с детьми». Но в это время кто-то крикнул в толпе, что прежде, чем идти на войну, нужно расправиться с Игорем Олеговичем, который был в монастыре. Не помогли уговоры митрополита, князя, тысяцкого и других людей, толпа бросилась в монастырь и убила Игоря. С этих пор началась продолжительная и упорная война Изяслава с Ольговичем и Юрием. Два раза Юрий выгонял его из Киева, вокняжался там и был снова выгнан Изяславом. Киевляне видели, что соперники стоили один другого и, хотя симпатии их склонялись на сторону Изяслава, обоих принимали с честью, так как Юрия боялись. Изя-славу все-таки удалось умереть киевским князем (1154 г.), и летописец говорит, что его оплакивала вся русская земля. После борьбы с преемниками Изяслава Юрий Владимирович снова овладел Киевом, но вскоре умер (1157 г.). Киевляне не любили его и за его борьбу с Изяславом, и за дружбу с половцами. После его смерти его имущество и дома его приближенных бояр были разграблены раздраженной толпой.

В войнах Юрия с киевскими князьями неоднократно участвовал сын его Андрей Боголюбский. Этот князь, хотя и не добивался Киева, но нанес ему самый сильный удар. Обособившись от всех других князей, Андрей старался утвердить свое княжеское положение в другой области и на других основаниях. И самое княжество, которым он владел, развивалось и усиливалось при иных условиях и на новых основаниях.

Если мы взглянем на карту, то увидим, что Ростово-Суздальское княжество, доставшееся Андрею, лежало вне половецких нашествий. Оно было защищено со стороны степей большими лесами и южными областями, лежавшими на краю русских земель. Половцы разоряли русскую Украину и не заходили в глубь русской земли. Разоренное население бежало с юга на север, в более спокойные края и заселяло там свободные земли, смешиваясь с туземным русским и финским населением. В то время, как Киевское княжество раздиралось на части удельными князьями и пустело, бедное прежде Ростово-Суздальское княжество расширялось, заселялось и богатело. Стремясь к усилению власти, Андрей не жил в старом городе Ростове, где жители привыкли к вечевым порядкам. Он выбрал себе сначала село Боголюбове, а потом переселился в небольшой город Владимир-Залесский, на реке Клязьме, который и решил возвеличить вместо упадающего Киева. Постепенно заселяя Владимир преданными людьми, Андрей делался в нем самодержавным неограниченным князем. Он ненавидел Киев и за то, что терпел поражения от его жителей, еще при жизни отца, и за свободу киевского веча, и за то, что, по былой своей славе, Киев был соперником его вырастающему Владимиру. Вмешавшись в борьбу южных князей после смерти Юрия, Андрей прислал к Киеву своего сына Мстислава, который и разорил город в 1169 году. Княжил в это время в Киеве Изяслав II, сын Мстислава Изяславича. Союзники князя, вместе с половцами, вошли в город 8 марта. Летописец так описывает этот страшный разгром города: «И поможе Бог Андреевичу Мстиславу с братьею, и взяша Киев. Мстислав же Изяславич бежа из Киева на Васильев… и грабиша за два дни весь град… Подолье и Гору и монастыри, и Софью, и Десятинную Богородицу и не бысть помилованья никому же, церквам горящим, крестьянам убиваемым, другим вяжемым, жены ведомы быша в плен… и взяша именья множество, и церкви обнажиша иконами, и книгами, и колоколы изнесоша все, смольняне, суждальцы, черниговцы и Ольгова дружина, и вся святыни взята бысть; зажжен бысть и монастырь Печерский святыя Богородицы от поганых, но Бог соблюде его от таковыя нужи (монахи отстояли монастырь)… и бысть в Киеве на всех человецех стенанье, и туга и скорбь неутешимая, и слезы непрестанный…» Сын Андрея по указаниям отца не пощадил Киева, который не нужен был ни ему, ни его отцу, желавшему только унизить славный город.

После этого разгрома положение Киева ухудшалось все больше и больше. Значение его, как стольного города и центра древней Руси, было утрачено: старший в роде князь, Андрей Юрьевич, остался жить во Владимире, торговля, обогащавшая город, затихала, оживленные когда-то торговые пути глохли, отрезанные степными врагами. Половцы, приглашенные союзными князьями для разгрома Киева, разбрелись по Киевской области и соседней с нею Переяславской, распоряжаясь в них по-хозяйски. Они прислали к киевскому князю, брату Андрея, Глебу, с таким предложением: «Бог и князь Андрей посадили тебя на твоей отчине и дедине в Киеве, а мы хотим урядиться с тобой обо всем, после чего мы присягнем тебе, а ты нам, чтобы вы нас не боялись, а мы вас». В то время все границы киевских волостей были заняты разными степными инородцами. Среди них были остатки прежних врагов русских, печенегов, а также торки, коуи, берендеи. Все они приютились под защиту русских княжеств, когда половцы нахлынули на степи. Князья приглашали их во время войн, и они служили сегодня одному, завтра другому. Вместе с русскими сражались они и против половцев, но часто вредили, обращаясь в бегство, а иногда и передаваясь врагам. Все они были язычники, и русские звали их «наши поганые» в отличие от чужих, враждебных поганых — половцев. Кроме того, они были известны под названием «Черных клобуков» за черные шапки, которые носили. Половцы, князья которых давно уже роднились, посредством браков дочерей, с русскими князьми, вероятно, хотели стать в подобные отношения с русскими княжествами. Глеб поехал вести переговоры с переяславскими половцами, а киевские половцы воспользовались его отсутствием и разграбили киевские селения. Они напали на жителей врасплох и увели многих в полон, сожгли жилища и угнали в степи скот. Князья Глеб и Михаил вместе с берендеями нагнали их и разбили, но это было только началом новых нескончаемых столкновений. Население южных областей, а особенно крайних, ближайших к степям — Киевской и Переяславской — страдало вдвойне: и от половецких набегов, и от внутренних войн княжеств между собою.

С глубокой грустью описывает это тяжелое время автор «Слова о полку Игореве», воспевший поход на половцев новгород-северского князя Игоря в 1185 году. «Ох, застонал, братие, Киев тугою, а Чернигов напастьми, тоска разлилась по русской земле, печаль сильна течет по землям русским. А князья сами на себя крамолу ковали, а поганые победою набегали на русскую землю. Уже бо, братие, невеселая година востала, уже пустыня силу прикрыла! Погубила князей усобица на поганых; сказали брат брату: «Се — мое и то мое же». И почали князи про малое «се великое» молвити, а сами на себя крамолу ковати, а поганые со всех сторон с победою находили на русскую землю».

Киевское княжество за это время не только разорялось, но и уменьшалось в размерах. Князья отрезывали от него волости и наделяли ими своих родичей, чтобы они не тянулись за стольным городом. Впоследствии от области отпали даже ее ближайшие пригороды. Боролись из-за Киева теперь уже только второстепенные князья, которых ростовские князья — сначала Андрей, а потом брат его Всеволод — старались подчинить себе, сделать своими подручными. Между тем, наряду с Ростово-Суздальским княжеством на северо-востоке, усиливались на западе княжества Волынское и Галицкое. Эти княжества так же, как и Ростовское, были в стороне от половцев и терпели больше от диких литовских племен с севера. Волынская земля долго входила в состав Киевского княжества и только после смерти Мономаха отделилась, оставшись за его родом. Киевское население всегда отвечало согласием на притязания Мономаховичей на киевский стол. Киевляне любили волынских Мономаховичей за благородство и за уважение их к правам веча. В конце XII века правнук Мономаха Роман Мстиславович соединил Волынскую землю с Галицкой, воспользовавшись тем, что в Галиции прекратился род князей Ростиславичей. Соединение двух больших княжеств создало новый значительный центр на юге взамен упадающего Киева. Под конец своего княжества Роман начал распоряжаться киевским столом по собственному произволу. Летописец называет Романа великим князем и самодержцем всей Руси. Он прославился своими победоносными походами на Литву и на половцев.

В Киеве во времена Романа княжил тесть его Рюрик Ростиславович, который поделил киевские земли с черниговским князем Святославом. Некоторое время князья жили мирно, и Киевская область отдыхала. Летописец обвиняет брата Андрея Всеволода в ссоре, которая возникла потом между Романом и Рюриком. Роман пошел войной на тестя, и киевляне, которые перестали уже вмешиваться в распри князей, на этот раз отступили от своего правила. Они отворили ворота Роману и провозгласили его своим князем. Раздраженный Рюрик привел половцев на Киев (1203 г.) и разгромил его еще больше, чем сын Андрея Боголюбского. Мало того, что были опять разграблены все церкви, монастыри, торговые склады и дома богачей, сами жители были уведены в плен половцами. Женщин, детей, монахов и монахинь избивали без сожаления. После того вокруг разоренного города началась непрерывная и ожесточенная война, и Киев навсегда уже утратил свое прежнее величие и богатство.

Между тем в 1223 году в степях, занятых половцами, появились новые страшные выходцы из Азии — татары. Через Кавказ двинулись они в Черноморские степи и погнали оттуда половцев. Половецкий князь Котян обратился за помощью к зятю своему князю Мстиславу Удалому, указывал на то, что татары, разбив половцев, пойдут и на русских. Признавая общую опасность, южные князья, Мстислав Удалой галицкий, Мстислав киевский и Мстислав черниговский, съехались для обсуждения дела в Киеве. Они решили присоединиться к половцам и сообща ударить на татар. Собрав войско изо всех украинских земель, они двинулись в степи искать татар. Битва произошла при реке Калке (1224). Русские сражались сначала храбро, но половцы не выдержали натиска, побежали и произвели замешательство в войске, которое тоже обратилось после этого в бегство. Дольше всех сражался князь Мстислав киевский со своим войском, но его предали бродники (русские жители степей), которые сражались вместе с татарами против своих. Поражение было полное, множество людей погибло, а попавшиеся в плен князья были преданы варварской казни. Они были положены под доски, на которые татары сели обедать, и таким образом раздавлены. Опустошив по дороге Поволжье, татары ушли назад в Туркестан, а в южной Руси пошло все по-старому. Киев подвергся еще разграблению в 1234 году. Галицкий князь Изяслав Мстиславович при помощи Михаила Черниговского и половцев напал на него. Граждане откупились деньгами от половцев, князь Владимир с женой были взяты в плен. Изяслав занял Киев и обложил данью всех живущих в нем иностранцев, но через четыре года Киев был уже в руках Михаила Черниговского.

Погруженные в собственные распри, русские князья забыли и думать о татарах, которые твердо решили завладеть Черноморскими степями. Во второй раз они пришли в 1237 году через Каспийско-Уральские степи. Опустошив болгарские земли по Волге, они пробрались в верховья Волги к княжествам Рязанскому и Суздальскому, разгромили их и направились в половецкие степи, где пробыли два года, разрушая и уничтожая все, что попадалось им по пути. С 1239 года они принялись за украинские земли. Разорив Переяславль и Чернигов, хан Менке приступил к Киеву. Летописи рассказывают, что хан дивился величине и красоте города. Жалея разорить его, он послал предложение сдаться. Киевляне не приняли предложения, но князь их бежал в Венгрию. Через год татарское войско подошло к Киеву под предводительством хана Батыя. Громадным станом расположились татары возле города, со стороны Днепра, у так называемых Ляцких ворот. От скрипа телег, от рева верблюдов и ржания лошадей не было слышно голоса в городе. Киевляне знали уже участь Чернигова и Переяславля, но решили сопротивляться до последней возможности. Князя в городе не было, а был воевода Дмитрий, присланный Даниилом Галицким. Татары поставили тараны у стен и стали пробивать их. Жители, под предводительством Дмитрия, защищали проломы, образовавшиеся в стенах. Копья ломались, щиты разбивались, и свет померк от стрел, рассказывает современник. А в песне о Калине-Цар говорится:

«От пару от конинаго

А и месяц, солнце померкнули,

Не видать луча света белаго,

А от духа татарскаго

Не можно крещеным нам живым быть».

Стены были взяты, и татары отдыхали сутки, во время которых киевляне выстроили укрепления вокруг Десятинной церкви. На следующий день татары взяли и эти укрепления. Люди бросились на хоры церкви, она не выдержала тяжести, рухнула и погребла их под своими развалинами. Татары взяли Киев 6 декабря 1240 года. «Того же лета взяша Киев татарове, — пишет летописец, — и святую Софью раз-грабиша и монастыри вси, и иконы, и кресты честные, и вся узорочья церковная; а люди от мала до велика вся убита мечом. Но не предай же нас до конца имени Твоего ради святаго и не остави милости Твоя от нас», — молит он Господа, заканчивая описание погрома. Стены Печерского монастыря были также разбиты, и многие жители, искавшие там спасения, были убиты или взяты в плен. Варвары разбивали стены церквей и гробницы князей, ища там сокровищ. Уцелевшие монахи разбежались по окрестным лесам.

Гордость и украшение Киева, Золотые ворота князя Ярослава были также разрушены. Но народ не хотел мириться с их разрушением и долго хранил и рассказывал следующую легенду. «Когда было лихолетье, пришел чужеземец татарин и вот уже ударил на Вышгород, а потом подступает и к Киеву. А тут был богатырь Михайлик. Как взошел на башню, да пустил из лука стрелу, то стрела и упала татарину в миску. Только что сел он у скамейки и благословился обедать, как стрела и воткнулась в печенье. «Э, говорит, да тут есть могучий богатырь! Выдайте, говорит киевлянам, выдайте мне Михайлика, так отступлю». Киевляне посоветовались и решили выдать. А Михайлик говорит: «Как выдадите меня, так в последний раз видеть вам Золотые ворота». Сел на коня, обернулся к ним и говорит: «О кияне, кияне, честная громада, неразумен совет ваш. Когда бы вы Михайлика не выдали, — пока свет солнца, не добыть бы врагам Киева». И поднял он копьем ворота, так вот, как поднимешь сноп святого жита, и поехал через татарское войско в Царьград. А татары и не видят его. И как открыл ворота, то чужеземцы ввалились в Киев да и пошли потопом. И живет богатырь доселе в Царьграде. Перед ним стаканчик воды да просфора, больше ничего не ест.

И Золотые ворота стоят в Царьграде. И наступит, говорят, время, что Михайлик воротится в Киев и поставит ворота на место. И если, идучи мимо, кто скажет: «О Золотые ворота, стоять вам там опять, где стояли», то золото так и засияет. Если же не скажет или подумает: «Нет, уж не бывать вам в Киеве», то золото так и померкнет»[15]. Софийский собор уцелел больше других церквей. Говорят, что татары пожалели его за красоту, как жалели прежде и половцы.

Разбежались киевляне, оставшиеся в живых, опустел город. Только печерские монахи, жившие в лесных пещерах, тайно, по унылому и протяжному звону, раздававшемуся иногда по ночам, собирались на службу в одном из уцелевших приделов церкви. Но татары не оставались долго в разоренном городе. Батый двинулся на запад, рассчитывая пройти через Волынскую и Галицкую земли в Венгрию и Польшу. Мало-помалу возвращались из окрестностей жители и селились в уцелевших жилищах или строили хижины на пожарище. Через несколько лет был срублен деревянный острог вокруг старого Киева и огорожен палисадом Подол. Вся южнорусская Украина была опустошена Батыем. В 1246 году папскому миссионеру Плано Карпини пришлось проезжать через Киев на Волгу к татарам. В своих записках он говорит, что боялся литовцев, которые постоянно нападали на южно-русские земли, где осталось очень мало русских людей. Всюду на пути он встречал следы полного опустошения и множество человеческих костей и черепов, разбросанных по заглохшим полям. По опустевшим степным границам Киевской Руси бродили остатки ее старинных соседей-печенегов, половцев, торков и других инородцев, к ним же присоединялись и выбитые из жизненной колеи русские, известные под названием бродников.

Иллюстрации к разделу

Софийский собор

Общий вид Фроловского женского монастыря

Развалины Золотых ворот

ГЛАВА VI

Сообщения летописей о положении Киева и южнорусских областей после татарского погрома. — Галицко-Волынское княжество. — Литва, постепенное расширение ее границ и слияние с юго-западной Русью. — Литовские князья на киевском престоле. — Кревская уния. — Заговоры сторонников русской народности против литовско-польского владычества.

Горько оплакав окончательное разрушение славного стольного города, матери городов русских, летописец оставляет его надолго и сосредоточивает интерес и внимание на новых русских центрах. Туда переходят, вместе с властителями светскими, а потом и духовными, более яркие события, достойные описания тогдашнего историка. Из немногих известий, имеющихся в некоторых летописях о Киеве за целое столетие, можно видеть только, что в нем были князья, получавшие от татарского хана ярлык на княжение. Одна из летописей указывает даже определенно, что в 1243 году Батый утвердил князем в Киеве Ярослава Всеволодовича, бывшего в то же время князем во Владимире. Затем там же перечисляются еще несколько князей из разных княжеских родов, в разное время занимавших киевский стол.

Сообщает также летопись о том, что делалось после татарского погрома в некоторых землях Киевской области и соседних с нею. По ее словам, земли Потетеревская и Звягельская Киевской области и соседние с нею Подольская и Болоховская добровольно поддались татарам. Население надеялось избавиться таким образом от княжеских чиновников с их притеснительными поборами, от бояр-помещиков, у которых было в неоплатном долгу, а также от княжеских войн, в конец разоривших его. Жители этих земель обещали платить татарам дань хлебом, подчиняться хану, но у себя дома они управлялись собственными властями — старцами или атаманами. Летописец говорит, что «оставили их татары, чтобы им пахали пшеницу и просо». И первое время, по крайней мере, этим так называемым «татарским людям» жилось во всяком случае не хуже, чем под властью русских князей. Хан не позволял обижать их ни своим, ни чужим.

Так налаживалась понемногу на старых пепелищах и при новых условиях жизнь простых людей. Но князья, бояре и высшее духовенство не могли мириться с этими новыми условиями, ставившими их в новое положение, часто обратное прежнему и не вполне безопасное. Опираясь на защиту татар, прежде подвластные высшим классам люди легко и в любую минуту могли сделаться их врагами. Вследствие этого большинство князей, бояр и духовных лиц переселялись на северо-восток, в княжество Ростово-Суздальское, или на запад, в Галицкое-Волынское. В первом укреплялась все больше и больше княжеская власть, во втором возвысилось боярство, чем причинило много хлопот князьям. Значение веча крепко держалось в те времена на далеком севере — в Новгороде, Пскове и Вятке.

Людям, собиравшим крохи разоренного быта, дрожавшим за каждый день своего существования, не до того было, чтобы беречь памятники славного прошлого. Произведения искусства, книги, иконы, накопленные за последние века культурной жизни на юге, были уничтожены варварами или развезены князьями и боярами по другим городам и княжествам. Так заглохла надолго шумная и привольная жизнь Поднепровья, и долго лежали в развалинах чудные киевские храмы времен Владимира и Ярослава.

Как и все прочие русские княжества, Галицко-Волынское тоже было под властью татар. Хан хотел даже отнять Галич у князя Даниила, сына знаменитого Романа Мстиславича, и передать его какому-то другому князю, выпросившему у него ярлык на княжение. Даниил, скрепя сердце, поехал в орду, исхлопотал у хана Галич, но никогда не мог забыть пережитого там унижения.

Он надеялся вырвать со временем из рук татар не только свое княжество, но и Киевскую землю. Одно время он даже рассчитывал на помощь главы католической церкви — папы, но тот стал склонять его к соединению православной церкви с католической, что, конечно, могло возбудить неудовольствие жителей Украины. Отказавшись от предложения папы, Даниил затеял в 1254 году войну с «татарскими людьми», думая вернуть их в подданство русским князьям. Он жег города, которые не хотели сдаваться, и брал в плен жителей. Затем, вступив в союз с литовским князем Миндовгом, он рассчитывал завоевать Киевскую землю. Но Литва не подоспела вовремя, и поход пришлось отложить. Между тем татарские темники — начальники войск, — желая усмирить галицких князей, напали на Волынь. Первый поход их был неудачен, но второй, заставший князей не подготовленными, увенчался полным успехом для татар. Темник Бурундай захватил волынские города и принудил князей разрушить все пограничные укрепления. Даниил умер вскоре после этого поражения (1264). Наследникам его тоже не удалось расширить границы Галицко-Волынско-го княжества присоединением киевских земель, так как татары были все время настороже. При одном из сыновей Даниила, Шварно, было временное соединение Галиции с Литвой, и Шварно получил даже великокняжеский стол в Литве. Но после его смерти союз был нарушен, а впоследствии сменился даже враждебными отношениями Галиции с Литвой.

В начале XIV века прекратилась линия князей Романовичей волынских, и земли галицко-волынские снова соединились в одних руках галицкого князя Юрия. Приблизительно к этому времени относится церковное отделение западной Украины — Галиции — от восточной — Киевской области. Еще в 1250 году киевский митрополит, не найдя пристанища ни в Киеве, ни в разоренном также Чернигове, удалился во Владимир на Клязьме. Впоследствии, после вторичного разгрома Киева татарами в 1299 году, митрополит Максим также должен был жить во Владимире. После этого галицкие князья выхлопотали у патриарха и византийского императора, во власти которых находилась православная церковь, отдельного митрополита. В первой половине XV века из-за княжества Галицко-Волынского началась война между соседними государствами Польшей и Венгрией; та и другая хотела овладеть соседними землями. Но в это же время наступает расцвет великого княжества Литовского, в состав которого входят потом и Галицко-Волынские области.

С незапамятных времен литовские племена жили по берегам рек Западной Двины и Немана, при впадении их в Рижский залив. Затерянная среди лесов и болот, Литва дольше всех соседних с нею народов оставалась в язычестве и диком состоянии. Часто делала она грабительские набеги на близлежащие славянские княжества, но, наряду с этим, мало-помалу втягивалась и в торговые сношения с ними. Долгое время литовские племена жили разрозненно, не имели ни гражданского устройства, ни городов. Объединению их способствовала общая опасность от немцев, поселившихся по соседству с ними, на берегах Рижского залива. Немецкие рыцари духовных орденов насилием вводили в Литве христианство, разоряли и жгли селения, забирали непокорных жителей в рабство, а покоренных облагали тяжелыми налогами. К концу XIII столетия некоторые литовские племена были совершенно покорены немецкими крестоносцами, зато другие объединились для решительной борьбы с ними. Междоусобные распри русских князей были на руку вождям этой борьбы — талантливым литовским князьям того времени. Ссорящиеся между собой русские князья приглашали их на помощь против своих родичей. Они помогали одним и отбирали в свою пользу земли у других. Начиная с XIII столетия, литовцы беспрестанно появляются на Руси, то в качестве союзников, то в качестве врагов, и расширяют свои границы. Постепенно присоединяются к Литве земли полоцкие, туровские, пинские, и, наконец, в половине XIII века литовцы пробираются в пределы Киевской области.

Энергичный и честолюбивый князь Миндовг мечтает уже о слиянии Литвы с Русью и об образовании могучего Литовско-русского государства. Усилению могущества Литвы препятствуют, с одной стороны, князья галицко-волынские, Польша и немецкие крестоносцы, свившие прочное гнездо в Литовской земле и образовавшие могучий Ливонский орден. С другой стороны, тормозит дело внутренняя вражда между литовскими князьями, поборниками христианства и новой культуры, и князьями, отстаивавшими язычество и старинные обычаи и нравы Литвы. Миндовг погиб в этой борьбе, но его наследники шли вперед по проложенному им пути. Сын Миндовга, Войшелк, желая упрочить влияние русской культуры и христианства, призвал на помощь сына галицко-волынского князя Шварна и передал ему литовский великокняжеский стол. Со смертью Шварна борьба между князьями, представителями христианства и представителями язычества, возобновилась с новой силой. Одновременно с этим при наследнике Войшелка, Витене, идут беспрерывные войны Литвы с крестоносцами и с Польшей. Но новая объединенная Литва ведет свои войны уже не так, как вели их дикие разрозненные племена старых времен. Вместо прежних деревенских ополчений действуют правильно организованные войска, а границы Литовской земли защищены не болотами и лесными дебрями, как прежде, а рядами укрепленных городов и замков. В литовских войсках зачастую встречаются русские воины, и самые войска предводительствуются русскими военачальниками.

После Витеня выступает на сцену его сын, знаменитый Гедимин, именующийся в грамотах при сношениях с иноземными государствами уже королем Литвы и Руси. Ядром бывших русских владений, присоединенных в то время к Литве, была так называемая Черная Русь, с городами Новгородком, Слонимом и Волковыском. К присоединенным раньше княжествам Полоцкому и Туровскому был присоединен центр Белоруссии — княжество Витебское. Последнее вошло в состав Литвы через женитьбу сына Гедимина, Ольгерда, на дочери витебского князя Ярослава (1318 г.). Таким же путем присоединилась и Волынь после женитьбы другого сына Гедимина, Любарта, на наследнице одного из волынских князей.

Наконец, под 1321 годом мы читаем в летописи следующее: «Князь Гидымин пошел со всеми силами своими до Киева; обляже город Киев, и кияне почались ему боронити, и лежал князь велики Гидымин под Киевом месяц; а затем здумали з собою горожане киевские, их великого князя больше терпити не могли… и змовившися одномысльне, подалися великому князю Гидымину; исшедше с города со кресты: игумены и попы и диаконы, и ворота городовые отворили, и стретили великаго князя Гидымина чесно, и вдарили ему чолом, штобы от них отчин их не отымал; и князь Гидымин при том их зоставил, и сам честью в город Киев въехал. И услышали то пригородки киевские: Вышегород, Черкассы, Канев, Путивль и Слеповрод што кияне предалися с городом… и вси пришли до великого князя Гидымина… и подалися служити и присягу на том дали великому князю Гидымину. И князь велики Гидымин, взявши Киев и Переяславль и вси тые вышеизреченные пригородки, и носа-дил на них князя Гольшанского». Но, очевидно, на этот раз власть Литвы над Киевом не была еще вполне упрочена, так как через несколько десятков лет в летописи называют князем киевским какого-то Федора и при нем татарских сборщиков дани — баскаков. Затем, уже под 1362 годом, рассказывается о сыне Гедимина, Ольгерде, который победил на берегу Синей Воды трех татарских темников и освободил от татар землю Подольскую и Киевщину. «Тогда Киев под Федором князем взят и посади в нем Володимира, сына своего; и нача над сими владети, им же отце его дань даяху». Обширные подольские земли Ольгерд передал в управление четверым племянникам, которые начали вооружать страну и строить в ней укрепления для защиты от татар. В княжение Ольгерда была присоединена к Литве и Черниговская область. Труднее всего далась Ольгерду Волынь, которую долго оспаривал у него польский король Казимир. Вскоре после окончательного присоединения Волыни умер (1377) Ольгерд, один из славных князей Литвы, объединивший западно-русские земли около своего государства и распространивший его пределы от Балтийского моря до Черного с одной стороны и от реки Оки до Западного Буга — с другой. На этом обширном пространстве широко преобладала русская народность над небольшим ядром объединенных литовских племен. Называясь княжеством Литовским, на деле это было великое княжество Западно-русское. В том же XIV веке появляется в некоторых документах название Малой России, относящееся к южнорусским землям.

Входя властителями в белорусские и малорусские земли, литовские князья придерживались правила, которое выражали такими словами: «Мы старины не рухаем, а новины не вводим». И действительно, они не только не нарушали русской религии, ее обычаев и нравов, а наоборот, сами принимали русскую религию и приноровлялись к русской жизни и ее культуре. Потому мы и видим, что украинские земли, одна за другой, часто без борьбы, тихо и незаметно переходят под власть литовских князей. Что касается русских удельных князей, то те из них, которые не боролись с литовскими князьями, роднились с ними и оставались на меньших уделах.

Сыну Ольгерда, Ягайлу, выпало на долю совершенно изменить политику своего отца и деда и тем оказать влияние на весь дальнейший ход истории Литвы, Польши и Малороссии. Польские вельможи предложили ему руку наследницы польского престола Ядвиги, с расчетом, что он, за честь быть польским королем, согласится на все предложенные ему условия. А требовали они от него обещания окрестить в католичество всю языческую Литву, перейти в латинство самому и присоединить на вечные времена свои владения — земли литовские и русские — к польской короне. Ягайло действительно согласился на все требования и в 1385 году заключил в литовском городе Креве так называемую «Кревскую унию», или договор о союзе Литвы с Польшей. Выйдя замуж за Ягайла, Ядвига не замедлила кончить многолетнюю войну с Литвой из-за Галиции, или так называемой Червонной Руси. Червонная Русь, заключавшая в себе земли Львовскую, Перемышльскую, Галицкую и Холмскую, вошла в состав Польши под именем Русского воеводства. В своих вотчинных владениях Ягайло поспешил окрестить всех язычников по римскому обряду. Затем он присоединил эти земли к польской короне и обещал литовским дворянам польское дворянство и земельные владения, если они перейдут в католичество. Сильным противником Ягайла, энергично отражающим его притязания на Литву, является двоюродный брат его Витовт. Витовт тоже принадлежал к ряду славных и талантливых князей Литвы. Ему не только удалось на некоторое время оберечь самостоятельность Литовско-русского государства, но и одержать верх как над немецкими рыцарями, так и над татарами. Мы вернемся еще к этому князю, когда будем говорить о его деятельности в Киеве и Киевской области.

Ольгерд, как мы видели, оставил на княжение в Киеве своего сына Владимира. Владимир княжил в Киеве тридцать лет, пока не вытеснил его оттуда Витовт за то, что он «не всхоте покоры учинити и челом ударити». Он ревностно заботился о благоустройстве Киева, о судьбе православной церкви. Желая восстановить митрополичью кафедру в Киеве, Владимир признал и поддерживал митрополита Киприана, отвергнутого московским князем. Летопись так описывает вторичный приезд Киприана в Киев: «Пришед в Киев на свое место митропольское в соборной церкви киевской, матери всем церквам русским. И прият был митрополит от всех со многою честью и сретоша далече от града со кресты и князе, и боляре, и вельможи, и народы мнози с радостью… и пребываше Киприян митрополит в киевских странах… и вси послушаху и чествоваху его…» Изгнанный Витовтом, Владимир искал поддержки у московского князя, но не нашел ее и умер мелким удельным князем в Копыле. Похоронен он был все-таки в Киево-Печерском монастыре. При следующем князе, Скиргайле, Киев сделался центром для всех, оберегающих русскою народность. Скиргайло Ольгердович, «чудный добрый князь», по выражению летописи, был вполне предан русской народности и православной религии. Но он княжил всего четыре года, умер внезапно и был с великим горем похоронен киевлянами в Киево-Печерском монастыре, у гроба преподобного Феодосия.

Желая сохранить силу и самостоятельность Литовского княжества, Витовт стремился к уничтожению уделов, и прежде всего Киевского, как самого значительного. Но исполнить свое намерение — подчинить Киев князю литовскому, послав туда наместника или воеводу, — он решился только после смерти Скиргайла. Первым киевским воеводой был князь Голыпанский. Уничтожая в Киеве княжеский стол, Витовт заботился, однако, о восстановлении там митрополичьей кафедры, хотя сам и был католиком. Он считал унизительным для Киева тот факт, что митрополиты жили в Москве и управляли киевской церковью через наместников. Особенно он возмутился, когда митрополит Фотий забрал для московских церквей почти всю драгоценную утварь из Софийского собора. В 1414 году для Киева был избран особый митрополит. Летопись так сообщает об этом: «Витовт великий князь литовский, видя, яко святая Софья столная церковь митрополяя красоты своея лишена есть, такожде и во всей митрополии Киевской строения несть, а митрополитове, пришед з Москвы, о сем токмо пекутся, еже обретше гато красно в Софьи себе взя-ти, такожде, дани от священников и иных христолюбец собравши в Московскую землю с собой отнести, сожале о том… Собравшейся, по повелению его епископы все… и весь священный собор, и все бояре, избраша себе на митрополию благовейна мужа Григория Цемивляка. Фотей же митрополит тогда убо восхоте ити в Царьград уведе бо, яко Витовт хощет на стол Митропольский в Шеве поставити другого митрополита… и тако поиде с Москвы в Киев, и яко доиде Литвы и пойма его Витовт… и ограбив его возврати к Москве. А грады митропольские Киевские церкви великия соборные, и власти, и села роздаде паном своим, а наместников фотеевых митрополичьих ограбил и отосла на Москву». Несмотря на то что Витовт сильно укрепил южно-русские границы со стороны степи, Киев в его княжение потерпел еще раз страшное разорение от хана Эдигея, в 1416 году. «Татарове воеваше около Киева и монастырь Печерский пограбиша и пожгоша и со землею соравна яко оттоде Киев погуби красоту свою и даже доселе уже не може быти таков, но единаче замку тогда не може взяти в Киеве Едигея, хотя усиленно добывал его; имущество же все и множество людей попленил, сам город Киев ограбил и сжег».

После назначения в Киев наместника русская партия объединилась около князя Свидригайла, сначала в землях Северской и Волынской, а потом сосредоточилась в уделе Свидригайла городах Витебске и Полоцке. Оставшись наследником литовского престола после Витовта, Свидригайло еще больше начал стремиться к обособлению Литовского княжества от Польши. Но само княжество распалось при нем на две части: коренные литовские земли признали власть брата Витовта, Сигизмунда, а все русские княжества и области отошли к Свидригайлу. Отсюда берет свое начало стремление Малой России к отделению от Литвы и самостоятельности. В возникшей войне Сигизмунд одержал верх, и города Смоленск, Витебск и Полоцк сдались ему. Свидригайло и его последователи нашли убежище в Киеве, который, вместе с Волынью, остался верным русской партии. Киевом Сигизмунду не удалось овладеть, а через пять лет он и погиб, вследствие заговора киевских и литовских бояр, под предводительством князей Черторыйских. Сигизмунду ставили в вину его жестокость по отношению к польским князьям и дворянству — шляхте. Не желая уступать первенство русской — украинской и белорусской — партии, литовские аристократы не допустили до великокняжеского престола Свидригайла.

Великим князем был избран малолетний сын Ягайла Казимир, а Свидригайло остался в Волыни. Но, чтобы не раздражать и русскую партию, решено было сделать ей большие уступки. Виленский воевода Гаштовт, управлявший за Казимира, восстановил Киевское княжество в качестве удела и послал туда князя, преданного интересам русской народности.

Таким князем был Олелько, сын Владимира Ольгердовича, изгнанного Витовтом. До назначения киевским князем Олелько выдержал пятилетнее заточение в тюрьме, по повелению Сигизмунда, видевшего в нем соперника по литовскому престолу. Киевское княжение Олелька ознаменовано первой попыткой к провозглашению церковной унии, т. е. союза православной церкви с католической. В 1441 году приехал с этой целью в Киев митрополит Исидор, но киевляне, увидев его в одежде католического духовного лица, изгнали его. Заботы Олелька о киевской митрополии видны из одной из его грамот, сохранившейся до нашего времени. Он обеспечивает в ней неприкосновенность доходов киевской митрополии и освобождает от княжеского суда жителей митрополичьих поместий. После его смерти (1455) киевским князем сделался сын его Симеон, бывший вполне последователем отца. Он заботился об охранении Киевской области от татар и несколько раз успешно отражал их нападение на Киев. Затем он восстановил главную киевскую святыню — Киево-Печерский монастырь, разоренный крымским ханом Эдигеем еще в 1416 году и с тех пор лежавший в развалинах. Он «едва не от основания воздвигше Успенскую церковь и украсил ее иконным писанием и обогатил златом и серебром и сосуды церковными». Это было последним деянием последнего удельного князя Киевской области. В 1470 году окончена была церковь, а через год строитель ее был похоронен под ее сводами.

Казимир, всегда поддававшийся польскому влиянию, решил снова покончить с Киевской областью, как удельным княжеством, и унизить князей Олельковичей, из поколения в поколение покровительствовавших русскому населению. После смерти Симеона в Киев был послан наместник воевода Мартин Гаштолд. Киевляне возмутились и не впустили в город нового воеводу, «яко не токмо не князь бе, но более, яко лях бе». Они отправили посольство к королю, прося назначить им князем брата Симеона, Михаила Олельковича, или какого-нибудь другого православного князя. Казимир находился тогда в столице Литвы Вильне. Паны литовской партии тоже не советовали ему уступать киевлянам. Гаштолд был вторично отправлен в Киев, но уже с литовским войском, которое и взяло приступом старый стольный город Руси. Смирились и с этим фактом украинцы и белорусы, но с горем вспоминали славные времена, когда бедная и дикая Литва платила Руси дань лыком и вениками, за неимением ничего лучшего. Уступили по необходимости и главари русской партии, но втайне готовили заговор, который и обнаружился через несколько лет. Целью этого заговора, по свидетельству одних, было поднятие восстания Украины против литовского владычества и подчинение ее Московскому государству, родственному по вере. Другие предполагали, что предводители заговора, князья Михаил Олелькович, Федор Бельский и Иван Гольшанский, думали захватить Казимира и заставить его отказаться от великокняжеского престола в пользу Михаила Олельковича. Заговор был открыт за несколько дней до осуществления, Бельскому удалось спастись, а Михаил и Гольшанский были заключены в тюрьму до суда. По приговору суда, утвержденному великим князем, оба были приговорены к смертной казни. 30 августа 1482 года киевляне увидали на лобном месте, у ворот литовского замка, обезглавленный труп князя из любимого ими рода Олельковичей.

Так покончило литовское правительство с последней попыткой восстановить систему удельных княжеств. Но зародыши неудовольствия и глухого протеста против иноземного владычества и влияния не уничтожились, а притаились только на время в недрах русского населения. Пока литовские князья не только не нарушали старой русской культуры, а даже сами приноровлялись к украинскому и белорусскому быту, население охотно подчинялось им. Но когда Литва, находясь под польским влиянием, начала теснить и русскую религию, и русский быт, население стало склоняться на сторону Московского государства, которое соперничало с Литвой в собирании и объединении русских земель. Во второй попытке поднять восстание предводители заговора уже прямо обратились за помощью к московскому царю и даже к крымскому хану. Жалкие остатки мелких удельных князей сгруппировались на этот раз вокруг богатого и влиятельного потомка татарских выходцев из Крыма, еще во времена Витовта. Это был князь Михаил Глинский, получивший прекрасное образование за границей и служивший долгое время у разных иностранных государей. После смерти Казимира русской партии, под предводительством Глинского, удалось настоять на избрании Александра Казимировича, в то время как польским королем был избран его старший брат Ян-Альбрехт. Таким образом была предупреждена и на этот раз опасность слияние Литвы с Польшей. Александр княжил 14 лет (1492–1506), и все это время Глинский был при дворе и пользовался огромным влиянием, которое и употреблял на усиление русской партии. Литовская аристократия относилась к нему с большой подозрительностью. Она все время опасалась, что Глинский воспользуется своим положением, чтобы произвести переворот и способствовать отложению русских земель к Московскому государству. Преемник Александра, Сигизмунд, очевидно, разделял подозрение литовских магнатов и старался не только отдалить Михаила Глинского, но и лишить его и его родственников разных материальных преимуществ. Тогда Глинский, может быть, до тех пор и не замышлявший о заговоре, решил прибегнуть к защите московского царя Василия Ивановича. Рассчитывая на помощь московского войска и на союзничество крымского хана Менгли-Гирея, Глинский начал войну в самой Литве, в окрестностях Гродна. Возбуждая белорусское население против Литвы, Глинский шел навстречу московскому войску. Но белорусы не отозвались на призыв к восстанию, как отозвались украинцы. Между тем хан не подал обещанной помощи, а московские войска выжидали в бездействии у верховий Днепра. Сигизмунд в это время пришел с сильным войском из Польши и пополнил его еще в Литве. Московский князь, не решившись на сражение, заключил с ним мир. Глинские, лишенные всех своих земель, должны были скрыться в Москву. Впоследствии Михаилу Глинскому удалось все-таки отплатить литовскому князю. Он предводительствовал московским войском в новой войне Москвы с Литвой и помог оттягать от Литвы Смоленск. Еще до этого заговора многие удельные князья отошли к Москве со своими уделами. Таким образом получило Московское государство древнерусские города: Чернигов, Стародуб, Новгород-Северск, Гомель, Бельск, Трубчевск, со многими волостями. Литва пыталась силой удержать отложившиеся области, но Москва одержала победу, после которой, по договору 1503 года, Литва отдала ей 319 городов и 70 волостей, т. е. всю область старого Черниговского княжества.

Иллюстрации к разделу

Вид Киева из-за Днепра

Фуникулер. Фотография 1900-х гг.

Ворота и колокольня Киево-Печерской лавры

ГЛАВА VII

Внутреннее состояние Киева и Киевской области при литовских князьях. — Торговля. — Общественное устройство. — Казачество. — Люблинская уния и ее следствия.

Литовские князья, знать и власти не возобновляли старого разрушенного города на Горе, чтобы, по примеру предшественников, поселиться в нем. Старый город лежал в развалинах, и только полуразрушенные, когда-то величественные храмы Св. Софии, Св. Михаила и Золотоворотский напоминали о прошлом. Эти печальные свидетели былого заставляли митрополитов скорбеть здесь душою и искать церковного благолепия и мирной молитвы в северо-восточной Руси. Заботы литовских князей о православной киевской церкви все-таки не уничтожали постепенно распространявшегося католического влияния. В Московской Руси возобновлялись потерпевшие от татарских погромов города, и возобновлялся в них старый уклад жизни, лишь при новом условии подчинения татарским ханам.

На другой возвышенности, отдельно стоящей от всего ряда киевских гор, между старым городом и Подолом, был построен «Литовский замок». В этом замке жили князья Олельковичи, а потом воеводы и наместники, возле него, на лобном месте, была совершена и казнь последнего Олельковича, Михаила. Замок был срублен из дерева и в 1482 году, при новом страшном разгроме Киева крымским ханом Менгли-Гиреем, был разрушен до основания. Лет через тридцать, в первом десятилетии XVI века, был снова выстроен Литовский замок «добродеревцами з верху», т. е. плотниками с Киевского Полесья, считавшимися тогда лучшими мастерами. Местность, где был выстроен замок, получила впоследствии название Киселевки, по имени польского воеводы Адама Киселя, жившего там. В постройке прочных стен замка принимали участие киевские землевладельцы, или земяне. За это они получали право делать пристройки в стенах для хранения собственного имущества и помещения семьи во время вражеского нашествия. Стены были снабжены пятнадцатью трехэтажными башнями, с бойницами в каждом этаже. На одной из башен помещались городские часы, которыми киевляне очень гордились. За стенами, внутри замка, стоял дом воеводы и несколько десятков домов для ротмистра и солдат. Кроме того, здесь же помещались склады пороха, ядер, свинца и всякого оружия, три православных церкви и одна католическая каплица. Последняя предназначалась для воеводы или служащих, если они были католиками. Многие из знатных земян или городских мещан добивались чести иметь свои дома в замке.

Весь трудовой и торговый люд Киева по-прежнему ютился на Подоле, десятки раз сжигаемом и разоряемом татарами и снова упорно воздвигаемом терпеливыми руками жителей, избежавших плена или смерти. Наскоро построенные, деревянные, крытые дранью или соломой, домишки были всегда готовым материалом для громадного костра. Не удивительны вследствие этого повторяющиеся грамоты князей и воевод, запрещающие сидеть с огнем ночью и назначающие штраф за это. Употребление свечей было тогда еще незначительно, и в большинстве случаев жители пользовались лучинами. Но среди грязных, невзрачных жилищ закипала торговая жизнь, как только являлась возможность караванам пробираться по дорогам, как только возобновлялись старые укрепленные города по водяным и сухим путям, словом, как только люди начинали чувствовать возможность вздохнуть более свободно и приняться за житейские дела. Как не могла прекратиться навсегда торговля в населенной местности, так не могли Киев и Днепр остаться в стороне от торгового движения. Снова потянулись сюда со всех сторон разными путями разные товары. По указаниям торговых договоров, сохранившихся от того времени, мы видим, что на киевском рынке снова появились дорогие восточные ткани, изделия из кожи и разные пряности, с одной стороны, и драгоценные меха бобров, куниц, лисиц, горностаев — с другой. Кроме сырья, Киев отправлял за границу готовые шубы, шлыки, колпаки и изделия киевских оружейных мастеров — луки, стрелы, седла и проч. Как в былые времена княжеские дружины охраняли купеческие караваны от хищничества степных кочевников, так теперь киевские воеводы и старосты попутных городов снабжали их вооруженным конвоем для защиты от татар. За это власти пользовались определенным в договорах вознаграждением или подарками. Многие заграничные торговцы имели свои склады в Киеве. Для внутренней торговли еще больше, чем для внешней, имел значение Днепр и его широкие судоходные притоки. С севера, как и в давние времена, спускались по Днепру лес и деревянные изделья, из Киева поднимались вверх рыба и соль, получаемая из Крыма и Галиции. Затем с разных сторон привозились скот, хлеб, воск, мед и меха.

Торговая деятельность Киева снова стала привлекать туда громадное количество иностранцев. Уже в XV столетии в Киеве имеется многочисленная армянская коллегия, члены которой владеют домами и лавками в самом Киеве, а также и землями в киевских уездах, или поветах, по тогдашнему названию. В том же веке в Киеве имели торговые дворы и проживали генуэзцы, турки, татары, москвичи, греки, молдаване, поляки. Кроме торговли, киевские горожане занимались разнообразными ремеслами. В документах XV столетия перечислено много различных ремесленных цехов. Тут есть чеботари, лучники, стрелочники, ковали, рыболовы, плотники, цирюльники и многие другие. Особенно славились в то время киевские золотари, металлические изделия которых расходились по всей Руси и Литве. Киевские стрелы, кованные из железа и обделанные в древко с орлиными перьями, покупались в большом количестве крымскими татарами.

Как и другие города юго-западной Руси того времени, Киев имел общинное устройство. Витовт, уничтожая княжеские уделы, особыми грамотами поддерживал самоуправление русских городов и областей. Его преемники возобновляли эти грамоты до тех пор, пока в 1499 году князь Александр Казимирович не пожаловал Киеву новую грамоту, устанавливающую самоуправление жителей по Магдебургскому праву, которым пользовались немецкие торговые города того времени. В силу этой грамоты киевские городские жители, или мещане, как их тогда называли, становились независимыми от местного воеводы и неподсудными ему. Городом управляли две выборные коллегии под председательством выборных же войтов, или представителей общины. Торговля и промыслы Киева были или вовсе освобождены от пошлины, или обложены умеренной, точно определенной в грамоте, податью в пользу государства и воеводы. Сверх того, киевские мещане получили право беспошлинной торговли по всему княжеству Литовскому. Со своей стороны, мещане были обязаны держать на свой счет стражу в замке и на татарских путях.

Упразднив князя в Киеве и назначив воевод и наместников для управления областью, Витовт сохранил в полной широте прежнее самоуправление и в волостях. Старинные веча, называясь теперь сеймами на манер польских шляхетских собраний, по-прежнему собирались, и местные землевладельцы, епископы, служилые люди, горожане и крестьяне обсуждали на них свои дела. Основным образом изменился только порядок землевладения в Киевской области, как и в других литовско-русских областях. Земля, которой прежде владели смерды, принадлежала теперь государству, князь распоряжался ею и раздавал ее в пользование частным лицам, под условием исполнения известных военных обязанностей. Такие землевладельцы назывались земянами и составляли также военное служилое сословие. Сословие это с течением времени увеличивалось, хотя расселение его по области было неравномерно. Особенно охотно земяне разбирали земли в лесной полосе на севере. Здесь размещались все самые родовитые и богатые. В южных степных поветах, как Черкасском, Каневском, Житомирском, земли разбирались мало, наконец в самых южных — Звенигородском и Переяславском — земян не было вовсе. Объясняется это, во-первых, сравнительной безопасностью северных земель относительно южных и, во-вторых, хозяйственными соображениями. В эти века так же, как и в древние времена, главными русскими промыслами были лесные, а не земледельческие, хлеб же добывался почти исключительно для личных потребностей. Доходными статьями хозяйства, как и в старину, были пчеловодство, звериный промысел, рыбная ловля и лес. Что же касается безопасности, то в степных поветах поместья зачастую разорялись татарами, а поветы Звенигородский и Переяславский в XV столетии были совершенно опустошены ими. Кроме земян, несли военную службу и бояре, которые имели небольшие земли, преимущественно вблизи замков, и были на службе в этих замках или у наместников. Потомки древних княжеских дружинников, теперешние бояре, были не только менее знатны и богаты, чем земяне, но и находились в подчинении у них, обязаны были «служити и послушными быти». В случае неповиновения им предписывалось оставлять землю и сохранять за собой только движимое имущество. Вся остальная масса жителей принадлежала к сословию крестьян, или «людей служилых» и «людей панских и земянских». Служилые люди жили на замковых землях, а панские на землях земян. Некоторые крестьяне имели свою землю, за которую платили определенную подать государству, такие назывались данниками. Все крестьяне, в начале литовского владычества над Русью, были свободны и могли переходить с места на место. Владельцам земли они были обязаны платить подать деньгами или отработкой, по уговору.

Пользуясь внутренним самоуправлением, литовско-русские области подчинялись высшему правительственному совету, называемому «радою». Значение рады было очень велико в правительственной жизни тогдашнего Литовского княжества. Великий князь обязывался все государственные дела решать с согласия рады. В состав рады входили представители знатнейших княжеств и боярских фамилий и католические епископы. Попадали туда и русские знатные люди, но только против закона или по закону, если были католиками. Православные, по установлению Ягайла, в раду не допускались. Эти и многие другие привилегии, даваемые католикам, усиливали национальную и религиозную рознь между русской и литовской партиями. Русская знать считала себя униженной недопущением в раду, а такое же недопущение православного митрополита и епископов считалось оскорблением православия. Польша между тем все больше и больше стремилась к полному слиянию с Литвой. Чтобы расположить в пользу унии многочисленное землевладельческое сословие, называвшееся теперь шляхтой, сторонники унии в раде не скупились на привилегии для нее. Одна из таких привилегий сильно повредила торговле Литовского княжества. В силу этой привилегии все лица шляхетского происхождения имели право беспошлинно ввозить из-за границы все товары, необходимые для личного употребления. Другие привилегии повели за собой закрепощение крестьян на громадных пространствах панских земель. Постепенное закрепощение крестьян началось с подчинения их суду землевладельцев, ограничения права перехода и увеличения барщины. Разрастаясь в численности и приобретая могущество и богатства, вследствие разных привилегий, католическая шляхта овладевала главным течением жизни в городской и сельской юго-западной Руси. Забирая в руки и власть, и земли, она притесняла подневольных людей. На почве разрастающихся притеснений, с одной стороны, и постоянных разорительных набегов крымских татар, с другой, постепенно создается в Польско-Литовской Руси новый слой населения, которому суждено было сыграть важную роль в дальнейшем ходе ее истории.

Около половины XV века в татарской орде, причинившей столько вреда Руси, произошел раскол. Татары, кочевавшие у устьев Днепра и Днестра, объединились под властью отдельного хана, поселившегося в Крыму. Желая найти себе поддержку против хана Золотой орды, крымский хан обратился за союзничеством к литовскому князю и Польше. Но Литовское княжество не дало определенного ответа и продолжало дружеские отношения с Золотой ордой. Тогда следующий крымский хан Менгли-Гирей вошел в союз с Москвою, которая все время соперничала с великим княжеством Литовским. При помощи богатых подарков и уговоров московскому князю удалось склонить Менгли-Гирея к походу на украинские земли, принадлежавшие Литве и Польше. Разгромив в 1482 году Киев, Менгли-Гирей послал московскому князю Ивану золотую чашу и дискос из Софийского собора. Затем он несколько лет подряд разорял Волынь и Белоруссию. Князья Михаил Глинский и Константин Острожский прославились в это время своими победоносными выступлениями против врага. Но большею частью татары одерживали верх, выжигали селения и уводили толпы невольников на крымские рынки. До сих пор поются в Малороссии скорбные песни невольников и разоренных поселян того времени.

Литовское правительство плохо защищало русские области и в лучшем случае откупалось только подарками и восстановлением ханов против Москвы. Татары опустошали московские земли, но не переставали опустошать и южную Русь. Киевские земли по Днепру запустели хуже, чем при Батые, заброшенные поля и луга заросли и одичали.

Зажурилась Украина, що ниде прожита —

Витоптала орда киньми маленький дити.

Ой маленьких витоптала, великих забрала,

Назад руки постягада, пид хана пигнала.

На берегах Днепра, на краю крещеного мира, в роскошных по растительности пустынях и появились новые брод-ники, получившие имя казаков. Земледелец, рыболов, зверолов или пчеловод соединялись здесь воедино с неустрашимым воином. Уйдя от притеснителя пана-землевладельца или войта, мещанин или крестьянин дорого платил за свою свободу и пользование роскошными природными богатствами — не одна пядь земли была, может быть, полита кровью землепашца. Весной и летом, когда татары рыскали по степи, земледельцы, рыболовы и звероловы выходили вооруженные на промысел или на пашню. Всюду построены были маленькие острожки, куда укрывались они, в случае неожиданного появления татар в степи. Но никакая опасность не могла задержать постоянный прилив колонизаторов благословенной «Украины, текущей млеком и медом». Слишком привольна была жизнь на необозримых степях, залитых ярким солнцем, на земле, дающей урожай несколько лет после одного засева, по рассказам современников, несколько, может быть, и преувеличенным. Множество всякой дичи, рассказывают те же современники, водилось в обильной растительности края. Зубров, диких коней, оленей и коз били и ловили без счета. По берегам светлых, спокойных рек селились во множестве бобры, в прибрежных кустах без числа вили гнезда дикие утки, гуси, журавли и лебеди, а разнообразная рыба скоплялась иногда в реках в таком изобилии, что копье, брошенное в воду, задерживалось и торчало, как воткнутое в землю.

Если прибавить ко всему этому еще отсутствие панов и податей, то не понятно ли будет, что уходившие сюда забывали думать о сабле или неволе татарской? Уцелевшие закалялись в постоянных столкновениях с опасностями и из поколения в поколение создавали тот тип неустрашимого казака, который сделался впоследствии грозой татар, турок и панов.

Старосты укрепленных городов, или замков, как тогда называли пограничные со степью города, Хмельницкого, Брацлавского, Винницкого и особенно Каневского и Черкасского — пользовались людьми, всегда готовыми к обороне жизни и имущества, и организовывали из них постоянные военные отряды. В последнем десятилетии пятнадцатого века появляются уже определенные указания на казаков то в жалобах крымских татар литовскому князю, то в разных уставных грамотах. Так, в 1492 году крымский хан жалуется, что киевляне и черкасцы разгромили татарский корабль на Черном море, и князь Александр обещает найти виновных среди украинских казаков. В уставной грамоте, выданной Киеву в 1499 году, упоминаются казаки, привозящие через Черкассы и Киев в верхние города запасы свежей, вяленой и соленой рыбы. Казаки появляются в качестве степных промышленников, самовольных добычников и в качестве дружины пограничного старосты. В казачество идут мещане, крестьяне, старостинские слуги, даже бояре и шляхтичи, ищущие военных приключений и славы. Многие из замковых старост прославились в мелких казацких войнах с татарами и походами на черноморские города, принадлежавшие в то время туркам, но истинное казачество, конечно, не состояло из людей обеспеченных и гоняющихся за славой. В степь, на промыслы мирного и боевого характера шли украинские бедняки, жители пограничных селений, скрывающиеся от притеснений старосты или мстящие татарам и туркам за разорение родного гнезда, за смерть и неволю близких. В половине XVI столетия пограничные старосты начинают жаловаться на уменьшение доходов от промыслов, вследствие массового ухода жителей в глубь степей. Там поселялись казаки на жительство и жили «на мясе, на рыбе, на меду из пасек, и сытят себе мед как дома», т. е. не платя податей старостам. Не легка, конечно, была эта жизнь, приходилось терпеть порой и голод, и холод или приходить в замок с повинной к старосте.

С течением времени в староствах Каневском и Черкасском образовались свободные воинские «околицы», доставлявшие вооруженные роты для походов на татар. Новые пришельцы не довольствовались уже этими староствами, а занимали новые места по Днепру, как часть бывшего Переяславского княжества и опустевший в XV веке повет Звенигородский. Соединяясь для безопасности в большие отряды, казаки устраивали «городки» и засеки, или «сичи». Центром составившегося таким образом союза сделалось со временем Запорожье, часть берега Днепра ниже порогов. Здесь, в бесконечных зарослях камыша, на мелких островах среди пенящегося и кипящего Днепра, где когда-то подкарауливали печенеги дружину Святослава, нашли себе приют выгнанные из родных гнезд люди. Здесь, вне досягаемости польских и литовских властей, росло и крепло знаменитое запорожское братство, на условиях полного равноправия древнего вечевого управления.

Уже в начале XVI столетия украинским старостам и наместникам приходила в голову мысль об устройстве постоянного гарнизона из казаков на Низу, т. е. в низовьях Днепра. Но у правительства не было денег на уплату жалованья казакам, на содержание такой стражи. Впоследствии один из украинских князей, Дмитрий Вишневецкий, принялся за осуществление этой мысли, не дожидаясь помощи правительства. Он выстроил укрепленный замок на острове Хортица и поместил в нем казацкий гарнизон. Не найдя помощи у литовского правительства ни в военных припасах, ни в деньгах, он вступил в союз с Москвой. Соединившись с казаками, московское войско напало на крымские города и перебило много турок и татар. Хан мстил за это несколькими нападениями на Хортицу, Вишневецкий отражал нападения, но мечты его об окончательном истреблении крымского гнезда с помощью Москвы не удались. Союз с Москвой скоро порвался, а Вишневецкий был убит во время междоусобных войн в Молдавии, куда отправился с казацким войском.

Мало-помалу казаки завоевывают полное доверие украинских жителей. Они являются в их представлении героями, храбро борющимися со злейшим врагом и не только не просящими помощи у правительства, но даже и не считающимися с ним как с властью. В плохом вооружении, в бедной, оборванной одежде идут казаки на богатые татарские или турецкие отряды, одерживают над ними беспрестанные победы и приводят их, в конце концов, в бешенство и ужас. Но делаясь все больше и больше предметом поклонения народа, казаки делаются в то же время предметом беспокойства правительства. Татары жалуются на казаков и грозят войной за их набеги. Начиная с половины XVI столетия, литовско-польское правительство старается внушать старостам и наместникам, чтобы они не только не помогали казакам, а даже подчиняли их строгому надзору и наказанию за грабительские набеги на татар. Если предписания исполнялись, казаки уходили глубже в степь, и старосты лишались львиной доли, которую получали из их добычи. Наконец, в 1560 году, после одной из жалоб турок, король приказал казакам выйти с низа и явиться на службу в пограничные замки. Часть казаков согласилась на предложенные условие, а часть осталась на месте. Но так как жалованье было только обещано и не выдавалось, то принятые на службу казаки скоро вернулись к своим товарищам. Возобновились столкновения с татарами и турками, росла казацкая слава, и крепла вместе с тем уверенность казаков в праве на полную свободу, завоеванном борьбой с врагом государства и постоянной охраной границ. Так образуется окончательно казацкое сословие, которое постоянно увеличивается новыми пришельцами.

Между тем польское правительство не оставляло мысли о полном слиянии Литвы с Польшей. Только при таком условии Польша могла считать себя в большей безопасности от притязаний турок, с одной стороны, и Москвы — с другой. Вопрос о новой унии был поднят на «спольном сейме», так назывались совместные польско-литовские собрания представителей высших сословий Литвы и Польши. Русско-литовская шляхта, даже православная, была расположена в пользу единения с Польшей многочисленными привилегиями, полученными от правительства. Но все-таки вначале сейму пришлось выдержать довольно сильную борьбу с некоторыми литовскими аристократами, пытавшимися отстоять самостоятельность Литвы. В конце концов они оставили сейм, надеясь этим «сорвать» его, т. е. сделать недействительным. Но поляки, при поддержке короля Сигизмунда Августа, решили не отступать от своего намерения. Уния была скреплена, несмотря на отсутствие литовских представителей. Так слились в 1569 году королевство Польское и великое княжество Литовское в единое нераздельное тело и единое общее государство — Речь Посполитую[16]. Оно на вечные времена должно было иметь одного общего короля, избираемого совместно поляками и литовцами. Сейм должен быть общий, монета также общая. За Литвой осталось наименование великого княжества, но размер ее сократился почти вдвое. К Польше отошли принадлежавшие Литве южно-русские области и между ними Киевская.

Люблинская уния закончила давно уже идущее переустройство быта литовско-русских земель на польский лад. Более всех выигрывало от этого переустройства шляхетское сословие, к которому причислялось теперь и русское боярство, более всех проигрывало крестьянство. Приобретая громадное право, шляхта освобождалась от всяких налогов и даже от обязательства военной службы. Только шляхтичи получали земли в пожизненное владение, они же завладевали всеми общественными должностями в городах и законодательствовали на сеймах, почти не считаясь с властью короля. Эта свобода, принадлежавшая только высшим сословиям государства, повела за собой полное порабощение всей остальной массы населения, особенно крестьянской. Крестьяне были окончательно прикреплены к помещичьим землям, на которых родились. Даже дети их преследовались за самовольный уход с панских земель, где жили их родители. Пан-помещик был полным хозяином жизни и имущества своих подданных. Он мог даже убить своего крестьянина, и никто не имел права суда над ним. В городах шляхта забирала в свои руки все правительственные места и утесняла мещан. Толпами бежали люди от шляхетского произвола и пополняли казацкие отряды.

Иллюстрации к разделу

Общий вид Подола от Днепра

Цепной мост через Днепр

ГЛАВА VIII

Подготовление церковной унии и введение ее. — Общественная защита православия. Казацкие войны. — Гетман Сагайдачный и просветительное движение в Киеве. — Продолжение казацких войн.

Не раз приходилось нам отмечать, что Литва, сливаясь с Русью, воспринимала ее быт и религию. Польша была чужда объединенному Литовско-русскому княжеству, хотя население ее и принадлежало к одному из славянских племен. Ее быт был ближе к западно-европейскому, чем к литовско-русскому, и в ней господствовало католическое вероисповедание. По принятии католичества Ягайлом, на сейме 1413 года было заявлено, что разноверие признается вредным для цельности и безопасности государства. После этого не раз производились попытки соединения церквей латинской с греческой. Польское правительство находило в этом поддержку в высшем католическом духовенстве в Риме. Папы с давних пор стремились к подчинению своей власти восточной церкви. Но литовские князья, отстаивавшие самостоятельность великого княжества Литовского, отстаивали также и прежнее положение православной церкви, хотя сами, наравне со многими литовскими аристократами, переходили в католичество и подчинялись влиянию польской культуры.

После митрополита Исидора, изгнанного из Москвы и из Киева за свое сочувствие союзу восточной церкви с западной, в Киеве до конца XVI века управляли митрополиты, признававшие власть константинопольского патриарха. Великие князья Казимир, Александр и Сигизмунд не стесняли ни православной церкви, ни духовной власти митрополитов. Напротив, целым рядом грамот они подтверждали полную свободу церковного управления, независимость митрополичьего суда в делах, касавшихся религии и семейных отношений, а также и неприкосновенность земельных имуществ митрополичьих и церковных. Киев сделался в это время снова центром религиозной жизни западной Руси. Представители православной церкви выбирались на местных соборах. Как и в древности, миряне имели право голоса в выборе епископов и право участия в заседаниях соборов. Чувствуя себя живыми членами православной церкви, жители западной Руси глубоко любили ее и переживали с ней вместе горе и радости. Киевская святыня — Печерский монастырь, неоднократно разоряемый татарами, возобновлялся литовскими князьями с помощью всего населения. Вследствие доброхотных даяний, Печерская обитель быстро оправлялась и приобретала большие земельные богатства.

Между тем в Польше, после смерти короля Сигизмунда-Августа, прекратилась династия Ягайла, и сейм установил за собой право на избрание королей. На том же сейме было сделано постановление о полной свободе вероисповедания в государстве. После этого в Польше появились в большом количестве иезуиты для борьбы с протестантством и другими вероучениями, распространявшимися в то время повсюду. В конце XVI столетия иезуиты появились в столице Литвы Вильне, затем, при короле Стефане Батории, в старом Полоцке и, наконец, проникли в южную Русь. Они занялись воспитанием юношества, и король поддерживал их в этом, сознавая недостаточность просвещения в Речи Посполитой. Заводя всюду школы, иезуиты не брали за учение денег, довольствуясь разными приношениями и подарками родителей. Стремясь сравняться в образовании с поляками, литовские и русские шляхтичи и аристократы отдавали детей в иезуитские школы, так как своих не было ни в Литве, ни в Руси. Вообще при столкновении с образованными людьми в Польше и в особенности в Западной Европе, литовцы и русские увидали и почувствовали всю темноту и невежество своей родной страны. Как протестантскому, так и католическому духовенству нетрудно было соперничать с православным, которое, помимо полного невежества, начало утрачивать в то время и прежнюю строгость нравов. Подражание внешней роскоши в жизни польских панов проникло не только в русскую и литовскую шляхетскую среду, но также и в среду православного духовенства. Полный произвол по отношению к массе трудящегося народонаселения и продажность в получении светских и духовных должностей процветали повсюду. А иезуиты пользовались всем этим и с успехом распространяли католичество. Мало-помалу большинство русской и литовской знати отпало от православной церкви, и незаметно создалось понятие о православной вере как о холопской, соединенной с темнотой, невежеством и убогой жизнью.

Вначале иезуиты действовали очень осторожно, вполне сохраняя внешнее уважение к догматам греческой церкви и внушая только мысль о соединении ее с римской, под властью единого главы — папы, без нарушения этих догматов. Мысль эта не противоречила учению православной церкви, постоянно молящейся о соединении всех церквей. Многие разделяли эту мысль, как, например, князь Константин Острожский, который часто беседовал о соединении церквей с иезуитами.

Православному духовенству иезуиты рисовали картины уважения и почета, каким оно будет пользоваться наравне с католическим духовенством. Они указывали на несообразность подчинения православной церкви константинопольскому патриарху, рабу турецкого султана, так как Константинополь был в то время уже во власти турок. Но Стефан Баторий, сохраняя хорошие отношения с иезуитами, не поощрял их стараний ввести унию, он говорил так: «Мы хвалим Бога, что, прибывши в Польское королевство, нашли русский народ великий и могучий в согласии с народами польским и литовским. У них один промысел, одно равенство, они уважают друг друга. Между ними нет зачатков вражды. В римских костелах и греко-русских церквах отправляется богослужение равно спокойно и беспрепятственно. Мы радуемся этому согласию и не считаем нужным принуждать к соединению с римской церковью русскую церковь. Мы не знаем, что из этого может выйти и что вырастет впоследствии, но думаем и предвидим, что, вместо единства и согласия, водворим раздор и вражду между Польшей и Русью и поведем их обеих к беспрерывным несчастиям, упадку и окончательной гибели».

При следующем короле, Сигизмунде III, иезуитам легче было приводить в исполнение свое намерение. Один из ученых иезуитов, Петр Скарга, был духовником этого короля. Убеждая его провести унию, он не только говорил ему о вечной награде на небеси, но и указывал также на политическое значение церковной унии. Он говорил, что Русь сольется тогда духовно с католической Польшей и окончательно порвет все связи с Московским государством, с которым соединяет ее теперь единая церковь. Отпор своим действиям иезуиты больше встречали среди православного общества, не перешедшего еще в католичество, чем среди высшего духовенства, склонявшегося на их льстивые обещания и предложения. На защиту православия стали сплоченные братства, составлявшиеся из городских жителей, преимущественно членов различных ремесленных цехов. Первое братство образовалось во Львове, при церкви Успения Богородицы. Членом братства мог быть всякий, плативший ежегодно в общую кружку шесть грошей. Константинопольские патриархи покровительствовали братствам и поручали им наблюдение за благочинением и порядком всей русской церкви. Это наблюдение оскорбляло и раздражало духовенство, особенно высшее. Митрополиты и епископы знатного рода считали для себя унижением подчиняться суждению обществ, состоявших из пекарей, кожемяк, чеботарей и разных других ремесленников и мещан. Члены братства понимали, что бороться можно только равным оружием, поэтому старались устраивать в противовес католическим просветительным учреждениям такие же свои. Они основывали училища и типографии, печатали книги, учили языкам славянскому и греческому. Но борьба была все-таки неравная. Не было православных учителей для школ, благодаря поголовному невежеству русских, неоткуда было и взять их. Московское государство было тогда в еще большей невежественной темноте. Иезуиты постоянно противопоставляли славянскому языку латинский, на котором писались в то время все ученые сочинения. Петр Скарга называл славянский язык источником темноты и невежества русского народа. «Еще не было, — говорит он, — на свете академии, где бы философия, богословие, логика и другие свободные науки преподавались по-славянски. С таким языком нельзя сделаться ученым. Да и что это за язык, когда теперь никто не понимает и не разумеет писанного на нем? На нем нет ни грамматики, ни риторики и быть не может. Попы русские на нем отправляют богослужение, а сами не в силах объяснить, что они в церкви читают, и даже принуждены бывают у других спрашивать объяснения по-польски». Западное просвещение щеголяло тогда изобилием умственного развития и смеялось над скудостью славянства, а православие указывало на науку как на греховное дело. Так, например, говорил один из видных проповедников-монахов того времени, Иоанн Вишенский: «Соблюдайте ваших детей от яда. Истинно говорю вам: кто с духом любви прильнет к этим мечтательным догматам, тот наверное погрешит в вере и отпадет от благочестия, что с вами и делается, как только вы начали лакомиться на латинскую мерзкую прелесть. Не лучше ли тебе изучить часословец, псалтырь, апостол, евангелие и другие церковные книги и быть простым богоугодником и приобрести вечную жизнь, чем постигнуть Аристотеля, Платона и прослыть в сей жизни мудрым философом, а потом отойти в геенну?..»

Невежество среди высшего и низшего духовенства было такое, что вследствие непонимания часто искажалось содержание священных книг. Один из писателей того времени говорил, что некоторые из пастырей разумного стада Христова едва достойны быть пастухами ослов. «Не пастыри они, а волки хищные, не вожди их начальники, а львы голодные, пожирающие овец своих. О несчастное стадо! Как может быть учителем такой пастырь, который сам ничему не учился и не знает, чем он обязан Богу и ближнему, когда он с детских лет занимался не изучением Св. Писания, а несвойственными духовному званию занятиями: кто из корчмы, кто из панского двора, кто из войска, кто проводил время в праздности, а когда не стало на что есть и во что одеться и нужда ему шею согнула, тогда он начинает благовествовать, а сам не смыслит, что такое благовествование и как за него взяться. Церковь наша наполнена на духовных местах мальчишками, недоростками, грубиянами, нахалами, гуляками, обжорами, подлипалами, ненасытными сластолюбцами, святопродавцами, несправедливыми судьями, обманщиками, фарисеями, коварными иудами».

Это обличение указывает на то, что, кроме невежества, духовенство далеко не отличалось теми нравственными качествами и смиренномудрием, которые характеризовали монахов первых времен христианства на Руси. Иоанн Вишенский укоряет русских архиереев, архимандритов и игуменов за то, что они отнимают волов и лошадей у бедных поселян, выдирают от них денежные дани, дани пота и труда, высасывают кровь из бедняков, а сами живут в роскоши, наряжаются и наряжают слуг своих, в то время как у бедных подданных нет и сермяжки, чтобы прикрыть наготу свою. Все это, конечно, относилось к высшему духовенству из дворян, которое тянулось за роскошной и привольной жизнью своих родичей шляхтичей и так же, как шляхтичи, выжимало соки из крестьян своих поместий. Состояние же низшего духовенства было порой не менее плачевно, чем состояние подневольных холопов. Владыки обращались с священниками и другими духовными лицами грубо, облагали их налогами в свою пользу, наказывали тюремным заключением и побоями, не давая никому отчета. Паны также угнетали священников, наравне с холопами. Но особенно плохо жилось низшему духовенству там, где пан был католик или протестант. Каждое богослужение оплачивалось тогда пошлинами в пользу пана. Иногда русские шляхтичи, обратившись в протестантство, из усердия уничтожали церковь, а здание, где она находилась, обращали в хлев.

В 1590 году митрополит созвал в Бресте собор для совещания о беспорядках православной церкви. На этом соборе было указано, как на одну из причин неурядицы, на подчинение константинопольского патриарха турецкой власти. Епископы признавали тягость такой зависимости православной церкви и высказывали пожелание соединения ее с католической. После обсуждений решено было выразить письменно это желание признать власть римского первосвященника, при условии полного сохранения церковного устава восточной церкви. Митрополит из осторожности отклонился от участия в составлении такого документа. Иезуиты долго увещали его. Они говорили ему о великой чести восседать в соборах рядом с первым лицом католического духовенства. Затем они увещали его не обращать внимания на упрямство неразумной черни или некоторых лиц из родовитого духовенства, остающихся верными власти греческого патриарха. Таких они советовали удалять и заменять их простыми людьми, на которых можно легче воздействовать. Рекомендовали также облагать большими поборами, отсылать подальше упорных, оказывающих влияние на других, не допускать сходок и общих рассуждений, карать ослушников тюрьмою и другими наказаниями. Советовали особенную осторожность в отношении прихожан, чтобы не давать им никакого повода к неудовольствию, ни в каком случае не изменять ничего в обрядах и только исподволь подготовлять почву к соединению церквей. Слово уния, которого так боятся православные, должно быть совершенно изъято из обращения. Следует остерегать православных от общения с протестантами.

Более всего препятствовали всем таким посягательствам на власть константинопольского патриарха распространявшиеся повсюду братства. В членах братства патриархи имели верных друзей и помощников в наблюдении над высшими духовными лицами, что особенно раздражало последних. Они искали сочувствия у русской и литовской православной аристократии. Князь Острожский начинал уже склоняться в пользу унии, но только в том случае, если на нее согласится вся православная церковь, а не только русская. Он советовал митрополиту поговорить с московским патриархом и государем. На это митрополит не согласился. Вообще духовенство прибегало ко всяким хитростям и даже обманам, опасаясь идти прямым путем к своим целям. Обращение епископов к королю имело полный успех. Выслушав заявление, он пожелал, чтобы к нему примкнула вся западно-русская церковь и чтобы все владыки гласно засвидетельствовали свое согласие подчиниться папе. После этого несколько лет шла работа над окончательной формой унии для представления королю и папе. Влиятельные лица русского общества и духовенства участвовали в этой работе. Константин Острожский, бывший тогда киевским воеводой, оказал сильный протест проведению унии таким способом. Он написал послание ко всем христианам, называя епископов волками и злодеями и убеждая единоверцев стоять непоколебимо в отеческой вере. Он изъявлял даже готовность выставить собственное войско на защиту православия. Послание произвело сильное впечатление на многих православных шляхтичей, духовных лиц и горожан. Король встревожился и думал повременить с поездкой назначенных епископов в Рим для окончательных переговоров с папой. Но те успокоили и убедили его. В Риме епископы присягнули за себя и за других русских владык в том, что они принимают вероисповедание, установленное для греков, переходящих в католицизм. Эта присяга была сочтена за установление унии. Для торжественного объявления о ней западно-русскому населению король назначил собор в Бресте, в 1566 году.

На собор приехали и протестовавшие против унии православные — духовные и светские. Собрались представители братств, городов, шляхты, а также князья и аристократы. Во главе последних были князь Острожский с сыном. Униатские владыки, с католическим духовенством и королевскими комиссарами, открыли свои заседания в соборной церкви, а православные собрались в частном доме. После продолжительных совещаний униатские владыки провозгласили унию и предали проклятию все протестующее духовенство. Православные, в свою очередь, прокляли и провозгласили отступниками и отверженными от церкви всех, принимающих унию. Король оставался на стороне униатов. На защиту православия выступили проповедники и духовные писатели и между ними тот же Иоанн Вишенский. Несмотря на свой старинный, не согласующийся с требованиями времени взгляд на просвещение, Вишенский действовал неподкупной искренностью, горячей преданностью вере и, главное, своим заступничеством за угнетаемый народ и бесстрашным обличением угнетателей. В борьбе одерживали верх униаты, так как находились под покровительством короля и властей. Они силой отбирали церкви у православных и отдавали их епископам — униатам, вообще всеми мерами притесняли не подчинявшееся духовенство. Православные пробовали защищать свои права на сеймах, но и это не удавалось им, так как они всегда были в меньшинстве относительно католиков. В Волынской и Киевской землях православные особенно старались противодействовать униатам. Когда король захотел отобрать от православного архимандрита Никифора Тура Печерский монастырь, то киевский воевода Острожский отказался от выполнения королевского указа. Король приказал отнять монастырь силой, но Никифор отстоял его с помощью вооруженного населения. Также отстаивал он с помощью населения и казаков все поместья монастыря. В это время казаки уже определенно являются главной опорой в защите православия, так как число духовных лиц, отстаивавших его, а также аристократов и шляхтичей, имевших право участия и голоса в сеймах, все уменьшается. Униатский митрополит Потей, разгромив православных в Вильне, хотел сделать то же и в Киеве, но его наместник получил предостережение от казачьего гетмана. Ему было прямо сказано, что если он вздумает притеснять местное духовенство, то будет убит казаками. В 1612 году в Киев приезжал греческий митрополит и под защитой казаков освящал церкви и поставлял священников.

Правительство опасалось сплоченной казацкой силы и не решалось противодействовать ей. Уже не раз приходилось ему усмирять казацкие бунты, особенно сильно проявившиеся в те года, когда проводилась церковная уния. Главной причиной этих бунтов были стеснения, которым подвергалось казачество, вследствие правительственных указов. Но своевольные набеги казаков на турецкие владения грозили Польше серьезными осложнениями. Не раз делались попытки организовать из казаков правильную стражу с постоянным жалованьем, под начальством старшого, назначаемого правительством. Пробовали составлять списки или реестры, но жалованье не выплачивалось, и реестровые казаки возвращались на Низ к вольным. Наконец, Стефан Баторий окончательно утвердил организацию служебных казаков. Чтобы они не сосредоточивались на Запорожском Низу, он отдал им Трахтемировский замок, находившийся выше города Канева на Днепре. Здесь должно было быть их главное сборное место, а в ближайшем древнем монастыре был устроен приют для стариков и изувеченных на войне. Таким реестровым казакам была отдана земля и полагалось жалованье от правительства. Таким образом вольные запорожские казаки были отделены, но они все-таки составляли главную казацкую массу и не переставали быть предметом беспокойства правительства. Стефан Баторий старался неоднократно усмирять низовых казаков и рассылал приказы и киевскому воеводе и пограничным старостам, чтобы они всеми мерами препятствовали своеволию их. Но количество вольных казаков увеличивалось недовольными крестьянами, и они добывали средства к существованию или разбойничьими набегами на турецкие города, или участием в войнах иноземных государей. Все-таки этому энергичному королю удавалось хотя отчасти удерживать казаков от крупных военных походов. После его смерти они сделали подряд несколько набегов на татар и турок и разорили главные невольничьи рынки на Черном море, через которые прошло много русских людей. В отместку за это татары стали опустошать Червонную Русь, а турки грозили Польше немедленной войной. Наконец, в 1590 году сейм постановил окончательно уничтожить самоуправление казаков. Их подчинили коронному гетману и другим начальникам, назначавшимся правительством из польской шляхты. Без согласия и ведома этих начальников никто не мог уходить в казачество. Кроме того, стали строго карать крестьян за побеги. Эти стеснения и вызвали первый бунт под предводительством Косинского. Восстание охватило разом три южно-русские воеводства — Киевское, Брацлавское и Волынское. Отряд, посланный старостами Киевского воеводства, был разбит казаками, разорявшими панские и шляхетские поместья. Они с особенным озлоблением уничтожали попадавшиеся им шляхетские грамоты, как бы желая уничтожить права и привилегии, создающие неравенство между людьми, которого они не хотели признавать. В 1592 году Косинский овладел Киевом, а потом Белой Церковью. Все украинское население встречало его с сочувствием, в городах отворяли ворота, в церквах звонили в колокола. Взяв еще несколько городов, Косинский стал думать об отторжении Руси от Польши. Он не только убивал панов, грабил поместья, брал города и земли, но и заставлял шляхтичей и мещан присягать себе. Первое поражение потерпел Косинский от сына Константина Острожского, Януша. После этого казаки предложили мир и обязались прекратить бунт и сменить Косинского. Оставленный на свободе, Косинский не угомонился, а принялся набирать новый отряд казаков, но был убит в Черкассах, в доме, где остановился.

Восстание Косинского повлекло за собой еще большие стеснения для казаков и еще более суровые наказания для беглецов-хлопов. Ответом на это были новые восстания. Предводителями следующего восстания являются новый гетман казаков Лобода в одном месте и казак Наливайка в другом. Оба сначала делали набеги на турок, а потом пришли в Украину. Как раз в это время владыки собирались ехать в Рим для решения дела с унией. По Руси ходили слухи о подчинении русской церкви папе, возмущение начинало принимать религиозный характер. Население верило, что казаки не только отстаивают свои права, но и становятся на защиту православной веры. Снова началось уничтожение шляхетских имений, сопровождаемое жестокой резней, и снова всюду замечалось сочувствие простого населения. Для усмирения восстания выступило правительственное войско, под начальством польского гетмана Жолкевского. Сначала казацкие отряды встретились с гетманским войском на Днепре, в окрестностях Киева, потом казаки ушли в Переяславль, и Жолкевский погнался за ними. Недалеко от Лубен казаки были заперты и после двух недель осады были взяты и изрублены все, с женами и детьми, за исключением небольшого количества, успевшего прорваться и спастись бегством. Лобода был убит еще раньше самими казаками, по наущению Наливайки, а Наливайка был увезен Жолкевским в Варшаву и там казнен, после жестоких пыток. В народе ходили разные сказания о его смерти и о муках, перенесенных им. Рассказывали, что его посадили на раскаленного железного коня и на голову ему надели раскаленный железный обруч. Затем говорили, что его заключили в медного быка, которого поджигали медленным огнем, пока тело Наливайки не обратилось в пепел.

По новому постановлению сейма у казаков был отнят Трахтемиров и они были лишены и тех незначительных прав, которые оставил им Стефан Баторий. Государство признавало их только пограничной стражей. Одновременно с этим в самом казачестве начались раздоры. Часть их соглашалась идти на примирение с правительством, а другая часть подбивала к новым бунтам и восстаниям. Раздоры прекратились в гетманство Самойлы Кишки. В это время правительству понадобилась помощь казаков для военного похода в Молдавию. Кишка согласился идти с казаками только под условием возвращения им всех прежних прав вольности и обеспечения их от притеснений со стороны старост и других правительственных лиц. После непродолжительной войны в Молдавии началась война Польши со шведами, и снова король обратился за помощью к казакам, хотя обещания, данные им, не были еще выполнены. Кишка повторил свои требования перед выступлением в поход. На этот раз сейм издал закон, которым отменялось уничтожение казачества, снималось с него осуждение в измене и возвращались ему старые права, хотя и не в полной мере. В тяжелой войне со шведами казаки потеряли много людей и, наконец, своего предводителя и заступника Кишку. По окончании войны казаки потребовали полного восстановления своих прежних прав и снова стали господами Поднепровья. Шляхта начала опять жаловаться на своеволие казаков, но на жалобы ее правительство не обращало внимания, так как нуждалось еще в казаках.

Это были первые годы семнадцатого столетия, когда началась смута в Московском государстве и поляки взяли под свое покровительство Лжедмитрия. Московская смута продолжалась почти десять лет, и казаки принимали в ней большое участие. Было время, когда польский король думал завладеть московским престолом. Казаков призывали постоянно на королевскую службу. А так как служившие королю казаки считали себя людьми вполне свободными, то находилось много охотников пополнять их ряды. Не довольствуясь московскими походами, казаки снова принялись за свои обычные набеги на южные турецкие города. В это время крепнет опять казацкая воля и напряженнее делается борьба с шляхетским гнетом. Правительству, занятому московскими делами, не до казаков и вообще не до Украины, которая рвется на свободу. Мещане и крестьяне выходят из повиновения помещикам и старостам, и чуть не все поднепровское население превращается в вольных казаков. Уже в 1596 году казаков числилось 20 тысяч, а с начала семнадцатого столетия количество их все увеличивалось.

Казаки не любили жить в пожалованном им Трахтемирове, потому что он был на глазах у правительства. Центром казачьих поселений по-прежнему была Запорожская Сечь на Низу. Мелкие острова на днепровских порогах укреплялись валами и засеками, за которыми скрывались пушки и разные военные принадлежности. У казаков были свои знамена и войсковая музыка, состоявшая из трубачей, сурмачей и довбышей, бивших в котлы и барабаны. Весной и летом, между походами, казаки приготовляли суда и лодки или занимались рыболовством, охотою, соляным промыслом. В мирное время они вели также торговлю с татарами и турками в пограничных городах. На зимовку оставались здесь немногие и только для охранения оружия, так как жилья, приспособленного для холодной погоды, не было. Войско делилось на полки. Кроме гетмана или старшого, которого выбирали казаки, начальствовали есаулы, атаманы, сотники. В войсковой канцелярии был писарь. Важные дела решались общим собранием или радой.

В 1613 году прекратилась московская смута, и с этих пор начались опять морские походы казаков. Они подходили на своих больших лодках-чайках под самый Константинополь, грабя и разоряя попутно города и селенья. Турецкий султан ежегодно угрожал войной и посылал войска на границу, а польское правительство, опустошившее совершенно казну на войны с Москвой, не имело даже возможности держать пограничную охрану. В переговорах с турками поляки слагали с себя ответственность за своевольные набеги казаков, но турки не переставали грозить войной. Никакие убеждения и предписания не действовали на казаков, понимавших, что в настоящее время правительственному войску с ними не справиться. Они держали себя мирно внутри государства, обещали королевским комиссарам исполнять их требования, но продолжали поступать по-своему. Гетманом был в то время Петр Сагайдачный, который старался поддерживать мир с польским правительством.

Сагайдачный предводительствовал в нескольких удачных морских походах и пользовался славой искусного и храброго полководца. Польскому правительству он оказал услуги в новой войне с Москвой в 1617 году. Он привел под Москву на помощь королевичу Владиславу 20 тысяч казаков. Московское правительство согласилось на разные уступки Польше, и война была прекращена по требованию сейма. Но как только исчезла надобность в казацкой помощи, так возобновились притеснения со стороны правительства. Опять явился Жолкевский с комиссарами и войском, чтобы наводить порядок среди казаков. Он требовал, чтобы казаки сократили войско, сожгли лодки и прекратили совершенно морские походы. Большинству участников московской войны было приказано вернуться в прежнее крепостное состояние. Сагайдачный не хотел доводить до войны, и требования Жолкевского были исполнены. Решено было оставить только три тысячи казаков. Казаки были недовольны податливостью Сагайдачного, и часть их выбрала нового гетмана Бородавку.

В Киеве мы видим Сагайдачного на совершенно ином поприще деятельности. Воспитанник братской школы в Остроге, Сагайдачный был близок интересам просвещения и понимал пользу его в борьбе с натиском иезуитов на православие. В это время игуменом Печерского монастыря был преемник Никифора Тура Елисей Плетеницкий. С ним-то и соединился Сагайдачный для просветительной деятельности в Киеве. У Сагайдачного было казацкое войско, всегда готовое на защиту веры и старинных святынь, а у игумена монастырские средства, сберегаемые и накопляемые вследствие прекращения прежнего пьянства и объедения среди монахов. На эти средства Плетеницкий купил старую типографию, оборудовал ее заново и выпустил первую книжку в 1616 году. В это время в Киеве было уже несколько ученых людей галичан, земляков Сагайдачного и Плетеницкого, приехавших из Львова. Все они объединились и дружно работали, распространяя просвещение в древнем русском городе. В то же время основалось здесь и братство на Подоле, на усадьбе богатой киевской шляхтенки Гальшки Гулевич. Здесь должен был основаться монастырь, при нем школа для детей шляхетских и мещанских, затем «гостиница для странников православной веры». В члены нового братства записалось громадное количество людей из украинской шляхты и мещанства, а также, конечно, и весь кружок Плетеницкого. Сагайдачный поступил в братство со всем казацким войском, которое брало его под свою защиту и покровительство. Братство немедленно основало на пожертвованной земле Богоявленский монастырь и открыло при нем школу. Бывший преподаватель львовской школы Зизаний привез книги и все необходимое для школы из Львова, и в 1617 году началось учение. В школе обучали «грецко-славянскому и латино-польскому письму», а также изучался часослов, который поторопилась отпечатать печерская типография. Учениками школы были дети киевских мещан, духовных лиц и некоторых украинских помещиков. Для новой типографии была устроена бумажная фабрика и словолитня. При энергичном содействии просветителей в Киеве было выпущено за пятнадцать лет столько книг, сколько не вышло до этого времени во всей Украине. Конечно, книги были все духовного содержания, так как в то время весь интерес просвещения сосредоточивался около церкви. Униаты скоро почувствовали сильного врага в новом братстве и указывали на него правительству. Но мысль о Сагайдачном и его казаках заставляла правительство быть осторожным. Киев сделался снова центром русской национальной жизни в ее новом, просветительном, направлении. Смелело мало-помалу и киевское общество, чувствуя себя под защитой. Оно решилось воспользоваться приездом в Украину иерусалимского патриарха Феофана, чтобы восстановить православную иерархию. Так как король раздавал высшие духовные должности только униатам, то можно было опасаться, что скоро исчезнут все православные епископы и православная церковь придет в полное разрушение. Приглашенный в Киев, Феофан сначала не решался на посвящение митрополита и епископов, боясь короля и поляков, но Сагайдачный, правивший всеми казаками в волости, поручился ему за полную безопасность. В течение зимы и осени 1620 года Феофан посвятил митрополита и епископов для всех епархий Украины и Белоруссии. Хиротония нового митрополита происходила в церкви Братского монастыря. Церковь была окружена во-оружейными казаками, окна ее были завешены, читал и пел один из монахов, сопровождавших патриарха. Затем казаки благополучно проводили Феофана в Молдавию. Но новые владыки не признавались правительством, потому не могли начать службу церкви. Сагайдачный выжидал времени, когда услуги казаков снова понадобятся государству. Время это не замедлило наступить, так как султан осуществил, наконец, свою давнишнюю угрозу и открыл военные действия против Польши. Жолкевский выступил с небольшим войском, которое было тотчас же разбито. Жолкевский был убит, а его помощник, гетман Конец-польский, взят в плен. Волей-неволей пришлось тогда обратиться к казакам. Киевляне советовали им воспользоваться случаем и требовать за участие в войне прав для владык, посвященных Феофаном. Но ни король, ни правительство не соглашались на такую уступку. Некоторое время Сагайдачному удавалось еще удерживать казаков от соблазна откликнуться согласием на призыв короля. Не только самые походы, но и приготовления к ним доставляли много выгод казакам. Со всех волостей начинали они собирать лошадей, порох, свинец и разные припасы. Летом была созвана большая казацкая рада, в ожидании королевских послов с деньгами. Митрополит Иов Борецкий и Сагайдачный отправились туда со многими духовными лицами. Борецкий в горячих и трогательных словах изобразил раде насилие и издевательства правительства над верой и православным духовенством. Казаки обещали защищать веру, не жалея жизни. Решили послать к королю Сагайдачного и игумена Трахтемирского монастыря, чтобы снова просить о признании прав духовенства, посвященного Феофаном. Но король видел, что казаки не устоят против желания идти на войну, потому отделался от послов неопределенными обещаниями. И он не ошибся — казаки не дождались Сагайдачного и двинулись к месту войны, под начальством Бородавки. Бородавка был потом осужден и казнен за самовольство, а Сагайдачный сделался опять гетманом и привел около сорока тысяч казаков к турецкой крепости Хотину. Турки долго отстаивали крепость, пока султан, потеряв надежду на победу, не заключил мир с поляками. Правительство прекрасно понимало, что только казаки спасли Польшу от разорительной и, может быть, гибельной войны, но требований казацких все-таки не исполнило. Отделавшись небольшими денежными наградами, король снова уменьшил казацкое войско до трех тысяч, приказав всем остальным хотинским воинам вернуться в поместья своих панов. И относительно веры все осталось по-старому.

Раненный под Хотином, Сагайдачный прожил еще год, удрученный горем от несбывшихся надежд. Все свое состояние он завещал братствам львовскому и киевскому на устройство школ и на содержание ученого магистра, искусного в греческом языке. Умер он в 1622 году и был похоронен на погосте Богоявленского братства.

Иллюстрации к разделу

Михайловский Златоверхий монастырь

Институт благородных девиц

Железная церковь

ГЛАВА IX

Петр Могила и его просветительная деятельность в Киеве. — Внешний вид Киева перед освободительными войнами Хмельницкого, по описанию инженера Боплана. — Возобновление казацких войн. — Богдан Хмельницкий, его восстание.

Продолжателем просветительного дела Сагайдачного и его сподвижников был Петр Могила, сначала монах Печерской лавры, а потом киевский митрополит. Сын молдавского воеводы, один из образованнейших людей того времени, Могила недолго оставался простым монахом. Через год он был уже архимандритом лавры и вскоре вступил в ряды киевских просветителей. Сознавая недостатки русской школы того времени, он хотел преобразовать ее по образцу заграничных иезуитских коллегий. Отправив на свой счет нескольких молодых людей, монахов и мирян, для обучения в заграничных академиях, он думал из них составить впоследствии кадры учителей для новой киевской школы. Киевское общество, особенно духовенство, отнеслось вначале с большим подозрением к нововведениям архимандрита, думая, что он открывает иезуитам путь к воспитанию православного юношества. Но Могила проявлял не меньшее усердие и в заботах о православной церкви. При его влиянии и содействии был вырван из рук униатов Софийский собор, полуразрушенный и разграбленный. Могила восстановил его, стараясь сохранить его древний вид и стиль. В таком же разоренном виде перешел к нему из рук униатов древний Выдубицкий монастырь и так же был восстановлен им. В лавре он обновил храм Успения и восстановил из развалин древнюю церковь Св. Спаса на Берестове, построенную, по преданию, еще Владимиром Святым. Другую церковь Владимира — Десятинную, несколько веков лежавшую под землей в развалинах, Могила откопал, нашел под обломками ее гроб князя и начал возобновлять, но за смертью не успел кончить и оставил денег на окончание.

Во время этой своей деятельности он был уже киевским митрополитом и пользовался полным доверием своей паствы. По просьбе братчиков Богоявленского братства он не открывал новой школы, а взял на себя заботы о существующей уже братской школе, приняв звание старшего брата, опекуна, смотрителя и защитника училища. Сделавшись митрополитом, Могила ходатайствовал перед королем Владиславом о преобразовании братской школы в академию. Владислав благосклонно относился к православным, он утверждал их братства, училища и типографии, но униаты не допустили преобразования среднего православного училища в высшее. Уступая их настояниям, он не исполнил просьбу митрополита. Школа сделалась академией уже после смерти Могилы, но всегда называлась в честь его Могилянской. Он заботился и о ее внутреннем устройстве: построил церковь для нее и основал бурсу, или общежитие для неимущих учеников. Долгое время Могилянская академия была центром просвещения не только южной Руси, но, впоследствии, и всего Московского государства.

Незадолго до начала войн Хмельницкого в Киеве жил инженер Боплан, служивший польскому правительству. Он оставил подробное описание Украины того времени. Киев он называет одним из древнейших европейских городов, указывая на следы прежних окопов, развалины старых церквей и древние княжеские гробницы. Из старинных храмов, по его свидетельству, сохранились отчасти только Софийский и Михайловский. Он обращает также внимание на полуразрушенные стены храма Св. Василия, вышиною от пяти до шести футов, покрытые греческими надписями. Софийский храм он называет прекрасным, восхищается мозаичными образами и картинами, сохранившимися на его стенах. Подол он называет новым Киевом, в отличие от древнего, лежащего на горе. «Город малолюдный, от пяти до шести тысяч жителей. Обнесен деревянными стенами с башнями и окопан ничтожным рвом, видом похож на треугольник. Замок нового Киева стоит на горе, над нижним городом, а старый Киев возвышается над замком. У католиков в городе четыре храма. С недавних пор здесь поселились иезуиты. Жители греко-российского вероисповедания владеют десятью храмами. Один из них с университетом или академией, известный под именем Братской церкви, находится близ ратуши».

По поручению польского правительства инженер Бойлан выстроил крепость Кодак на Днепре у порогов. Эта крепость была завершением целого ряда притеснительных мер правительства против казаков. Но все такие меры не только не усмиряли казаков, а, напротив, возбуждали их ненависть к притеснителям. В этой ненависти поддерживало их и православное духовенство, опиравшееся на них как на вооруженную защиту. Оно же внушало им склонность к единоверному Московскому государству. С другой стороны, в это же время особенно развивалось шляхетское хозяйство в южной Руси. Шляхта захватывала земли и устраивала на них поместья или фольварки, закрепощая местных жителей и превращая их в своих подданных или хлопов. Так как русское общество стремилось к единению с польским, то среди польских помещиков было много и русских, перешедших в католичество и усвоивших отношение поляков к русским хлопам. Ближайшими посредниками между панами и хлопами были арендаторы поместий, преимущественно евреи. Являясь представителями панов и усердными исполнителями их велений, арендаторы тоже немало отягощали положение крестьян. Против всех этих притеснителей и восставали хлопы, толпами уходившие на Низ в Запорожскую Сечь и лишавшие фольварки работников. Казацкие полчища этими пришельцами увеличивались и обогащались добычей от турецких военных походов. Турция не переставала грозить войной Польше. Все эти обстоятельства постоянно создавали разные трения, нарушавшие спокойный ход государственной жизни Речи Посполитой.

Усмирителя «наливайковцев» Жолкевского сменил его тесть Конецпольский, такой же талантливый полководец и так же ненавидевший и презиравший бунтующую русскую чернь. Казацкие волнения усилились вскоре после смерти Сагайдачного, который сдерживал их. Причиной этих волнений служило отчасти и то, что после смерти Сагайдачного наступили усиленные гонения на членов восстановленной православной иерархии. В конце 1624 года некоторые представители киевского городского управления стали запечатывать в Киеве православные храмы. На защиту явились с Низу казаки, которые убили войта, или начальника города. В следующем году на Запорожье образовалась крайняя партия, совершенно отказавшаяся подчиняться польскому правительству и избравшая себе отдельного гетмана. Против этой партии и двинулся Конецпольский со своими войсками. Не считая выгодным раздражать казаков, Конецпольский обратился к ним сначала с увещаниями. Но взбунтовавшиеся казаки не хотели и слышать о каких-либо уступках, хотя и видели, что дисциплинированное польское войско превосходит их как вооружением, так и численностью. В битве у Курукова озера они потерпели поражение. Следствием этого поражения был так называемый Куруковский договор, втиснувший в новые рамки жизнь казаков. По этому договору казаки не имели права предпринимать какие-либо походы, сухопутные или морские, без разрешения правительства. Также они не имели права входить в сношения с иностранными державами, минуя правительство. Последнее лишало их окончательно политических прав и делало простыми подданными Польского государства. Кроме того, казацкое войско должно было отныне состоять только из шести тысяч казаков, которых называли реестровыми, т. е. состоящими в реестрах, или списках. Реестровые казаки должны были нести обязанности пограничной стражи, а все остальные возвращались в прежнее состояние, т. е. делались опять городскими мещанами или шляхетскими подданными. За казаками оставалось их право самоуправления, право пользования рыбацкими и звериными промыслами, кроме того, они получали жалованье от правительства.

Сам Конецпольский считал установленный реестр невозможным. Он указывал королю, что в эти шесть тысяч не войдут весьма многие казаки, воевавшие уже не один десяток лет и забывшие даже о том состоянии, в каком когда-то находились. Но правительство считало для себя небезопасным даже и это количество казаков.

Пока тогдашний гетман Михаил Дорошенко, преодолевая трудности предписания, приводил его в исполнение, у поляков началась война со шведами. Все выписанные казаки снова понадобились им. Таким образом опять произошло то, что происходило потом не один раз: установленный реестр нарушался самим правительством.

Одержав победу над шведами, казаки, разлакомившись войной, снова принялись за свои турецкие и крымские походы. Не прекращались попутно и частичные восстания, вследствие притеснений веры и хлопов. Особенно сильное неудовольствие возбудили польские солдаты, размещенные в окрестностях Киева. Всюду распространились слухи, что поляки хотят вывести православие и обратить всех насильно в римскую веру. Предводителем нового восстания был низовый гетман Тарас Федорович по прозвищу Трясило. Конецпольскому и на этот раз удалось усмирить казаков и возобновить статьи Куруковского договора.

В 1632 году реестр был снова нарушен самим королем Владиславом, начавшим войну с Москвой, на что он никогда не решился бы, если бы не рассчитывал на помощь казаков. Пятнадцать тысяч казаков способствовали заключению Поляновского мира, по которому Польша получила области Чернигова, Новгород-Северска и Смоленска.

Бунты казаков, превращавшихся после войны снова в хлопов, не прекращались. Запорожская Сечь непрерывно пополнялась новыми пришельцами и все время кипела и волновалась. Наконец Конецпольскому пришло в голову отрезать Запорожье от Украины. Боплан выстроил крепость Кодак, которая отделяла Сечь, не допуская туда хлопов и стесняя сношения ее с населением, подвозившим казакам хлеб, горилку и лес, т. е. все самое необходимое для их жизни. Конечно, казаки не дали времени торжествовать своим врагам. Не прошло и года, как перестал существовать ненавистный Кодак, связавший их по рукам и ногам. Во главе нескольких тысяч вольных казаков явился некий Самуил Сулима, давно уже прославившийся своими походами и на Черном, и на Средиземном море. Он взял крепость, разрушил ее; перебил солдат и расстрелял крепостного начальника, немца Мариэта. Сулима был выдан правительству реестровыми казаками и, конечно, казнен мучительной казнью. Эта выдача предводителя вольных казаков реестровыми указывала на рознь, которую уда-лось-таки поселить между ними полякам.

Кодак был восстановлен, последующие казацкие восстания подавлены. Наступило временное затишье, и снова вступили в свои права шляхтичи-землевладельцы и евреи-арендаторы. Искры вражды и ненависти тлелись некоторое время в душах разоряемых и угнетаемых хлопов, чтобы разгореться ярким пламенем и зажечь всю Украину страшным пожаром восстания 1648 года. Вождем этого нового восстания казаков явился человек, имя которого осталось навеки неизгладимым и в устах народа, и на страницах истории.

Центром развернувшихся дальше событий было местечко Чигирин, неподалеку от которого, на горе, над речкой Тясминой, приютился хутор казака Хмельницкого, Субботово. Отец Богдана в молодости служил при дворе богатого воеводы Чигиринского и Корсунского. Чигирин стоял тогда на краю русской земли. За ним тянулись бесконечные степи, по которым паслись табуны диких лошадей и волов, а ближе к морю бродили орды румын, турок и татар со своими стадами овец. Их и подстерегали запорожские казаки, засевшие на днепровских островах. Они не пускали их грабить пограничные украинские селения и уводить жителей в неволю.

Вырастая на этом краю крещеного мира, Богдан, как и все другие казацкие дети, с детства привык презирать опасности. Отец его был зажиточный человек и по тому времени достаточно просвещенный. Он не хотел оставлять без образования единственного сына и послал его в Галицкую иезуитскую коллегию. Но недолго учился там Богдан. Городская жизнь наводила на него тоску, его тянуло на Днепр, в родные привольные степи. Он скоро бросил школу, ушел в Сечь и зажил там вольной казацкой жизнью, воюя то с турками, то с татарами. В одну из войн поляков с турками он попал в плен и пробыл в Турции два года, после чего был обменен на польских пленников турок. Долгое время Богдан был войсковым казацким писарем. Это была очень важная должность. На войсковом писаре лежали все дела войска. Он писал все грамоты в сношениях казаков с иностранными державами или польским правительством. Будучи писарем, Богдан участвовал в посольстве к королю Владиславу и потому был лично ему известен.

Получив после отца хутор Субботово, Хмельницкий женился и жил обыкновенной жизнью зажиточного казака, пока не столкнулся с Чигиринским подстаростой Чаплинским. Пользуясь обычным произволом польской администрации и шляхты, Чаплинский отнял у Хмельницкого хутор, увез жену и засек до смерти маленького сына. Не найдя нигде управы на оскорбившего и разорившего его шляхтича, Хмельницкий стал жаловаться королю. Нужно сказать, что король Владислав вообще заискивал у казаков, желая с помощью их затеять войну с турками. Но польский сейм не давал согласия на эту войну, потому Владислав рассчитывал, что казаки своими набегами вызовут на нее турок. Говорили, что он даже подбивал на это казаков, обещая им за то права и вольности. В ответ на жалобу Хмельницкого он, как рассказывали, многозначительно напомнил ему о казацкой сабле, которой можно отмстить за обиду. Оскорбленный, разоренный и убитый горем, Хмельницкий бросился в Запорожскую Сечь. Там он нашел всегда готовую для восстания почву среди товарищей по несчастию, людей, бежавших сюда от панского гнета и произвола.

Прослышав про воинственные приготовления на Сечи, коронный гетман Потоцкий послал польских солдат и реестровых казаков, бывших под его начальством, поймать Хмельницкого и его помощников. Но казаки перебили в пути солдат и соединились с запорожскими свояками. Так началась великая война за освобождение, сопровождаемая с обеих сторон неописуемыми жестокостями и потоками крови.

Хмельницкий пригласил на помощь татар. Потоцкий расположил свои войска в Черкассах, Каневе, Корсуни и Богуславе — по границе Запорожской Сечи. По совету короля, он написал Хмельницкому примирительное письмо, снова обещая некоторые льготы казакам. Не рассчитывая, однако, на удовлетворительные результаты, он продолжал готовиться к бою. Действительно, Хмельницкий не поверил обещаниям и надвигался на поляков со своими полчищами казаков и татар. В первой же битве, в лесной болотистой местности, у городка Корсуни на реке Роси, польское войско было разбито наголову. Хмельницкий подходил с другим отрядом к Белой Церкви в то время, когда разнеслась весть о смерти Владислава, единственного человека, который мог еще иметь кое-какое влияние на него. Он все время старался показать, что не выходит из повиновения королю и правительству, а мстит только за свои обиды и за нарушение казацких прав и вольностей. Но под его знаменами шли не только казаки, к нему стекались все хлопы, восставшие против утеснителей панов и евреев. Несметные казацкие полчища гнали тех и других из Украины с невыразимым зверством. Не меньшим, впрочем, зверством отвечали грубым, невежественным казакам просвещенные польские паны-полководцы. Среди таких особенно прославился племянник Петра Могилы, перешедший в католичество русский вельможа Иеремия Вишневецкий. Как частоколом уставлял он дороги колами с корчившимися на них бунтовщиками. Имя «Яремы» было пугалом для жителей всех селений, где проходил он, отмечая путь заревом пожаров и грудами трупов. А навстречу шли казаки, очищая Украину от ненавистных поработителей. Уже в половине лета 1648 года были очищены таким образом воеводства Киевское, Черниговское и Брацлавское. Затем поднялись Подолия, Волынь и Галицкая Русь. В то же время в местечке Пилявцах должно было быть новое сражение польских войск с казаками. Но здесь произошло что-то необъяснимое. Увидев татар среди казаков, поляки поддались панике и обратились в бегство без боя, бросив все свое вооружение и все богатства в лагере. Хмельницкий захватил еще несколько городов и направился к Львову, жители которого дали ему богатый выкуп.

Между тем шли выборы нового короля. Хмельницкий принял в них участие и выразил желание свое и казаков, чтобы был выбран брат покойного Владислава, Ян-Казимир. Говорят, что последний еще до избрания прислал Хмельницкому письмо. Он обещал ему прекратить войну, не мстить ни ему, ни запорожскому войску и подкрепить казацкие вольности. После избрания он прислал казацкому вождю грамоту, которая окончательно обнадежила его. «Начиная счастливо наше царствование, — писал он, — по примеру предков наших пошлем булаву и хоругвь нашему верному войску запорожскому, пошлем в ваши руки, как старшего вождя этого войска, и обещаемся возвратить давние рыцарские вольности ваши. Что же касается смуты, которая до сих пор продолжалась, то сами видим, что произошла она не от войска запорожского, но по причинам, в грамоте вашей означенным». Обещая исполнить требования Хмельницкого, король предписывал ему распустить чернь и отослать татар. Но паны, узнав о милостях короля Хмельницкому и казакам, возмутились. Они грозили, что вся Речь Посполитая выступит против казаков и хлопов и будет мстить им за унижение и разорение. Кроме того, польские паны были недовольны назначением на воеводство в Киеве Адама Киселя, русского и православного шляхтича.

Как бы то ни было, но война на время прекратилась, и в январе 1649 года Хмельницкий торжественно въехал в Киев. Во время въезда около него ехали казацкие полковники в золоте и серебре, захваченном у поляков, несли польские хоругви и всякую другую военную добычу. В церквах звонили в колокола, духовенство шло навстречу с крестами, в сопровождении всего состава академии и громадной толпы народа. Хмельницкого воспевали в стихах и прославляли в приветственных речах, сравнивали его с Моисеем, освободившим евреев из тьмы египетской. Бывший в это время в Киеве иерусалимский патриарх Паисий величал его князем Руси, главой независимого Украинского государства.

Все эти прославления и речи навели Хмельницкого на мысли, которых не было у него, когда он шел мстить за свою личную обиду и отстаивать права и вольности казаков. Теперь только пришла ему в голову мысль об освобождении всей Украины от польского порабощения. Теперь он увидел, что эта задача не только не выполнена, но что для нее упущено настоящее время. И вот, во время торжеств в городе и молитв в православных храмах, виновник всего этого был один мрачен и задумчив. Он ворожил у колдунов и колдуний и проговаривался о своих мечтах во время казацкого разгула.

Иллюстрации к разделу

Михайловский монастырь

Развалины Десятинной церкви

Церковь Рождества Богородицы, построенная Петром Могилой из остатков Десятинной церкви

Десятинная церковь, восстановленная в XIX в. Фотография 1900-х гг.

Памятник Богдану Хмельницкому. Фотография 1900-х гг.

ГЛАВА Х

Продолжение освободительных войн. — Обращение к Москве. — Малороссия и старая Украина после смерти Хмельницкого. — Разорение.

Нетрудно было возбудить к войне не успокоившееся еще население, там и сям вступавшее в мелкие стычки с польскими солдатами. Война возобновилась, но на этот раз счастье и удача отвернулись от казаков и их вождя. В первом же крупном сражении под местечком Зборовом татары были подкуплены поляками и изменили союзникам. Хан стал настаивать на мире, Хмельницкому пришлось уступить, чтобы не потерпеть поражения. В августе 1649 года был заключен так называемый Зборовский договор. Для казацких поселений отводились по этому договору воеводства Киевское, Черниговское и Брацлавское. Сюда совершенно не допускались евреи, а иезуиты могли жить только в тех городах, где не было православных школ, чтобы не имели возможности вмешиваться в воспитание православного юношества. Шляхтичи-землевладельцы возвращались в свои поместья. Все должности в указанных воеводствах должны были замещаться исключительно православными русскими. Казакам, поселившимся здесь, предоставлялось полное самоуправление, во главе с выборным гетманом, подчиненным непосредственно королю. Число реестровых казаков доводилось до сорока тысяч, остальные казаки возвращались к своим панам. Участвовавшие в восстании Волынь и Подолия оставались в прежнем подчинении Польше.

Нечего было и думать о том, чтобы такие условия успокоили и удовлетворили казаков. Главным неисполнимым пунктом было, конечно, возвращение панов-землевладельцев и подчинение им не вошедших в реестр казаков или хлопов, участвовавших в восстании и очищавших Украину от тех же панов. Хмельницкому, как повелителю Украины, приходилось защищать панов от насилий хлопов, но заставить последних работать по-прежнему он не мог.

Общее недовольство усиливалось еще и голодом, наступившим после войны в разоренных областях. В Подолии и Волыни положение было еще хуже, так как там хлопы были беззащитны, и паны свободно вымещали на них свою злобу. Не было довольно условиями договора и польское правительство, считая их унизительными для государства. Вернувшиеся из плена гетманы Калиновский и Потоцкий мечтали о мести казакам.

Все это подготовляло почву к новой войне, и Хмельницкий искал союзников. Прежде всего он обратился к Москве. Но так как там медлили с согласием, он стал искать покровительства у турецкого султана. Султан принял казаков под свою руку и запретил крымскому хану вступать в союз с Польским государством.

Военные действия открылись в 1651 году. В Польше снова было объявлено «посполитое рушение», т. е. всеобщее ополчение. Первое сражение под Берестечком опять кончилось полной неудачей для казаков. В самый разгар битвы скрылся с поля отряд татар и увлек за собой Хмельницкого. Лишенное предводителя и союзников, казацкое войско растерялось и частью было перебито поляками, а частью погибло в непроходимых трясинах и болотах. В это же время литовский гетман Радзивилл завладел Киевом, разорил и сжег много церквей и монастырей и перебил жителей. Вернувшийся Хмельницкий не решился продолжать войну и согласился на заключение нового договора в Белой Церкви. Конечно, поляки воспользовались своей победой, чтобы изменить условия Зборовского договора. Теперь количество реестровых казаков было определено только уже в двадцать тысяч и для поселения они получили только одно Киевское воеводство. Казацкое самоуправление было ограничено, казацкий гетман был поставлен в зависимость от польского коронного гетмана. Условия договора не могли удовлетворить казаков, особенно тех, которым предстояло опять превратиться в хлопов и вернуться на издевательство к своим панам.

В это время особенно усилилось начавшееся еще раньше переселение украинцев за границы Московского государства, на левую сторону Днепра. Большая часть казаков, не попавших в реестр, скрылись туда, другие рассыпались по Запорожской Сечи, разнося неудовольствие против поляков и самого Богдана Хмельницкого. Московское правительство радушно принимало переселенцев и даже помогало им обзаводиться на новых землях. Так образовались в пределах Московского государства казацкие поселения или слободы, из которых выросли потом города и местечки, такие как Харьков, Сумы, Лебедянь, Ахгырка, Короча и другие. Польская пограничная стража не могла остановить переселение, казаки отбивались от нее силою. И вырастала новая Украина в то время, как старая не переставала волноваться и вести распри с Польшей и самим старым гетманом. Хмельницкий тоже принимал жестокие меры против зачинщиков восстаний против него. Уже несколько было предано смертной казни. Волнения не утихали, Киевское воеводство страдало от постоянных войн и разорялось, Киев снова лежал наполовину в развалинах.

Хмельницкий все время обдумывал план новой войны, хлопоча о надежном союзнике и покровителе. Москва все еще не решалась определенно выступать против Польши, потому Хмельницкий задумывал союз с молдавским господарем, к дочери которого сватался его сын. С 1652 года война возобновилась и тотчас же с обеих сторон начали проявляться еще большие жестокости, чем в предыдущие столкновения. Умершего Иеремию Вишневецкого сменил поляк Стефан Чарнецкий, отличавшийся горячей любовью к Польше и непомерной кровожадностью в отношении к врагам. Истребляя все по пути в Украине, он наткнулся, наконец, на серьезный отпор, который дал ему казацкий отряд, под предводительством Богуна. В битве под Монастырищем Чарнецкий был ранен, а войско его разбежалось, напуганное слухом о приближающихся татарах. После этого король стал сам во главе войска. Войско расположилось на берегу Днестра, против города Хотина, у местечка Жванца. По обыкновению, в польском войске был сильный беспорядок. Хмельницкий мог бы без труда одержать над ним верх, если бы снова не изменили ему в важную минуту его вероломные союзники татары. Опять принудили они его заключить мир с поляками. Новый договор подтвердил статьи Зборовского. Вдобавок к этой неприятности, татары, в награду за союзничество, опустошили и без того уже разоренную и почти обезлюдевшую Украину хищническими набегами.

Невесело было возвращаться Хмельницкому в Чигирин. Его горе было усугублено еще и личным несчастием — потерей сына, женившегося на дочери молдавского господаря и вскоре после этого умершего от раны. Но через некоторое время надежды его на освобождение Украины от Польши опять оживились. В Чигирин прибыло московское посольство, сообщившее о готовности государя Алексея Михайловича принять под свое покровительство Украину. В январе собралась общая казацкая рада в Переяславле. Гетман вышел на площадь в парадной одежде, прикрытый бунчуком, за ним шла вся украинская старшина. В своей речи к собравшемуся народу Хмельницкий предложил ему избрать государя из четверых: турецкий султан, крымский хан, польский король и православный царь Великой Руси, царь восточный. «Избирайте, кого хотите. Царь турецкий бусурман. Всем нам известно, какую беду терпят наши братья православные христиане греки и в каком утеснении они от безбожников. Крымский хан тоже бусурман. Хотя мы по нужде и свели с ним дружбу, однако приняли через то нестерпимые беды, пленение и нещадное пролитие крови христианской. Об утеснениях от польских панов не надобно вам и сказывать, сами знаете! А православный христианский царь восточный одного с нами греческого благочестия, одного исповедания; мы с православием Великой Руси едино тело церкви, имеющее главой Иисуса Христа». Тысячи голосов ответили: «Волим под царя восточного православнаго! Лучше нам умереть в нашей православной вере, нежели доставаться ненавистнику Христову, поганину!» Потом начали читать условия, на которых Украина должна была соединиться с Москвой. Главными из них были: во-первых, целость и нераздельность области Украины по обе стороны Днепра. На правой стороне в эту область должны были входить воеводство Киевское и части воеводств Подольского и Волынского. Затем Украина должна иметь: право собственного управления, независимого от царских чиновников, право собственного законодательства и судопроизводства, право избирать гетманов и чиновников вольными. голосами, право принимать послов и сноситься с иноземными государями; сохранение прежних прав городов, неприкосновенность личных прав сословий: шляхетского, духовного, мещанского, казацкого и посполитого (народного); неприкосновенность имуществ, умножение реестрового войска до 60 000, жалованье казакам из местных доходов, когда эти доходы определятся. Украина, с своей стороны, обязывалась платить своему государю дань, но без вмешательства московских сборщиков, а также помогать царю войсками на войнах, а царь должен был защищать ее и совершенно освободить от притязаний Польши.

Условия пришлись всем по вкусу, и, после произнесения речи главным московским послом Бутурлиным, рада разошлась, а гетман поехал в собор для принесения присяги новому государю. Но здесь произошло первое недоразумение, за которым следовали потом и другие. Гетман предложил послам присягнуть за своего государя в том, что «его величество, великий государь, не нарушит наших прав, дарует нам на права наши и имущества грамоты и не выдаст нас польскому королю». «Никогда не присягнем мы за своего государя, — отвечали послы, — да гетману и говорить о том непристойно: подданные должны дать веру своему государю, который не оставит их жалованьем, будет оберегать от недругов, не лишит прав и имений ваших». «Мы поговорим об этом с полковниками и со всеми людьми», — отвечал гетман и вышел из церкви. Пришедшие затем в церковь полковники также требовали присяги. Послы отказались наотрез. Хмельницкому невыгодно было ссориться в настоящее время с московскими послами, и он, вместе с старшинами, присягнул в вечном подданстве царю от всей Украины, в тех границах, в каких она была поставлена Зборовским договором.

После этого послы отправили стольников и стряпчих по всем городам и полкам Украины для приведения жителей к присяге, а сами отправились в знатнейшие города: Киев, Нежин и Чернигов. 14 января въехали они в Киев. Киевские казаки встретили их с девятью распущенными знаменами, за десять верст от города. Они пристали к послам и открыли торжественное шествие. За казаками вели двенадцать царских лошадей турецкой породы, в златоглавых чепраках, которые волочились по земле. На них лежали вышитые золотом седла. За ними шел полк детей боярских, одетых в собольи шубы; за ними еще ряд турецких лошадей, которых сбруя сверкала золотом и жемчугом и между ними несли четыре знамени, удивлявших своей огромностью и искусно вышитыми на них изображениями: на одном был вышит лев, на другом единорог, на третьем и на четвертом морская рыба с девичьим лицом. Позади всех ехали послы. Процессия следовала к Золотым воротам и версты за полторы была встречена духовенством.

Митрополит произнес приветственное слово, но вместе со всем прочим духовенством решительно отказался принести присягу московскому царю. Он боялся, что при соединении Украины с Московским государством ему придется подчиниться московскому патриарху. Послы привели к присяге казаков и горожан. Немедленно вслед за отбытием посольства в Киеве водворился московский воевода с сильным гарнизоном, и вскоре была построена новая крепость. Эти первые шаги московского правительства уже разочаровали гетмана и других украинских патриотов. Они увидели в них первое нарушение самостоятельности их родины. Хмельницкий между тем, ожидая мести со стороны поляков, немедленно разослал универсал всей старшине: «Панове полковники, сотники и вся атамания войска Запорожского и городового. Доброго здоровья вам желаю от Бога и учиняю вам известным, чтобы вы были осторожны в замках и исполняли воинские обязанности по обычаю, как сами знаете. Чтобы у вас пороха, свинца, борошна и всякого продовольствия было довольно, потому что я с королем лядским мира не постановил, и вы неприятелей наших ляхов бейте, если они посмеют нападать на нас, а царь московский, сражаясь за веру, будет помогать вам. Препоручаю вас Господу Богу».

В том же 1655 году московский царь начал войну с Польшей из-за Малороссии. Успеху русских содействовала Швеция, напавшая на Польшу с другой стороны. Скоро Польское государство было разобрано. Русские захватили Литву и Южную Русь по Львов и Люблин, а шведы северную часть. Поляки, видя неминуемую гибель, прибегли к хитрости. Они пообещали царю Алексею Михайловичу избрать его на польский престол и тем склонили его к миру с собой и к войне с Швецией. Он заключил мир в Вильне, удержав за собой Малороссию и Белоруссию. Хмельницкий, радовавшийся поражению исконного врага Украины, Польши, негодовал на виленский мир, заключенный так не вовремя. Он знал, что пока Польша существует, она не оставит своих притязаний на Украину. Что же касается Московского государства, то, как он думал, там больше соблюдали свои выгоды, чем заботились о пользе Украины. Он присоединился к недовольству духовенства и старшины и начал строить планы новых союзов. Он входил даже в переговоры с Швецией, бывшей во враждебных отношениях с Москвой, и не отказывался слушать поляков, снова обещавших казакам все права и вольности, если они вернутся к ним. От огорчений и неприятностей старый гетман расхворался и умер в 1657 году, оставив родину далеко не успокоенной.

После его смерти в Украине поднялись раздоры партий, окончательно разорившие ее. Одни тянули несчастную страну к Польше, другие к Москве, третьи к Турции. Так метались из стороны в сторону гетманы и старшины, хотя большинство из них явно склонялись к Польше, ожидая от нее большей свободы, чем от Москвы. Что же касается казаков и простого народа, то они симпатизировали Москве, как единоверному государству, и, кроме того, надеялись, что она избавит их от произвола шляхты. При этом друзья Москвы жили преимущественно на левой стороне Днепра, в новой Украине, или Малороссии, а друзья Польши в старой Украине, на правом берегу Днепра.

Ближайший преемник Хмельницкого Выговский склонился на предложение польского правительства и заключил с ним договор, по которому казаки присоединялись к Польше, как «вольные к вольным и равные к равным». Украина, по этому договору, делалась союзным с Польшей государством и должна была пользоваться самоуправлением со своим сеймом, судебным трибуналом, должностными лицами из местных уроженцев, с полной свободой православия и народного образования. С помощью старых союзников татар Выговский разбил московское войско при Конотопе. Но победа эта не принесла никому пользы, так как приверженцы Москвы едва не убили Выговского, смотря на его соглашение с поляками как на измену русскому народу и православию. Изменил также Москве и сын Хмельницкого Юрась, выбранный на гетманство после Выговского. Вследствие этой измены московские войска снова потерпели поражение от польских. После этого поражения правобережная Украина отпала от Москвы и управлялась некоторое время отдельным гетманом. Эта вторая война Москвы с Польшей кончилась в 1667 году Анд-русовским перемирием. По Андрусовскому договору, за Москвой оставался Смоленск, левобережная Украина и на два года Киев. Весь правый берег Днепра снова принадлежал Польше.

Многие украинцы горевали о разделении Украины и мечтали о соединении ее под каким-нибудь новым покровительством. Один из таких был правобережный гетман Дорошенко. В 1672 году он обратился к турецкому султану и призвал его на помощь. Султан разорил и Польшу, и правобережную Украину.

Между тем Москва вводила мало-помалу свои обычаи и порядки в подчиненной ей Малороссии. Воеводы злоупотребляли своей властью, оказывая полное пренебрежение к правам казаков и всего населения. Московский патриарх явно стремился к подчинению себе южно-русской церкви. Все это настолько усиливало общее недовольство московским правительством, что оно стало распространяться и среди жителей левого берега. Влиянию Дорошенка подчинился сначала гетман Брюховецкий, до тех пор вернейший слуга московского правительства, а затем и его преемник Многогрешный. Но в то же время нашествие приглашенных Дорошенком турок привело в такой ужас жителей разоренной и выжженной правобережной Украины, что оно толпами стало переселяться за Днепр. В скором времени Дорошенку оставалось гетманствовать в пустыне или присягнуть московскому царю, что он и сделал.

Теперь Москве приходилось выцарапывать правобережную Украину из рук Турции, и при царе Федоре Алексеевиче началась война с нею. Война была неудачна для русских. После Бахчисарайского мира (1681 г.) правобережная Украина, к югу от Киева, все-таки осталась за Турцией, которая передала ее молдавскому господарю. Наконец, еще через пять лет Москва заключила вечный мир с Польшей и вступила с ней в союз против Турции. Двадцати пяти лет не прошло еще со смерти «батьки Богдана», а правобережная Украина, за которую он боролся, особенно воеводства Подольское и Брацлавское и большая часть Киевского, превратилась в сплошные развалины и почти безлюдную пустыню. Турецкий гарнизон стоял в Каменце и сторожил разоренную и опустевшую страну, когда-то богато населенную и радовавшую взоры приветливой красотой плодородных полей и пышных садов. Как во времена Батыя, прекратилось торговое движение, заросли дороги и заглохли пути, оживляемые в прежнее время многочисленными караванами.

Но как только восстановилось здесь хотя и это грустное затишье, снова потянулись на старое пепелище прежние жители с левого берега или из Малороссии, как определенно называлась теперь эта сторона в отличие от правобережной Украины. Гетманом Малороссии был в то время Самойлович. Как и многим другим украинским патриотам, ему не нравилось заключение Бахчисарайского мира с Турцией, и так же, как они, не мог он примириться с фактом вечного мира с Польшей, открыто высказываемое неудовольствие подвело его под гнев московского правительства и погубило. Немало способствовал этой гибели и преемник Самойловича Мазепа, давно добивавшийся гетманства. Он был избран на раде 1687 года.

Иллюстрации к разделу

Общий вид Киево-Печерской лавры

Русская Библия Ф. Скорины. Прага. 1517 г. Фронтиспис

Русская Библия Ф. Скорины. Прага. 1517 г. Строительство Иерусалимского храма

ГЛАВА ХI

Внутреннее и внешнее состояние Киева при переходе украинцев в московское подданство. — Братская школа и ее ученики. — Заботы Мазепы о школе и киевских церквах и монастырях. — Отношение народа и казаков к старшине и Мазепе. — Дружба Мазепы с Петром Великим. — Посещение Киева Петром. — Великая Северная война. — Успехи шведов и замыслы казаков и Мазепы о переходе на их сторону. — Окончательная измена Мазепы. — Полтавская битва и смерть Мазепы. — Посещение Киева Петром. — Бедствия Киева.

В печальном виде был Киев, когда перешел от польского правительства к московскому, и перемена не облегчила его положения. Московские воеводы, сменившие польских войтов и воевод, не меньше их притесняли и обирали жителей, тормозили торговлю и нарушали спокойный ход жизни. Не больше их заботились они и о внешнем виде города и благосостоянии его жителей. Исправив земляные окопы древнего Кремля, или Верхнего малого города, как его тогда называли, новые правители сосредоточили здесь главное военное и гражданское управление. Вместе с Софийской частью, или Верхним большим городом, обе части составляли одну крепость. Весь Киев в это время имел вид жалкого, малолюдного селения, с полуразрушенными частными и общественными зданиями. Особенно грустное впечатление производил Подол, населенный бедным торговым и ремесленным людом.

Хотя городу было оставлено его самоуправление по прежнему Магдебургскому праву, но, очевидно, оно нарушалось московскими правителями, так как мещане обращались по этому поводу с челобитной к царю Алексею Михайловичу. На челобитную последовало правительственное распоряжение, в котором, между прочим, были такие параграфы: «Их же бы мещан воевод не судить, а судиться им по своим правам в ратуше, и кому не полюбится ехать к Москве». Один из следующих затем параграфов указывает на притеснения, которые чинили московские люди местным торговцам: «Киевским мясникам и рыбникам торговать в Нижнем городе (на Подоле) на старом месте, а русским (ратным) бы людям торговать в Верхнем городе (на старом Киеве, в крепости), а не с ними вместе». Затем гетман Мазепа универсалом от 1689 года запретил киевскому полковнику вмешиваться в права городского магистрата. В это время в Киеве принимались уже письма для рассылки их почтой, которую царь Алексей Михайлович начал вводить в Малороссии, начиная с 1669 года. Конечно, это нововведение должно было способствовать развитию культурной жизни края.

Знаменитая Братская школа, совершенно разоренная поляками, во время войн Богдана Хмельницкого, возродилась в 1673 году, благодаря стараниям духовенства и гетманов. Ученики не замедлили появиться, и число их постоянно увеличивалось. Так как монастырь обеднел и средств его не хватало на содержание школьников, то им приходилось прибегать к сбору доброхотных даяний. Часть учеников жила в бурсе и Братском монастыре, а самых бедных размещали по церковно-приходским школам. За исполнение разных мелких церковных служб они получали от прихожан пособие пищей и дровами. Кроме того, младшие ученики занимались миркованием, т. е. пели в обеденное время под окнами обывателей стихи, с пожеланиями мира в доме и в сердцах обитателей его; старшие ходили вечером по городу и пели у ворот разные канты. В праздники Рождества или Пасхи избранные ученики носили по домам звезду или вертеп, т. е. раек, в котором куклы изображали Рождество Христово или Воскресение. Во время летних вакаций составлялись артели для сбора подаяний. Участники артелей также занимали народ разными представлениями, пением и декламацией. Лучшие ученики нанимались в репетиторы за содержание к шляхетским детям. Но, очевидно, все эти средства были недостаточны для пропитания школьников. Многие из них голодали и не пренебрегали даже мелким воровством для утоления голода. У летописцев того времени можно встретить живописные изображения страха и смятения, с каким укрывали торговцы и торговки свои товары, когда школьники выходили на прогулку по киевским базарам.

Время гетманства Мазепы было временем наибольшего развития и расцвета Братской школы. В 1694 году московское правительство признало за ней титул и права академии. Мазепа отстроил заново здание академии и братскую церковь Богоявления. Академия стала пополняться шляхетскими детьми и до половины XVIII века была высшей школой для современного украинского общества. По ее образцу основывались школы не только в украинских городах, но и великорусских, со временем многие воспитанники ее занимали высшие духовные должности в Москве. Мазепа покровительствовал также и православной церкви, которая еще при гетмане Самойловиче и при его содействии перешла в подчинение к московскому патриарху. До сих пор стоит каменная ограда, которую построил Мазепа в Печерской лавре. В Пустынно-Николаевском монастыре он выстроил церковь св. Николая, обращенную впоследствии в военный собор. Вообще, он не жалел личных средств на поддержку церквей и монастырей в Украине. Не оставлял он также без внимания издательского дела и литературы того времени. Между прочим, он оказал покровительство старцам Печерского и Николаевского монастырей, направив их в Москву для поднесения государям книг «Венец Христов» и «Венец от цветов духовного винограда Печерского». Все эти заслуги Мазепы перед религией и культурой страны не оставались незамеченными украинским обществом и духовенством того времени. Но двойственность его политики по отношению к Московскому государству да и к самой Малороссии, а особенно измена его во время войны заглушили многое хорошее, сделанное им прежде, и навеки предали его личность порицанию.

Эта же двойственность в поведении Мазепы, его заискивание вначале перед московским правительством, высокомерное отношение к подчиненным и репутация «чужого ляха, католика» возбуждали, еще задолго до измены, антипатию и недоверие к нему в простом народе. Даже среди казаков, к которым он стоял ближе всего, не пользовался он ни уважением, ни любовью. Последнему особенно способствовало обстоятельство, общее всей казацкой старшине того времени. Желая расположить в свою пользу старшин после войн Богдана Хмельницкого, московское правительство раздавало им очень много земель в Малороссии. Незаметным образом старшина заступила место польских панов. К подаренным им участкам они прибавляли еще и захваченные самовольно. Постепенно они вводили в этих землях панщину, т. е. обработку полей при помощи дарового крестьянского труда. И казаки, вернувшиеся к своим хозяйствам, снова стали убегать в Запорожскую Сечь от притеснения новых помещиков — собственных старшин. Старшины боролись с этим стремлением мужиков в казаки, желая удержать их у себя в подданстве. А Мазепа, повинный во всем этом, запретил еще жителям вести торговлю с Сечью. Сечь опять зашевелилась, и появились новые вожаки бунтующих казаков.

Воспитанный в Польше и проведший молодость среди польских аристократов при дворе кораля, Мазепа отличался утонченными светскими манерами и вкрадчивостью, помогавшими ему обвораживать нужных людей. В гетманы он прошел еще в правление в Москве царевны Софьи, при содействии сильного человека того времени Голицына. При воцарении Петра он сумел понравиться и ему с первого знакомства, несмотря на целый ряд доносов на его приверженность к Польше, начавшихся еще при царевне Софье. Этой симпатии царя не помешало также и участие Мазепы в неудачном походе Голицына на Крым. Усмирением восстания запорожцев и успешными походами на татар и турок Мазепа еще больше завоевал расположение Петра. Казаки много помогли царю и при взятии турецкого города Азова, и гетман был награжден за хороший подбор войска и удачный выбор начальников. В 1700 году он был приглашен в Москву и получил там орден Андрея Первозванного за покорение пяти турецких городов. Кроме того, он сам выпросил у царя отдать в его гетманское владение город Новоборск со всеми жителями, исключая служилых царских солдат, которых постановили вывести в другие города. В благодарность гетман обещал правительству принимать меры для прекращения побегов украинцев в запорожские степи и для усмирения своевольных казаков.

Запорожцев особенно раздражала в то время постройка города около Сечи. Гетман запрещал им мешать царским рабочим, но в ответ на это запрещение кошевой атаман прислал такое письмо на имя царя от всего товарищества: «Объявляем вашему царскому величеству все мы единогласно, что совершенно не хотим оного города близь нас на Днепре иметь и камня на строение брать не дозволим. Еще и города не выстроили, а мы уже терпим убытки и неправды в вольностях наших, чего напредь сего ни от кого не видали по данным нам монархами грамотам. Теперь же дознались напустнаго утеснения товариству нашему, ходящему для своих добыч и промыслов. Мы на бои против бусурман по вашему царскому указу идти всегда готовы, а города строить не позволяем». Запорожцев разжигали и татары, для которых тоже не были выгодны лишние московские укрепления на Днепре.

В то же время ухудшались и отношения населения к великороссийским ратным людям, всячески утеснявшим его. «Не так страшны запорожцы и татары, — писал Мазепа в Москву, — страшнее нам малороссийский народ: весь он своевольным духом дышит; никто не хочет быть под тою властью, под которой пребывает». Когда началась война со Швецией, царь стал требовать постоянной высылки казаков на север государства. «И казаки и поселяне, — писал опять Мазепа, — все злобятся на меня, все кричат в одно: пропадать нам до конца и сгубят нас москали. У всех одна мысль — уходить за Днепр, и может произойти внезапное зло». А между тем на правой стороне Днепра, в польской Украине, снова загорелась открытая борьба между польскими панами и местным населением. Жители левого берега бежали за Днепр, чтобы принять участие в борьбе с извечным врагом всего украинского народа. Московское правительство не могло на этот раз поощрять борьбы украинцев с Польшей, так как рассчитывало на союз с ней в войне с общим врагом, шведским королем. С 1704 года царь перестал брать казаков на север, а поручил гетману вести их на помощь польскому королю Августу против тех же шведов. Дружеские отношения между гетманом и царем не нарушались, несмотря на повторяющиеся доносы на Мазепу. Они часто обменивались подарками. Мазепа присылал Петру дичь, лосей и серн своей охоты или дуль, яблок и вишен из малороссийских садов. Царь отплачивал живой рыбой из Ладожского озера или Невы, на берегах которой, в завоеванной у шведов Ингерманландии, вырастала в то время новая столица России.

Между тем успехи короля шведского Карла XII в Польше заставили Петра опасаться за Украину и подумывать об укреплении Киева. В августе 1706 года пушечная пальба в древнем кремле возвестила жителям Киева о прибытии царя. В Софийском соборе царя приветствовал Феофан Прокопович, которого он впоследствии приблизил к себе. Осмотрев собор, царь посетил митрополита Валаама и в тот же день обошел все пещеры. Гетман получил приказание тоже явиться в Киев с казаками. Старая киевская крепость была найдена Петром неудовлетворительной для военных действий. Он тотчас же решил строить новую около Печерского монастыря. Определив ее размеры, он собственноручно заложил ее в день Успения Богородицы, при многолюдном и торжественном собрании духовенства, администрации и жителей. Строить крепость должны были казаки, под наблюдением Мазепы и московских надсмотрщиков. Последние крайне грубо обращались с казаками и возбуждали их ненависть своей жестокостью. Казаки должны были работать во всякую погоду, без отдыха и подвергаться еще побоям. Осенью, по царскому указу, Мазепа отпустил свое войско с земляных работ. Казаки, по его донесению, стали и босы, и голы, и голодны, так как работали пять месяцев на своем продовольствии. Но с весны 1707 года снова спешили казаки всех гетманским полков на окончание киевской «фортеции».

Между тем Карл XII еще в 1704 году добился того, что приверженная ему партия поляков провозгласила королем незнатного пана Станислава Лещинского на место ненавистного ему Августа Саксонского. Большинство, однако, оставалось на стороне Августа и заключило союз с Петром, который двинул большое войско в Литву и в Гродне передал его Августу. Но когда в 1706 году в Гродно пришел Карл со шведами, Август скрылся, бросив войско. Затем он прислал отречение от престола и признал королем Лещинского. Это было тяжелое время для русских. Петр боялся потерять все свои завоевания на Балтийском море, а молодой шведский король прославлялся всюду героем, победителем. В то время, когда Петр закладывал новую крепость в Киеве, разнесся слух, что Карл направляет свои победоносные войска в Украину.

Партия Лещинского склоняла на свою сторону Мазепу, прельщая его успехами шведского короля и указывая на общее недовольство московским правительством в Украине и особенно среди казаков. Действительно, в это время усилились жалобы украинцев на своевольства русских солдат, прибывавших в Малороссию. Рада снарядила посольство к царю в Киев, но посланный атаман не застал уже его и ни с чем вернулся в Сечь. Запорожцы взбунтовались и хотели звать татар на помощь против Москвы. Казаки, бывшие при Мазепе, тоже жаловались и говорили ему: «Все мы за душу Хмельницкого Бога молим за то, что он освободил Украину от лядского ига, а твою душу и кости станут дети наши проклинать, если ты после себя оставишь казаков в такой неволе». Дела русских были между тем так плохи, что Петр хотел даже уступить Польше всю правобережную Украину, чтобы привлечь ее на свою сторону. Слухи об этом волновали население Малороссии. Мазепа перестал верить в царя и его силу и замышлял о переходе на сторону шведского короля, который обещал свободу Украине и прежние права запорожцам. Наружно гетман, конечно, сохранял хорошие отношения к московскому правительству и царю. Последнему он только беспрестанно посылал жалобы малороссов на великороссов. Петр сам видел, что отношения между пришельцами и местным населением делают положение тех и других крайне тяжелым. Он прислал грамоту к малороссам и приказал читать ее во всех полках. Сознавая, что народ терпит от военных московских людей, проходящих через страну, он указывал, «что по поводу военного с королем шведским случая без того обойтись невозможно, что надлежит ради общей государственной пользы сносить эти неудобства, так как и он сам персоны своей не щадит». Он обещал явить милость к народу по окончании войны, а пока приказать войску вести себя смирно и не чинить обид и разорения местным жителям, под страхом жестокого наказания.

С прежним недоверием отнесся Петр к новому доносу на Мазепу, сделанному бывшим другом последнего, генеральным писарем Кочубеем и полтавским полковником Искрой. Несмотря на достоверность фактов, Кочубей и его сообщники не вынесли пытки и признали прежние показания вымышленными. И Кочубей и Искра были осуждены на смертную казнь за ложный донос. Тела их погребены в Киево-Печерской лавре. На каменной плите видна еще и теперь полустертая надпись, сделанная, вероятно, уже после обнаружения измены Мазепы:

«Кто еси мимо грядый о нас неведущий

Елицы здесь естемо положени сущи!

Понеже нам страсть и смерти, повеле молчати,

Сей камень возопиет о нас ти вещати:

За правду и верность ку Монарсе нашу

Страдания смерти испилисимо чашу.

За уданем Мазепы, о Всеведче правый,

Посечени заставши топором во главы,

Почиваем в сем месте Матери Владычны

Подающий всем своим рабом живот вечный».

На требования царя вести войско на войну Мазепа отговаривался своей старческой немощью и невозможностью оставить страну, в которой неприятель может произвести возмущение. Многим уже казалось подозрительным поведение гетмана, но царь продолжал верить ему и выражал сочувствие его болезни. Подготовив окончательно свой переход с войском в шведский лагерь, Мазепа обратился к казакам с речью. Называя царя утеснителем казацких вольностей, он сказал, что знает о намерении его окончательно лишить прав казаков и ввести московское правительство в Малороссии. «Братия, — говорил он, — пришла наша пора; воспользуемся представившимся случаем: отомстим москалям за их долговременное насилие над нами, за все совершенные ими жестокости и несправедливости, охраним на будущие времена нашу свободу и права казацкие от их посягательств. Вот когда пришло время свергнуть с себя ненавистное ярмо и сделать нашу Украину страною свободною и ни от кого независимою. Вот к какой будущности я вас призываю. Вы, братия, верно достигнете этой цели, при вашем содействии и при содействии шведского короля, который предлагает вам воевать против москалей, вместе со шведами». Казаки выслушали гетмана молча, но многие разбежались прежде, чем он успел представить шведскому королю свое войско. Осталось у него не больше полутора тысячи человек.

Между тем один из приближенных Петра Меншиков ехал в Батурин навестить больного гетмана. По дороге он получил поразившее его известие о том, что Мазепа уехал к шведскому королю, а в Батурине дал приказание не впускать русских, пока он сам не приедет со шведскими силами. Если же русских будет мало, то впустить их, но задержать военачальников. Меншиков не решился поверить донесению и все-таки поехал в поместье Мазепы, которое действительно нашел запертым. Люди, охранявшие крепостные стены, сказали его посланным, что «гетман не велел впускать никого из великороссийских людей, потому что от них делается великое разорение малороссийским людям, и уже немало городов и сел совсем от них пропали». От других людей Меншиков узнал, что Мазепа переправился с войском через реку Десну, по направлению к шведскому лагерю. Оставалось только послать извещение царю. Можно себе представить, как поражен был Петр, всегда безусловно веривший Мазепе. Но сокрушаться и раздумывать было не время, и Петр начал действовать со свойственной ему энергией. Прежде всего он приказал разведать со всевозможной осторожностью о настроении народа, а затем был издан манифест о том, что «гетман Мазепа, забыв страх Божий и свое крестное целование, отъехал к неприятелю, шведскому королю, по договору, заключенному прежде с ним и с Лещинским, дабы при их содействии поработить Малороссийский край по-прежнему под польское владение и отдать в унию церкви Божии и славные монастыри». Батурин был взят, несмотря на упорное сопротивление жителей, и сожжен.

Мазепа ошибся, рассчитывая на сочувствие к себе народа, который никогда не относился к нему с доверием, считая его польским паном. Как ни тяжело приходилось малороссам от москалей, но они видели в них все-таки своих единоверцев, которых, конечно, предпочитали ненавистным полякам или неизвестным шведам. Как только стала известна всем измена Мазепы, тотчас же посыпались со всех сторон заявления о верноподданности московскому царю. Гетманом был избран Скоропадский, согласно желанию самого царя. Еще перед этим Мазепа был всенародно отрешен от гетманства, при очень театральной обстановке. На эшафот, на котором была воздвигнута виселица, внесли куклу, изображавшую Мазепу в андреевской ленте. Меншиков и Головкин разорвали патент на звание кавалера. Затем был прочтен длинный перечень благодеяний, оказанных царем Мазепе, и в черных красках изображена неблагодарность последнего. После этого палач сорвал ленту с куклы, которую повесил. Петр вспомнил о семьях Кочубея и Искры и приказал вернуть им конфискованные имущества и щедро наградить их. Только своевольные запорожцы сочувствовали поступку Мазепы и сами были не прочь перейти на сторону Карла. Убедившись в этом, Петр приказал Меншикову разорить Запорожскую Сечь — «истребить оное изменническое гнездо». Старый и Новый Кодак были сожжены, чтобы не было больше пристанища «ворам козакам». Пойманные запорожцы подверглись жестоким казням.

Между тем счастье начало изменять шведскому королю, и Мазепа не раз уже подумывал о возвращении к русскому царю, но планы его не удавались. От победоносной армии Карла не осталось и половины, и солдаты были изнурены долголетней войной и болезнями. Многие дезертировали, но большинство погибло вследствие страшно суровой зимы, бывшей в этом году во всей Европе. Современники рассказывали ужасы об этой небывалой зиме. Говорили, что сугробы в Швеции достигали вершины деревьев, Балтийское море покрылось толстым льдом. А в открытых украинских степях свирепствовали страшные снежные вьюги. Около четырех тысяч шведских воинов погибло от холодов, еще больше от болезней. Но Карл продолжал войну и взял несколько малороссийских городов. В феврале наступила оттепель, испортившая все дороги и еще больше затруднившая поход. В апреле 1709 года Карл направил часть армии к Полтаве, рассчитывая на помощь татар и турок.

Три месяца шла осада маленькой крепости, хотя Карл не жалел солдат при наступлениях. Петр расположил свои войска на левом берегу реки Ворсклы и следил за обороной Полтавы. Он считал падение ее опасным, так как оно могло воодушевить упавший дух шведов и вызвать возбуждение в Малороссии. Обе стороны готовились к генеральному сражению, которое должно было решить не только участь крепости, но и исход всей войны. Силы противников были неодинаковы: у русских было почти вдвое больше солдат и несравненно больше орудий. Шведские генералы тщетно отговаривали Карла от неравного боя. Он возражал, что даже ангел с неба не мог бы убедить его отложить битву. Он проявлял безрассудство в своей отваге. Незадолго перед битвой он, как бы издеваясь над неприятелем, прогуливался под его пулями, пока не получил рану в ногу. Ко дню битвы рана разболелась, и он должен был передать командование одному из генералов.

Петр думал, что сражение произойдет в день его именин, 29 июня, и заранее подготовлял войска к важному дню. 26-го июня был прочитан указ, где он говорил, между прочим, следующее: «Воины! Се пришел час, который должен решить судьбу отечества. Вы не должны помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство, Петру врученное, за род свой, за отечество, за православную нашу веру и церковь. Не должна вас также смущать слава неприятеля, яко непобедимаго, которую ложну быти вы сами победами своими над ними неоднократно доказали. Имейте в сражении перед очами вашими правду и Бога, поборающаго по вас; на Того Единаго, яко всесильнаго в бранех, уповайте, а о Петре ведайте, что ему жизнь не дорога, только бы жила Россия в блаженстве и славе для благосостояния вашего».

Шведы поторопились наступлением, и знаменитый бой произошел 27-го июня. Оба предводителя сражающихся армий проявляли чудеса храбрости. Петр был все время под огнем выстрелов. Одна пуля пробила его седло, другая прострелила шляпу, а третья попала в крест, висевший на его груди и спасший его от раны. Больного Карла носили все время впереди войска в носилках, которые были раздроблены ядром. Были убиты почти все сопровождавшие его люди, а также и лошадь, на которую посадили его, когда были разбиты носилки. Битва была проиграна шведами, и несчастного короля насильно увезли с поля сражения.

Остатки разбитой армии, несколько генералов, король и Мазепа спасались бегством через степи к Днепру. А Петр праздновал в это время победу и на пиру, на который были приглашены пленные шведские генералы, провозгласил свой знаменитый тост за учителей шведов, научивших русских сражаться во время северных боев. Затем он отправил погоню за Карлом и Мазепой, но им удалось скрыться в Бендерах и отдаться под покровительство турецкого падишаха. Петр употреблял все усилие, чтобы иметь в своих руках изменника Мазепу, и предлагал за него громадные деньги, но падишах не соглашался выдать его. Больной, разбитый тяжелым бегством старик не выдержал постоянного страха перед возможностью быть выданным Петру и вскоре умер. Шведские историки описывают торжественные похороны бывшего гетмана в Яссах, куда перевезли его тело. Карл присутствовал при отдаче последнего долга своему союзнику. В Малороссии сохранилось предание, что Мазепа не умер в Бендерах, но поручил друзьям распространить слух о своей смерти и устроить подложные похороны. Сам же он пробрался в Киево-Печерскую лавру под чужим именем, где принял иночество и умер схимником.

После победы над шведами Петр снова посетил древние святыни Киева, и Феофан Прокопович приветствовал его в Софийском соборе, поздравляя с торжеством русского оружия. В следующем году город посетило страшное несчастие. Распространившееся среди жителей моровое поветрие продолжалось с марта 1710 года до января 1711-го. Один из неизвестных малороссийских летописцев так описывает ужасное бедствие: «Тогда пуст город Киев остался, яко выгнано всех обывателей из Киева. И странствовали от града во град, един другого чуждаючися; отец детей, дети отца; и многих трупы поядаша зверие, птицы, пси и свинии. Церкви Божественнии опустошели, також и монастыри, и не было ни жертвы, ни приношения. И тако было время, что ни купити, ни продати; ибо городы были позапираны, домы позабываны, жители изгнаны и все, кто что имел, оставлял и бегал во пустынех и полях. Видели друг друга смерть ходячи, ибо и сидячии вымирали нечаянно и живые чуждались мертвых своих». Не успели жители оправиться от этого бедствия, как налетевшая саранча опустошила поля. А в 1713 году воевавшие с Россией турки доходили до Киева, который три года был под угрозой разорения. Тогдашний гетман Скоропадский не покидал города, охраняя его своим войском. В 1718 году погорели вся Печерская лавра и весь Подол с церквами. Все эти несчастия, конечно, не могли способствовать внешнему улучшению древней столицы русских князей и благосостоянию ее жителей.

Иллюстрации к разделу

Вид на новый костел. Фотография начала XX в.

Памятник П. А. Столыпину. Открытка 1910-х гг.

Вид Подола с террасы Андреевской церкви

Памятник на месте Крещения Руси. Фотография 1900-х гг.

Вид Подола и набережной

ГЛАВА XII

Запорожцы после Мазепы и отношение к ним Петра. — Перемены в Малороссии при Петре и последующих государях. — Последние гетманы. — Посещение Киева Елизаветой Петровной. — Малороссия при Екатерине II. — Посещение Киева Екатериной II. — Конец Польши и присоединение правобережной Украины к России.

Разорение Запорожской Сечи страшно озлобило запорожцев, и без того уже недовольных московским правительством. Петр непременно хотел укротить их буйное своеволие и не останавливался перед самыми жестокими наказаниями за буйство. Пойманных беглецов сажали на кол, или ссылали на вечную каторгу, или заточали на всю жизнь в кельях отдаленнейших монастырей. Родная степь по-прежнему укрывала беглецов, ищущих лучшей доли и свободы. Вместо разоренного гнезда казаки построили новую Сечь на устье реки Каменки, впадающей в Днепр. Но впоследствии и она была разорена, по приказанию Петра. Казаки разбежались и собрались снова, но уже на земле, принадлежащей татарам, в местечке Алешки, в низовьях Днепра.

Запорожцы — сторонники Мазепы избрали после его смерти гетманом генерального писаря Орлика. Все они были под покровительством шведского короля и решили продолжать борьбу с московским правительством. В договоре, заключенном между казаками и новым гетманом, указывалось, между прочим, на то, что за последнее время гетманы войска Запорожского сами нарушали войсковые права и вольности, присвоив себе самодержавную власть над войском. Поставив себе первой задачей освобождение Украины от «московского гнета», гетман должен был принять следующие условия: сохранять православие как господствующую религию и стараться, чтобы единая православная восточная церковь была в зависимости от константинопольского патриарха. Не допускать ни явного, ни тайного внедрения какого-либо иноверия в Украине. Украина, в границах от Польши по реку Случ, проведенных еще при гетмане Богдане Хмельницком, должна быть признана навсегда самобытным государством, под вечным протекторством шведского короля и его преемников, которые будут оборонять ее и не дозволят никому нарушать как границ ее, так равно и прав и вольности. При заключении мира с Московским государством шведский король потребует, чтобы Москва возвратила всех украинцев, доставшихся ей в плен в военное время, и вознаградила все убытки, причиненные стране московскими войсками. Для ограничения же полновластия гетмана должны происходить три раза в год генеральные рады для решения важнейших дел. На эти рады должны являться: генеральная старшина, полковники со своей полковой старшиной и сотниками и выборные от полков «генеральные советники» и депутаты от Запорожской Сечи. Старшина и советники имеют право заметить гетману, если увидят в его поведении что-либо, не идущее на благо народу. Без совещания с генеральной радой гетман может решать только неотложные дела. Войсковой казной должен заведовать избранный генеральный подскарбий. Гетман должен заботиться о том, чтобы никто из старшины не притеснял войсковых людей, не приневоливал к работе на себя и не отнимал ни у кого земель. Шведский король должен был обещать не мириться с Москвой, пока не добьется возвращения свободы Украине.

В 1710 году Турция заключила союз со Швецией и весной начала войну с Московским государством. Орлик пошел на правый берег Днепра с отрядом казаков и татар. Вначале некоторые селения сдавались ему, но, когда татары начали свой обычный грабеж, жители стали обороняться, и Орлику пришлось отступить. Война была неудачна для русского войска, зашедшего слишком глубоко в турецкие владения. Царю пришлось откупаться деньгами от очень невыгодных условий, предложенных врагами. В новом договоре он отказывался от правобережной Украины, кроме Киева, который по последнему миру с Польшей навсегда остался за Московским государством. Отказался он также и от Запорожской Сечи, но левобережная Украина по-прежнему осталась за Москвой. На правобережную Украину тотчас же заявила свои претензии Польша. Так снова разорвали на части страну, населенную народом, говорившим на одном языке, исповедовавшим одну религию и имевшим за собой одну и ту же историю жизни, полной страданий от постоянного гнета и разорения. В следующем году Москва и Турция заключили мир, и Карл выехал из Турции. Некоторые мазепинцы, в том числе Орлик, выехали вместе с королем, другие вернулись в Украину. Запорожцы оставались в Турции до окончания новой турецкой войны, т. е. до 1733 года.

Попытки Мазепы и запорожцев отделить Украину от Московского государства дали повод русскому правительству относиться с недоверием ко всей стране. Оно старалось постепенно сократить свободу самоуправления Малороссии и слить ее воедино с Великороссией. Уже при гетмане Скоропадском был назначен боярин Измайлов для совещания с ним по делам управления, для поддержания спокойствия в стране и попутно для наблюдения за самим гетманом и всей старшиной. Через год был прислан и другой такой «резидент». Резиденция гетмана была перенесена из Батурина в Глухов, стоящий на московской границе. Здесь был поставлен московский гарнизон, который мог арестовать гетмана и старшину, в случае каких-либо подозрительных поступков с их стороны. Петр старался ввести как можно больше великороссов в число старшины, и к его смерти оставалось уже очень немного старшин — украинцев. Затем, ссылаясь на взяточничество и беспорядочное управление, он организовал при гетмане совет из шести старших гарнизонных офицеров, с бригадиром Вельяминовым во главе. Совет этот назывался малороссийской коллегией. Коллегия должна была наблюдать за гетманской канцелярией и ведать все доходы и расходы страны. Обо всех замеченных беспорядках она должна была доносить в Петербург сенату. Но после смерти Скоропадского Петр решил и совсем упразднить гетманство. На ходатайство старшины о разрешении избрать нового гетмана царь ответил, что с этим торопиться нечего, так как в управлении страной и без гетмана никакого беспорядка не замечается. Великорусские правители держали себя очень высокомерно со старшиной, а коллегия ввела тяжелые подати и налоги, распоряжаясь совершенно произвольно поступающими доходами. Вообще, для Украины снова настали тяжелые времена. Московские войска по-прежнему отягощали ее, а казаков целыми отрядами изгоняли на север рыть каналы или строить крепости в Астраханском краю и на Кавказе. Они гибли там тысячами от тяжелых условий работы и жестокого обращения.

Вступившая на престол после смерти Петра Екатерина I, опасаясь народного волнения и рассчитывая на помощь казаков в новой войне с Турцией, решила облегчить положение Украины. Она хотела даже отменить коллегию и восстановить прежний порядок правления, но ограничилась только отменой некоторых налогов и освобождением заключенных в Петербурге старшин-украинцев. Но в следующее царствование малолетнего внука Петра I, Петра II, правительство решило возвратить Малороссии ее прежние порядки. Из ведомства сената ее перевели снова в ведомство иностранных дел, затем уничтожили коллегию и установленные ею подати. Вельяминов был предан суду за разные злоупотребления, и остальные старшины украинцы были возвращены на родину. И, наконец, летом 1727 года было решено приступить к избранию гетмана. Конечно, гетман был заранее назначен правительством, и избрание было произведено только для виду, но старшина радовался и этому. Новый гетман, миргородский полковник Даниил Апостол, был еще современником Мазепы, одно время сочувствовал его замыслам, но скоро увидал невыполнимость их и отстал. Он был один из немногих честных старшин, не злоупотреблял своей властью, не поощрял взяточничества и вообще не притеснял народа. Выражая всегда свою преданность русскому престолу, он стремился однако к возвращению прежних прав, подтвержденных договором Богдана Хмельницкого. Хотя и не все статьи этого договора, но некоторые ему удалось все-таки восстановить. В то же время он старался упорядочить производство в судах и во всем управлении, старался оградить народ от старшинских злоупотреблений и вывести самоуправство и взяточничество, чтобы не дать повод русскому правительству вмешиваться в украинские дела, под видом искоренения злоупотреблений.

Но насколько коротко было царствование молодого императора, настолько же мимолетна была радость украинских патриотов. Царица Анна Иоанновна, вступившая на престол в 1730 году, воспользовалась болезнью старого гетмана и поручила править Украиной своему резиденту Шаховскому с советом, состоявшим наполовину из малороссов и наполовину из великороссов. Но народ получил облегчение в сложении некоторых налогов и в уменьшении числа великорусских полков, расквартированных по Украине. К сожалению, турецкая война, бывшая в это царствование, почти всей своей тяжестью легла на близкую к Турции Малороссию и окончательно подорвала ее благосостояние.

При царице Елизавете Петровне гетманство еще раз возродилось в Малороссии, чтобы исчезнуть затем навеки при Екатерине II. Приближенный царицы Разумовский был малоросс, и его заступничество за родину принесло ей пользу. В 1744 году императрица посетила Киев, жители которого устроили ей торжественную встречу. С нею приехали наследник Петр Алексеевич с невестой и около двухсот пятидесяти человек свиты. От границы Малороссии гостей сопровождало казацкое войско, а за 60 верст от Киева их встретили представители духовенства и городской администрации. Преосвященный Георгий Конисский, воспитанник киевской академии, описывает торжественную встречу царской фамилии, устроенную студентами. За город выехала процессия, изображающая древних героев и богов. Впереди ехал седовласый старец — легендарный основатель города Кий — в богатой древней одежде, в короне и с жезлом, в колеснице, запряженной крылатыми конями пегасами. И старца, и пегасов, и всех прочих участников процессии изображали студенты. Кий приветствовал императрицу, как основатель и хозяин древнего Киева. Он встретил ее на берегу Днепра, когда она переехала уже через мост, и, называя ее своей наследницей, приглашал ее в город и поручал его и весь народ русский ее милости и покровительству. В этот приезд Елизавета собственноручно заложила церковь Св. Апостола Андрея на горе, где, по словам старой легенды, апостол отдыхал и потом пророчествовал о Киеве.

Пользуясь благосклонностью императрицы, генеральные старшины и полковники подали ей петицию о разрешении избрать гетмана. Петиция была принята, и разрешение было приурочено ко дню бракосочетания наследника и дано особой депутации, присланной от Малороссии. Гетман был уже намечен императрицей, но за молодостью не мог еще вступить в свои обязанности. Это был брат Алексея Разумовского, Кирилл. Более двух лет ждали депутаты гетмана, наконец в 1749 году они были отправлены домой для подготовки избрания. В следующем году в Глухове с большим торжеством был избран на гетманство молодой Кирилл Разумовский. С не меньшим торжеством въехал гетман в свою резиденцию Глухов. Гетманские клейноды (знаки гетманской власти) везлись генеральными старшинами в каретах и на лошадях, затем везли царскую грамоту, и наконец, ехал сам гетман в роскошной карете, запряженной шестью лошадьми, окруженной скороходами и лакеями, в сопровождении бунчуковых товарищей и запорожских казаков. В церкви было объявлено утверждение в гетманской должности, затем клейноды были отвезены в палату, где гетман устроил обед для старшины и прочих чинов.

Малороссию перевели опять в министерство иностранных дел и возобновили в ней порядок правления, существовавший до 1722 года — учреждения малороссийской коллегии. Запорожцы тоже находились под властью гетмана. Пятнадцать лет управлял Малороссией этот последний гетман. Но правителем он был больше по имени, так как управляли за него старшины, причем великороссы почти не вмешивались, опасаясь влияния гетмана на императрицу. Что же касается самого гетмана, то он скучал в Глухове, так как провел молодость в Петербурге при дворе и не мог обойтись без шумной веселой жизни, какая была здесь при Елизавете. Мирные отношения русского правительства с Малороссией нарушались в это время только жалобами турок, татар или поляков на набеги запорожцев.

В царствование Екатерины II гетманство было упразднено окончательно и навсегда. Екатерина решила это с самого начала, во имя единообразия правления и законодательства во всей Российской империи. Ускорено было это решение слухами о петиции, которую готовили старшины государыне. Они хотели просить ее об оставлении гетманства в роде Разумовского, как особенно преданном Российской империи. Как на пример наследственной передачи гетманского звания указывали на Богдана Хмельницкого, оставившего гетманство сыну. Такое утверждение отдельной власти в Малороссии вовсе не входило в планы русского правительства и императрицы. Екатерина поспешила предложить Разумовскому отказаться от гетманства, щедро вознаградив его при отставке. В 1764 году был издан манифест малороссийскому народу об увольнении гетмана. Для управления страной была снова учреждена малороссийская коллегия, президентом которой и генерал-губернатором Малороссии назначался граф Румянцев. Новая коллегия должна была состоять из восьми членов — четверых великороссов и четверых малороссов. Заседать они должны были вперемежку, по старшинству, а не по разным сторонам, как при императрице Анне. Екатерина более всего хотела утвердить в малороссах мнение, что они ничем от великороссов не отличаются и составляют с ними единый народ. В этом направлении были даны Румянцеву полномочия относительно нововведений, которые должны были окончательно приравнять Малороссию к Великороссии. Между прочим, императрица считала большим недостатком отсутствие закона полного закрепощения крестьян в Малороссии. В Великороссии давно уже все крестьяне были прикреплены к земле своих помещиков, в Малороссии они могли еще облегчать свое положение переходом от одного помещика к другому. Указ императрицы узаконил те крепостные порядки, которые до сих пор старшины вводили самовольно.

Еще через несколько лет были уничтожены и остатки знаменитой когда-то Запорожской Сечи, с уничтожением даже самого имени запорожских казаков. Большинство запорожцев ушло на турецкие земли и поселилось под Очаковым. Русское правительство было обеспокоено переселением почти семи тысяч казаков к туркам. Оно уговаривало их вернуться назад, обращалось к турецкому правительству с просьбой о выдаче, но ни казаки не возвращались, ни турецкое правительство не соглашалось выдать их. После уничтожения Сечи правительство приступило к полному переустройству Малороссии. Были уничтожены и коллегия, и генеральный суд, и центральные войсковые и полковые управления. Малороссия была разделена на три наместничества: Киевское, Черниговское и Новгород-Северское. Назначены были наместники и учреждены суды и палаты по российскому образцу. Украинские города были уравнены с московскими городами, а украинская старшина с московским дворянством.

Все эти перемены отражались, конечно, почти полностью и на Киеве. Признавая этот город искони русским, правительство и государи, начиная с Петра, старались стереть с него следы влияния иноземного владычества. В 1782 году здесь было утверждено наместничество и был издан указ, разрешающий селиться в городе выходцам из Великой и Малой России. С этих пор хозяйственная часть города поступила в заведывание казенной палаты, полицейская и административная были возложены на киевского губернатора, а военная на коменданта Печерской крепости. Только судопроизводство и внутреннее управление оставлено было в руках городского магистрата на основании старого магдебургского права. Но и этому были подчинены только граждане Подола, жители же Верхнего города, или Старого Киева, всегда находились под непосредственным управлением воевод и губернаторов.

В сохранившемся от того времени дневнике бургомистра Александровича интересны страницы с описанием распоряжений, относящихся к приезду в Киев наследника, будущего императора Павла, в 1781 году: «В магистрате, в присутствии всех членов разсуждаемо было о наилучшем украшении города и распоряжениях к приему августейших гостей определено: 1) Перед магистратом иллюминацию великолепно устроить, а вежу (башню) иллюминовать разных цветов фонарями. 2) Внутрь и вне магистрата, очистив и обелив, пристойными мебелями и украшениями в портретах, люстрах, хрустальных паникадилах палату приудобить. 3) Реестровой хорогве дать приказ о стройности как едино-калиберного платья, так сбруи и лошадей, для чего на смотре их, которые бы в сем неисправны оказались, исключать из параду. 4) Двенадцати цехам пересмотр учинить, и которые платьем, ружьем и собою не сообразовали пригожеству, чтоб исключены были. 5) Во всем городе при воротах всяка-го двора от хозяев по два столба для фонарей выкрашенных поставить. 6) Всякое в городе ветхое и безобразное строение сломать, а другое обновить. 7) Все мостовые вычистить, иные починить, а другие вновь сделать, в том числе и городские площадки от навозу очистив песком белым усыпать и соснами утыкать. 8) Всякаго сорту без потребы праздношатающихся людей, волочуг и пьяниц из города выслать или наказанием унимать. 9) Дать приказ через городничаго всем хозяевам, чтобы собак и свиней из домов не выпущали, а в противном случае оный скот убивать».

Но, несмотря на все эти старания администрации приукрасить город к приезду высоких гостей, он не производил на них хорошего впечатления. Вот что пишет между прочим о Киеве один из свиты императрицы Екатерины, приезжавшей в Киев в 1787 году: «Теперь я обращаюсь к Киеву: когда вы к нему приближаетесь, то город этот представляет собою ландшафт редкой красоты; особенную прелесть производят находящиеся на высоких горах церкви, с зелеными или даже вызолоченными куполами. Но очарование исчезнет, когда вы очутитесь внутри этого жалкого города. Киев состоит собственно из трех городов. Печерск с новой крепостью и Старый Город лежат на горах, а Подол находится на 40 сажен ниже, у подошвы этих гор, на берегу Днепра. Все, что доставляется водою, строительное дерево, дрова, товары — все это нужно тащить с Подола в верхние города, где недостает даже воды для питья. Хотя Подол прижался к горе, однако Днепр каждую весну отнимает, у него от 20 до 50 хижин, которые вновь строят. По причинам бездонной грязи, на Подоле вымощены улицы сплоченными брусьями. Но если, во время сухой погоды, загорится какой-нибудь дом, то эти мостовые тем легче распространяют пожар, и в короткое время пламя пожирает целые улицы. На Печерске я видел однажды, как экипаж, запряженный парою лошадей, должен был оставаться в грязи, а в другой раз шесть лошадей не могли вытащить экипаж из ужасного омута. На Печерске только и есть один каменный дом». «21 апреля, — читаем дальше в тех же записках, — по случаю рождения императрицы было большое празднество в Киеве. Для простонародья было приготовлено угощение перед дворцом на площади. На веревках, поддерживаемых столбами, развешаны были в виде гирлянд сельди, жареная рыба, на столах расположена жареная говядина, белый хлеб и множество лакомств. Между столбами стояли чаны с разными напитками, как-то: с вином, медом и пивом. Во многих местах возвышались качели и гремела музыка».

Один из представителей иностранных держав, сопровождавших императрицу в Киев, так ответил на ее вопрос о впечатлении, произведенном на него городом: «Киев представляет собой воспоминания и надежды великого города…» Он также оставил описание своего путешествия, в котором, между прочим, пишет следующее: «Весь Восток собрался здесь, чтобы увидать новую Семирамиду, собирающую дань удивления всех монархов Запада. Это было какое-то волшебное зрелище, где, казалось, сочетались старина с новизной, просвещение с варварством, где бросалась в глаза противоположность нравов, лиц, одежд самых разнообразных… 22 апреля императрица пустилась в обратный путь на галере, в сопровождении великолепной флотилии, которая когда-либо шла по реке. Она состояла из 80 судов с 3000 человек матросов и солдат. Впереди шли семь нарядных галер огромной величины, искусно расписанных, с множеством ловких матросов в одинаковой одежде. Комнаты, устроенные на палубе, блистали золотом и шелками… На каждой из галер была своя музыка. Множество лодок и шлюпок носилось вокруг эскадры, которая, казалось, создана была волшебством… Города, деревни, усадьбы, а иногда простые хижины так были изукрашены цветами, расписанными декорациями и триумфальными воротами, что вид их обманывал взор, и они представлялись какими-то дивными городами, волшебно созданными замками, великолепными садами. Снег стаял; земля покрылась яркой зеленью; луга запестрели цветами; солнечные лучи оживляли, одушевляли и украшали все предметы. Гармоничные звуки музыки с наших галер, различные наряды побережных жителей разнообразили эту роскошную живую картину…»

Такова была пленительная внешность, в какой хотела представить администрация Киев и его окрестности своей повелительнице и гостям русским и иноземным. Но даже поверхностные наблюдатели из тех же иностранцев, не знающих жизни народа, видели под этим тонким праздничным слоем убожество и малокультурность местной жизни. Более откровенный иностранец на вопрос императрицы: «Как нравится вам народ, который вам представляли, как нравится вам Киев?» ответил: «Если сказать правду, так это незавидное место, видишь только развалины да избушки». Еще более незавидную картину разрушения и нищеты увидел бы иностранец, если бы заглянул в глубь страны, разоренной многолетними внешними и внутренними войнами. А если бы он захотел поговорить с обнищавшим народом, измученным подневольной работой на помещика, то услыхал бы, может быть, горькие жалобы на неосуществившиеся надежды. Много было пролито крови народной за освобождение от поляков, презиравших черный народ, заставлявших его работать на себя, обиравших его и оскорблявших самое дорогое для него — его религию. Была надежда на покровительство большой сильной державы, родственной по религии, по древним преданиям. Но Русское государство преследовало свои цели. Оказывая покровительство стране, связанной с ней вероисповеданием, и освобождая древнейший русский город от иноземного владычества, оно больше думало о расширении своих границ и укреплении государственного значения, чем об интересах жителей страны и города. Оно не считалось с теми особыми условиями, в которых веками жили эти люди и с которыми они сжились телом и душою. Желая слить два народа в один, русские государи подчиняли слабейший сильнейшему. Вводя разные новизны, с которыми сжились уже великороссы, они ломали живой быт малороссов, ломали его душу, особенно когда стесняли родную речь, принуждая говорить, читать и даже молиться на чужом языке. Этим они оскорбляли народ не меньше, чем оскорбляла его ненавистная ему Польша, насильственно вводившая чужую религию. Еще при Петре, в 1720 году, был издан указ, воспрещавший печатать в Украине иные книги, кроме церковных. И эти последние допускались только как перепечатки со старых изданий, причем их должно было исправлять, по образцу великорусских изданий, чтобы в них и следа не было украинского языка, «дабы никакой розни и особого наречие не было». В 1769 году Киевская лавра ходатайствовала перед синодом о разрешении напечатать украинский букварь, так как московских букварей на Украине не хотели покупать. Но синод не дал разрешения. Даже старые церковные книги украинской печати синод велел забирать из церквей и вместо них вводить книги московского письма. И все эти нововведения и стеснения отражались опять на том же черном народе, который рвался на свободу из-под гнета польских панов. Верхние слои населения так же поддались великорусской культуре, как поддавались их предки польской. Такое насилие над бытом и языком породило тяжелые недоразумения между малороссами и русским правительством, которые длились многие годы и продолжаются отчасти теперь.

Пока шло постепенное обрусение левобережной Украины и города Киева, вокруг последнего, в землях, принадлежащих Польше, как в котле, кипела и разливалась старая вражда украинцев к полякам. Когда в 1714 году русское правительство вывело за Днепр украинцев, бежавших из Правобережья, и передало их полякам, в пустовавшие земли тотчас же устремились потомки шляхтичей, выгнанных отсюда во время войны Хмельницкого. Они стали снова разводить фольварки и зазывали в них народ, обещая ему разные льготы на сроки от пятнадцати до двадцати лет. Но по мере того, как истекали сроки, возобновлялись прежние крепостные отношения между панами и хлопами. Паны снова стали злоупотреблять даровым крестьянским трудом и отягощать его разными поборами. Хлопы снова стали скрываться в степи и присоединяться там к разбойничьим шайкам, появлявшимся из окрестностей Киева, из-за Днепра и больше всего из Запорожья. Разбойников этих тогда называли гайдамаками. Они грабили панские фольварки и пользовались полным сочувствием украинского населения, считавшего их, как в былое время казаков, защитниками своей веры и прав. Жившие на правом берегу монахи, мещане и даже русские офицеры пограничных команд тоже смотрели на гайдамаков как на борцов против польского гнета, и если не помогали им, то во всяком случае не мешали.

Особенно сильного развития достигло гайдамацкое движение в 1750 году, когда Брацлавское воеводство, восточная Подолия и почти все Киевское воеводство находились в руках гайдамацких отрядов и восставших крестьян. В продолжение года было взято и разорено много городов и местечек, перерезано без числа поляков и евреев. Затем движение стало ослабевать само собой, без организованного сопротивления со стороны поляков, чтобы разгореться с новой силой через десять лет. На этот раз гайдамаки определенно встали на защиту религии. В это время униатское духовенство с особенным усердием принялось за распространение унии в Киевском воеводстве. Несколько местных монастырей сделались убежищем и опорой для православных. Униатское духовенство силой принуждало священников и население к принятию унии, ослушников сажали в тюрьмы и подвергали жестоким наказаниям. Православные обратились к защите русского правительства, которое приказало русскому послу в Варшаве поднять вопрос о гонении на православную веру. Между тем в 1768 году в Польше поднимается восстание шляхты против правительства, которое обращается за помощью к России. Русские войска, приведенные в польскую Украину для усмирения шляхты, были приняты украинцами за освободителей их от панов и униатов. Поднялось страшное восстание, и полякам пришлось просить то же русское правительство о содействии в подавлении его. Императрица Екатерина, обеспокоенная слухами, что гайдамаки считают ее своей покровительницей, приказала истреблять их. Последнее было не трудно, так как гайдамаки считали русских солдат друзьями и не остерегались их. Без труда были захвачены главари восстания, разогнаны их отряды, и правобережная Украина смирилась.

Вскоре после этого настал и конец государственной жизни самой Польши. В течение нескольких лет она была разобрана по частям соседними державами. В 1791 году, по окончании удачной войны с Турцией, Россия завладела Киевским воеводством, Подолией, большой частью Волыни и белорусскими землями.

Иллюстрации к разделу

Вид Киева от вокзала

Большая Владимирская улица и Оперный театр

Последний гетман Украины граф К. Г. Разумовский. Гравюра

Памятник графу Бобринскому

Здание Городской думы

Университет Святого Владимира

Андреевская церковь

ГЛАВА XIII

Новые перемены в Киеве и Малороссии при императорах Павле и Александре Благословенном. — Возобновление польского влияния в Киеве. — Первый университет в Малороссии. — Его просветительное влияние. — Университет в Киеве. — Украинские общественные деятели, ученые и поэты. — Заботы Николая I о Киеве и его благоустройстве. — Киев в настоящее время.

В 1797 году, в царствование императора Павла, была образована Киевская губерния с главным городом Киевом. В противоположность Екатерине, которая старалась объединить Киев с русской Украиной — Слободской и Левобережной, — Павел отделил от него все уезды левого берега и сделал его центром земель, принадлежавших прежде полякам. Затем он возобновил уничтоженное магдебурское право в городе и возродил магистрат с прежними польско-немецкими наименованиями его членов. Восстановилась, между прочим, и старинная церемония освящения два раза в год воды в Днепре. Торжественным маршем выходили на берег все ремесленные цехи при саблях и ружьях, с хоругвями, а почетные граждане выезжали на конях, в одинаковых одеяниях. По окончании обряда все стреляли по команде.

Уже с этого времени снова начало увеличиваться польское население в городе, а через несколько лет, в царствование Александра I, оно положительно преобладало над украинским и русским. Все административные должности принадлежали полякам, всюду слышался польский язык, даже в школах он был на первом плане. В этом отношении имел особенное влияние попечитель Виленского учебного округа князь Адам Чарторыйский.

Внешнему благоустройству и оживлению города способствовало перенесение сюда ярмарки. Но все-таки автор «Сентиментального путешествия в полуденную Россию» таким описывает Киев на заре XIX столетия: «Нет домов каменных, нет порядка в строении, нет регулярности в архитектуре. Улицы не мощены, пески покрывают их… Самый Подол, более населенный, нежели другие части города, не имеет совсем вида города. Деревянные кровли, низкие хижины прикрываются церквами и монастырями. Улицы так узки на Подоле, что едва ли двое дрожек могут разъехаться. Сообщение между тремя частями города чрезвычайно затруднительно. Кажется, что видите три разные селения, ибо и весь Киев едва ли заслуживает названия города».

Перед великой Отечественной войной Киев стали укреплять. В 1810 году была выстроена Зверинецкая крепость к югу от Печерской, а в 1812 году были устроены рвы и валы над пещерами. За год перед этим страшный пожар истребил почти весь Подол. По свидетельству очевидцев, через три часа после начала пожара вся местность превратилась в огненное море. Много людей погибло в погребах или церквах, ища там спасения с залитых огнем узких улиц. Монастыри Петропавловский, Флоровский и Братский с академией, одиннадцать каменных и пять деревянных церквей с колокольнями, Лаврское подворье и другие церковные здания были жертвой огня. Почти три дня горел Подол, пока не остались от него груды кирпичей, покрытых пеплом, с торчащими кое-где, еще не успевшими обрушиться каменными стенами или печными трубами. Старый Киев, окруженный древними валами, кроме святых обителей и двух-трех церквей, заключал в себе в это время нестройное сборище хижин и лачуг.

Правительство ассигновало 200 тысяч рублей на отстройку города, но начавшаяся война оттянула работы, хотя, по свидетельству князя Долгорукого, бывшего в Киеве в 1817 году, Подол был уже отстроен, причем «пожар послужил к его украшению. Улицы разбиты гораздо правильнее, дома построены в порядке и по хорошим рисункам. Везде соблюдены промежутки. Нет прежней тесноты, коей опасность была доказана столь пагубным опытом». В царствование Александра I в Киеве были выстроены духовная семинария, «Вышняя гимназия» и постоянный театр, в котором шли почти исключительно польские пьесы. В 1816 году Александр приехал в Киев. Он посетил Братский монастырь и духовную академию, был на пышных балах, которые давали ему польское и русское дворянство, но особенное внимание оказал Киево-Печерской лавре. Там он бывал ежедневно, проводя время в продолжительных беседах со схимником Вассианом.

С началом царствования этого государя совпало основание первого университета в Малороссии, о котором местные патриоты мечтали уже много лет. Университет был основан в центре Слободской Украины — в Харькове, при помощи крупных пожертвований со стороны харьковского дворянства. Через несколько лет уже было заметно просветительное влияние его не только в городе, но и во всей Малороссии. Стали появляться журналы и образовываться кружки людей, заботившихся о возрождении украинского языка и словесности. Отсюда же вышли и профессора нового малороссийского университета, открывшегося в древней русской столице Киеве в 1834 году. Это было уже в царствование императора Николая I, который употреблял все усилие, чтобы сделать Киев русским городом. И университет был открыт здесь с целью противодействия польским учебным заведениям, очень высоко стоявшим в начале XIX столетия. Но университет, как вместилище свободной науки и центр просвещения, не мог служить только политическим целям. Открытый в древнем ядре южно-русского края, он не мог не осветить главные исторические условия, при которых развивался народ, населявший этот край, не мог пройти мимо проявлений народного творчества, отразившего в своих песнях и думах народную душу и исторические события, питавшие народное сознание.

Уже первый ректор университета Максимович прославился как издатель «Сборника малороссийских народных песен» и один из крупнейших исследователей истории, археологии и этнографии Украины, ее языка и словесного творчества. В бытность свою ректором он издавал журналы «Киевлянин», потом «Украинец». Он же составил для народа «Букварь», «Книгу Наума о великом Божьем мире» и переложил псалмы на украинский язык. Здесь же был профессором питомец Харьковского университета известный историк Николай Иванович Костомаров. Оба они были в числе основателей и членов «Кирилло-Мефодиевского братства», открывшегося в 1846 году. Среди других братчиков выдавались известный этнограф Кулиш и знаменитый поэт Тарас Григорьевич Шевченко. Все они усердно изучали жизнь и историю родного народа и мечтали о присоединении его к семье всех культурных наций. Костомаров работал в то время над историей казачества, а Шевченко писал свои замечательные думы и песни о славном прошлом казаков, об удалых гайдамаках и о тяжелой доле украинского народа.

Он же, по поручению киевской археографической комиссии, путешествовал по Украине, зарисовывая разные памятники и остатки старины. Кроме изучения жизни и истории украинского народа, братство ставило себе целью распространение сознания необходимости всеобщей свободы и равенства. В 1847 году оно было закрыто, а братчики были наказаны ссылкой и запрещением писать.

Шевченко, указавший своими поэтическими произведениями на силу и жизненность украинского языка, более всех других способствовал его признанию и применению к литературному творчеству. В этих произведениях он изобразил, кроме того, всю красоту души богато одаренного и много выстрадавшего украинского народа. В стремлении передовой части русского общества к освобождению крестьян объединились лучшие люди из великороссов и малороссов. После проведения великой реформы очистились пути к изучению того и другого народа, и братчики-основатели Кирилло-Мефодиевского братства снова встретились и сгруппировались около журнала «Основа», издававшегося в Петербурге, но посвященного интересам украинской народности.

В начале семидесятых годов девятнадцатого столетия Киев делается окончательно центром украинского просветительного движения. И опять молодые талантливые ученые принимают в нем главное участие. Над изучением прошлой и современной жизни украинского народа работали тогда, между прочими, выдающиеся историки Антонович и Драгоманов, этнографы Чубинский и Рудченко и другие. Ими было основано в Киеве отделение географического общества, к которому примкнули многие талантливые ученые того времени. К сожалению, деятельность этих людей была неправильно понята. Их обвинили в стремлении к отделению Малороссии, и в 1876 году общество было закрыто. С этого же времени снова начались стеснения украинского языка. Но здоровые корни и соки украинского движения поддерживали его жизнь. Вместо закрытого отдела географического общества через несколько лет начал выходить исторический журнал «Киевская старина», снова объединивший вокруг себя всех, кому дороги были интересы родного языка и народа. С конца прошлого столетия цензура начала относиться с меньшей строгостью к украинской литературе и, благодаря этому, оживилась в Малороссии издательская и литературная деятельность.

Что касается повышения внешнего благоустройства Киева, то оно всецело относится к царствованию Николая I. Проводя политику обрусения как всего Юго-Западного края, так и его главного средоточия Киева, Николай приложил много стараний для приведения последнего в состояние настоящего благоустроенного города. Киев отстраивался и приводился в порядок под его неусыпным надзором. Он составлял даже планы новых, намеченных им самим зданий, по его указаниям проводились новые улицы, выравнивались площади, разводились сады. Во время возведения каменной Печерской крепости он бывал в Киеве почти каждый год. Новая крепость значительно изменила план города и расширила его пределы. Жители местности, отданной под крепостные стены, заняли пустыри по берегам речки, носящей легендарное название Лыбеди. Возникла новая часть города — теперешнее Новое Строение, где сосредоточились учебные заведения и жилища учащих и учащихся. Было срыто здание присутственных мест, находившееся в виду крепости. Новое было заложено в 1853 году, на площади между Софийским собором и Михайловским монастырем. Перемещение из Могилева в Киев главной квартиры первой армии, вместе с ее штабом, интендантством и другими военными учреждениями, выдвинуло на очередь постройку обширного военного госпиталя и казарм, в одной из которых поместилось впоследствии военное училище. В это же царствование было основано большинство киевских учебных заведений, во главе с университетом Св. Владимира. К нему же относятся разные устройства, служащие как для удобства жителей, так и для украшения города, таковы спуски к Днепру и набережная, цепной мост, устроенный вместо деревянного, памятник князю Владимиру, каменное здание театра, сады и бульвары, дороги и т. п.

Наряду с этими заботами о внешнем благосостоянии Киева, поднимавшем его значение среди других русских городов, Николай I неукоснительно проводил меры, уничтожавшие следы иностранного влияния, и изменял строй управления, носивший характер средневекового польско-немецкого городового положения. В 1835 году было уничтожено в Киеве магдебургское право вольных имперских городов и введено городовое положение, одинаковое со всеми русскими городами. «Прародительская Его Императорского Величества вотчина, богоспасаемый город Киев лишился своего готического средневекового устройства: прежний магистрат, равный палатам и непосредственно подчиненный сенату, переименован был в городскую думу, поставленную в зависимость от местных губернских властей: место войта заступил городской голова; исчезли старые ратманы, шафар, лавник и инстигатор; исчезли товарищи золотой корогвы, вместе с цеховой милицией, исчезли богоявленский и маккавейский парады, на которых эта милиция цветными кунтушами да холостыми выстрелами из пушек и пищалей проявляла старую воинственность».

Киевские древности возбуждали интерес в русских государях, еще начиная с Петра, который вообще предписывал откапывать и сохранять русские древности. Но сами киевские жители мало помнили о памятниках старины. Когда в 1760 году сенат запросил местные власти о достопримечательностях города, то получил ответ, что никаких древностей и достопримечательностей в нем не имеется. А между тем в это время под землей были остатки и знаменитых Золотых ворот и Десятинной церкви с гробницами древних русских князей. Вероятно, Екатерина II проявила более деятельный интерес к киевской старине, потому что для нее составлялись в 1785 году «Записки о Киевских Святынях». Затем появились: «Краткое историческое известие о Киеве», «Достопамятнейшие древности Киева» и «Известие о погребенных в Киеве князьях и княгинях рода Рюрика». Но раскопки начали производиться только в начале ХЕХ столетия, причем первые из них не дали существенных результатов. Более серьезное отношение к киевским древностям началось по почину известного археолога Румянцева. После своего посещения в 1821 году Киева он писал: «В Киеве сердце сокрушается, видя, какое там господствует нерадение к древностям нашим, никто ими не занят, и всякий почти убегает об них и разговора». Через три года после этого посещения в Киеве поселился митрополит Евгений, который оживил своим участием изучение киевских древностей, начавшее приобретать с тех пор научный и систематический характер. Покровительство императора Николая I и здесь содействовало успеху дела.

Первые раскопки были произведены для открытия фундамента древней Десятинной церкви. При раскопках были найдены два каменных гроба, большие куски поясов, карнизов, колонн из белого мрамора, остатков живописи, мозаичного пола и т. п. После этих находок киевские древности начали привлекать все больше и больше внимания. Курский помещик Анненков взял на себя постройку нового храма Десятинной церкви по рисункам архитектора Стасова, употребив в дело и остатки прежней церкви. Вслед за тем были открыты остатки Золотых ворот и церкви Св. Ирины. Производились раскопки на Старом городе близ Андреевской и Сретенской церквей, на Подоле близ церкви Иорданской, на Крещатике, где был найден шлем с частью панциря. Большая часть найденных вещей направлялась в университет, где был учрежден временный «комитет для изыскания древностей». Во всех этих изысканиях митрополит Евгений принимал самое деятельное участие. Он старался заинтересовать археологией студентов духовной академии и, чтобы побудить их заниматься ею, задавал им соответствующие темы для сочинений, как, например: «О древнейшей в Киеве церкви св. Илии, в которой присягали Игоревы варяго-руссы в 945 году», «О древнейшей киевской церкви св. Ирины» и т. п. При университете был образован музей киевских древностей, в изучении которых принимали горячее участие страстные любители старины, такие как Максимович, Антонович и др. Дальнейшие раскопки продолжали возбуждать интерес к изучению древнего Киева, проявившийся в целом ряде исторических исследований. Одновременно восстановлялась древняя стенная живопись в старых церквах. В этом принимал участие известный художник-археолог Солнцев. Такие работы были произведены в лаврском Успенском соборе и в Софийском.

Принятый в семью русских городов, Киев быстро пошел по пути развития и совершенствования, не отставая от крупнейших из них и превосходя многие по внешней красоте, оживлению и культурности. Много нужно фантазии, чтобы вообразить дебри, в которых охотились русские князья, на месте шумного, красивого Крещатика, с его великолепными домами и магазинами, электрическими фонарями и трамваями. Еще труднее представить себе ладьи Олега и Святослава на Днепре, с его великолепным цепным мостом и снующими по нему пароходами или пролетающими над ним аэропланами. Старина осталась кое-где под темными сводами древних соборов, на суровых ликах святых, написанных византийскими живописцами, да в мрачных пещерах с гробами киевских подвижников. Невольно встают еще в памяти страшные образы отдаленных времен, когда слышишь некоторые названия местностей или улиц, таких как Батыева гора и Батыев переулок, где живут теперь мирные жители, едва ли вникающие в смысл названия, к которому ухо привыкло с младенческих лет.

Материалом для составления истории Киева служили следующие издания: Грушевский, «Иллюстрированная история Украйны». Ефименко, «История украинского народа». Забелин, «История русской жизни с древнейших времен». Антонович, Монографии, т. I, «Литва и Русь до начала XIV ст.». Антонович, Монографии, «Киев, его судьба и значение с XIV и XVI ст.». Костомаров, «Богдан Хмельницкий», «Руина», «Мазепа и Мазепинцы». Грабелъский, «История польского народа». Долевой, «Очерки русской истории в памятниках быта». Закревский, «Описание Киева». Захарченко, «Киев теперь и прежде». Культурные сокровища России, вып. II. Шамурин, «Киев». Владимирский-Буданов, «Киев и университет Св. Владимира при императоре Николае I». Сборник материалов по истории топографии Киева, и др.

Иллюстрации к разделу

Вид Крещатика с садами

Фасад киевского императорского дворца

Памятник императору Николаю I. Фотография 1910-х гг.

Князь-Владимирский собор. Фотография 1900-х гг.

Общий вид Подола

IV. ВЛАДИМИР

ГЛАВА I

Несколько слов из истории земли, на которой находятся город Владимир и Владимирская губерния. — Влияние ее переживаний на настоящее строение ее, внешний вид и условия жизни на ней. — Реки Волга, Ока, Клязьма и другие. — Остатки людей каменного века в некоторых местностях. — Финские племена среди древнейших обитателей берегов Волги и ее притоков.

«Все течет, ничто не пребывает неизменным». Так говорил греческий мыслитель Гераклит, живший за пять столетий до Р. Хр. Постоянную смену и неустанное движение он считал основным законом природы.

Не на глазах, конечно, отдельного человека, не за его короткую жизнь происходят великие перемены в природе, и даже в окружающей его местности. Вид земной поверхности меняется на протяжении сотен тысяч лет под влиянием разных переворотов в истории земли. Вид отдельных мест на земле меняется на протяжении веков под влиянием разных событий в истории людей, живущих на ней.

Теперешний Владимир, живописно раскинувший свои белокаменные соборы на холмистом берегу реки Клязьмы, ничего не говорит о какой-нибудь первобытной финской деревушке, бывшей на его месте за несколько веков до его возникновения. Еще меньше говорит он о безграничных дремучих лесах и топях, расстилавшихся на месте, где стоит теперь он и разбросаны десятки других городов и селений, кипящих жизнью и деятельностью. Смотря с высоких зеленых холмов на серебристую Клязьму и на роскошные луга, наполненные движением и звуками мириадов живых существ, с трудом вообразишь себе мрачную ледяную пустыню, холодным и мертвым покровом одевшую все кругом. А если заглянешь еще дальше, в необозримую глубь тысячелетий, увидишь здесь бесплодную каменистую почву или безбрежное море.

Но все такие переживания земли не проходили бесследно для ее теперешнего строения. Все они оставляли следы на ее поверхности, в виде отложений, которые сохранялись в ее напластованиях. По пластам земли и читали ученые лист за листом великую книгу ее истории. В этих же пластах, налегающих один на другой, находили ученые и остатки жизни людей, живших в далекие, незапамятные времена. Иным путем не узнать ничего о людях, не оставивших после себя письменных памятников, о людях, не вошедших в записанную историю, о людях доисторических.

О древних финских племенах, ютившихся здесь среди лесов и болот, рассказывает уже нам первый русский летописец. Он же повествует о возникновении в этой области города Владимира и о славянах, искавших здесь приюта после разных невзгод, пережитых ими в других местах.

В настоящее время Владимир и Владимирская губерния находятся среди нескольких губерний, принадлежащих к обширной области России, которую принято называть Московской промышленной областью. Первую часть своего названия она получила от того, что все губернии, города и селения области тяготеют к одному общему центру Москве. Вторую — вследствие того, что почти все население области живет фабричной или кустарной промышленностью. История Русского государства рассказывает о том, как Москва стала центром не только всей этой области, но и всей России, а история земли указывает на условия, которые помогли краю сделаться промышленным.

Суша и вода боролись долго и упорно между собою за обладание областью нынешней русской равнины. Море не один раз заливало ее почти всю и царило на ней полновластным деспотом. Но во вновь начинающихся боях суша осиливала воду, изгоняла море и начинала свою работу. В один из таких боев не на жизнь, а на смерть суша изгнала море с нашей равнины, вероятно, на долгое время. По пластам земли нельзя определить того необозримого количества лет, которое прошло с тех пор, как область нынешней России перестала быть морским дном.

В наслоениях земли от этих ранних периодов ее жизни ученые не нашли признаков существования на ней человека. Предполагают только, что один из величайших переворотов в истории земли произошел отчасти на глазах первобытных людей. В этот период охладилась земля на севере, и устремились с высоты Скандинавского полуострова громадные ледяные потоки на русскую равнину. Пласты каменного угля, образовавшегося вследствие окаменения необъятных лесов исполинских деревьев, затопляемых морем, бесплодная известковая почва, состоявшая из окаменевших морских животных и растений, — все это покрылось новыми слоями, новыми отложениями, которые оставил после себя растаявший со временем громадный ледник. Проходя по финляндским скалам, ледник отламывал от них целые глыбы, растирал их в щебень и мелкую пыль, захватывал крупные обломки, примерзавшие к нему, и наносил все это на поверхность равнины. Эти отложения, называемые валунными, покрыли сплошь пути прохождения ледника. Они же изменили поверхность описываемого нами промышленного края. Здесь, между прочим, образовался так называемый «валунный суглинок», сыгравший большую роль в деле гончарного, особенно кирпичного производства. Громадные залежи торфа, образовавшиеся к концу ледникового периода в необозримых болотах, наследие растаявшего ледника, вместе с толстым слоем внизу лежащего каменного угля, послужили основанием разнообразной фабричной и заводской промышленности края. Болотная руда, появляющаяся на местах болотно-озерных осаждений, перерабатывается здешними крестьянами на гвозди, косы, сошники, заступы и тому подобные изделия. Большое применение находят также и железные руды, залегающие в каменноугольных слоях.

Ледник изменил внешний вид области, то, что называют обыкновенно рельефом земной поверхности. Кроме разных песчаных и каменистых нагромождений, ледник нес за собой груды обломков от каменистых масс разных форм и величин. Он разбросал их по пути, образуя гряды холмов, которые оделись роскошной растительностью, когда растаял лед. Между холмами оставались котловины, заполнившиеся потом водой. Ледяные потоки промыли долины и образовали ложа для рек; область покрылась по всем направлениям сетью озер, рек, речек, ручьев и болот, а разрыхленная песчано-глинистая почва оделась роскошным лесным покровом.

Растаявший ледник наполнил водой глубокие долины, дал жизнь рекам, к которым потянулось все живое. Великая русская река Волга зародилась в обширном зыбком болоте. Вырастая в мягкой моховой колыбели, робко журча, пробирается она едва заметным ручейком среди непроходимых трясин. Пройдя так некоторое пространство и попадая в непроходимый еловый лес, ручеек, словно испугавшись чего-то на пути, снова прячется в родные мхи и теряется на время в необъятном болоте. Он еще не чувствует своей силы и мощи, не знает, какое великое будущее ждет его на просторе. Уже минуя лес, снова выбивается он на поверхность, затем, набираясь сил и расширяясь мало-помалу, течет зигзагами среди низменности, покрытой густой сочной травой. Здесь к нему пристают другие маленькие ручейки, пополняя его своей водой. Пройдя через озеро Волго, ручеек становится уже речкой, а приняв в себя другую речку — Селижаровку, начинает служить людям как судоходная река, родная кормилица Волга.

Дальше Волга протекает по ровному гладкому дну, не встречая на пути препятствий, кроме изредка попадающихся громадных валунов «одинцов», оставленных в наследство ледником. Присоединяющиеся к ней на пути реки делаются ее притоками, применяются к ее направлению, не дерзая соперничать с ее могуществом, но питая ее своими соками. Только один приток, Вазуза, заставил ее принять свое направление. Народ отметил соперничество двух больших рек своеобразной легендой. Встретившись на пути, обе реки заспорили, по словам легенды, о том, кому из них первенствовать на белом свете. Не переспорив друг друга, Волга и Вазуза решили, выспавшись, бежать вперегонки к морю Хвалынскому (Каспийскому). Которая первая прибежит, та и будет верховодить. Легли спать. Вазуза проснулась среди ночи и побежала, не разбудив Волгу. Волга проспала до утра. Спохватилась, побежала догонять коварную соперницу и догнала таки ее у того места, где стоит теперь город Зубцов Тверской губернии. Увидала тут Вазуза, что ей спорить с Волгой не под силу, признала ее могущество и преклонилась перед нею.

Во всю мощь своих сил развернулась отсюда великая вольная река и потекла вплоть до Каспийского моря, все больше расширяясь и принимая в себя мелкие подвластные речки. То горы, покрытые лесом, смотрелись в ее волны, то серебристые пески и зеленые луга расстилались по ее берегам. Из дремучих лесов и непроходимых болот, из глухих, затаенных углов стремились большие и маленькие речки к своей владычице и приносили челны с новыми и новыми поселенцами для ее берегов. Вот что говорится о Волге в присказке к былине «Вольга Всеславьевич»:

«Из-за лесу было из-за темнаго,

Из-под чуднаго креста с-под Леванидова,

Из-под белаго горюча камня Латыря —

Тут повышла, повышла, повыбежала,

Выбегала, вылетала матка Волга-река,

Местом шла она ровно три тысячи верст,

А и много же в себя она рек побрала,

Да побольше того ведь ручьев пожрала,

Широко-далеко под Казань пошла,

Шире далей того да под Астрахань;

Здесь пускала устье ровно семьдесят верст,

Выпадала во морюшко Хвалынское».

Многие народы, населявшие Волгу в древности, остались неизвестными истории. Многие царства вырастали и рушились на ее берегах, много людской крови примешалось к ее воде. Славяне издавна вели на ее берегах торговлю с болгарами и хазарами, потом русские князья ездили к низовьям Волги в столицу татарского царства на поклон хану, а с дальнейшим течением истории русского государства вся великая река стала русской.

Наряду с Волгой немалую роль сыграла в русской истории и тихая мирная Ока, впадающая в нее возле Нижнего Новгорода. Ока по-фински значит река. Это название, как и название большинства других местных рек и самой Волги, указывает на исконных обитателей их берегов — финнов. Некоторые финские племена, с которыми встретились пришельцы славяне в междуречье Оки и Волги, слились с новыми поселенцами и вошли в состав великорусского народа. В этом же междуречье были основаны торговые пункты славян — города Ростов, Суздаль, Торжок, а на притоке Оки Клязьме возник город Владимир, сделавшийся впоследствии столицей великого княжества Владимирского. С историей этого города и княжества мы собираемся познакомить наших читателей.

Не было жизни в мрачной ледяной пустыне, только холод царил на ней, только бурные ветры создавали движение. Даже лучи солнца не согревали ее. Неизвестно, сколько тысячелетий держал ледник землю в своих оковах. Наступило все-таки время, когда он стал уступать теплу, которое потянулось откуда-то с юга, стал таять и удаляться к северу. За теплом потянулась и жизнь на освобождавшуюся землю. Понемногу стали появляться растения в разрыхленной глинистой почве, мириады мошек и разных мелких насекомых закишели на ней. Пришли разные звери, которые могли примениться к создающимся условиям жизни. Прибрели откуда-то громадные, неуклюжие и неповоротливые мамонты, носороги, пещерные медведи, исчезнувшие потом с лица земли. Вслед за всем этим появился и человек и стал отвоевывать себе жизнь среди непрерывного ряда препятствий и опасностей, сопровождавших его на каждом шагу, изощрявших его несовершенный ум и неискусные руки.

При описании Старой Ладоги, Новгорода и Киева нам приходилось уже указывать места так называемых стоянок этих древнейших предков современного человека. Как в Киеве, на Кирилловской улице, или в Коломцах против Новгорода найдены были при раскопках разные грубые поделки из камня и разные следы первобытной жизни людей, так и в области Владимира, возле древнего города Мурома, в оврагах села Карачарова, откопали что-то вроде каменных топоров вместе с обломками костей мамонта, носорога и других животных. Археологи определили эти находки как остатки жизни древнейших людей, принадлежавших к эпохе, которую они называют древнекаменной, или палеолитической. Грубыми каменными орудиями первобытный человек убивал своих врагов. Избавляя себя от опасности быть съеденным, он сам питался мясом убитого животного и прикрывался от холода его шкурой.

Опять прошло неизвестное количество тысячелетий, прежде чем вымерли чудовищные исполины, а человек сделался искуснее в добывании средств, облегчающих борьбу за существование. Остатки следующей эпохи развития человеческой жизни, новокаменной, или неолитической, находятся уже в гораздо большем количестве во многих местах как всей России, так и описываемой нами местности. Люди новокаменного века селились преимущественно вблизи рек и озер, на их берегах, покрытых густыми лесами. Здесь находили они обильную пищу, занимаясь охотой и рыболовством. Много найдено остатков жизни этих людей в области Верхне-Волжских озер, в долине Оки, возле того же старого, много видавшего на своем веку Мурома. В далекие, доисторические века широкая долина Оки была закрыта озером. Теперь она занята заливными лугами и небольшими дубовыми или березовыми рощами. Маленькая речка Суворошья пересекает ее, а песчаные холмы, покрытые сосновыми лесами, красиво нарушают однообразный рельеф низменности. Песчаные холмы — остатки дюн доисторического озера. При размытии их весенними водами появляются на поверхности разные каменные и костяные предметы, назначение которых часто может определить только опытный археолог. Здесь же находят и остатки глиняной посуды с сохранившимися следами украшений и отделки. Вблизи находят часто и могилы с человеческими черепами, а также разные постройки из дерева и сучьев неизменного соседа дикарей и первобытных людей — бобра. В некоторых местах верховьев Волги встречаются уже признаки общественной жизни людей, намеки на селения, огражденные каменной защитой. При одном из озер области верховьев Волги до сих пор сохранились такие остатки на холме, укрепленном большими валунами. На верхней площадке расположена заброшенная пашня, на которой местные жители, называющие холмы «городками», часто находят обломки посуды и разных кремневых орудий людей каменного века.

Неизвестно, какого племени люди налаживали жизнь во всех этих местах, куда ушли они потом и кому уступили они свое место. Земная поверхность пережила здесь еще много разных перемен, много исчезло озер и рек, многие долины заросли лесами, затянулись зыбкими болотами, прежде чем живущие здесь люди стали известны другим более культурным народам. Названия их племен стали известны историкам этих народов, были ими записаны, вошли в историю. Первый греческий историк Геродот, живший за пять веков до Р. Хр., уже упоминает о каких-то андрофагах и меланхленах, населявших север и северо-восток нынешней России. По разным признакам ученые предполагают, что это были финские племена. Многие из этих финских племен в настоящее время уже исчезли, слившись с пришедшими к ним славянами. Следы их жизни сохранились в курганах, разбросанных во многих местах Волги и Оки. Сведения о жизни этих племен нашли отчасти в записях иностранных историков и отчасти при изучении языка сохранившихся финских племен.

При сравнительном изучении языков разных народов, соприкасавшихся друг с другом на одном и том же пространстве земли, познаются отношения народов между собою и выясняются заимствования, которые они сделали друг у друга. Так многие слова, обозначающие разные предметы жизненного обихода, заимствовали финны от пришельцев из Азии — иранцев, живших в верховьях Волги еще за несколько веков до Р. Хр. Из этих чужих, вошедших в язык финнов слов видно, что финны познакомились с употреблением некоторых металлов при посредстве иранцев. Из иранских слов, обозначающих у финнов земледельческие орудия, можно заключить, что земледелие было внесено к ним иранцами. Иранскими словами называются у финнов разные виды рогатого скота: очевидно, при посредстве иранцев финны стали пользоваться этими и другими животными, привлекли их к своему обиходу, сделали их домашними. По другим иранским словам, обозначающим князя, хозяина, владыку, можно представить себе подвластные отношения, в которых находились финны к иранцам. Финские племена жили не только в пределах изучаемой нами области, они разбросали свои поселения почти по всему северу области нынешней России. При этом расселении они соприкасались в разные времена с разными народами. В то время, как иранцы были их соседями на юге и на юго-востоке, на севере и северо-западе соседили с ними славяне, литовцы и германцы. По тем же, испорченным уже потом, чужим словам в финском языке заключают ученые и о доле влияния германской культуры на развитие культуры западных финнов. Названия золота, серебра и олова происходят у них от германских слов, обозначающих эти металлы. Наука не находит следов влияния славян на финнов в древние, доисторические времена, это влияние сказалось много позднее, при постепенном слиянии финнов с русским народом.

До X века лето-балты, или балтийские литовцы, вплотную соприкасались с финнами, живущими по берегам Оки и ее притоков, где возникли потом города Владимир, Рязань и Тамбов. Здесь и жило тогда то племя меря, о котором упоминает русский летописец. Как литовцы, так и меряне насыпали курганы над могилами своих покойников, которых сопровождали в далекую, неведомую жизнь разными предметами домашнего обихода. При раскопках тех и других курганов были найдены части одежды, украшений и оружия. Все это было одинаковое в могилах литовцев и западных финнов. И чем дальше финские поселения отходили от литовских, тем больше отличались бытовые предметы, находимые в их могилах. Затем, из заимствованных литовских слов усматривается, что соседние с литовцами финны ознакомились с некоторыми новыми растениями в земледелии, как с рожью и льном, выучились пользоваться сеном, приручили свинью, козу. Раньше знакомства с литовцами меряне жили в бревенчатых шалашах без пола, потолка, окон, теперь они стали строить теплую избу с двором около нее. Даже в религии их сказалось влияние литовцев, бог грома которых Перкун перешел к финнам под именем Пуркине.

Так влияли соседи на внешний быт финнов и на развитие их внешней жизни. Но общий склад их духовного миросозерцания был в полной зависимости от окружающей их природы. Своеобразное развитие этого миросозерцания вылилось в их народных преданиях или рунах, создавшихся главным образом в среде балтийских финнов, которые всегда были развитее своих сородичей, живших в глухих дебрях волжских лесов. Финны поклонялись стихиям, таким как воде, воздуху, ветрам, называя их человеческими именами, но не наделяя человеческими качествами и свойствами. В собрании их рун «Калевале» эти стихии, вместе с добрыми и злыми богами, принимают участие в жизни и приключениях героев. Главная же сила и главное могущество героев заключается в слове, которому финны придавали, очевидно, громадное значение. Не оружием борется герой «Калевалы» со своими врагами и мрачными силами недоступной природы, а заклинаниями. Заклинания же основываются на познании сущности вещей, этим познанием одерживается победа. Кровь, вытекающую из раны, сделанной железом, заклинатель останавливает, рассказывая о происхождении железа. Герой истекает кровью, пока не находит такого заклинателя. Также укушение змеи излечивается рассказом о происхождении змеи. При помощи заклинаний герои «Калевалы» создают леса, озера, скалы, превращаются сами в различных животных и превращают других. Но владыка природы и людей, человек «Калевалы» не может управлять стихийными божествен-ними силами, к ним он обращается с молитвою, как к божествам. Главный герой, первый человек на земле, Вейне-мейнен, родившийся от матери воды Ильматары, засеивая землю, рассаживая деревья и растения, так молится Укко, богу видимого неба:

«Укко, ты мой Бог высокий,

Укко, ты Отец небесный,

Ты, который правишь в тучах,

Облачка все направляешь!

Ты держи совет на тучах,

В небесах совет правдивый;

Ты пошли с востока тучу,

Тучу с севера большую,

А от запада другую,

Тучу с юга побыстрее:

Ниспошли ты дождь небесный;

Пусть из тучи мед закаплет,

Чтоб колосья поднялися,

Чтоб хлеба зашелестели»[17].

Этот же могучий заклинатель Вейнемейнен был изобретателем первого музыкального инструмента — кантеле — неоцененного сокровища, добыть которое стремились многие, но никто не умел управлять им, кроме старого Вейнемейнена. Звуки кантеле также могущественны и подчиняют, между прочим, водяного царя.

Главное божество, фигурирующее в «Калевале», — творец всего мира Юмала, за ним идет Укко. Дочь воздуха Ильматара делается матерью воды. Воздух порождает утку, из яиц утки образуются суша и небесные светила. Желая сказать, что вода была причиной возникновения различных видов суши, финны говорят в своих рунах, что мать воды Ильматара образовала скалы, берега, долины. Утка, по словам предания, искала места, чтобы снести яйца, и не могла найти ничего подходящего среди безграничных волн моря.

«Полетала, осмотрелась,

Призадумалась, сказала:

«Коль на ветре дом поставлю,

На волнах мое Жилище —

То разрушит дом мой ветер,

Унесут жилище волны».

Ильматар пожалела утку и выставила из воды колено, которое утка приняла за кочку. Она устроила на колене гнездо, снесла шесть яиц золотых и одно железное, затем стала их высиживать. На третий день колено Ильматар так разогрелось, что она не могла вытерпеть и опустила его. Яйца упали в воду и разбились там на куски, но

«Не погибли яйца в тине,

И куски во влаге моря,

Но прекрасно изменились,

Превратились все в обломки:

Из яйца, из нижней части,

Вышла мать-земля сырая;

Из яйца, из верхней части,

Стал высокий свод небесный;

Из желтка, из верхней части,

Солнце светлое явилось;

Из белка; из верхней части,

Ясный месяц появился;

Из яйца, из пестрой части,

Звезды сделались на небе;

Из яйца, из темной части,

Тучи в воздухе явились».

Миросозерцание финнов поволжских было гораздо грубее и наивнее. Постоянные жители берегов рек и леса, они привыкли поклоняться воде в лице водяного и лесу в лице лешего — хозяина леса, стерегущего свое имущество — деревья, травы и забавляющегося пуганьем путников хохотом и дикими криками. Этого лешего заимствовали у финнов и русские. Водяной царь в новгородской былине о богатом купце Садко тоже напоминает водяного в финской «Калевале». Также перешло к русским поклонение камням и деревьям, с которым долго боролись христианские просветители. Финны вообще с трудом поддавались христианскому воздействию, упорствуя в своих языческих суевериях. Но невысокого мнения о своих богах были некоторые племена волжских финнов. Когда их спрашивали, какому богу они верят, они отвечали: «Антихристу», а на вопрос, где он живет, говорили: «В бездне». Хотя и у них также были свои добрые и злые боги. Добрый бог — Чампас жил на небе, а злой — Шайтан в недрах земли. Шайтан вздумал сотворить человека, рассказывает одна мордовская легенда о сотворении мира, захотел он слепить человека из глины, земли и песка по образу бога Чампаса, но это ему не удавалось. Выходил человек похож то на свинью, то на собаку, но не было в нем ни малейшего сходства с Чампасом. Обратился тогда Шайтан к птичке-мыши и попросил ее свить гнездо в полотенце Чампаса и вывести там детей. Птичка-мышь согласилась. Полетела на небо и вывела детей в полотенце, которым Чампас вытирался в бане. Полотенце не выдержало тяжести мышат и упало на землю. Шайтан подхватил его и вытер им голову своего человека, которая и получила после того подобие Божие. Теперь оставалось вложить в изображение живую душу. Это опять не удавалось Шайтану. Тут подошел к нему Чампас и прогнал его, говоря, что сам сотворит человека. Шайтан заспорил и стал просить Чампаса позволить ему хотя бы постоять тут и посмотреть, как он будет вкладывать душу в его изображение человека. Поспорив, решили потом так поделить человека: Чампас взял себе душу, а Шайтану отдал тело. Потому так и пошло с тех пор, что душа человеческая идет на небо к Богу, а тело его гниет в земле, идет к Шайтану. А птичку-мышь Чампас наказал тем, что отнял у нее крылья и дал вместо них хвост и лапки, такие же, как у Шайтана.

При описании расселения финских племен русский летописец говорит: «На Беле озере сидят весь, на Ростовском (Неро) меря, а на Клещине (Переяславском) озере меря же, по Оце реце, где потече в Волгу, мурома язык свой, и черемиса язык свой, мордва свой язык». Из этих указаний можно видеть, что в области между Волгой и Окой жили племена меря, мурома, черемисы и мордва. Два последние племени и до сих пор живут в некоторых волжских губерниях, но меря и мурома исчезли, слились с великорусским народом. Меряне, занимавшие большие пространства по берегам озер Ростовского и Переяславского, оставили здесь большое количество курганов, которые были раскопаны известным археологом графом Уваровым. Из раскопок этих курганов и окружающей их местности можно определить места поселения мерян. На месте Владимира и в его окрестностях жили они, по-видимому, еще в глубокой древности. Разрытые курганы открыли свою тайну исследователям. Полуистлевшие одежды на скелетах и разные полусгнившие предметы рассказали, как одевались похороненные здесь люди, какие украшения любили они носить на себе, какими предметами пользовались в своем жизненном обиходе, чем сражались и чем занимались. Меряне, как и другие языческие народы, клали в могилу покойника все любимые им при жизни вещи. Воина хоронили с оружием, конской сбруей, стременами. С купцом шли на тот свет весы, гири, денежный мешок, шкатулка. С хозяйкой дома клали иглу, ножницы, серп, замок. Как мужчину, так и женщину одевали в лучшие одежды со всевозможными украшениями. Разные амулеты, серьги, бусы, бляхи, пряжки находили в могилах в громадном количестве. И на всех этих предметах также замечается то или другое чужое влияние. Так здесь, на разных частях одежды и украшений мерян, ясно видно влияние норманнов, которым платили финские племена дань до призвания варягов славянами. Разнообразные монеты, тоже в большом количестве найденные при раскопках, указывают на то, что на протяжении нескольких веков меряне вели торговлю с разными народами востока и запада. Кроме торговли, меряне, очевидно, занимались хлебопашеством, обработкой льна, овцеводством, охотой, рыболовством, обработкой металлов, гончарным ремеслом и выделкой кож.

По мере распространения христианства, принесенного сюда славянами, стал исчезать обычай курганного погребения. Но заросли многие старые христианские кладбища, а немые таинственные курганы веками стояли и возбуждали народное воображение, служа поводом к созданию разных легенд. Так сложилась, например, легенда о двух ростовских богатырях, один из которых был будто бы похоронен в большом кургане на берегу Ростовского озера. Богатыри повздорили между собой, и один убил другого. Сестра убитого похоронила его и собственными руками по горсти наносила курган на могилу. По ее имени курган называется Авдотьиным, овраг неподалеку, из которого будто бы она носила землю, называется «Авдотьиным болотом», а дорога к нему «Авдотьиной дорогой».

Вероятно, на создание этой легенды повлияло новгородское сказание о Гостомысле, которому приписывают призвание варягов. Там народ наносил якобы землю по горсти на могилу своего любимого героя.

Иллюстрации к разделу

Дмитриевский собор во Владимире. С. М. Прокудин-Горский. Фотография 1911 г.

Музей Владимирской ученой архивной комиссии

Вид с Козлова вала

Спуск к Клязьме

Вид на реку Клязьму

Мироносицкая улица

ГЛАВА II

Постепенное расселение славян по Восточно-Европейской равнине. — Природные условия страны в древние времена, привлекавшие поселенцев. — Три периода русской колонизации. — Первые русские города в междуречье Волги и Оки. — Встреча русских с финнами, их взаимные отношения и влияние друг на друга.

Многоводные реки Восточно-Европейской равнины с давних пор приносили в ладьях и стругах все новых и новых обитателей для своих берегов. Славяне приезжали на новые, привольные места необъятной равнины с прикарпатских долин. Это было еще в глухие языческие времена. Герой старинной христианской легенды, Георгий храбрый, может быть только «учал в те поры думу крепкую оповедати своей родимой матушке», собираясь «ехать ко земле светло-русской утверждать веры христианские». Земля светло-русская в пору этого первоначального расселения славян была не такая, какой мы видим ее теперь. Рука человеческая во многих местах не прикасалась еще ко всем богатствам здешней природы. На необъятном просторе здесь господствовали леса, вода или степь. Дремучие леса тянулись на сотни верст по топким трясинам и болотам или песчаным холмам. В безмерную ширь и даль растянулись реки по зеленым равнинам. Георгию Храброму, победителю чудовищ и устроителю порядка на земле, приходилось бороться с этим хаотическим обилием и нестроением природы и ее населения. Так, наезжал он, по словам легенды, «на те леса на темные, на те леса на дремучие. Нельзя Георгию тут проехати, нельзя Храброму туго подумати». Или «на те горы на высокия, на те холмы на широкие, на те моря на глубокия, на те реки на широкия». И все это распределялось потом в порядке по всей «земле светлорусской, по Божьему все велению, по Георгиеву все молению». Встречал он множество всяких зверей, столпившихся вместе, и приказывал им разойтись всем по своим местам «по всей земле светло-русской, по степям-полям без числа, а и есть про вас на съедомое во полях трава муравчатая, а и есть про вас на пойл ища во реках вода студеная». Наткнулся он, наконец, на целое стадо змеиное, которое сказало ему, что земля русская «словом заказана, заповедана, что пеш человек по ней не прохаживал, на коню никто не проезживал».

Вот эти-то темные, таинственные лесные чащи, хотя и населенные в воображении древних язычников всевозможными чудовищами, этот простор необозримых степей, раздолье широких рек и привлекали к себе пришельцев из чужих стран. Охотник и зверолов находил в лесах обилие крупных и мелких зверей и всяких птиц, земледелец приходил на новину, никем не занятую, выпускал скот на богатые пастбища, а множество рек не только обещало всем хороший улов рыбы, но еще и помогало купцам развозить товары по разным странам. Дорогие меха соболя, горностая, куницы, белки, лисы, сладкий душистый мед и воск высоко ценились и имели хороший сбыт на рынках Булгара и хазарского Итиля на Волге. Кроме того, славянские поселенцы, или колонисты, как обыкновенно называют людей, занимающих свободные земли, избавлялись от опасного и постоянного врага, которого встречали в лице греков, когда жили на реке Дунае возле Карпатских гор.

Века с седьмого различные источники начинают уже указывать на многие славянские племена, расселившиеся по великому торговому пути «из варяг в греки». Реками Волховом и Днепром с их притоками соединял этот путь два образовавшиеся уже в то время торговые пункта, Киев и Новгород. История не знает в точности, когда основались эти города, так же как и некоторые другие в верховьях Волги и по берегам Оки. Предполагают только, что последние были основаны уже новгородцами, приплывшими сюда по рекам Шексне и Волге. Смелые новгородские удальцы спускались вниз по рекам на своих легких ладьях, брали в полон мирных финских жителей или просто захватывали свободные земли на берегах. Кроме новгородцев, или ильменских славян с севера, приходили к верховьям Волги и кривичи с запада. Мирным или разбойным путем забирали они земли и садились на них семейными группами или родом, управляясь старейшинами этих родов и народными собраниями или вечами. Так же, как и старожилы этих мест финны, славяне занимались главным образом добывающей промышленностью, т. е. звероловством, бортничеством и пчеловодством, земледелием и скотоводством. Добывая таким образом все необходимое для себя, избытком продуктов они обменивались с жителями других местностей или торговали с чужими странами. Так называемая обрабатывающая промышленность существовала в то время постольку, поскольку требовала обиходная жизнь. Славянин и финн одинаково умели сделать для себя простую необходимую одежду, снабдить ее украшениями по своему незатейливому вкусу, умели сделать кое-какую посуду из глины, выстроить жилище, сколотить лодку, приспособить стрелу, устроить разные снаряды для охоты или рыболовства, наладить плуг или какие-нибудь другие земледельческие орудия. Так жили славяне здесь и в других местах поселения в первый, отдаленный период колонизации Восточно-Европейской равнины. Это был период свободного расселения группами по новым землям, в поисках собственных выгод и за собственные страх и ответственность.

Складочные торговые места, или города, делались центрами окружающих городовых областей. В них сосредоточивалась не только торговая жизнь, но и политическая. Веча мелких областных городов и селений считались с мнением веча своего старшего города, в котором сосредоточивалось управление областью. В летописи так говорится об этих отношениях младших городов к старшим: «Новгородцы бо изначала и смолняне и кыяне и полочане и вси власти, яко-же на думу на вече сходятся, на что старейшие одумают, на том же и пригороды станут».

С десятого века появились на Руси варяжские викинги, в лице первых русских князей, призванных, согласно сообщению летописи, новгородцами вместе с другими славянскими и финскими племенами. Князья взяли на себя роль оборонителей расширившихся русских владений и торговых путей от врагов — азиатских кочевников, все больше и больше заполонявших южно-русские степи. Они ставили пограничные города, заселяли пограничные земли и собирали дань с подвластных им уже в то время племен славянских и финских. Так, «Олег нача городы ставити и устави дани словеном, кривичем и мери», а потом Владимир Святой настроил целый ряд крепостей по притокам Днепра. Эти заселения, в зависимости от княжеской власти, в целях военной обороны путей и селений от врагов, происходили преимущественно в южной части древней Руси, на границах с южными степями. Таков был второй период русской колонизации — период княжеский, военный. В это время жизнь русских более сосредоточивалась возле богатого торгового Киева, вокруг князей, разделяющих свою власть и управление с вечем.

В другие областные города князья посылали сначала своих посадников, а затем, когда род княжеский разросся, своих сыновей, племянников, братьев и других родичей. Такими областными городами сделались со временем и древние города междуречья Оки и Волги, Ростов, Суздаль, Муром.

Ростов Великий был выстроен на берегу озера Неро, стекающего в реку Которосль, которая впадает в Волгу. При первом русском князе Рюрике Ростов был уже областным городом, и Рюрик посадил туда посадника для сбора дани с жителей Ростовской области. Во время распространения христианства в древней Руси Владимир Святой посадил в Ростове своего сына Бориса. Первоначальные обитатели этого края меряне не были еще тогда поглощены славянами. Они преобладали над ними численно и крепко держались за свою языческую веру и старые обычаи. Суеверный, полудикий еще народ был в руках известных своим волхованием, или колдовством, кудесников. Вместе с князем Борисом приехал в Ростов и первый епископ, Федор, грек родом, как и вообще все первые русские епископы. Он принялся за водворение христианства в городе, выстроил деревянный храм и старался собирать туда народ на богослужение и проповедь. Но все его усилия разбивались о несокрушимую стену упорства язычников, и ему пришлось уехать, не достигнув существенных результатов. Язычники не только упорствовали в принятии христианства, но и приписывали ему народные бедствия, волхвы пользовались этим настроением и разжигали народный гнев. Летопись записала одно из народных восстаний, вызванное голодом, вследствие недорода хлебов в Ростовской области. Княживший в то время Ярослав Мудрый приезжал усмирять бунт и казнил многих волхвов. К этому времени приурочивают построение города Ярославля на Волге.

Также малоуспешна была проповедь сменившего Федора епископа Илариона. И он уехал, «избегая неверия и досаждения людей». Но, конечно, и проповедь их обоих, и построение церкви подготовило несколько почву для действия третьего епископа, св. Леонтия. В житии его рассказывается, что он, оставив на время взрослых, закоренелых язычников, обратил свое внимание на детей. Стараясь привлечь их к себе лаской, он учил их и приготовлял к крещению. По сообщению автора жития, раздраженные язычники хотели убить его и пришли уже для этого в храм. Но епископ вышел к ним с крестом в торжественном облачении и в сопровождении причта и хора. Язычникам показался он светлым блестящим видением, и они отступили перед спокойной кротостью, светившейся в его взоре. Многие крестились в Ростове, но, в конце концов, епископ все-таки был убит. Во всяком случае крещение Ростова приписывают св. Леонтию.

Пример старшего города подействовал на пригороды и селения, жители которых тоже стали обращаться в христианство. Этому способствовал также и следующий после св. Леонтия епископ св. Исаия. Он обошел всю Ростовскую область, разрушая капища, строя церкви и проповедуя христианство. И все-таки не только в глухих углах области долгое время продолжалось поклонение языческим идолам, но в самом Ростове, в так называемом «Чудском конце», населенном, как показывает название, финнами, долго еще процветал бог скота Велес. Последнего идола этого Велеса удалось сокрушить в окрестностях Ростова епископу Авраамию при князе Мстиславе, сыне Мономаха, в 1095 году.

Владимир Мономах, во время объездов Руси, два раза посетил Ростовскую область. В первый раз он выстроил вторую церковь в Ростове, во второй раз основал город Владимир на Клязьме. После смерти Владимира Мономаха вся Ростовская область, вместе с городом Суздалем, досталась в удел младшему сыну Мономаха Юрию. Но в это время князья Ростово-Суздальской области обегали старые вечевые города, не желая сталкиваться на пути правления с вечем. Юрий предпочел Суздаль Великому Ростову.

Суздаль, построенный на реке Каменке, притоке Нер-ли, также существовал уже во время призвания варягов, но все-таки позднее Ростова и Мурома. В летописи сохранилось известие о том, что суздальцы, обитатели лесной поляны, спорили с обитателями такой же соседней поляны ростовцами за преобладание. Ростовцы, как старожилы, считали себя хозяевами края. Обширная поляна, окружающая Суздаль, всегда отличалась плодородной почвой и издавна привлекала к себе колонистов. Как и Ростов, Суздаль доставался удельным князьям, но они посылали в не-го наместников. Крещение суздальских жителей совершено было, вероятно, епископом Исаией, к правлению которого относят и построение первой церкви в городе.

Дольше всех языческих городов не поддавался христианскому воздействию старый Муром, удержавший за собою название финского племени мурома. Муром был выстроен на Оке, на месте поселения доисторических людей каменного века, среди необъятных прославленных муромских лесов. Местные сказания приписывают крещение жителей города князю Константину Святославичу, внуку Ярослава Мудрого. Но по более достоверным источникам известно, что до княжения Константина в Муроме существовал уже монастырь, следовательно, христианство было введено раньше. Окруженные лесами жители Мурома всегда промышляли звероловством и пчеловодством, ведя притом торговлю с Булгаром и Итилем. Ока с весны до глубокой осени оживлялась булгарскими и хазарскими судами, увозившими отсюда меха, воск и мед. Съезжались также купцы из русских городов — Рязани, Смоленска, Чернигова, Киева, приезжали даже греки с Таврического полуострова. Пути сообщения в то время были исключительно водяные. Приходилось ездить кругом по рекам, так как леса были не только непроездны, но и непроходимы. С мелкими лесными тропами, вившимися между болотами и зарослями, были знакомы только местные старожилы, деды и отцы которых их прокладывали. В лесных дебрях, тянувшихся по берегам Оки и Волги, всегда скрывались шайки разбойников, наносивших большой ущерб булгарским и хазарским купцам. Купцы жаловались черниговским князьям, в уделе которых числился Муром, но князья вообще мало принимали участия в жизни муромцев, управляя ими через посадников. Так было при Олеге Черниговском, когда выведенные из терпения булгары собрались, наконец, и разгромили Муром в отместку за разграбление своих судов разбойниками. (Автор использует оба написания — булгары и болгары. — Ред.)

Такова была в общих чертах жизнь в Ростово-Суздальской области и ее старых городах до начала третьего периода русской колонизации. Этот период имел особенно важное значение для описываемого нами края. Около двенадцатого века стала усиливаться колонизация Ростово-Суздальской земли, и нити этой колонизации еще более сосредоточились в руках князей. Но на этот раз князья заняли землю уже не в видах военной обороны, а со своими хозяйскими целями. Они строили города и заселяли их поселенцами, бежавшими из Киевских областей, разоренных вконец половецкими нашествиями и бесконечными распрями князей между собою. Конечным результатом этой усиленной колонизации Ростово-Суздальской области явилось полное обрусение местных финских племен и образование великорусского народа.

При своем продвижении с юго-запада к востоку и северу славяне всюду встречались с мелкими финскими племенами, разбросанными по громадному пространству Восточно-Европейской равнины. Ильменские славяне со своим Новгородом врезались в среду вожан и ижоры и очень быстро подчинили себе энергичным натиском слабые полудикие племена. Земли этих племен вошли в число новгородских областей под названием Водской пятины. На протяжении всей истории Великого Новгорода можно наблюдать столкновения новгородцев с финнами на пути расширения новгородских владений и приобретения богатств вольного города. Купцы новгородские пробирались к отдаленному северу, в области Северной Двины, Урала, к Белому морю, заводили торговые отношения с племенами югра, печера, пермь, и все эти племена с течением времени оказались данниками Новгорода. Вслед за купцами отправлялись и просто вольные люди, в поисках богатства или свободной земли. После введение христианства на Руси наряду с торговыми городками и земледельческими поселками стали появляться монастыри. Монахи первых веков христианства много способствовали заселению дикого, пустынного севера. Они вырубали леса, осушали болота, распахивали земли и вводили земледелие в среду диких звероловов и охотников. И для всех этих колонизаторов — купцов, монахов, земледельцев — хватало места на необъятной, мало заселенной равнине. Финны уступали натиску пришельцев и не потому только, что обладали мирным и робким нравом, а потому, что им было куда уйти, если их теснили. В большинстве же случаев их и не теснили, а просто селились по соседству с ними. Это отсутствие тесноты и позволяло сохранять обособленность жизни пришельцев и старожилов. Финны возмущались в случае грубого насилия, они защищали свои жилища от грабежа или свои старые обычаи и верования от посягательства на них. Вот тогда-то и происходили те нечастые, но кровавые столкновения, о которых упоминается в истории слияния двух народов.

Полное слияние и поглощение финнов русскими произошло позднее и именно в Ростово-Суздальском крае, когда нахлынула туда громадная волна русских поселенцев с юга. Глухое, отдаленное залесье как бы ожило от этого притока свежих людей, воспринявших уже кое-какую культуру, вследствие постоянных сношений богатого торгового Киева с иноземцами. В эту пору и произошло особенно заметное смешение пришельцев с местными жителями. Внося многое свое в условия местной жизни, русские воспринимали также и чужое. Смешение языка, обычаев и, наконец, физическое, кровное смешение не могло не отразиться на общем типе последующих поколений. Совместно с природой — угрюмой и неподатливой — несообщительные, но спокойные и настойчивые финны изменили характер живых, жизнерадостных, часто легкомысленных славян. Изменился с течением времени и их внешний вид. Типичные черты древних славян, отмеченные иностранцами, — высокий рост, светлые волосы, голубые глаза — смешались здесь во многих случаях с приземистостью, темным цветом лица и волос, широкими скулами.

Жителей светлых степей, залитых ослепительными лучами южного солнца, пугали темные леса и топкие болота с их неведомыми и неожиданными опасностями. Исконный житель лесов финн сроднился с ними и с разными духами, населявшими их, по его поверьям. Вверяя свою судьбу христианскому Богу, русский не отвергал на всякий случай и помощь финского заклинателя и колдуна. Так смешивались местные суеверия с внесенными извне, уживались веселые хохотуньи русалки Днепра с сумрачными, неповоротливыми водяными и лешими северных рек и лесов. Разные русские колядки и песни, сопровождающие празднование весны и других перемен года, перемешались с финскими молянами и вытеснили их впоследствии. Распространение христианства помогало объединению финнов с русскими и стирало суеверия тех и других.

Сближению русских с инородцами способствовало еще и то, что большая часть поселенцев принадлежала к сельским жителям Киевской Руси. Бросив разоренные жилища и залитые кровью пашни, они искали утраченного на новых местах и в этих поисках встречались с старожилами финнами, из которых большая часть занималась земледелием и охотничьими промыслами. После черноземных полей юга, на которых без особого труда вырастало все в изобилии, нелегко было обрабатывать малоплодородный суглинок севера. Кроме того, приходилось бороться с обилием леса и болот, вырубать первый, осушать вторые. Тяжелым упорным трудом добывался хлеб на новых местах, и эта скудная жизнь тоже наложила свой отпечаток на характер великоросса. Он сделался хозяйственным, бережливым и более вдумчивым. На юге села раскидывались на большое пространство возле рек, которых там не так много, здесь нужно было искать место для селения среди болот и целой сети мелких и крупных рек. Два, три, много пять дворов, а затем леса на много верст, пока не встретится опять такое же малолюдное селение. Жители таких селений замыкались в себе и жили будничными интересами и будничной борьбой за существование. Они выжигали около себя лес на небольшое пространство, снимали несколько лет хороший урожай с удобренной золой почвы, затем переходили на другое место, чтобы сделать с ним то же самое. Леса, реки, озера, болота были для них источником многих промыслов, которые служили основанием кустарного производства, процветающего до сих пор в этих местностях. Здесь свили прочное гнездо разные лыкодеры, зверогоны, пчеловоды, рыболовы, солевары, смолокуры и тому подобные промышленники. Работа кропотливая, упорная, черная, вся сосредоточенная на мелочах, приучающая к терпению, вниманию, но не дающая простора для полета ума. Долгая зима с морозами и метелями, томительная осень с бесконечными дождями — все это приучило великоросса ждать, мириться с обстоятельствами и не отваживаться на смелые шаги, ведущие за собой крупные перевороты в жизни.

Иллюстрации к разделу

Муромская улица

Вид Суздаля с колокольни Ризположенского монастыря.

Фотография С. М. Прокудина-Горского. 1911 г.

Кафедральный собор Рождества Богородицы в Суздале. Гравюра XIX в.

Вид Суздаля в сторону Спасо-Евфимиего монастыря.

Фотография С. М. Прокудина-Горского. 1911 г.

Кафедральный собор Рождества Богородицы в Суздале.

Фотография С. М. Прокудина-Горского. 1911 г.

Владимирская чудотворная икона Божией Матери в окладе

ГЛАВА III

Возникновение города Владимира Залесского. — Его местоположение. — Суздальский князь Юрий Мономахович Долгорукий. — Заселение Ростово-Суздальского края, основание новых городов. — Борьба Юрия с Новгородом и Киевом. — Причины запустения Киевской Руси и наплыва переселенцев в Суздальскую область. — Развитие княжеского, боярского и церковного землевладения.

«Мономах, правнук великого князя Володимира, поставил город Володимир Залесский в Суздальской земли и осыпа его спом (окружил валом), и съда первую церковь Спаса». Так сообщается об основании Владимира в синодальной летописи времен Василия Темного, великого князя Московского.

Название «Залесский» указывает на местоположение нового города за лесами, в «Ополыцине», как издревле называлась эта часть Ростово-Суздальской области. Окраина, или как бы опушка дремучих, мало проходимых лесов, с давних пор привлекала к себе поселенцев. Здесь кончались не только леса, но и лесные болота, почва делалась более плодородной, более годной для обработки и жизни на ней. А леса, давая материал для постройки жилищ и топливо, защищали, кроме того, поселенцев от вражеских нашествий. В них мудрено было пройти и одному человеку, а не то что какому-нибудь кочевому племени, живущему грабежами и разбоями. Первоначальные жители этих мест, финские племена меряне, мещера и мурома оставили многочисленные курганы по берегам Оки и Клязьмы.

Славянские колонисты овладели многими местностями верхневолжского края, прежде чем появились на берегах Клязьмы. Старые города Ростов, Суздаль и Муром не только существовали в начале XII века, когда был основан Владимир (1116 г.), но имели уже значение областных городов, в которых жили князья или их посадники. Владимир Святой прислал своего сына Бориса в Ростов, а Глеба в Муром. Но сторона эта была долго глухой и отдаленной. Чтобы побывать в родном Киеве, князья ехали Окой и Волгой, потом волоками пробирались к Смоленску и оттуда спускались уже по Днепру. Былинного богатыря Илью Муромца упрекают во лжи, когда он говорит, что проехал «дорогой прямоезжею» со своей родины «из стольного города из Мурома, из того села Карачарова». Пирующие у Владимира Красного Солнышка другие богатыри указывают на то, что «залегла та дорога тридцать лет от того Соловья разбойника». А Владимир Мономах в своем «Поучении» подчеркивает, что один раз он проехал из Киева в Ростов «сквозь вятичей», и как бы ставит себе это в заслугу. Славянское племя вятичей жило в то время в глухой лесистой местности, в лесах, известных впоследствии под именем Брянских и прославившихся происходившими в них разбоями. Между реками Окой и Десной, в области нынешних губерний Орловской и Калужской, тянулись эти леса. В описываемое нами время здесь скрывались иногда побежденные удельные князья от своих врагов князей-родичей.

Еще до основания Владимира, с 1096 года суздальским князем был младший сын Мономаха Юрий, прозванный Долгоруким. В его княжение Мономах, в одну из своих поездок в Ростово-Суздальскую область, и основал город Владимир, окружил его валом и построил в нем первую церковь. Юрий тоже, по обычаю князей того времени, начал свое княжение с основания церкви в городе Суздале, который он избрал для своего местожительства. Он строил также церкви и монастыри в других старых городах области и наряду с этим основывал в ней новые города, населяя их пришельцами из разных мест. С тех пор начинают появляться и дороги в глухих лесах. Сначала прокладывают в них тропинки одинокие поселенцы, ищущие в Залесье убежища от степных врагов. Юрий гостеприимно относился к своим землякам южанам, отводил им удобные для жилья места, поселял их в своих новых городах. Он хотел сделать более родным чужой финский край.

В княжение Юрия появляется город Кснятин при впадении Большой Нерли в Волгу, а около 1147 года упоминается уже в летописи Москва, выстроенная на реке того же названия, на месте имения боярина Кучки. Через несколько лет Юрий строит город в поле и называет его по своему имени «Юрьев Польский», затем переносит на новое место существовавший уже раньше Переяславль Залесский. Он хотел перенести также и Суздаль, начал уже строить новый город в пяти верстах от старого, при впадении реки Каменки в Нерль, но был отвлечен войной с киевским князем. Предание говорит, что на месте заложенного города образовалось селение, названное Кидекшей, от слова кидать.

Наконец, незадолго до своего княжения в Киеве, Юрий основал на реке Яхроме город Дмитров, названный так в честь сына Дмитрия-Всеволода, родившегося здесь, во время поездки князя вместе с женой для сбора дани. И название речки Яхромы связывают также с этим событием. Рассказывают, что жена Юрия оступилась и упала на берегу этой речки. Вставая, она сказала: «Я хрома». После этого речка стала называться «Яхрома». Около 1155 года сын Юрия Андрей выстроил городок Боголюбов, недалеко от Владимира, в котором он жил. Во всех новых городах князья строили тотчас же церкви, основывали монастыри. Города окапывали земляными валами, обносили стенами с башнями, или вежами, как их тогда называли, или обстраивали деревянными частоколами. Вокруг этого центра города, или кремля, разрастались посады для жителей.

Обстраивая новый край, заботясь о его населении, Юрий не переставал, однако, всей душой, всеми помыслами стремиться на юг, к родному городу Киеву. Киев был славен своими богатствами, своими блестящими храмами, монастырями и чудотворными иконами, в нем лежал прах знаменитых княжеских предков. Не привлекала, может быть, князя-южанина и суровая природа севера, хмурое небо и бесконечные леса, неприветливым казалось ему и само солнце — бледное и холодное, после южного — ослепительного, жгучего. Чужим был для него и народ — дикий, угрюмый и нелюдимый. Тосковал он, вероятно, по ярким краскам кипучей, привольной жизни юга, и съедало его, кроме того, честолюбие и уязвленная гордость.

Юрий был младший сын Владимира Мономаха, потому и получил он в княжение самую отдаленную и небогатую область Ростово-Суздальскую. По существовавшему тогда очередному порядку наследования он мог получить великокняжеский стол, каким был в то время киевский, только после смерти всех старших братьев. В ожидании своей очереди он зорко следил за своими родичами князьями, не допуская нарушения права престолонаследия.

Так случилось в 1132 году, в княжение на киевском столе его брата Ярополка, который перевел из Новгорода своего племянника Всеволода Мстиславича в южный Переяславль. Этот город считался старшим городом после Киева, с Переяславского стола Владимир Мономах, Мстислав и Ярополк перешли на Киевский. Младшие Мономахови-чи, Юрий и Андрей, решили, что Ярополк хочет оставить после себя Киевский стол племяннику, помимо следующего за ним брата Вячеслава, слабого и неспособного человека. На этот раз затеявшаяся борьба уладилась довольно быстро и кончилась тем, что Ярополк посадил в Переяславле Вячеслава.

Но через некоторое время племянники Ярополка, Изяслав и Всеволод Мстиславичи, переводимые дядей из одной области в другую, возмутились и снова начали распрю. Всеволод, бывший тогда новгородским князем, уговорил новгородцев идти на суздальского князя, чтобы добывать для себя и брата хотя бы Ростовскую область, если для них не находится никакой другой области на Руси. С этих пор новгородцы были втянуты в продолжительную борьбу с Юрием Суздальским. Эта тяжелая борьба тянулась с перерывом в течение девятнадцати лет. Юрий, если не воевал открыто с вольным городом, то не переставал интриговать там и сеять смуту между партиями. Он привлекал на свою сторону посадников и торговых людей, зазывал их к себе и оказывал им разные милости. Образовавшаяся в городе суздальская партия временами осиливала на бурных вечах, народ изгонял князя, неугодного Юрию, призывал его сына. Как и всегда, во время подобных распрей страдали главным образом мирные жители областей, волей-неволей сделавшихся врагами друг другу. Новгородской области были особенно тяжелы враждебные отношения с южными землями, потому что она, по малоплодородию своей почвы, должна была питаться хлебом, получаемым с юга. Потому, когда закрывались для страны суздальские рынки и прекращался подвоз хлеба, начинался голод, во время которого народ питался липовой корой, дохлыми кошками и собаками.

В 1139 году умер великий киевский князь Ярополк Мономахович, и скудоумный трусливый Вячеслав не сумел удержать в руках стол, которым завладел черниговский князь Всеволод Ольгович. Хотя киевляне не любили эту ветвь княжеского рода, Всеволоду удалось все-таки прокняжить семь лет и оставить стол брату Игорю. После этого поднялась смута в Киеве, жители разграбили дома знатных лиц, сторонников князей, и послали за своим любимым князем Изяславом Мстиславичем. Отсюда начинается упорная восьмилетняя война Юрия Суздальского с Изяславом, а после смерти последнего с братом его Ростиславом. В продолжение этой борьбы Юрий два раза был киевским князем и два раза был изгоняем из Киева. Наконец, уже в борьбе с наследниками Изяслава он одержал верх и продержался великим князем до смерти в 1157 году.

Измученные беспрерывными войнами, киевляне совсем сбились с толку и звали к себе то одного, то другого из враждующих князей. Юрия они не любили за его властолюбие, себялюбие и несправедливость. Они видели, как часто нарушал он данное слово, соблюдая свои выгоды, и как не гнушался прибегать к нечестным приемам. Кроме того, он дружил с половцами и приводил целые полчища их на разоренные уже и без того киевские земли. Но при всем этом киевляне часто уговаривали племянника примириться с дядей. Собиравшиеся на вече народные представители отказывались дать Изяславу городское ополчение на помощь в войне с Юрием, уважая в нем сына любимого князя Мономаха. Вступление Юрия в союз с ненавистными им князьями Ольговичами заставляло их принимать участие в войне. Потом они снова упрашивали Изяслава уступить Юрию, когда видели, что война вконец разоряет народ и изматывает его силы.

Так в одну из войн, когда перевес клонился на сторону Юрия, они взмолились перед Изяславом и Ростиславом, прося передышки хотя бы на время. «Господа наши князья, — говорили они, — не губите нас до конца. Отцы наши и братья и сыновья одни взяты в плен, другие убиты, и оружие с них снято, возьмут и нас в полон. Поезжайте лучше в свою волость. Вы знаете, что нам не ужиться с Юрием. Где потом увидим ваши стяги, будем готовы с вами». Мстиславичи уехали, а Юрий въехал в Киев и, по свидетельству летописи, был встречен киевлянами с радостью. С такой же радостью встречали они и Изяслава, когда в следующей стычке победа оказалась на его стороне. Однако, когда умер Изяслав, весь народ оплакивал его как доброго и любимого князя, а после смерти Юрия киевская чернь бросилась грабить его дворец и дома его приближенных бояр. Это проявление народного гнева объясняется еще и местью суздальцам, приближенным князя. Осиливая во время войны и входя вместе с князем в город, они производили жестокое насилие над жителями.

Борьба не прекращалась и при следующих князьях, разрывавших на части сильное прежде своими областями Киевское княжество. Слабея постепенно, оно утрачивало свое значение центра Руси и старшего княжества. Призывая на своих соперников половцев, или поганых, как называли их русские за их язычество, князья отдавали им Русь на полное разорение и опустошение. Печальную картину представляло из себя славное когда-то Киевское княжество. Сыну Юрия Андрею, выросшему в спокойной обстановке заброшенной в лесах, никому ненужной Суздальской области, тяжко показалось жить в этой земле, бывшей обетованным краем для всех русских князей. Тайком от отца ушел он из Киевского пригорода Вышгорода, оправдывая, по словам летописи, свой поступок «смущением о нестроении братии своея, братаничев и сродников, яко всегда в мятежи и в волнении вси бяху, и много крови лияшеся, и несть никому ни с кем мира, и от сего вси княжества опустеша… и от поля половцы выплениша и пусто сотвориша».

Много погибало жителей во время княжеских войн, много убивали их или уводили в плен кочевники, но немалая часть их бежала в разные стороны из разоренных селений. Пустело служившее яблоком раздора княжество Киевское, пустели земли Черниговские и Переяславские, никем не защищаемые от степных кочевников, и заполнялась одновременно с этим тихая, укромная Суздальская область. Сыновья Юрия Долгорукого не отставали от отца в заботах о заселении своего наследственного княжества и о застроении его новыми городами. Оживали незаметным образом пустынные берега верхней Волги. При сыновьях Юрия появились города Тверь, Кострома, Ржев, Зубцов, Унжа, Городец на Волге и до десятка городов в стороне от нее и на ее притоках. Воспоминания переселенцев о своей покинутой родине, южной Руси, выразились в наименовании новых северных городов названиями южных. Повторились в новой, Суздальской, Руси имена старых городов Звенигорода, Галича, Стародуба, Переяславля, Белгорода, Вышгорода, Перемышля и других. Окрестились в нарождающейся русской столице Владимире маленькие речки Лыбедью и Почайной в воспоминание о таких же в Киеве.

Богатевший, отстраивавшийся край привлекал к себе и не одних гонимых бедствиями русских. По словам летописца, во Владимир к Андрею Боголюбскому приходили «сходцы» и из Волжской Болгарии, и из Ясской земли, и даже из Западной Европы, «от чех и немцы». Еще при Юрии Долгоруком, дававшем переселенцам «немалую ссуду», его новые города заселялись не только русскими, но и болгарами, и мордвою, и венграми, которые, по словам летописца, «пределы яко многими тысячами людей наполняли». Кроме того, во время войны с племянниками Юрий приводил в свое княжество много пленных иноземцев, так как союзниками Изяслава были короли венгерский, польский и чешский. Таких же пленных было много из волжских болгар и финского племени мордвы, с которыми суздальские князья часто воевали, оспаривая у них волжские земли и торговые рынки. В центре мордовских земель был выстроен впоследствии и Нижний Новгород на Волге.

Так создавался новый центр Руси на северо-востоке и клонился постепенно к закату блестящий век Киевской Руси. Она не удержалась на своей высоте, потому что не имела под собой прочного основания, потому что величие и блеск ее выросли и держались преимущественно на порабощении низших классов общества высшими, на угнетении бедных богатыми. В то время, как князья, их дружины и богатеющие от торговли купцы и бояре утопали в роскоши, громадная масса русского населения только служила им, подвергаясь всем бедствиям войн внешних и внутренних. Издавна на Руси велась торговля рабами — челядью, как их называли. Эти рабы набирались из взятых в полон инородцев и своих же русских. Вступая в землю своего соперника, князь сжигал его земли и истреблял его «жизнь», т. е. хозяйственные запасы, хлеб, скот и челядь.

Удачные походы так обесценивали людей, что взятые в полон продавались за гроши, как продавали в Новгороде побежденных суздальцев после одной из войн с Андреем Боголюбским. Сначала рабы составляли преимущественно предметы торговли. Их отвозили на хазарские и византийские рынки и там продавали. Но когда торговля стала упадать, челядью начали пользоваться как рабочей силой.

Постепенное обеднение князей развивалось одновременно с размножением княжеского рода. Князья-родичи делили между собою Русь на мелкие волости. Вследствие этого деления сокращались и княжеские доходы, состоявшие из даней, торговых и разных других пошлин и поборов с подданных. Упуская из рук все эти источники обогащения, князья взялись за обрабатывание захватываемых земель руками той же челяди. Княжеское землевладение начало развиваться с конца XI века и развивалось по мере дробления Руси и распространения по степям половцев. Последние отрезали мало-помалу все торговые пути русских на низовья Волги к болгарам и хазарам и на юг в Византию. В летописях XII века упоминается о громадном количестве княжеских сел, наполненных княжескими рабами. Во время усобиц князья грабили друг у друга эти богатые рассадники сельского хозяйства того времени. В одну из войн с черниговскими князьями Изяслав Мстиславич говорил дружине о черниговских князьях: «Се есми села их пожгли вся, и жизнь их всю, и они к нам не выйдут; а пойдем к Любчу (гор. Любеч), идеже их есть вся жизнь».

Владея селами, со всеми угодьями, землей и жителями, князья награждали такими же и своих дружинников, княжих мужей. Тот же князь Изяслав Мстиславич, намереваясь добывать Киев в 1150 году, говорил своей дружине: «Вы есте по мне из русскыя земли вышли, своих сел и своих жизней лишився, а я пакы своея дедины и отчины не могу перезрети; но любо голову свою сложю, пакы ли отчину свою налезу и вашу жизнь». В другом месте под 1177 годом сообщается, что рязанский князь Глеб при нападении на Владимирскую землю «и села пожьже боярская, а жены и дети и товар да поганым на щит, и многы церкви запали огнем». Из тех и других слов видно, что в XII веке дружинники и бояре были уже землевладельцами.

Одновременно с развитием боярского землевладения развивается также и церковное. В прежнее время князья отдавали церквам часть своих доходов или десятины. Эта десятина, или десятая часть, собиралась от даней, от даров, собираемых князьями на полюдьи[18], от разных пошлин и торговли. С XII века князья стали наделять своих богомольцев-монахов и прочее духовенство и давать на содержание церквей и монастырей села с челядью. Так Андрей Боголюбский дал владимирской церкви Успения Богородицы «свободы купленые и с данями и села лепшая, дани и десятины во всем и в стадех, и торг десятый». Слова «свободы купленые» указывают еще и на то, что в это время села с челядью продавали, покупали и дарили.

С сокращением торговли сократился приток иностранных денег, и с конца двенадцатого столетия замечается вообще обеднение южной Руси. В прежнее время многолюдные города, оживляемые богатыми рынками, привлекали много иностранцев, приносящих с собой разные знания, которые прививались понемногу местным жителям. Иностранцы строили русские храмы, украшали их и расписывали их стены, привозили на русские рынки разные предметы жизненного обихода и роскоши, неизвестные до сих пор на Руси. Вследствие общения с чужими, более образованными странами развивались искусства и просвещение, жизнь с внешней ее стороны делалась красивее и утонченнее. Но всем этим пользовались только верхние слои общества, в массе продолжали господствовать дикость и некультурность, народ продолжал видеть только темные и тяжелые стороны жизни. Овладевая торговыми путями, половцы жгли и грабили вместе с тем пограничные селения, и разоренные жители разбегались в разные стороны[19].

Жизнь хирела и затихала вокруг кипящего прежде деятельностью Киева и переносилась в новые центры. Одним из таких центров была Суздальская область, с вырастающим Владимиром, где развивался мало-помалу новый жизненный уклад, согласно новым порядкам и новым условиям.

Иллюстрации к разделу

Владимир. Общий вид города с берега реки Клязьмы. Открытка 1910-х гг.

Панорама города

2-я часть панорамного вида города

Вид из-за Клязьмы

Спасская церковь

Боголюбовский монастырь.

Остатки палат князя Андрея Боголюбского

ГЛАВА IV

Андрей Боголюбский. — Его участие в войнах отца. — Своевольное удаление его из Вышгорода на родину. — Построение Успенского собора и украшение Владимира. — Религиозность князя. — Борьба его с иноверцами и неудачная попытка перенести митрополию во Владимир. — Борьба с Новгородом и Киевом. — Разрушение и унижение Киева. — Смерть Андрея и отношение к ней населения. — Местное предание, относящееся к этому событию.

Новые начала и новые веяние нарождались постепенно в северо-восточной Руси, и первым выразителем их из князей был сын Юрия Андрей. Он родился в глуши и вырос вдали от беспокойной, полной смятения жизни юга. Первый город, который он получил в управление, был маленький, недавно возникший пригород Владимир. На глазах Андрея вырастали в княжение его отца новые города, оживлялись пустынные поля и заселялся малолюдный до сих пор край гонимыми судьбой пришельцами. Он видел заботы отца об этих пришельцах, заботился о них сам, привык думать, что они не обойдутся без помощи его или его отца, привык надеяться, что эта зависимость от князя создавала и почти безусловное подчинение ему в этих новых поселениях.

Не то видел Андрей в старых русских городах. Княжение его отца как раз совпало с возрастанием силы и значения веча, накладывавшего узду на властолюбие князей. Постоянные распри князей между собой подорвали княжескую власть и доверие к ней, выдвинули на первый план значение народного управления. Народ видел, что ему нужно самому заботиться о себе, самому охранять себя, насколько возможно, от полного разорения. Принявший по воле отца участие в княжеских войнах, Андрей ясно увидал всю непрочность положения князя при таких условиях и возненавидел жизнь, полную беспокойства, тревожных смут и волнений. Он не мог понять страстного влечения отца к киевскому столу, старался настраивать его на примирение с князьями соперниками, тянул его скорее домой, в спокойную глушь Залесья, когда борьба кончалась успехом противников.

Летописец указывает на пылкую храбрость Андрея в битвах и на способность его быстро остывать и быть спокойным и рассудительным, когда требует этого дело. Он утешал отца, когда старик плакал горькими слезами, расставаясь второй раз с мечтой о киевском княжении, которое доставалось Изяславу. «Нам теперь делать здесь нечего, батюшка, — говорил Андрей, — уйдем-ка домой затепло».

Получив, наконец, киевский стол, Юрий все-таки не мог чувствовать себя спокойным, потому не хотел отпускать от себя Андрея, на которого надеялся больше, чем на других сыновей. Он посадил его поблизости от себя в Вышгороде. Но Андрей не чувствовал себя здесь дома и тосковал о своем захолустье на севере. Неуютно жилось здесь, вероятно, и его приближенным суздальцам. Может быть, уступая и своему желанию, и их уговорам, Андрей покинул Вышгород ночью, тайком от отца. Вероятно, и не одна забота о личном спокойствии побудила его к этому поступку. Надо полагать, что в его голове созревал уже в это время план возвысить землю, которую он считал созданием своим и своего отца. Киев привлекал к себе, между прочим, своими святынями и чудотворными иконами. Андрей хотел придать своему родному краю этот религиозный ореол.

В вышгородском монастыре была икона Богородицы, привезенная из Царьграда и, согласно преданию, писанная евангелистом Лукой. Народ считал эту икону чудотворной. Рассказывали, что она меняла место в храме по своему желанию, уходя со старого сама. С помощью церковных служителей Андрей похитил икону и тотчас же скрылся из города вместе с женой и приближенными. Во время путешествия икона проявила свои чудесные свойства, указав, как говорит летопись, место, где желала находиться. Желание это совпало с намерениями князя возвысить Владимир над старыми городами Ростовом и Суздалем. На некотором расстоянии от Владимира остановились вдруг лошади обоза и, несмотря на все усилие возниц, не повезли дальше икону. Был сделан привал, и заснувший Андрей увидел сон, подтвердивший желание иконы быть во Владимире. Богородица явилась ему с хартией в руке и объявила свою волю. Согласно Ее же велению был выстроен здесь, на месте остановки, храм во имя Рождества Богородицы и основан монастырь. С течением времени здесь основалось и село, названное Андреем Боголюбовым, которое было любимым местопребыванием этого князя и от которого он получил свое прозвание Боголюбского. В память видения была написана икона, изображавшая Богородицу в том виде, как видел ее Андрей, с хартией в руке. Церковь, выстроенная им здесь, отличалась поразительной роскошью, она блистала золотом и драгоценными камнями. Так же драгоценен был золотой оклад иконы, украшенный жемчугом и разными каменьями, сделанный князем для вышгородской иконы, которую он временно поместил в этой церкви.

Заручившись согласием ростовцев, суздальцев, переяславцев и владимирцев, Юрий еще при жизни закрепил Ростово-Суздальское княжество за своими меньшими сыновьями. Но после его смерти города изменили его решение, избрав единогласно своим князем Андрея. Последний, как мы уже видели, предпочитал старым городам созданный его заботами Владимир. По некоторым сохранившимся известиям, он не решился только сразу нарушить обычай и поселился на некоторое время в Суздале: «Андрей Юрьевич великий князь ни о чем более как о строении Владимира и других градов, якоже и о земском распорядке прилеже, распространял Владимир, его же вельми полюбил и положил намерение всегда тут пребывать, к тому и митрополию учинить. Но ростовцам и суздальцам, яко старым городам и княжеским престолам, весьма то было противно, и сколько могли препятствовали, представляя, что сии города издревле престольные, и Владимир есть новый пригород Суздальский. Он же, не хотя народ озлоблять, жил в Суздале, а во Владимир часто ездил на охоту и пребывал по нескольку дней».

Андрей продолжал украшать и обстраивать Владимир, в который перебрался, в конце концов, на постоянное жительство. Здесь он чувствовал себя более хозяином, чем в старых городах, а к этому он стремился всем существом своей властной натуры. Разнообразное по составу, население Владимира не успело еще образовать цельного жизненного уклада и более подчинялось князю, от которого зависело его благосостояние. Отвечая требованиям времени, Андрей был религиозен сам и обращал очень много внимания на религиозную сторону местной жизни. Церкви, монастыри и духовенство были предметом его неусыпных забот. Это прославляло его имя и содействовало осуществлению его заветного желания возвысить Владимир и дать ему первенство во всей Руси. Нелюбимый им Киев все-таки служил ему образцом для внешнего вида Владимира. Киевские переселенцы помогали ему в этом, давая киевские названия местностям и речкам своей новой отчизны. В городе были выстроены Золотые ворота наподобие киевских. Андрей хотел порадовать ими владимирцев и неожиданно открыть их к городскому празднику Успения Божией Матери. Но при открытии случилось происшествие, сильно напугавшее князя. Известка не успела высохнуть и укрепиться, ворота упали во время собрания и накрыли двенадцать человек. Андрей обратился с мольбой к Пресвятой Богородице: «Если Ты не спасешь этих людей, я буду повинен в их смерти», — говорил он. Люди были извлечены невредимыми из-под обломков, как сообщает летописец.

Оградив город новыми валами и укреплениями, Андрей устроил на средних валах деревянные стены, а между насыпями устроил еще четверо ворот, кроме Золотых: Серебряные, Медные, Иринины и Волжские. Укрепив таким образом город, князь приступил к построению в нем храма во имя Успения Богородицы, который своим великолепием должен был превзойти Софийский собор в Киеве. По сказанию летописца, были вызваны мастера золотых и серебряных дел, каменщики и иконописцы из всех земель, и храм вышел «якового не бысть на Руси и никогда же не будетъ». «Христолюбивый князь Андрей, — повествует летописец, — уподобился царю Соломону и доспе в Володимире церков камену соборную святыя Богородицы, пречудну вельми, и всеми различными виды украси ю от злата и сребра и пять верхов ея позолоти, двери же церковныя трое золотом устрой, каменьем дорогим и жемчугом украси ю многоценным и всякими узорочьи удиви ю и всеми виды и устроеньем подобно бысть удивлению Соломонови святая святых». Собор блистал золотом и разными украшениями снаружи и внутри. Стены его были расписаны удивительными фресками, часть которых сохранилась до сих пор. Он был снабжен громадным количеством икон в ценных окладах, золотыми паникадилами, золотыми и серебряными сосудами и рипидами, множеством шитых золотом и жемчугом богослужебных облачений и пелен под иконы. Последними в большие праздники увешивался весь путь («в две верви чудных») от собора до Золотых ворот и до епископского дома.

Выстроен был собор из белого камня, привозимого из Волжской Болгарии. Привозился камень реками и выгружался на берегу Нерли, при впадении ее в Клязьму. Остатки камня пошли на церковь Покрова Пресвятой Богородицы, выстроенной Андреем на месте выгрузки. Церковь должна была изображать Успенский собор в малом виде.

Для поддержания благолепия собора князь оделил его богатыми имениями, многими слободами и селами, кроме того, отделил десятую часть от своих княжеских доходов. По окончании храма, Андрей внес в него 21 сентября 1164 года вышгородскую икону Богоматери; «и в ней постави чудный образ Богоматери его же Лука евангелист написа, и обложи златом и камением многоценным с драгим жемчугом великим, и возложи на ню злата вящще тридца гривенок, и оттоле прозвася икона та Владимирская».

Борьба с иноверцами болгарами утверждала за Андреем его репутацию благочестивого князя. В один из таких походов он взял с собой вышгородскую икону, и ее чудотворному содействию приписывалась потом одержанная над врагами победа. В память этого события было установлено празднество, с разрешения цареградского патриарха, от которого зависела в то время Русская церковь. Стремясь еще больше возвысить Владимир, Андрей хотел перенести в него митрополию, но патриарх отказался исполнить его просьбу об этом. Он не решался нарушить старый обычай и обидеть ростовского митрополита назначением при его жизни другого, которому покровительствовал князь.

Желая оградить себя от возможных распрей с братьями, Андрей распорядился с ними очень решительно. Он прогнал их из Ростовской земли вместе с племянниками и даже боярами, которых не считал преданными себе. Летописец объясняет эти поступки суздальского князя тем, что он «желал быть самовластием всей Суздальской земли». Андрей вообще мало считался со старыми русскими обычаями. Он не ладил ни с вечем, ни с дружинниками-боярами. С последними он не делил даже своих развлечений, не брал их с собой на охоту и велел им, как говорит летопись, «особно утеху творити, где им годно», сам же ездил на охоту с немногими отроками, т. е. младшими дружинниками. Весь этот образ действий князя вел к укреплению его власти и вместе с тем отдалял от него людей, создавал ему врагов.

Во всяком случае, огражденная естественными преградами от вражеских вторжений со стороны степи и стоявшая временно вне княжеских междоусобий Суздальская земля крепла и утверждалась в своем значении сильнейшей земли в Руси. Но Андрею мало было властвовать в своем княжестве, он хотел распространить свою власть и свое влияние на всю Русскую землю. Княжеские распри он думал разбирать по своему произволу и сообразно с ним распределять князей по русским областям. Унизить окончательно Киев и подчинить себе богатый и вольный Новгород стало его твердым и определенным решением. В том и другом городе должны были сидеть князья из-под его руки, согласные подчиниться его воле и признать его старейшинство над собой и другими князьями. И вот он вмешивается в неурядицу, несколько лет продолжающуюся в Новгороде, возобновляет борьбу, начавшуюся еще при его отце. Зависимость Новгородской области от суздальского хлеба содействует его замыслам, которые поддерживались на вечах суздальской партией богачей. Воспользовавшись ссорой новгородцев с его братом, княжившим в Новгороде еще при Юрии, Андрей объявил им войну следующими словами: «Да будет вам ведомо, хочу искать Новгорода добром или лихом, чтобы вы целовали мне крест иметь меня своим князем, а мне вам добра хотеть». Начавшаяся после этого борьба продолжалась 14 лет. Несколько князей сменилось за это время в Новгороде. Андрей добивался, чтобы князь новгородский княжил там «на всей его воле», а не «на всей воле новгородской», как велось издавна в городе. Не ограничиваясь открытыми выступлениями, он сжигал и разорял новгородские пригороды и отбивал дань у подчиненных Новгороду областей на севере.

В борьбу Суздальского княжества с Новгородом вмешался киевский князь Мстислав Изяславич, сын упорного врага Юрия Долгорукого. Андрей воспользовался враждебными отношениями к нему других князей, вошел в союз с ними и в 1169 году послал сына своего Мстислава с громадной ратью к стенам Киева. В войне приняли участие 11 князей. Во время битвы киевлян подвели, по обыкновению, их союзники инородцы, торки и берендеи, которые начали быстро отступать, чем произвели смешение в киевских полках. Мстислав увидал, что городу не устоять, и скрылся. Киев был взят «копьем и на щит» и разорен своими же русскими так, как не разоряли его и поганые[20]. Суздальцы беспощадно избивали киевских жителей, мстя, вероятно, за многих родичей, погибших после смерти Юрия. Андрей хотел окончательно унизить и раздавить своим презрением лежавшую в прахе у его ног древнюю столицу. Будучи в то время фактически великим и самым могущественным князем на Руси, он не пошел княжить в Киев, а остался в юном, едва подрастающем Владимире. В Киев он посадил покорного себе брата Глеба, с намерением и впредь распоряжаться Киевским столом и сажать на него князя, какого будет ему угодно.

Разделавшись с Киевом, Андрей хотел свести на такое же положение и Новгород. Здесь, однако, когда дело дошло до открытой войны, ему не повезло. В следующем же году после поражения Киева, к Новгороду подошло еще более многочисленное войско, собранное чуть не со всей Руси. Три дня стояли союзные войска под стенами города, но были, в конце концов, отбиты. Новгородцы приписывали свою победу заступничеству чудотворной иконы Божьей Матери, вынесенной на стены кремля[21]. Новгородцы ожесточенно преследовали бежавших врагов и столько забрали в плен суздальцев, что продавали их дешевле мелкого скота. Но ссора с суздальским князем скоро должна была прекратиться. Неурожай обострил зависимость области от суздальского рынка, который мог прекратить подвоз хлеба. Андрею тоже пришлось пойти на некоторые уступки и признать древние права города. Он посылал князей из-под своей руки, но княжили они, как прежде, на всей воле новгородской.

Заносчивое обращение Андрея с князьями-родичами повело его к новому столкновению с ними. 1леб умер через два года после взятия Киева. Кто-то донес суздальскому князю, что брат его умер не своей смертью, указывали и на убийц — нескольких бояр, приближенных князей — племянников князя. Андрей потребовал выдачи указанных убийц, но получил отказ. Раздраженный неповиновением, Андрей хотел разогнать князей из Киевского княжества, а заклятого своего врага Мстислава Изяславича и совсем выгонял из Русской земли. Последний менее всех других склонен был подчиняться чьей-либо воле, «он, по словам летописца, от юности своей не привык никого бояться, кроме единого Бога». В старшем князе он привык признавать первого между равными, но не полновластного господина над всеми. Он остриг голову и бороду послу Андрея и сказал ему: «Поди к своему князю и скажи ему: до сих пор мы почитали тебя, как отца, но если ты прислал с такими речами не как к князю, а как к подручнику и простому человеку, то делай, что замыслил, а Бог нас рассудит».

Громадная союзная рать, под предводительством 20 князей, была ответом на кровное оскорбление Мстислава суздальскому князю. Но эта сборность и разнокалиберность войска, в которое входили ополчения многих городов, и привела его к поражению. Страх перед могущественным князем собрал этих людей под его стяги, но он не придал им единодушие и не воодушевил их интересом к победе. Мстислав, с несколькими союзными князьями и с меньшим количеством войска, одолел в битве и обратил в бегство несметные рати. Эта победа прославила его и дала ему прозвище Храброго. Андрею же летописец ставит в упрек его гордость, высокомерное обращение с князьями-родичами: «Так-то князь Андрей какой был умник во всех делах, а погубил смысл свой невоздержанием: распалился гневом, возгордился и напрасно похвалился; а похвалу и гордость диавол вселяет в сердце человеку».

Так не удалось, в конце концов, Андрею Боголюбскому установить свое безусловное единовластие во всей Руси. Хотя репутация могущественнейшего князя оставалась еще за ним, и более слабые князья продолжали обращаться к нему за покровительством и искали в нем поддержки в своих распрях из-за несчастного Киевского стола. Не удалось также Андрею внушить к себе расположение своих подданных. Народ, о котором он как будто так много заботился, не благоденствовал во время его княжения. Рассылаемые им правители волостей, посадники и тиуны без зазрения совести обирали народ, сам он казнил всякого, кто не умел быть угодным ему. О его любимце, епископе Феодоре, летописи говорят как о жестоком и кровожадном человеке, подвергавшем пыткам духовенство, не признававшее его верховной власти митрополита. И Андрей только тогда отправил епископа для наказания к киевскому митрополиту, когда увидал, что народное волнение возрастает и может иметь плохие последствия. Летописец указывает на нестроение в Суздальском княжестве следующими словами: «Ненавидели князя Андрея свои домашние, и была брань лютая в Ростовской и Суздальской земле».

Большую часть жизни Андрей проводил в любимом своем селе Боголюбове, находящемся в десяти верстах от Владимира. Он обнес его земляными валами и частоколом и выстроил себе дворец в ограде монастыря. Здесь, окруженный небольшим количеством приближенных и слуг, жил он замкнуто и уединенно в промежутки между боевыми походами, здесь был и убит (1174 г.) теми же приближенными. Руководителями заговора были родственники его жены Кучковичи, мстившие за казнь одного из своих. «Сегодня князь казнил одного, завтра казнит другого, — говорили они, — а потом доберется и до нас, разделаемся-ка с ним». Обсудив план действий, заговорщики, в числе которых были ключник князя инородец Амбал и слуга еврей Ефрем Моизич, пробрались ночью в его дворец. По пути они зашли в медушу (винный погреб) и напились там вина для смелости. Подойдя к дверям спальни князя, они стали стучать в дверь. «Господин!» — окликнул один из них князя. «Кто там?» — спросил князь. «Прокопий», — ответил заговорщик, называя любимого слугу князя. «Нет, это не Прокопий», — ответил князь и бросился за мечом, который висел всегда в его спальне. Летописец говорит, что этот меч принадлежал св. Борису, сыну св. Владимира, и Андрей никогда не расставался с ним. Но Амбал позаботился заранее выкрасть меч. Заговорщики выломали дверь и бросились на князя. Он долго и упорно боролся, но, в конце концов, обессилел от полученных ран. Думая, что дело кончено, заговорщики забрали одного из своих, которого ранили, приняв впотьмах за князя, и стали спускаться вниз. В это время Андрей пришел в себя и со стоном выполз в сени, спустился по винтовой каменной лестнице и спрятался в углу за большим каменным столбом. Заговорщики услыхали стоны и испугались. Они знали, что им грозит неминуемая гибель, если князь останется жив. В спальне они не нашли его. Зажгли свечи, обыскали лестницу и по стону пришли в угол. Здесь они быстро прикончили ослабевшего от ран князя, затем разыскали Прокопия, убили его и разграбили княжеские сокровища и оружие. Затем они подобрали и вооружили дружину, опасаясь мести владимирцев.

Не успело остыть тело сурового и властного господина, как разнуздались все, покорявшиеся ему при жизни. Все население Боголюбова, бояре и чернь, бросились грабить княжеский дворец, не вспомнив даже о теле убитого князя. Грабежи и убийства распространились потом и по всем волостям. Грабили и убивали ненавистных княжеских посадников, тиунов и даже мастеров иноземцев, которым покровительствовал князь. Летописец с прискорбием рассказывает об этих событиях: «Где закон, там и обид много», — говорит он, признавая этими словами наличность обид и притеснений, какие терпело население от княжеских правителей и как бы считая это неизбежным. Обнаженный, искалеченный труп князя валялся в огороде, выволоченный туда убийцами. После долгих поисков разыскал, наконец, его там один из более добросовестных и жалостливых слуг князя. По его слезной просьбе Амбал, грабивший дворец, выбросил из окна ковер, в который слуга обернул тело своего господина. Затем он отнес его в церковь и требовал, чтобы отворили божницу. «Брось его тут в притворе, нашел, с чем возиться», — грубо отвечали успевшие уже напиться служители. Кузьма положил тело в притвор и стал причитать над ним: «Уже, господине, тебя твои паробки не знают, а прежде, бывало, гость придет из Царырада или из иных сторон русской земли, а то хоть и латинянин, христианин ли, поганый, ты, бывало, скажешь: поведите его в церковь и на полаты, пусть видят все истинное христианство и крестятся; и болгары и жиды и всякая погань — все, видевшие славу Божию и церковное украшение, плачут о тебе; а эти не велят тебя в церкви положить».

Двое суток лежало тело князя в притворе, духовенство боялось отпереть церковь и служить панихиды, а население продолжало бесчинствовать. Наконец пришел игумен монастыря и настоял на том, чтобы открыли церковь, положили в гроб тело князя и отпели его.

Во Владимире происходило в это время то же, что в Боголюбове и во всех окрестных селениях. Народное волнение было успокоено одним из священников, догадавшимся пройти по городу в полном облачении, с причтом и с чудотворной иконой. Только через шесть дней после смерти князя опомнились владимирцы и решили перевезти его тело из Боголюбова в новую столицу Суздальского княжества и всей Руси Владимир. Они отправили в Боголюбове игумена Богородицкого монастыря и сказали успокоившему их священнику: «Собери всех попов, облачитесь в ризы, станьте с образом Богородицы перед Серебряными воротами и ждите князя».

Серебряные ворота вели на дорогу из Боголюбова. Сюда вышел народ и дожидался погребальной процессии. Накопившееся годами озлобление нашло свой исход в буйстве и грабеже, теперь же заговорила во многих совесть, и вспомнили, что от князя, кроме зла, видели и добро. Погребальное пение растрогало души, и народ стал плакать и причитать: «Уж не в Киев ли ты собрался, господин наш, не в ту церковь ли у Золотых ворот, которую послал ты строить на великом дворе Ярославовом. Ты говорил: хочу построить церковь, такую же, как и ворота эти Золотыя, да будет память всему отечеству моему». Похоронили Андрея в выстроенном им Успенском соборе.

До сих пор сохранилась в Боголюбове часть дворца Андрея Боголюбского. В виде невысокого четырехугольного здания примыкает эта часть к перестроенной церкви Рождества Богородицы, основанной этим же князем. Сени и моленная комната Андрея сохранились в своем первоначальном виде. На это указывает своеобразная архитектура самого здания, окон и украшений наружных стен. Сохранилась и винтовая лестница, с широкими каменными ступенями, по которой Андрей сполз из сеней вниз, и массивный, четырехугольный каменный столб, и темный закоулок, в котором спрятался израненный князь. В небольшом дворике церкви указывают место, где лежало обнаженное тело, когда Амбал выбросил ковер из окна сеней.

Существует предание, что братья Андрея разыскали его убийц и, засмолив их в коробах, бросили в Плавучее озеро, в десяти верстах от Владимира. Мшистые торфяные кочки, плавающие по озеру, народ принимает за короба, в которых мучаются до сих пор убийцы. Рассказывают, что по временам доносятся их стоны с озера, усиливающиеся особенно в ночь на 29 июня, когда совершено было убийство.

Иллюстрации к разделу

Боголюбовский монастырь. Общий вид

Ф. Г. Солнцев. Преподобный князь Андрей Боголюбский

Золотые ворота

Успенский собор

Никитская церковь

Собор и колокольня Боголюбовского монастыря

Боголюбовский монастырь. Вид внутри ограды

ГЛАВА V

Вече во Владимире обсуждает вопрос о новом князе. — Борьба племянников Андрея Боголюбского с его братьями. — Великий князь Михаил Юрьевич. — Новые усобицы городов и князей. — Великий князь Всеволод Юрьевич. — Его борьба с Новгородом. — Его заботы о Владимире. — Междоусобие его сыновей после его смерти. — Великий князь Константин Всеволодович.

Старшие города не могли простить Владимиру его быстрого и неожиданного возвеличения. Маленький, незначительный пригород, возникший и выраставший на глазах старых бояр и городских представителей Ростова и Суздаля, постоянно раздражал их самолюбие. Но великий и властный князь провозгласил его столицей всей Руси и сделал его правительственным центром всего Суздальско-Ростовского княжества. Здесь жил этот князь, был погребен, над городом как будто витала еще его грозная, суровая тень. Именитые ростовцы, суздальцы и переяславцы и вся дружина городов съехались во Владимир для обсуждения вопроса о новом князе. Откладывать и ждать было опасно, соседние князья муромские и рязанские могли прийти со своими дружинами и силою овладеть великокняжеским столом.

«Делать нечего, — говорили городские представители на вече, — так уж случилось, князь наш убит, детей у него здесь нет, сынок его молодой в Новгороде, братья в Руси[22], за каким же князем нам послать?» А рязанские послы были уж здесь и ходатайствовали за родственников своего князя, старших племянников Андрея Боголюбского. Старшие города забыли, как говорит летописец, о том, что когда-то целовали крест еще Юрию Долгорукому, чтобы иметь своими князьями его младших сыновей Михаила и Всеволода. Поддавшись уговорам послов, решили позвать племянников Ярополка и Мстислава Ростиславичей. Но эти не поехали одни, а позвали с собой дядей, которые жили в одном с ними городе Чернигове. «Либо добро, либо лихо нам всем, — говорили они, — пойдем все четверо, Юрьевичей двое, да Ростиславичей двое». Однако ростовцы и суздальцы вовсе не желали приезда Юрьевичей. Они думали, что молодые Ростиславичи будут больше в их воле, воле старших городов, а Юрьевичи пойдут по следам брата Андрея и изберут своим стольным городом Владимир.

Сразу поднялась смута, князья разъехались в разные стороны: Михаил Юрьевич поехал во Владимир, а Ярополк Ростиславич в Ростов, другие два князя были еще в пути. По мнению ростовцев и суздальцев, Владимир, населенный простыми ремесленниками, мог бы и вовсе без князя обойтись. «Пожжем Владимир, — говорили они, — или пошлем туда посадника, то наши холопы каменщики». Граждане Переяславля — тоже нового города — были заодно с владимирцами, но дружины обоих городов были на стороне ростовских бояр. Семь недель выдерживали владимирцы осаду, заперевшись с Михаилом в городе. Наконец голод принудил их сказать князю: «Мирись, князь, либо промышляй о себе». «Вы правы, — ответил Михаил, — не погибать же вам из-за меня», и уехал обратно в Русь, горько оплакиваемый владимирцами. Посадника не удалось послать во Владимир, но князем там стал один из Ростиславичей, другой остался в Ростове.

Скоро увидали владимирцы чужого человека в своем князе. Прежде всего он сделал то, что делали обыкновенно князья, приезжая в чужую область. По всем городам и селениям он рассадил новых посадников и тиунов из приехавших с ним дружинников. Начались немедленно всевозможные неправильные поборы, взыски и взятки. Это, пожалуй, не было новостью для жителей, иных посадников и тиунов они, вероятно, и не знали, но князья Ростиславичи этим не ограничились. Летописец оправдывает их молодостью и говорит, что они поддавались влиянию своих бояр, которые учили их наживаться как можно больше. В чужой для них стране все было для них чужое, даже святыня и гордость Владимира Успенский собор не вызывал в них других чувств, кроме чувства алчности. С первых же дней были забраны ключи от ризницы и ограблены многие сокровища храма. Отобрали также князья и дани сел и городов, дарованных Андреем на поддержание благолепия собора. В хищениях участвовал и рязанский князь Глеб, зять Ярополка, к нему, в конце концов, отослана была и сама вышгородская икона Богоматери.

Это было последней каплей, переполнившей чашу терпения владимирских граждан. Они собрались на вече и стали толковать между собой. «Мы приняли князей на всей нашей воле, — говорили они, — князья крест целовали, что не сделают нам никакого зла, ни нашему городу, а теперь они точно не в своей волости княжат, точно не хотят долго сидеть у нас, грабят не только всю волость, но и церкви. Промышляйте-ка, братья!» Не встретив поддержки в ростовцах и суздальцах, владимирцы решили действовать вместе с переяславцами и послали в Чернигов за Михаилом. В Москве Михаил был встречен отрядом владимирцев с молодым князем Юрием Андреевичем во главе. Суздальские и ростовские дружины были на этот раз побеждены, Ростиславичи бежали, а Михаил с честью и славой вошел во Владимир.

Летописец прославляет владимирцев за их благоразумие и справедливость, порицает высокомерие ростовцев и суздальцев и так рассказывает о вокняжении Михаила Юрьевича: «И была радость большая во Владимире, когда он увидал опять у себя великого князя всей Ростовской земли. Подивимся чуду новому, великому и преславному Божия Матери, когда заступила Она свой город от великих бед и граждан своих укрепляет: не вложил им Бог страха, не побоялись двоих князей и бояр их, не посмотрели на их угрозы, семь недель прожили без князя, положивши всю надежду на Святую Богородицу и на свою правду. Новгородцы, смольняне, киевляне и полочане и все власти как на думу на веча сходятся, и на чем старшие положат, на том и пригороды станут; а здесь город старый — Ростов и Суздаль, и все бояре захотели свою правду поставить, а не хотели исполнять правды Божией, говорили: «Как нам любо, так и сделаем, Владимир пригород наш». Воспротивились они Богу и Святой Богородице и правде Божьей, послушались злых людей ссорщиков, не хотевших нам добра по зависти. Не сумели ростовцы и суздальцы правды Божией исправить, думали, что они старшие, так и могут делать все по своему, но люди новые, худые владимирские, уразумели, где правда, стали за нее крепко держаться, сказали: «Либо Михаила князя себе добудем, либо головы свои сложим за Святую Богородицу и за Михаила князя»; и вот утешил их Бог и св. Богородица: прославлены стали владимирцы по всей земле за их правду».

Но во всей этой ссоре старших городов с младшими руководили высшие классы Ростова и Суздаля — бояре, купцы и дружина; низшее население если и шло на войну за князей Ростиславичей, так по принуждению. Потому, когда восторжествовал Михаил над племянниками, пришли послы от суздальцев и сказали: «Мы, князь, не воевали против тебя с Мстиславом, а были с ним одни наши бояре; так ты не сердись на нас и ступай к нам». Михаил был и в Ростове и в Суздале, принял от жителей крестное целованье и дары, но жить остался во Владимире, а брата Всеволода посадил в Переяславле, так как с переяславцами, по словам летописца, «имяхут володимерцы едино сердце».

Урядившись с ростовцами и суздальцами, Михаил стал устраивать дела владимирские. Прежде всего вернул он Успенскому собору захваченные у него города и волости, затем хотел идти в Рязань отнимать у князя сокровища собора и владимирскую святыню чудотворную икону Богоматери. Но Глеб признал свою вину и вернул все награбленное и икону, которую народ встретил с великой радостью и торжественно поставил на прежнее место в соборе. Княжение Михаила было спокойное, но продолжалось недолго, так как через год Михаил умер.

Еще раз попытался Ростов бороться за свое старшинство. Михаил умер не дома, а в Городце на Волге, и едва дошли только в Суздальскую землю слухи о его смерти, как бояре ростовские послали к Мстиславу Ростиславичу в Новгород. «Ступай, князь, к нам, — сказали послы, — Михалка Бог взял на Волге в Городце, а мы хотим тебя, другого не хотим». А владимирцы с своей стороны вышли за Золотые ворота и целовали крест не только самому Всеволоду Юрьевичу, но и детям его. До сих пор так не делалось — великокняжеский стол не закреплялся за сыновьями князя. Этим владимирцы отказывались от права выбора следующего князя, а как бы переходили к нему по наследству. И в выборе Всеволода проявилась опять воля простого народа, дружинники и бояре не хотели иметь одного князя с чернью владимирской. Всеволод думал обойтись без битвы и уладить дело договором с Мстиславом: «Брат, — сказал он ему, — если тебя привела старшая дружина, то ступай в Ростов, там и помиримся; тебя ростовцы привели и бояре, а меня с братом Бог привел, да владимирцы с переяславцами; а суздальцы пусть выбирают из нас двоих, кого хотят». Бояре ростовские не позволяли и думать Мстиславу о мире, дело кончилось битвой, и владимирцы одержали верх. Таким образом старые вечевые города потерпели поражение в борьбе с князьями северо-восточной Руси, которые чувствовали себя хозяевами ее.

Но борьба Всеволода с племянниками этим не кончилась. На помощь к Мстиславу пришел Глеб рязанский и пожег Москву. Всеволод вступил в войну с ним в союзе с некоторыми южными князьями. Пока он был в пути, Глеб привел половцев на Владимир, разграбил Боголюбовский собор и церкви владимирские, сжег села боярские, а жен и детей их отдал в плен поганым. Всеволод вернулся назад и в битве, которая была через месяц, снова одержал победу. Князья, дружина и бояре были взяты в плен. Владимирцы требовали казни их, поднялся мятеж, бояре и купцы говорили Всеволоду: «Князь, мы тебе добра хотим и головы за тебя складываем, а ты наших злодеев рязанских князей и их вельмож, плененных нашими руками, держишь на свободе. А с другой стороны злодеи наши ростовцы и суздальцы между нами кроются, смотря только удобного времени, како бы нам какое зло учинить. Либо казни их, либо ослепи, либо отдай нам». Всеволод не согласился на ослепление и казнь, но засадил всех пленников в тюрьму, чтобы успокоить мятежников.

Успокоилось волнение во Владимире, успокоилось и во всей Ростово-Суздальской земле. Простые люди города Ростова устали от распрей, тяжесть которых ложилась преимущественно на их головы. Они сами помогали Всеволоду устранять руководителей смуты бояр и дружинников, ловили их и связанных отводили к князю. Усмирив врагов, Всеволод хотел окончательно утвердить свое положение и, подобно брату своему Андрею, обезопасил себя со стороны родственников. Все племянники были удалены из Ростово-Суздальской области, и ничье вмешательство не грозило больше единодержавию князя. Также примеру Андрея и Юрия следовал он и в своих отношениях к Новгороду, действуя только хитрее и осторожнее своих предшественников. Делая вид, что уважает старые права вольного города, Всеволод незаметно подчинял его своей власти, идя испытанным, верным путем подрыва торговли и благосостояния новгородских купцов. Главным опорным пунктом суздальских князей в их распрях с Новгородом был всегда пограничный город Новгородской земли Торжок. Заняв Торжок при начале военных действий, князья сразу отрезали путь для подвоза хлеба в Новгород, и в области начинался голод. Так случилось и в княжение Всеволода. Он взял Торжок, когда в Новгороде появился неугодный ему князь. Новгородцы побоялись ссориться с могучим властителем Суздальской земли и взяли князя из-под его руки. В другой раз подручный его князь, поссорившись с новгородцами, засел в Торжке и стал брать дани с северных земель, принадлежащих Новгороду. Всеволод в то же время перехватывал всюду новгородских купцов и задерживал их пленниками во Владимире. Пришлось сотским и лучшим людям города ехать мириться с Всеволодом. Но смута не улеглась в Новгороде, и лучшие люди снова поехали во Владимир. «Ты господин, — говорили они Всеволоду, — ты Юрий, ты Владимир. Просим у тебя сына княжить в Новгород».

Всеволод призвал владыку и посадника из Новгорода и вручил им своего десятилетнего сына Святослава. После этого он руководил уже не только князьями и посадниками, но и владыку поставлял сам, вопреки старинному новгородскому обычаю, по которому владыка выбирался на вече. Наконец, он прислал на место малолетнего Святослава старшего сына Константина, сказав ему: «Сын мой Константин! На тебя Бог положил старшинство во всей братье твоей, а Новгород Великий — старшее княжение во всей Русской земле; по имени твоем и хвала твоя такая: не только Бог положил на тебе старшинство в братье твоей, но и во всей Русской земле; и я тебе даю старшинство, поезжай в свой город». Но до конца удержать в своей власти Новгород Всеволоду все-таки не удалось. Вольные новгородцы не могли долго сносить притеснения, южные князья приучили их к иному отношению к старым правам города. И вот граждане послали на юг к Торопецкому князю Мстиславу, сыну знаменитого и любимого князя их Мстислава Храброго[23]. Всеволод вообще остерегался войн, потому уступил Мстиславу и отпустил задержанных во Владимире купцов и их товары. Таким образом Всеволод потерпел неудачу в столкновении с Мстиславом, сыном того Мстислава, который обратил в бегство войска Андрея.

И в отношениях к Киеву и южной Руси Всеволод шел по следам Андрея Боголюбского. Заставив признать себя великим князем всей Русской земли, он, подобно старшему брату, не поехал в Киев, не польстился на стол отца и деда, а правил южной Русью с берегов Клязьмы. Но Мстислав Храбрый был последним киевским князем, отказавшимся быть подручником суздальского князя. Следующие князья только тогда и чувствовали себя более прочными на Киевском столе, когда получали его из рук Всеволода. Так оказалось на Руси два великих князя — киевский и владимирский, но первый был старшим и великим только по названию, а второй на самом деле. Даже в самой отдаленной русской окраине — Галицкой земле — князь отдал себя под защиту своего родича во Владимире. «Отец и господин! — сказал он через посла Всеволоду. — Удержи Галич подо мною, а я Божий и твой со всем Галичем и в воле твоей всегда».

Жестоко обошелся Всеволод с рязанцами, осмелившимися выйти из повиновения ему. Он приказал перехватать горожан с семействами, разослал их по разным городам, лишил свободы епископа, а самый город сжег. Таким образом была покорена Рязанская земля и присоединена к Владимирскому княжеству. Слава Всеволода, как могущественного и сильного князя, гремела по всей Руси. «Его имени, — говорит летописец, — трепетаху вся страны и по всей земле изыде слух его и вся зломыслы его вда Бог под руце его». Певец «Слова о полку Игореве», замечательного литературного произведения XII века, взывает к Всеволоду о помощи южно-русским князьям в их несчастном походе на половцев в 1185 году. «Великий князь Всеволод! И мыслию тебе не прилететь издалека, наблюсти отчаго стола золотого! Ты ведь можешь Волгу веслами разбрызгать, а Дон шлемами вылить!»[24] Так возвеличен был суздальский князь и так на виду у всей Руси была Ростово-Суздальская область, или теперь уже великое княжество Владимирское, в XII веке. А еще в начале этого века это был глухой, заброшенный край, который получали младшие в роде князья в придаток к другим уделам. Истощаемые разными неурядицами, южные области отдавали свои соки, способствующие росту нового княжества. Пришельцы заселяли пустые пространства и насаждали в них принесенную с собой культуру.

Всеволод продолжал дело брата в украшении и обстраивании Владимира. На самом возвышенном месте берега Клязьмы, вблизи Успенского собора, построил он свой княжеский двор. Красивые холмы над Клязьмой, увенчанные златоглавыми храмами, несколько напоминают днепровские холмы в Киеве. Невольно приходит в голову мысль о желании северных князей придать своей новой столице хоть часть красоты и обаяния ее прославленной предшественницы. И действительно, князья, отстраивая и украшая Владимир, подражали Киеву и переносили оттуда названия церквей, ворот и местностей. Первый детинец, или средний город во Владимире, выстроенный еще Андреем Боголюбским, был назван им Печерним в подражание Печерского в Киеве. В этом Печернем городе основал впоследствии Всеволод Рождественский мужской монастырь. В летописи под 1191 годом отмечено построение первого храма в этом монастыре: «Того же лета заложи великий князь Всеволод церковь каменну в граде Володиме-ре Рождество св. Богородицы августа 22 день при епископе Иоанне». Дальше сообщается, что при заложении церкви присутствовал сам великий князь и весь двор его при полном собрании вельмож и бояр. По обычаю были пожалованы на содержание монастыря многие села и угодья. Наконец, Всеволод завершил украшение кремля построением дивного храма во имя Дмитрия Солунского, хоры которого были соединены переходами с покоями княжеского дворца.

Ростовцы с презрением называли владимирцев каменщиками, в их захолустной области были прежде бояре, дружинники, купцы, земледельцы, но не было мастеров и ремесленников. Мало было городов, просты и незатейливы были их храмы, никто не думал об украшении их. Первые каменные церкви, выстроенные еще Юрием Долгоруким (1152 г.) в Переяславле Залесском и селе Кидекше, ничем не отличались от древних киевских церквей. Но Андрей Боголюбский не напрасно вызывал лучших мастеров из всех земель для построения и украшения Успенского собора. Они научили мастерству владимирских жителей и положили основу для процветания здесь искусств как строительного, так и разных других. Всеволод, живший до своего великого княжения около семи лет в Греции, также привез художников и мастеров в Суздальскую область и во Владимир, но при построении им храмов впоследствии работают уже местные люди, пользуясь, может быть, только указаниями иностранцев. Летописец указывает, что ростовский епископ Иоанн для возобновления соборной церкви в Суздале (1195) из Владимира вызывал искусных мастеров, умевших лить олово, крыть крыши и белить известью.

После страшного пожара, опустошившего Владимир в 1185 году, много нужно было рабочих рук для восстановления сгоревших храмов и для новых крупных построек, затеянных Всеволодом. Об этом пожаре так повествует летопись: «В том же лете бысть пожар велик в граде Володимере месяца апреля в 13 день, в среду, погоре бо мало не весь город, и княж двор великий сгоре, и церковий числом 32 и соборная церковь святая Богородица златоверхая, юже бе украсил Благоверный князь Андрей, загореся сверху, и что бяше вне и вну узорочий и поникадила серебреная и сосуд златых и серебреных без числа и порт, шитых золотом и жемчугом, все огнь взи, без утеча, кроме владимерской чудотворной иконы Богоматери, которая сохранена была невредимою Божиим покровением». После возобновления Успенского собора и построения Рождественского и Дмитриевского Всеволод обнес весь холм новыми каменными стенами.

Дмитриевский собор отличается от всех окружающих его храмов своим внешним видом, он выстроен по образцу церкви Покрова на Нерли и носит на себе следы уже не восточного византийского влияния, а западного «романского». Небольшой, белый, легкий и изящный, он поражает стройностью и соразмерностью своих частей. Посреди стен, кругом всего собора идет роскошный узорчатый пояс. Такие пояса составляли характерный признак владимиро-суздальской архитектуры того времени. Отличительными особенностями этой архитектуры являются также деление наружных стен тонкими полуколоннами и затем обилие лепных и резных украшений на стенах снаружи. В этих особенностях и сказывается влияние архитектуры Западной Европы. Все стены Дмитриевского собора, особенно кверху от пояса до кровли испещрены такими украшениями, состоящими из высеченных на камне фигур святых, различных цветов, трав, фантастических птиц и животных. Внутренние стены храма, так же как и стены Успенского собора, расписаны фресками.

Всеволод носит в истории прозвание «Большого Гнезда», вероятно, за свое многочисленное семейство. После него осталось шесть сыновей, и он разделил между ними великое княжество Владимирское, которое начало с этих пор дробиться на уделы. От него отделились уделы Ростовский, Переяславский, Юрьевский и Стародубский. Между старшими сыновьями Всеволода — Константином и Юрием — началась вражда еще при жизни отца и по его вине. Чувствуя приближение смерти, он послал в Ростов за княжившим там Константином, чтобы за ним утвердить Владимир, а второму — Юрию передать Ростов. Но Константин, вероятно, боялся возобновления смут между старшими и младшими городами, потому просил отца оставить за ним тот и другой. Всеволод был рассержен противоречием сына и после совета с епископом решил передать великокняжеский стол второму сыну помимо старшего. Всеволод умер в 1212 году, после 37 лет княжения, а через год уже разгорелась усобица между его сыновьями. По словам летописца, Константин «разгорелся яростью, воздвигнул брови свои гневом» на брата Юрия, на бояр и духовенство, не отсоветовавших отцу лишить его старшинства. В это же время другие два брата рассорились с Юрием и присоединились к Константину. Жители областей ввязались в усобицу братьев и стали перебегать от одного к другому. С Юрием остался только один Ярослав, который и поспешил утвердить себя в Переяславле, князем которого его назначил отец. Он собрал переяславцев и сказал им: «Братья переяславцы! Отец мой отошел к Богу, вас отдал мне, а меня отдал вам на руки; скажите же, братцы, хотите ли иметь меня своим князем и головы свои сложить за меня?» Переяславцы отвечали все в один голос: «И очень хотим. Ты наш господин, ты Всеволод!» Затем целовали крест ему.

Две попытки Константина отнять владимирский стол у Юрия кончились неудачей. Суздальское княжество разделилось тогда на две области: Юрий господствовал во Владимире и Суздале, Константин в Ростове и Ярославле. Оба князя добивались единодержавия, злобствовали друг на друга, считали друг друга хищниками. Борьба разыгралась особенно сильно, когда Ярослав Переяславский стал притеснять новгородцев, и эти призвали на помощь Мстислава с юга. Юрий и его союзники рассчитывали и на этот раз иметь полный успех. Мстислав несколько раз пытался убедить его не доводить дело до кровопролития и примириться со старшим братом, но он не шел ни на какие уступки. В окончательной битве на берегу реки Липицы Юрий был разбит наголову. Ужасная была эта битва. По рассказу летописца, «крик, вытье раненых слышны были в Юрьеве и около Юрьева. Некому было погребать, многие перетонули во время бегства в реке; иные раненые, зашедши в пустое место, умерли без помощи, живые побежали — одни к Владимиру, другие к Переяславлю, третьи в Юрьев. Загнав трех коней, Юрий на четвертом прискакал во Владимир в одной сорочке. Во Владимире никого не оставалось, кроме духовенства, женщин и детей. Заметив скачущего всадника, все стали радоваться, думая, что это посол от князя с вестью о победе. Но веселье сменилось слезами и горем, когда прискакал Юрий в смятении и ужасе. «Укрепляйте стены, — кричал он, — затворимся в городе, будем отбиваться от врага». «Князь, — отвечали ему, — с кем будем затворяться? Братья наши убиты или взяты в плен». Между тем прибывали с поля битвы раненые, искалеченные. Юрий просил не выдавать его Константину и Мстиславу, обещал сам выйти из города. Владимирцы согласились. Скоро подошел к городу Мстислав с союзниками. Мстислав удерживал своих людей от бурного натиска, не позволил им вторгнуться в город даже тогда, когда загорелся там княжий двор и вспыхнули пожары в других местах. Юрий просил князей дать ему время собраться и обещал на другой день выехать из города. Рано утром на другой день княгиня, весь двор и владыка сели в лодки и поехали вниз по Клязьме. Юрий помолился у гроба отца в Успенском соборе и вышел к князьям, которые примирили его с Константином.

Слабый здоровьем Константин всего три года княжил во Владимире. Он при жизни старался закрепить мир и дружбу с Юрием, желая оставить на его попечение своих малолетних еще детей. Уже в следующем году вызвал он его из Радилова городца на Волге и посадил в Суздале, обещая отдать Владимир после смерти. Сыновьям своим он тоже указывал на Юрия как на будущего своего заместителя.

Летописцы говорили о Константине как о человеке ученом, умудрявшем других учеными беседами и читавшем прилежно книги. По их словам, он скупал за дорогую цену старинные греческие книги и находил на Руси переводчиков для них. В сотрудничестве с приближенными людьми он собирал сведения о делах древних князей и записывал их.

Иллюстрации к разделу

Рождественский монастырь

Панорама от бульвара

Панорама от Пушкинского сада

Дворянская улица

Московская улица

Дмитриевский собор

Успенский женский монастырь

ГЛАВА VI

Внутреннее состояние Владимира и Владимиро-Суздальского княжества при Константине и Юрии. — Войны Юрия с камскими болгарами и мордвой, основание Нижнего Новгорода. — Появление татар на юге. — Княжеский съезд во Владимире. — Разные знамения и предвестники бедствий перед появлением татар в северо-восточной Руси. — Разорение Рязани, Москвы и Владимира. — Гибель Юрия и его семьи. — Начало татарского ига. — Великий князь Ярослав Всеволодович.

Затишье, наступившее после бурных усобиц, продолжалось до конца княжения Константина и в первую половину второго княжения Юрия. Всеволод передал сыну Владимир городом вполне благоустроенным, по понятиям того времени. Он приложил много забот и стараний, чтобы восстановить разрушенные храмы города и помочь обстроиться и наладить жизнь жителям, обнищавшим после нескольких грандиозных пожаров. Двойной ряд укреплений земляных и деревянных окружал город, блистали красотой обновленные и вновь выстроенные храмы в детинце. Юрию оставалось только продолжать в этом отношении дело отца, если бы не мешали ему усобицы с братом. В первое же княжение ему удалось достигнуть того, к чему безуспешно стремился еще Андрей Боголюбский. Во время ссоры с братом, когда области Ростовская и Суздальская отделились друг от друга, он открыл особую епископскую кафедру во Владимире. До сих пор епископ жил постоянно в старшем городе края Ростове и только временами наезжал в подчиненные ему епархии Владимира и Суздаля. Теперь, при ссоре князей владимирского и ростовского, это сделалось неудобным. Высшее духовное лицо в крае, долженствующее быть ближайшим советником и другом князя, находился как бы между двух огней, должен был переезжать из одного враждебного лагеря в другой. Юрий избрал суздальским епископом игумена Рождественского монастыря Симона, и киевский митрополит утвердил его. Симон покинул Владимир вместе с изгнанными из него Юрием и его семьей и вместе с ними вернулся обратно после смерти Константина. Таким образом, епархия владимиро-суздальская стала независимой от ростовской, и через это утвердилось еще больше положение Владимира как стольного города. После смерти Симона на его место был назначен опять игумен Рождественского монастыря Митрофан. Для посвящения его Юрий привез киевского митрополита Кирилла во Владимир.

После примирения Юрия с братом и в первые годы его второго княжения внутреннее спокойствие во Владимире и во всей области не нарушалось ничем. Летопись отмечает только новые пожары, обычные бедствия, так часто посещавшие деревянную Россию того времени. На месте сгоревших деревянных жилищ строились новые такие же, возобновлялись и обгоревшие и разрушенные храмы руками собственных мастеров, которых много развелось здесь за время княжения Андрея и Всеволода. Этот период затишья перед страшной бурей татарского нашествия был вообще периодом расцвета благосостояния северо-восточной Руси. Земля заселялась все новыми и новыми пришельцами с мятежного юга, застраивались пустыри, возникали селения и монастыри, строились новые храмы в городах. Принесенные извне навыки и обычаи применялись к местному укладу жизни, создавалось нечто новое, не принявшее пока еще определенной формы.

Наряду с развившимися искусствами строительства и живописи развивалось и книжное просвещение. Имеются указания в летописях на училище для детей, открытое во Владимире Константином еще при жизни отца. Позднее одна из княжон основала училище в Суздале для обучения девиц рукоделию, грамоте и церковному пению. Конечно, все дело обучения находилось в руках духовенства, сводилось к одной только цели преуспеяния в религии, потому и книжное просвещение сосредоточивалось пока почти исключительно в среде духовенства и князей. Князья и епископы оставляли после себя богатые книгохранилища, под их руководством и при их содействии переводились на русский язык многие греческие книги. Незначительные крупицы образования просачивались в массу, но в общем ей предстояло еще долго коснеть в полной темноте невежества.

Расширялись при Юрии и границы северо-восточной Руси. Суздальские князья издавна начали распространять свои владения вниз по Волге, где сталкивались с болгарами, мордвой и другими инородцами, жившими по берегам Волги и Камы. Пользуясь княжеской усобицей, болгары захватили город Устюг при соединении рек Сухоны и Юга, имевший важное торговое значение для суздальцев. Одной из первых забот Юрия было отнятие этого города и усмирение болгар. На второй же год своего княжения он собрал большую рать под предводительством князей-родичей. Полки сели в лодки на Оке, потом спустились по Волге к Каме и разорили много болгарских городов и сел. С устья Камы они вернулись к Городцу на Волге, а оттуда на конях поехали к Владимиру. Юрий встретил победоносное войско у Боголюбова, устроил пир на три дня и оделил всех подарками. Болгары несколько раз засылали после этого с предложениями мира, но князь не сдавался и сам собрался во вторичный поход на них. Послы, однако, остановили его в пути и умилостивили богатыми дарами.

Покончив таким образом с болгарами, Юрий принялся за мордву. Ему важно было укрепить за Русью место при слиянии Оки с Волгой, где собирались обыкновенно полки суздальские и муромские и где можно было иметь выгодный пункт для торговли. Здесь он заложил Нижний Новгород в 1221 году. Обитавшая в этих местах мордва подчинилась русским, как и другие финские племена, жившие разрозненно и не имевшие никаких признаков государственного устройства. Жители разбежались по глухим лесам, переселились на новые места или слились с победившим их народом. Оправдалось предсказание чародея из местной легенды, объясняющей причину покорения мордвы русскими. Жил на месте Нижнего Новгорода, говорит предание, мордвин Скворец, друг Соловья разбойника. Было у него 18 жен и 70 сыновей. Чародей Дятел предсказал ему, что если дети его будут жить мирно, то останутся владетелями отцовского наследства, а если поссорятся, то будут покорены русскими. Потомки Скворца перессорились между собою, и место их поселения, берег у слияние Оки с Волгой, достался русским.

Пока преуспевала, таким образом, и расширяла свои границы Русь северо-восточная, над южной Русью, раздираемой на части враждующими между собой князьями и расхищаемой половцами, собиралась новая, еще более страшная гроза. Через «ворота народов»[25] между Уральскими горами и Каспийским морем, с давних пор пропускавшие в Европу толпы азиатских кочевников, снова хлынула волна степных дикарей. По образу жизни и силе натиска новые пришельцы татары заставили вспомнить известных истории своих собратьев скифов, гуннов, печенегов, а также свирепствовавших тогда в южной Руси половцев. Но летописцы современники отзывались о татарах как о народе никому неведомом. Откуда он пришел, какой его язык, какого он племени и какой веры, никто не знает. Одни зовут их татары, другие таурмены, третьи печенеги. От себя летописец высказывает предположение, что это народ, о котором известно было еще в древних греческих сказаниях. В этих сказаниях говорится о неисчислимых народах гога и магога, которых Александр Македонский заключил за высокие горы в полуночных странах. Как за несокрушимой стеной были заключены народы, только в одном месте горы расходились на двенадцать локтей. Александр устроил здесь медные ворота, затворил их и замазал составом, не поддающимся ни огню, ни железу. Только в последние времена, перед концом мира, должны были эти народы выйти на землю, по повелению Божью. По мнению летописца, пришло время покарать Русь за грехи, беззаконие и безбожие, в которые впал русский народ, не внимавший увещаниям духовенства. Народов гога и магога избрал Бог орудием своего наказания.

Половцы были первыми, над которыми разразилась гроза. Вытесняемые татарами из степей, они бросились за помощью к русским князьям. Издавна между половцами и южными русскими князьями завязывались не только дружеские, но и родственные отношения — последние женились на дочерях первых. Эти отношения нисколько не мешали половцам разорять русские земли, но теперь, ввиду неминуемой беды, их князья вспомнили о своих родственниках. Послы щедро рассыпали дары золотом, платьями, драгоценностями, приводили с собою коней, верблюдов, невольниц. Вместе с тем они указывали на то, что татары, расправившись с ними, пойдут дальше, и тогда русским не избежать горькой участи разгрома. Южные князья собрались и пошли навстречу новому врагу. Произошла знаменитая битва при маленькой речке Калке в донских степях (1224 г.). Половцы первые обратили тыл, смешали войска, и русские потерпели страшное поражение. Одни князья предводители разбежались, другие попали в плен к татарам и были зверски замучены.

После этой победы татары прошли дальше еще немного, затем повернули назад к востоку. Жители попутных сел и городов покорно выходили к ним навстречу с крестами, но татары убивали всех без милосердия, превращая села и нивы в безотрадные пустыри и пожарища. Погибло бесчисленное множество людей, говорит летописец, вопли и вздохи раздавались по всем городам и волостям. Затем татары исчезли, неизвестно куда, и некоторое время о них ничего не было слышно.

Южные князья, готовясь идти на татар, обратились за помощью к великому князю Юрию. Он послал племянника Василька Константиновича, но тот шел не торопясь и дошел только до Чернигова, когда узнал о несчастном исходе битвы. Поблагодарив Бога за целость своего войска и за спасение своей жизни и воинской чести, он вернулся обратно.

В княжестве Владимиро-Суздальском в это время едва не произошла новая усобица между князьями братьями Юрием и прежним соперником его Ярославом. Возникла ссора опять из-за Новгорода, который продолжал держать в своих цепких руках Ярослав Всеволодович. Новгородцы, недовольные им, призвали на его место шурина великого князя Юрия, Михаила Черниговского. Ярослав подумал, что это произошло не без содействия владимирского князя, которому невыгодно было усиление младшего брата за счет Новгорода. Призвав на помощь племянников, он готовился к походу. Но Юрий не хотел усобицы и поспешил созвать родичей на совещание во Владимир. Ему удалось примириться с Ярославом, который поклонился ему, в конце концов, вместе с другими родичами и признал его отцом и господином. Дело кончилось веселыми дружными празднествами. Вскоре приехали во Владимир новые гости — киевский митрополит Кирилл с черниговским епископом Порфирием. Кирилл достиг своей цели, устроив примирение Ярослава с Михаилом. Возрастающее могущество северо-восточной Руси привлекало сюда высшее духовенство, которое старалось о единении ее с южной в политическом и церковном отношении.

Прошло двенадцать лет, затянулись раны, нанесенные южной Руси татарским нашествием. Бурная, мятежная жизнь юга истребила память о страшном враге, жители не поминали больше о татарах и изнемогали под гнетом непрерывных внутренних войн. А между тем еще раньше, за несколько лет, стали появляться предзнаменования новых страшных бедствий. Явилась необычайной величины комета, прорезывающая небо острым блестящим клинком каждый вечер в течение недели. Летом повсеместно была засуха, какой не помнили люди: воспламенялись леса и болота, густые облака дыма затмевали свет солнца, тяжелая, смрадная мгла опускалась на землю, и птицы падали, умирая на лету. В самом же Владимире было землетрясение во время совершения литургии в соборном храме. «Потрясеся земля, — описывает летописец, — и церкви и трапеза и иконы подвижшася по стенам и паникадило с свещами и светильна поколебашася и людье мнози изумешася и мняхутся тако, яко голова обишла коего их и яко друг к другу глаголаху, не вси бо разумеваху дивного того чудесе».

Великий предводитель татар Чингисхан умер, и его сменил новый завоеватель Батый. Первой жертвой были на этот раз камские болгары. Трехсоттысячное войско Батыя вошло в землю болгарскую, сожгло город Великий, истребило жителей и опустошило все кругом. Толпы спасшихся болгар бежали в северо-восточную Русь и просили приюта у князя. Юрий принимал их с радостью и расселял по городам и селам на Волге. Но татары, опустошив Болгарское царство, прошли через леса и дебри в Рязанскую область и стали на одном из берегов реки Суры. Батый отправил послов к рязанским князьям с требованием десятой части от всего достояния княжества — от людей простых и знатных, от всякого скота, имущества и коней вороных, белых, рыжих и пегих. Князья ответили послам: «Когда никого из нас не останется в живых, все возьмете». Они ждали помощи от великого князя Юрия, но он отказал им в ней и стал готовиться к обороне своего княжества. Пять дней осаждали татары Рязань, наконец взяли ее, сожгли и истребили ее население, «и не бе стонющаго, ни плачущагося, — говорит летописец, — но вси вкупе мертви лежаше».

Татары пошли дальше, взяли Москву, взяли в плен молодого князя Владимира Юрьевича и отправились с ним к Владимиру. Великий князь оставил для защиты города двоих сыновей и воеводу, а сам с племянниками пошел на Волгу собирать ратных людей и ждать брата Ярослава, на ум и храбрость которого он особенно рассчитывал.

Как тучи саранчи обступили Владимир бесчисленные татарские полчища. Владимирцы с ужасом смотрели на них со стен города. Приближенные Батыя выступили вперед и громко спрашивали: «Здесь ли великий князь Юрий?» В ответ посыпались стрелы из города. «Не стреляйте!» — закричали татары. Затем они подвели к воротам Владимира и спросили: «Узнаете ли вашего княжича?» Братья и граждане не могли удержаться от слез, когда увидали молодого князя, измученного и связанного. Князья и молодые дружинники хотели тотчас же выйти за стены и драться, но более опытные люди удержали их и уговорили подождать, не подойдет ли великий князь с подкреплением. А татары объехали весь город, затем поставили шатры против Золотых ворот. Батый отрядил часть войска к Суздалю. «Взяша татары Суждаль и св. Богородицю разграбиша, и двор княж огнем пожгоша, монастырь св. Дмитрия пожгоша, а прочий разграбиша, а чернецы и черницы старые и попы, слепы и хромы и глухи и трудоватыя, и люди вси изсекоша. А что чернец уных, и черниц и попов и попадай, и дьяконы и жены их и дчери и сыны их, то все ведоша в станы».

Народ увековечил память о страшном побоище и непобедимом враге.

Под большим курганом, стоящим на пути из Суздаля во Владимир, погребены, согласно преданию, погибшие суздальцы, и их братская могила носит название «Батыева кургана». Село неподалеку называется «Батыевым», ибо тут, как говорит предание, стояло войско могучего татарского повелителя.

Через три дня осажденные владимирцы увидали, что неприятель готовит для приступа стенобитные орудия и лестницы, а в следующую ночь вся крепость была ограждена тыном. Ясно стало для всех, что города не отстоять, оставалось только готовиться к смерти. Утром 7 февраля 1237 года татары начали приступ и вломились в город через Золотые ворота, Медные, ворота св. Ирины, от Лыбеди, также от Клязьмы через ворота Волжские. Подожженный Новый город запылал со всех сторон. Князья и жители бросились спасаться в старый, или Печерный город. Князь Всеволод, думая умилостивить Батыя, вышел из города с небольшой дружиной и принес дары. Но Батый приказал зарезать его перед стенами, на глазах граждан. Тогда епископ Митрофан с великой княгиней, другими княгинями и их детьми и родичами, со многими боярами и гражданами заперлись в Успенском соборе. Но, конечно, здесь они не могли спастись от смерти. Богатые сокровищами русские храмы особенно привлекали внимание варваров, и блиставший золотом и украшениями собор не мог не возбудить в них алчности. Толкнувшись в запертые двери, татары принялись разрушать их. А в это время внутри епископ совершал обряд посвящения в схиму готовившихся к смерти княгинь. Выломав двери, татары искрошили мечами находившихся в них граждан и начали грабить церковные сокровища. Содрали ризу и драгоценные украшения с чудотворной иконы Богоматери и с ненасытной жадностью искали других сокровищ. Заметив великокняжеское семейство на хорах, они бросились туда, думая, что там спрятаны и главные богатства храма, но не нашли потайного хода. Разъяренные неудачей, они решили сжечь собор и подожгли его, обложив снаружи бревнами и хворостом. Все оставшиеся еще в живых задохнулись от дыма или погибли в пламени. Татары ушли, оставив город в дымящихся развалинах. От роскошных владимирских храмов остались обгорелые остовы.

Разделившись на несколько отрядов, озверевшие варвары пошли продолжать свое дело разрушения.

Не избегли участи Владимира ни Ростов, ни Ярославль, ни Юрьев, ни Тверь — все были разрушены. За один февраль месяц татары взяли четырнадцать поволжских городов, кроме бесчисленного множества слобод и погостов. Великий князь Юрий и брат его Святослав встретились с неприятелем на речке Сити, впадающей в Молоту. После кровопролитного боя войско княжеское было разбито, и князь Юрий погиб. Его обезглавленное тело нашел потом ростовский епископ Кирилл, посетивший поле битвы на возвратном пути из Белоозера. Он отвез его в Ростов и положил в храме Богоматери.

Опустошив северо-восточную Русь, Батый таким же смертоносным ураганом пронесся над югом и нанес последний удар едва дышавшему Киеву[26]. Затем, разорив Польшу, Венгрию, Задунайскую Болгарию и другие мелкие княжества и царства и повергнув в ужас всю Европу, он вдруг остановился в своем бурном стремлении и возвратился к берегам Волги победоносным властителем. С тех пор русские сделались данниками татар, князья их были подвластны татарским ханам и ездили к ним на поклон, а страна более двухсот лет изнемогала в бедности и неволе.

Летописцы, сетуя над развалинами городов и селений, так говорят о бедствиях русского народа после ухода страшного врага: «Батый как лютый зверь пожирал целые области, терзая когтями остатки. Храбрейшие князья российские пали в битвах, другие скитались в землях чуждых; искали заступников между иноверными и не находили; славились прежде богатством и всего лишились. Матери плакали о детях, перед их глазами растоптанных конями татарскими. Жены боярские, не знавшие трудов, всегда украшенные златыми монистами и одеждою шелковою, всегда окруженные толпою слуг, сделались рабынями варваров, носили воду для их жен, мололи жерновом, и белые руки свои опаляли над очагом, готовя пищу неверным… Живые завидовали спокойствию мертвых».

Ярослав Всеволодович был первым великим князем при этих новых условиях русской жизни. «В лето 6746 (1237) по отшествии тоя рати, — сказано в летописи, — начашися людие собирати, ид еже кто бе избегл, или сокрылся. Тогда прииде и Ярослав Всеволодович, внук Юрьев (Юрия Долгорукого), с братиею своею во град Володимир, и повеле со плачем трупы христиан погребсти, и очисти град и церкви, оставшиеся от пожару, и сед на плененной земле княжити». В тяжелые времена монгольского ига Ярослав не мог восстановить Успенский собор в его прежнем великолепии. Но, очистив храм от трупов, он привел его в порядок и украсил уцелевшую икону Богоматери. Затем, собрав разбежавшихся по лесным дебрям людей, он помог устроиться им на старом пепелище и вновь наладить жизнь. Как старший в роде, он распорядился и раздачей волостей родичам. Братьям Святославу и Ивану он отдал Суздаль и Стародуб северный, Ростов, старший стол после Владимира, оставил в племени Константина, Ярославль в племени Всеволода. Так утвердились уже новые основания в разделении княжеств. Теперь каждая волость переходила от отца к сыну как собственность, тогда как прежде князья переходили из одной области в другую по очереди старшинства, т. е. старшие в роде получали волость более выгодную и самый старший получал стол великого князя. При этом новом порядке, называемом в истории удельным, князья оставались в своих волостях, или уделах, на всю жизнь и передавали их сыновьям и даже дочерям по наследству как полную свою собственность. Владимирское княжество предоставлялось старейшему из князей, как и прежний великий стол, но в придаток к его уделу. Так Ярослав, сделавшись великим князем Владимирским, оставил за собой свою отчину Переяславль.

Как в прежние времена князья не чувствовали себя прочными на столе, не утвердившись с народом на вече, так теперь должен был Ярослав ехать в ханскую ставку к Батыю. Таким образом при содействии татарского ига городские веча еще больше утратили свое значение. Батый, по словам летописца, принял Ярослава с честью и, отпуская, сказал ему: «Будь ты старшим между всеми князьями в русском народе». Вслед за Ярославом поехали в орду и все удельные князья северо-восточной Руси. Они били челом Батыю, чтобы мирно господствовать в своих областях. Так татарское иго с самого начала поставило в подчиненное положение князей и вместе с тем увеличило их власть над княжествами и жителями этих княжеств. Нам уже приходилось указывать на то, что князья Суздальской Руси, заселяя и обстраивая ее, чувствовали себя здесь больше хозяевами, чем южные князья у себя в Киевщине. После татарского погрома князьям пришлось самим восстановлять свои волости, созывать население, отводить ему земли, определять подати и повинности, изыскивать новые источники доходов. Эти же обстоятельства и прикрепили окончательно князей к их уделам: устроив их, они не хотели уже их покидать и передавали только по наследству детям. Одно Владимирское княжество передавалось ханами старейшему в роде.

Оказав почтение своему властелину, Ярослав послал сына на поклон к великому хану Угедею в Монголию, который праздновал в это время завоевания монголов в Китае и Европе. Но через два года туда потребовали и самого великого князя. Здесь он присутствовал при торжестве воцарения сына Угедея Куюка. Путешествовавший в это время в Азию католический монах Плано-Карпини встретился там с Ярославом и описал прием его ханом. По его словам, хотя и не очень чествовали в орде русского князя, но все-таки отдавали ему предпочтение перед другими покоренными властителями.

Ярославу не пришлось вернуться на родину. Тот же Плано-Карпини оставил некоторые сведения о его смерти. Он высказывает предположение, что князь был отравлен ханшей, которая пригласила его к себе и угощала обедом. Через несколько дней после этого Ярослав умер на возвратном пути на родину. Наши историки опровергают мнение Плано-Карпини, указывая на отсутствие оснований для такого образа действий ханши, так как Ярослав был совершенно бессилен причинить какой-либо вред татарам в России. По некоторым известиям в летописях, можно думать, что великий князь скорее был жертвою какой-нибудь интриги своих же родичей.

Иллюстрации к разделу

Золотые ворота и женская гимназия

Польский костел

Духовная семинария на Нижегородской улице

Нижегородская улица

Угощение митрополита с причтом у князя. Привоз тела князя Глеба на санях в церковь. Миниатюры из «Сказания о Борисе и Глебе»

Сергиевская улица

Успенский княгинин монастырь и Девическая улица

ГЛАВА VII

Бедственное положение северо-восточной Руси после татарского нашествия. — Размножение княжеского рода и дробление Суздальской земли на уделы. — Отношения князей между собой и к своим уделам. — Великие князья Святослав Всеволодович, Андрей Ярославич и Александр Ярославич Невский. — Татарская перепись и восстание городов против сборщиков податей. — Великие князья Ярослав и Василий Ярославичи. — Собор во Владимире, созванный митрополитом Кириллом. — Борьба между сыновьями Александра Невского. — Неоднократное разорение Владимиро-Суздальского княжества татарами. — Переведение митрополии из Киева во Владимир. — Усиление Московского княжества. — Борьба Михаила Тверского с Юрием Московским. — Ханский ярлык духовенству. — Княжение Юрия, Дмитрия и Александра. — Бунт в Твери. — Усмирение его Иваном Калитой. — Перенесение великокняжеской столицы в Москву.

Как Владимир, так и вся северо-восточная Русь долго не могли оправиться после татарского нашествия. Поработители Руси не давали времени опомниться жителям, не давали возможности обзавестись новым хозяйством на старом пепелище. Разорение продолжалось, и ему не предвиделось конца. Татарские чиновники баскаки наводнили Русь, собирая дань, или, как тогда называли, выход для хана. И деньгами, и натурой брали татары, и все богатство русское выходило с Руси и доставалось победителям.

Князья собирали разбежавшихся во время погрома жителей, помогали им налаживать кое-как жизнь, но соблюдали при этом больше свои собственные выгоды. Они ведь тоже обеднели, их богатства тоже ушли в татарские руки. Земля являлась теперь и для них главным источником существования, но нужно было ее обрабатывать, нужны были рабочие руки и орудия. И князья пользовались трудом людей, собранных в их уделах, давая им за это возможность жить и кормиться на земле, которую они считали своей собственностью.

Род Всеволода Большое Гнездо разрастался, потомки его дробили северо-восточную Русь на части, все более и более мелкие. Утвердившись в своем уделе, князь делил его потом между своими наследниками. Суздальская земля, распавшаяся при детях Всеволода на пять частей, при внуках его раздробилась уже на двенадцать. Владимирское княжество продолжало переходить к старшему в роде, но из него выделилось три удела: Суздальский, Костромской и Московский. Из Ростовского княжества выделились младшие уделы: Ярославский и Углицкий. От Переяславского удела отделились Тверской и Дмитрово-Галицкий. И чем дальше, тем больше мельчали княжеские уделы. В XTV и XV веках встречались княжества, состоявшие только из одной княжеской усадьбы и нескольких крестьянских дворов кругом. Каждый князь, живущий в старшем городе, считался великим князем относительно других, более мелких удельных князей этого княжества. Но подчинялись они все все-таки великому князю Владимирскому. Его преимущественно знал хан, под его знамена и по его повелению собирались удельные князья для отражения того или другого врага.

Князья обособлялись в своих уделах, вели тяжелую борьбу за существование в постоянном страхе за свою участь. Мысли не стремились уже больше к подвигам, как было то в славные времена первых князей Киевской Руси. Князья Суздальской земли думали больше о том, как уберечь себя от татарского произвола, как заслужить ханскую милость, как сохранить свое имущество, усилить и обогатить свой удел. Не было единения в княжеском роде, забывались родственные отношения, зрела вражда в глухих углах, разгорались междоусобица из-за возможности обогатить наследственное княжество. Богатый Новгород был в этом отношении наибольшей приманкой, потому вокруг него не прерывались раздоры. Мы уже видели, что суздальские князья всегда старались удержать за собой Новгород; так продолжалось и при наследниках Ярослава Всеволодовича.

Последний сын Всеволода Святослав должен был наследовать великое княжество Владимирское после смерти своего брата. Сделавшись великим князем (1247 г.), он утвердил племянников на их уделах. К погребению отца приехал во Владимир и знаменитый князь новгородский Александр Невский.

Занятый своими делами в Новгороде и победоносными войнами со шведами, Александр долго держался независимо от хана и не ездил к нему на поклон. Слухи о его победах на западе России давно уже доходили до орды, и Батый интересовался видеть прославленного русского героя. Послы его говорили Александру от его имени: «Мне покорил Бог многие народы; неужели ты один не покоришься мне. Если хочешь властвовать спокойно, приходи поклониться мне, и сам увидишь славу и величие монголов!» Александр понимал всю опасность неповиновения могучему хану и поехал к нему на поклон вместе с братом Андреем. По словам летописца, Батый сказал своим вельможам после свидания с Александром, что молва не увеличила достоинства новгородского князя, «нет подобного ему среди других князей».

Братьям не пришлось ограничиться этим посещением Батыя, как и отцу, им пришлось ехать с берегов Волги к великому хану в Монголию. Князья надолго прощались с родиной, предпринимая это трудное и опасное путешествие через необозримые степи и пустыни Азии. Сыновья Ярослава не могли не вспомнить о печальном конце отца и не призадуматься о собственной участи. Что, кроме унижения, в лучшем случае, могло ожидать их в чужой, далекой стране?

В их отсутствие на Руси произошло важное событие. Их младший брат, московский князь Михаил, по прозванию Хоробрит, отнял великое княжество у дяди, но не воспользовался им, так как был убит в сражении с литовцами. Между тем путешествие Александра и Андрея кончилось вполне благополучно. Хан утвердил первого на столе Киевском и Новгородском, оставив за ним же, как отчину, и Переяславль-Залесский. Андрей получил великое княжение Владимирское. Святослав ездил в орду, но так и умер, не утвержденный в своих правах великого князя. Оставался еще князь, который должен был по прежнему праву старшинства занять владимирский стол. Это был князь Углицкий, старший сын Константина Всеволодовича. Но в те времена уже одерживали верх более сильные. Ярославичи были сильнее князя маленького углицкого удела и, кроме того, были утверждены великим ханом, потому спорить с ними не приходилось.

Спор возник между самими братьями. Александр, как старший, рассчитывал на великое княжение во Владимире. Стол в утратившем свое значение, разоренном Киеве не привлекал его. Через два года ему удалось выхлопотать у сына Батыя Сартака старшинство и, кроме того, войско для выдворения Андрея. Толпы татар устремились на Суздальскую землю, разорили города и села вокруг Владимира, забрали множество скота и людей. Андрей бежал в Швецию после того, как новгородцы отказались принять его к себе. Александр с торжеством въехал во Владимир. Митрополит Кирилл, живший уже гораздо больше во Владимире, чем в Киеве, встретил его со всем духовенством, боярами и гражданами у Золотых ворот. Вернувшийся Андрей помирился с братом и получил в удел Суздаль.

Улеглось волнение во Владимирском княжестве, вернулись жители, разбежавшиеся от татар, открылись закрытые и ограбленные храмы, но Александру не было покойно на отвоеванном отцовском столе. Много тревог и волнений причинял ему Новгород, на который зарились всегда суздальские князья. Из-за Новгорода произошла у него ссора с братом Ярославом, княжившим в Твери. Новгородцы любили своего князя и помогли ему одержать победу над Ярославом. Были также у Александра и новые столкновения со шведами, над которыми он снова одержал победу, затем пришлось ему усмирять народное волнение в Новгороде, вызванное переписью жителей по повелению нового хана[27].

При воцарении этого хана Берке происходила вторая перепись жителей по всей русской земле. Первая была тотчас после завоевания. Приехали численники татарские и в земли Суздальскую, Рязанскую и Муромскую. Пересчитали весь народ, поставили десятников, сотников, тысячников, темников. Освобождено от податей было только все духовенство белое и черное, к которому татары вообще относились с уважением. На этот раз жители подчинились новому проявлению татарского насилия, но через несколько лет сборщики податей вывели их из терпения чрезмерными и неправильными поборами. Ожили замершие веча старых городов, загудели вечевые колокола, повалил возмущенный народ на площади Владимира, Суздаля, Ростова, Переяславля, Ярославля. Некоторые лихоимцы были выгнаны, другие убиты. Татарские власти не могли быть довольны таким взрывом своеволия покоренного народа. Александру пришлось в четвертый раз ехать в орду, чтобы умилостивить разгневанного хана. Поездка была успешна, хан не отправлял новые полчища на разоренную русскую землю, но Александр, проведши в орде всю зиму, вернулся на родину уже больной. Остановившись на пути в Городце Волжском, он там и умер в 1263 году. Митрополит Кирилл, живший в то время во Владимире, получил весть о кончине князя и с великим горем сообщил об этом народу. «Зашло солнце земли Русской», — сказал он, и слушатели ответили ему воплем: «Уже погибаем». Несмотря на жестокий зимний холод, митрополит, все духовенство, бояре, граждане и весь народ шли навстречу тела князя до Боголюбова.

По отзыву летописцев, Александр Невский много потрудился для всего великого княжества. Своим заступничеством за Русь перед ханом, также своими победоносными походами на запад Александр создал себе славу и уважение среди современников, передавших потомкам память о нем как о князе, стоявшем наряду с Мономахом.

Следующий великий князь Ярослав Ярославич Тверской, прокняживший девять лет, уделял еще большее внимание Новгороду, несколько раз ссорился и мирился с ним. Начиная с Александра Невского, великие князья Владимирские, так же как прежде киевские, считались князьями Новгородскими. По примеру отца и брата, Ярослав старался угождать хану, ездил к нему для выражения почтения и умер также не на родине, а на пути из орды. Жил он больше в своей отчине Твери и в Новгороде, чем во Владимире, и похоронен был в Твери. Последний сын Ярослава Василий Костромской прокняжил всего четыре года и также начал свое княжение с борьбы из-за Новгорода. Подобно брату, он приводил татар на новгородцев, когда те избрали себе другого князя. Как Ярослав присоединением Новгорода хотел усилить свой удел Тверское княжество, так Василий старался об усилении своего Костромского. Каждый надеялся свою отчину сделать центром великого княжения вместо Владимира, но ни тому ни другому это не удалось.

Крупным событием княжения Василия Ярославича был духовный собор, созванный во Владимире митрополитом Кириллом в 1274 году. Приехав в этом году во Владимир, чтобы посвятить в местные епископы архимандрита Печерской лавры Серапиона, он созвал епископов Новгородского, Ростовского, Переяславского и Полоцкого для обсуждения составленного им «Правила» для духовенства. «Правило» состояло из ряда предписаний, направленных к искоренению существовавших в то время злоупотреблений в церковном управлении, погрешностей в богослужении и недостатков в нравственной жизни духовенства и народа. Кирилл был одним из самых ревностных русских пастырей того времени. Он почти не жил в Киеве, но ездил по всей Руси, лично наблюдая за паствой. В предисловии к составленному им «Правилу», говоря о наказании Божьем, постигшем Русь, за нарушение церковных постановлений и христианских заповедей, он пишет: «Какую прибыль получили мы, оставив Божьи правила? Не рассеял ли нас Бог по лицу всей земли? Не взяты ли были наши города? Не уведены ли в плен наши дети! Не запустели ли святые Божьи церкви? Не томят ли нас на всякий день безбожные и нечистые язычники? Все это случилось нам за то, что не храним правил святых и преподобных наших отцов». Предписания собора были направлены, между прочим, против сребролюбия епископов, выражающегося, главным образом, во взимании обременительной платы за поставление в духовный сан. Обычай взимания платы за поставление в сан перешел к нам из Греции, где был определен и размер этой платы. Не довольствуясь установленным вознаграждением, епископы произвольно увеличивали его. Кроме того, духовенство угнетало нищих, живших на церковных землях, превращало их в своих холопов, заставляя работать на себя в своих усадьбах. Уверенный, что нравственность мирян во многом зависит от нравов духовенства, Кирилл постановил в «Правиле» давать священный сан людям непорочным, жизнь которых известна с детства. Другие постановления относятся к искоренению некоторых обычаев и празднований, сохранившихся еще от языческих времен, кулачных боев и разных «бесовских игрищ». «Известно нам также, что многие люди, держась древних языческих обыкновений, сходятся в святые праздники на какие-то бесовские игрища, криком и свистом сзывают подобных себе пьяниц и бьются дрекольем до самой смерти, снимая с убитых одежду. Отныне кто не перестанет тешить дьявола такими гнусными забавами, да будет отлучен от церквей Божьих; да не приемлют от него никаких приношений, т. е. ни просфор, ни кутьи, ни свеч. Когда же умрет, да не отправляют по нем Божественные службы, и тело его да лежит далеко от святых храмов».

При вокняжении сына Александра Невского Дмитрия (1276 г.) пришла очередь усиления княжества Переяславского, удела этого князя. Присоединив к своей отчине область Владимирскую, великий князь Дмитрий Александрович тотчас же озаботился укреплением за собой Новгорода, который и признал его своим князем. Скоро, однако, новгородцы поссорились с ним, и ему пришлось восстанавливать свои права великого князя опустошением волостей Новгородских. Победа над новгородцами, как признак силы и могущества Дмитрия, возбудила враждебные чувства к нему брата его Андрея Городецкого. Расположив к себе хана богатыми подарками и лестью, Андрей получил ярлык на великое княжение и войско для борьбы с братом. Все другие князья, близкие и дальние родственники, соединились с ним, не смея ослушаться ханского повеления. Громадное войско подступило к Мурому, и неподготовленному к внезапному нападению Дмитрию оставалось только спасаться бегством. Произошло то, что происходило в былые времена в Киевской Руси, когда князья, ссорясь между собою, приводили на жителей городов толпы половцев. Татары, пользуясь случаем, напомнили Руси времена Батыя. Муром, окрестности Владимира, Суздаля, Юрьева, Ростова, Твери, до самого Торжка были разорены ими. Они жгли и грабили дома, монастыри, церкви, не оставляя ни икон, ни сосудов, ни книг, украшенных богатыми переплетами, гнали людей толпами в плен или убивали. Было это все во время жестоких декабрьских морозов, и люди, пытавшиеся спастись бегством, замерзали в лесах и степях. Жители отчины Дмитрия Переяславля думали обороняться, но татары жестоко отмстили им за это. Не осталось жителя, по словам летописи, который не оплакивал бы сына, брата или друга. Андрей отпустил татарское войско, отблагодарив его богатыми подарками за помощь, а сам, заняв владимирский стол, поехал в Новгород, где был тоже встречен с почестями, как князь.

Узнав, что Дмитрий привел наемное войско в Переяславль, Андрей вторично обратился за помощью к татарам, которые обратили в бегство великого князя и снова ознаменовали пожарами и опустошением свой путь по суздальским областям. И этим не кончилась еще борьба братьев. Дмитрий обратился в другую татарскую орду, отделившуюся в это время от Волжской. Могущественный хан этой новой орды Ногайской заставлял трепетать хана Золотой орды, потому Дмитрию удалось на этот раз одержать победу одной повелительной грамотой ногайского хана. Андрей смирился, но только на время. Убийство Дмитрием приближенного боярина Андрея послужило поводом к возобновлению междоусобной распри. Против Дмитрия были возбуждены и другие удельные князья, все они вместе с Андреем отправились жаловаться на него хану. В третий раз татарские войска с огнем и мечом прошли через Суздальскую землю. Четырнадцать городов, между ними Владимир, Суздаль, Муром, Переяславль, были разрушены и разграблены. Не уцелел и Успенский собор во Владимире, где выломан был даже медный пол, называемый в летописях чудесным. Московский князь Даниил, третий сын Невского, дружелюбно впустил татар в Москву, но не мог защитить ее от разграбления. Тверской князь Михаил принял к себе великого князя и вызвался примирить его с братом. В конце концов, примирение состоялось, но Дмитрий должен был отказаться от великого княжения и удовольствоваться своей отчиной Переяславлем. Он умер по пути в Переяславль, куда привезено было его тело для погребения.

У Андрея не было мирных отношений и с другими князьями-родичами. Его распря с князьями Михаилом Тверским, Даниилом Московским и Иваном Переяславским разбиралась на общем съезде во Владимире, в присутствии ханского посла и владимирского епископа. Разгоряченные князья взялись за оружие во время спора, но епископ вмешался и предупредил кровопролитие. Андрей пытался усмирить своих противников на поле брани, собрал уже войско, но и на этот раз дело не дошло до битвы, а кончилось миром, который не нарушался до смерти Андрея (1304 г.).

Еще при жизни Андрея начинает усиливаться княжество Московское. Даниил одержал верх в ссоре с князем Рязанским, затем получил по завещанию от умершего бездетным Ивана удел Переяславский. Область Переяславская была в то время одной из первых областей в великом княжении как по числу жителей, среди которых было много бояр и людей военных, так и по крепости и благоустроенности столичного города. Переяславль был обведен глубоким рвом, наполненным водою, высоким валом и двойной стеной с двенадцатью башнями. Даниил умер, возвеличив Московское княжество, и был первым князем, погребенным в Москве, в церкви Св. Михаила Архангела. Переяславцы тотчас же после его смерти объявили князем его сына Юрия, не отпуская его даже на погребение отца, из боязни, что Андрей займет город силой.

Последнее десятилетие несчастного, кровопролитного княжения сыновей Александра Невского было ознаменовано, по свидетельству летописца, разными естественными бедствиями, такими как засухи, голод, мор и опустошительные пожары. К этому же периоду относится и появление знаменитой кометы 1301 года, что считалось в то время предзнаменованием тяжелых несчастий. Владимир, вокруг которого кипела вражда из-за возвышения разных уделов, в последние годы княжения Андрея был окончательно утвержден в своем официальном звании столичного города всей Руси. Митрополит Максим оставил навсегда Киев и перенес (1299 г.) митрополичью кафедру во Владимир. Но в это время Владимир был столицей великих или сильнейших князей только по имени, так как каждый из них жил в своем отчинном городе. Счастливая звезда Владимира начала уже клониться к закату, уступая место вновь восходящему светилу — Москве.

Со смертью Андрея начались новые раздоры из-за великого стола. На этот раз спорили из-за него князья союзных прежде княжеств Московского и Тверского. По праву старшинства великое княжение должно было перейти к Михаилу Ярославичу Тверскому, как внуку Ярослава Всеволодовича, а не правнуку его Юрию Даниловичу Московскому. Но право в эти времена вполне уже уступило место силе. Хан решил спор соперников очень просто. Когда Юрий приехал в орду, ему было сказано: «Если ты дашь выходу (дани) больше Михаила, то получишь великое княжение». Выход Михаила превысил выход Юрия, потому ярлык был дан первому, а не второму. После этого Юрий начал усиливать всеми средствами свой Московский удел, не стесняясь ни убийствами, никакими другими насилиями. Главным яблоком раздора и местом борьбы между обоими князьями был, по обыкновению, Новгород, жители которого призывали к себе то одного, то другого князя, смотря по тому, который осиливал. Конечно, как и прежде, борьба не обходилась без помощи татарских полчищ, которые безжалостно разоряли русские земли. Князья ездили в орду и жили там по нескольку лет, угождая хану и улещая его приближенных подарками. Юрий женился на сестре хана Узбека и уже этим приобрел преимущество над Михаилом, который был, в конце концов, обвинен в отравлении жены Юрия и замучен в орде (1319 г.).

В княжение Михаила преемник митрополита Максима Петр ездил в орду и получил там от хана Узбека знаменитый ярлык, подтверждавший ханские льготы духовенству. В этом ярлыке говорится между прочим: «Да не обидит никто в Руси церковь соборную, Петра митрополита и людей его, архимандритов, игуменов, попов и проч. Их грады, волости, села, земли, ловли, борти, луга, леса, винограды, сады, мельницы, хутора свободны от всякие дани и пошлины: ибо все то есть Божье; ибо сии люди молитвою своею блюдут нас, и наше воинство укрепляют. Да будут они подсудны единому митрополиту, согласно с древним законом их и грамотами прежних царей ордынских. Да пребывает митрополит в тихом и кротком житии; да правым сердцем и без печали молит Бога за нас и детей наших. Кто возьмет что-нибудь у духовных, заплатит втрое; кто дерзнет порицать веру русскую, кто обидит церковь, монастырь, часовню, да умрет!»

В лице Юрия одержало верх в борьбе княжество Московское над княжеством Тверским. Юрий приехал во Владимир с ханским ярлыком на великое княжение, взяв с собой пленниками малолетнего сына Михаила и тверских бояр, бывших в орде с князем. Жена и сыновья Михаила выхлопотали тело Михаила, погребенного в Москве, для перевезения его в родную Тверь. Юрий уступил их просьбам, но с условием, чтобы старший сын Михаила Александр приехал во Владимир для заключения мира, думая оградить себя этим от притязаний Тверских князей на стол отца. Но, конечно, мир был заключен только для видимости. Второй сын Михаила вскоре отправился в орду, где выхлопотал себе ярлык на великое княжение, но, собираясь уже ехать во Владимир, встретился с Юрием и убил его, мстя за смерть отца. Хан наказал смертью самоуправство князя и передал владимирский стол его брату Александру. Таким образом снова возвысилось княжество Тверское над Московским.

Между тем Москва в это время была в руках князя, с которым нелегко было тягаться. Сын Даниила, Иван Калита, исподволь, осторожно подготовлял почву для усиления своей отчины. Сознавая всю важность хороших отношений с митрополитом, он сдружился настолько с Петром, что тот жил больше в Москве, чем во Владимире, умер и был погребен в ней. В то время пребывание митрополита в городе делало его центром всей Руси, единство которой поддерживалось этим высшим духовным лицом. Приобретая расположение Петра, Калита возвышал свой отчинный город и чувствовал себя под надежным покровительством, так как митрополит всегда принимал сторону князя, в городе которого имел пребывание. Петр уговорил князя построить в Москве новую каменную церковь Богоматери и сам завещал похоронить себя в Москве. «Если ты меня, сын, послушаешься, — говорил он, — храм Пречистой Богородицы построишь и меня успокоишь в своем городе, то и сам прославишься больше других князей, и сыновья и внуки твои, и город этот славен будет, святители станут в нем жить, и подчинит он себе все остальные города».

Восстание тверичан против татарского посла ускорило осуществление предсказания митрополита, лишив великого князя Александра благоволения хана. Возмущенные грабительством послов и слухом о том, что главный посол собирается убить Александра и обратить Русь в магометанство, жители Твери перерезали всех татар, бывших в городе. Александр не только не предупредил бунта, но и сам примкнул к бунтовавшим. Хан Узбек пришел в ярость и поклялся истребить гнездо мятежников. Орудием мщения он избрал Ивана Калиту, пообещав ему ярлык на великое княжение за помощь.

В жестокую морозную зиму двинулись татарские полчища на Тверь, под предводительством татарских темников и князей московского и суздальского. Александр с братьями обратились в бегство, а города Тверь, Кашин, Торжок и многие другие были взяты и опустошены со всеми пригородами и окрестными селениями. Татары «положили пусту всю землю русскую», по выражению летописца. Уцелели только Москва, отчина Ивана Даниловича, да Новгород, давший татарским воеводам 2000 рублей серебра.

Добыв таким образом великое княжение (1328 г.), Иван Калита остался жить в Москве, которая и стала с тех пор фактически столицей Руси. Владимир остался в стороне от главных событий русской истории, и князья некоторое время приезжали в него только для восшествия на великокняжеский престол.

Иллюстрации к разделу

Рождественский монастырь

Московская улица

М. В. Нестеров. Преподобный князь Александр Невский

Здание Городской думы

Мужская гимназия

Духовное женское училище

ГЛАВА VIII

Общественное устройство в северо-восточной Руси во времена удельных князей и татарского владычества. — Влияние татарского ига и татарских погромов на жизнь, благосостояние, просвещение и нравы русских людей. — Участие города Владимира в некоторых последующих исторических событиях. — Постепенное изменение в положении Владимира. — Его современное состояние.

Нам уже не раз приходилось указывать на то, что переселение русских из южной Киевской Руси в северо-восточную, их устройство на новых местах и при новых условиях способствовало образованию нового жизненного уклада. Постепенно создавались иные отношения между людьми, определялась иная общественная жизнь. В иных условиях пришлось жить князьям в северо-восточной Руси, иначе стали они относиться к подчиненным им и находящимся в зависимости от них людям. Все эти перемены начались до прихода татар, развились и приняли более определенные и законченные формы после разорительных татарских нашествий и при утверждении татарского ига над Русью.

Князья северо-восточной Руси не переходили из одного княжества в другое по старшинству, как делали это князья киевские. Они старались укрепить за собой то, которое досталось им по наследству от отца, старались обогатить его и затем передать по наследству сыну или кому-либо другому по своему желанию. Богатый князь делался и более сильным, пользуясь за деньги большим влиянием у хана. Так было с московским князем. Москва осталась в стороне от последних татарских погромов, в нее сбежались разоренные тверичи и суздальцы, ее князь богател и усиливался под покровительством хана, княжество постепенно приобретало первенство и главенство в северо-восточной Руси.

Но и эти разбогатевшие князья были беднее первых русских князей, которые были вместе с тем бродячими воинами и купцами. Русь обеднела еще и от половецких набегов и была окончательно разорена татарами. Внешняя торговля ее упала, внутренняя почти перестала существовать. Обедневшие князья ухватились за землю, которую обрабатывали руками беглецов, лишенных крова и имущества. Так создалось положение, при котором земледелие стало играть главную роль в стране, где почва и климатические условия благоприятствовали его развитию несравненно меньше, чем на благодатном юге. Прежде половцы и печенеги, а потом татары заняли южные степи и лесные полосы, переселенцы сосредоточили свою жизнь и деятельность на северо-востоке. На ряду с земледелием, развивались здесь и древние русские промыслы — рыболовство, бортничество и охота. Но пахари и земледельцы преобладали теперь над звероловами, рыболовами и бортниками.

Еще до татар многие беглецы, разоренные половцами, приходили на чужую землю и нанимались к землевладельцам, получая иногда плату за работу вперед. Такие земледельцы назывались наймитами или ролейными закупами. Татарское нашествие, конечно, увеличило количество безземельных, разоренных людей, нанимавшихся в работники к сохранившим свое благосостояние землевладельцам. С течением времени из таких полусвободных земледельцев образовался особый класс людей, получивший название крестьян. Крестьяне нанимались к князьям, боярам, духовенству или тоже к простым, но более зажиточным людям. За пользование землей и разными угодьями такие крестьяне пахали землю своих хозяев, косили для них, жали, рубили лес и даже строили им хоромы. Уплатив полученную ссуду, крестьянин мог уходить на другое место или обзаводиться своим хозяйством. Но уходы работников бывали подчас неудобны землевладельцам, потому со временем свобода крестьян была ограничена в этом отношении. Был установлен только один день в году, когда крестьянин мог уходить от своего хозяина. Это был день св. Юрия, или Юрьев день.

Чем разорительнее были татарские набеги, повторявшиеся при княжеских усобицах, тем многочисленнее делался класс безземельных крестьян и тем больше вследствие того выгод давало землевладение князьям, боярам и духовным лицам. Князья запахивали все большее и большее пространство земли и делались богатыми собственниками своих вотчин или княжеств. Они оплачивали службу своих бояр и дружинников землями, так как денег в казне на уплату жалованья не хватало. Таким образом увеличивалось количество бояр-землевлдцельцев. То же происходило и с духовенством. Прежняя десятая часть с доходов, уделяемая князьями на содержание духовенства, тоже заменилась теперь жалованьем земли. Таким образом скопились большие пространства земли в руках духовенства.

Вотчина удельного князя состояла из трех разрядов земель: земли дворцовые, черные и боярские или, вообще, земли частных владельцев. Доходы с дворцовых земель шли на содержание княжеского дворца. Земли эти обрабатывались княжескими холопами или отдавались в пользование крестьянам, обязанным поставлять за это на дворец установленное количество хлеба, сена, рыбы, подвод и т. п. С черных земель собирали оброк, они назывались оброчными и сдавались отдельным крестьянам или крестьянским обществам. Частные землевладельцы служили за землю при дворе князя, а также несли и ратную службу. В обороне города обязаны были принимать участие все, владевшие землей в уезде этого города.

Каждое удельное княжество делилось на уезды с центральным городом, а уезды на волости. Для суда и управления князья вручали уезды наместникам, а волости волостелям или тиунам. Наместники и тиуны делили между собой судебные дела, которые давали им доход. Важные дела о душегубстве, разбое или воровстве разбирал наместник во всем уезде. Он же ведал и мелкие дела и тяжбы в ближайших к центральному городу местностях. В уездах такие мелкие тяжбы предоставлялись для разбирательства тиунам и волостелям. При наместниках и волостелях состояли исполнительные чиновники — праветчики, доводчики, пристава, Подвойские. Все эти судьи и правители, крупные и мелкие, заботились не столько о поддержании общественного порядка, сколько о разных поборах в пользу свою и своего князя. Самые должности существовали скорее для кормления княжеских слуг, чем для заботы о нуждах общества. Чиновники брали за суд с населения и деньгами, и припасами, но судили небрежно и несправедливо. Сами наместники и волостели подлежали суду князя или особо уполномоченных на то бояр, называвшихся боярами введенными. В управлении личным хозяйством князя, его двором, ему помогали бояре, заведовавшие теми или другими отраслями хозяйства. Таковы были: дворский, ведавший всеми княжескими пахотными землями и всем населением, работавшим на них; затем путные бояре, в ведении которых находились разные угодья княжеских владений. Стольник управлял рыбными ловлями и рыболовами, ловчий — звериными «путиками» и звероловами, чашник — бортными угодьями и бортниками, конюший — ведавший княжеские конюшни. Все эти бояре были приближенными князя, с ними он совещался как о своих хозяйственных делах, так и о делах всего княжества. Эти приближенные князя и составляли его совет или думу.

Татары не вмешивались во внутренние распорядки русской жизни, они не только не затрагивали религии русских, но даже относились к ней и к духовенству с уважением, и при всем этом их близкое соседство и владычество не могло пройти без влияния на весь строй жизни Руси того времени. Не вмешиваясь в распри князей между собою, они не отказывали вместе с тем в помощи, более богатому, за деньги и пользовались каждым случаем поживиться от грабежа княжеских земель во время распрей. Их грубые, дикие нравы способствовали большему огрубению нравов русских, еще не окрепших в правилах христианского учения. Владимирский епископ Серапион, живший в конце XIII века, в своих многочисленных поучениях обличает народ в усилении языческих суеверий и князей в жестокости и отсутствии братской любви. Зверские казни, такие как выкалывание глаз, обрезывание ушей, носа, рук, вошли в обычай. Воровство и разбой развились повсеместно. Ивану Калите летописец ставит, между прочим, в заслугу то, что он очистил свое княжество от татей (воров). На пирах зачастую происходили смертоубийственные драки. Нельзя, конечно, всецело взваливать на татар это огрубение нравов, очевидно, почва для восприятия некоторых влияний дикого кочевого народа была слишком благоприятна.

В своих обличительных поучениях епископ Серапион указывает даже на некоторые преимущества татар в нравах и обычаях по сравнению с русскими. «Поганые, — говорит он, — хотя и не знают закона Божия, однако не убивают своих единоверцев, не грабят, не съедают завистью, не возводят клеветы, не крадут, не запираются в чужом. Никто из поганых не продаст брата своего; а если кого из них постигнет беда, то выкупят его и дадут на промысел; что находят, то в торгу заявляют».

Конечно, как Серапион, так и другие поучители XIII и XIV веков видят в порабощении русского народа и в его несчастиях кару Божью за его грехи и отступление от христианского вероучения. «Вы все еще не переменились, — говорит он своей пастве. — Каких только наказаний не приняли мы от Бога! Не пленена ли земля наша? Не взяты ли города наши? Не усеяли ли наши отцы и братья трупами землю? Не уведены ли жены и дети наши в плен? А кто остался в живых, не порабощены ли они на горькую работу от иноплеменников? Вот уже сорок лет продолжается это томление и мука!» «Села поросли сорною травой, — говорит он в другом поучении, — смирилось величие наше, погибла красота наша. Богатство, труд, земля — все достояние иноплеменных. Соседям нашим служим мы в поношение и стали предметом смеха для врагов наших».

Татары обирали Русь. С данью, или «выходом», как метко назвал ее летописец, уходили из Руси золото, серебро и драгоценности. Русь нищала, глохли едва принявшиеся ростки культуры и просвещения на этой почве обнищания и оскудения. Храмы, на которые отдавала избытки своих богатств Русь дотатарская, а главное, Киевская Русь первых веков христианства, были ограблены и разорены, новые не могли уже строиться с прежней пышностью и великолепием. Князья ушли в заботы об охранении остатков своего благосостояния и о мелочном скопидомстве и мало думали о чтении книг и просвещении как своем, так и своего народа. Даже среди духовенства, в этой колыбели образования и книжности древней Руси, редко встречались теперь более или менее просвещенные лица. Все это умственное и духовное оскудение русского общества в тяжелое, темное время татарщины несколько ослаблялось попадающими в Русь лучами света из других стран. Древние источники просвещения Византия, Болгария и Сербия продолжали влиять на Русь, хотя и не в прежней степени. Оттуда приходили разные сборники поучений и другие произведения духовной литературы. Византия продолжала поставлять живописцев и зодчих для украшения русских храмов. Прилив греческих и славянских рукописей стал особенно сильным с конца XIV века, когда ученые греки, болгары и сербы бежали из своей родины от турецкого насилия. На почве подражания иностранным образцам начала развиваться мало-помалу и своя русская литература. Появились жития святых, поучения, исторические сказания, описания разных стран. Последние составлялись со слов странников по чужим землям или ими самими. Наряду с историческими сказаниями продолжались и летописи в разных отдельных местностях. Так, до нашего времени дошел «Летописец Переяславля Суздальского», а один из епископов упоминает в своем «патерике» о «летописце старом ростовском». А с XIV века начинают уже появляться попытки «великого летописания», т. е. составления общерусского летописного свода. Затем, уже в начале XV века, появился «Владимирский Полихрон», первый вполне законченный общерусский летописный свод, составленный в канцелярии митрополита из разных сводов, местных летописей, хронологических сборников, произведений духовной литературы, грамот, посланий, юридических актов и произведений словесности.

До нашего времени дошел еще один небольшой отрывок одного исторического произведения, напоминающего отчасти по своему характеру литературный памятник XII века «Слово о полку Игореве». Как последнее повествовало о походе русских князей на половцев, так первое рассказывает о том, как случилось на Руси великое бедствие татарского владычества. Были и еще такого рода произведения, но они относятся уже к последующим временам, когда Москва была столицею Русского государства. Во Владимире было, как предполагают, составлено первое житие Александра Невского, с подробным описанием его погребения.

Русские митрополиты продолжали еще жить в оставленной князем столице Владимире. Даже близкий друг Калиты Петр переехал на жительство в Москву только в 1325 году, прожив до того двадцать лет во Владимире. Следующий митрополит окончательно утвердил свое пребывание в Москве, а затем была закрыта и владимирская епархия. Город Владимир был приписан к области московских митрополитов, потом находился в ведении Святейшего Синода. Отныне Владимир все больше и больше утрачивает свое прежнее значение. Только во второй половине XIV века мелькнула еще раз надежда у владимирских патриотов на новое возрождение Владимира как столицы. Один из ханов дал великое княжение суздальскому князю Дмитрию, помимо князя московского. Получив ярлык, он с торжеством въехал в забытую столицу и обещал жителям вернуть ей прежнюю славу и величие. Он надеялся пере-звать туда и митрополита, но бывший тогда в этом сане Алексей, благословив его на княжение, вернулся в Москву, не желая нарушать завет предшественника своего Петра. Новгородцы, не любившие властных князей московских, охотно приняли наместников князя суздальского. Но московские бояре воспользовались распрями между ханами в орде, выхлопотали ярлык для своего юного князя Дмитрия Ивановича (Донского), привели его с войском к Владимиру, откуда изгнали Дмитрия суздальского. Московский князь, исполнив в старой столице обряд вступления на княжеский престол, вернулся в Москву. После знаменитой Куликовской битвы, впервые пошатнувшей силу и могущество власти татар над Русью, северо-восточные княжества еще раз подверглись опустошительному татарскому нашествию. Не миновал при этом разорения и Владимир. В своем духовном завещании Дмитрий Донской признал великое княжение Владимирское, с его округом, наследственным достоянием московских князей, отказав его своему старшему сыну Василию.

При этом московском князе Владимир был лишен своего главного сокровища — чудотворной иконы Владимирской Божьей Матери. Это случилось во время нашествия татарского хана Тамерлана на Московское княжество (1395 г.). Московский князь Василий Дмитриевич встретил его с войском на берегу Оки. Желая воодушевить себя и войско в битве со страшным врагом, Василий послал в Москву к митрополиту Киприану, чтобы он распорядился о принесении чудотворной иконы из Владимира в Москву и отслужил молебен в присутствии граждан московских о ниспослании победы русскому воинству. По свидетельству летописца, икона была вынесена из владимирского собора в праздник Успения Пресвятой Богородицы: «Весь народ, малии и велиции, юнии и старии, мужи и жены и отроковицы и младенцы, ссущие млеко, на руках матерей своих, со слезами многими, далече шествие творяще, не могуще отлучитися таковаго утешения и заступления и скорыя помощи и надежды». Дальше летописец описывает торжественную встречу иконы в Москве и чудо, которое произошло в это самое время на поле битвы. Тамерлан, спавший в своем шатре, увидал во сне множество мужей в блестящих одеждах, с жезлами в руках, направляющихся к нему с горы, у подножия которой стоял он со своим войском. Над воинством этих мужей парила Дева, в лучезарном сиянии, окруженная сонмом ангелов с пламенными мечами. Дева приказала Тамерлану оставить Русскую землю, в противном случае грозила ему страшным наказанием и обратила на него свое небесное воинство с огненными мечами. Тамерлан отступил со своим войском, не начиная битвы.

Икона осталась в Москве к великой скорби владимирцев. Желая утешить их, князь прислал знаменитых тогда русских живописцев Даниила Иконникова и Андрея Рублева, приказав им возобновить фрески владимирского собора. На место унесенного в Москву образа Богоматери в соборе был поставлен другой, точный снимок с него, писанный митрополитом Петром. Так был украшен собор в 1408 году, а через четыре года он подвергался уже новой опасности опустошения и разорения. И снова злое дело не обошлось без помощи своих же братьев русских. По наущению нижегородского князя на Владимир внезапно напал ордынский царевич Тальм с многочисленной ратью, проведенной лесами нижегородским боярином. В городе не было даже и наместника, так что он был вполне беззащитен. Неприятели быстро овладели им, разграбили храмы и дома, истребили многих жителей. Главные сокровища Успенского собора были спрятаны ключарем его Патрикием, который не выдал места хранения, несмотря на страшные пытки врагов, которые пробили ему, в конце концов, ноги, продели в них веревку и так волочили его по улицам города, привязав к конскому хвосту.

После этого разорения как город, так и его собор долго оставались в полном оскудении, хотя во весь московский период нашей истории Владимир считался первопрестольным городом, потому неоднократно посещался великими князьями и царями. Через Владимирскую область проходила дорога в царство Казанское. Иван Грозный не раз посещал старую столицу, молился у гробниц предков перед покорением Казани и был там снова, возвращаясь из победоносного похода.

В XVII веке Успенский собор, по сообщениям летописи, был снова в страшном запустении, и даже птицы вили гнезда внутри его. Но и в этом пренебрежении, рассказывает летописец, святые угодники, почивающие в соборе, не забывали своего старого города. Одним из них был спасен Владимир от разорения литовцами в царствование Василия Ивановича Шуйского (1608 г.). В ночь, когда подступали враги к городу, сторожа заметили необыкновенный свет в храме. Войдя в собор, они увидели юношу в княжеском одеянии у гробницы князя Глеба. Во время совершения молебна у гробницы литовцы отступили от города, объятые внезапным страхом.

Из сохранившихся описей XVII и начала XVIII века видно, что Владимир был в это время бедным и малолюдным городом. Он, как и в древности, состоял из трех частей — Кремля, или печерного города, земляного города и ветшаного города. Со времени учреждения губерний при Петре I, Владимир, как незначительный городок, был приписан в качестве провинциального города к Московской губернии. Опустошительный пожар в 1719 году еще больше обездолил Владимир и надолго задержал его развитие. Только с половины XVIII века город начал расширяться и улучшаться. Императрица Елизавета восстановила Владимирскую епархию и основала духовную семинарию. Екатерина II была во Владимире на пути в Казань. Она обратила внимание на местные памятники старины и повелела восстановить благолепие Успенского собора и укрепить Золотые ворота, отпустив на это 15 тысяч рублей из государственных средств. В Успенском соборе был поставлен по ее повелению новый роскошный иконостас. На месте же, где она стояла во время молитвы, устроили балдахин над золоченым креслом, над которым была сделана следующая надпись:

«Россиян Мать, Казански страны посещая,

Екатерина имени сего вторая,

Пришла в сей древний град,

К отраде и утехе верных своих чад;

Бе жаром ревности к Царю Царей пылала

Пришед в Его сей дом на этом месте стала,

Чем веры истинной составила довод,

И как здесь спящих свято предков ее род,

Она молитвы к Богу приносила,

Потом сей храм великолепно украсила;

Затем на месте сем создан сей монумент,

Да ведают о том потомки поздних лет».

В 1778 году, по указу этой императрицы, Владимир был сделан главным городом Владимирского и Костромского наместничества, и наконец в 1796 году он стал губернским городом Владимирской губернии.

Теперешний Владимир ничем не отличается от большинства русских провинциальных городов, небольших, не особенно людных и в достаточной степени сохранивших свой патриархальный характер. Будучи центром промышленной губернии, Владимир не является промышленным торговым городом, в нем нет ни больших фабрик, ни заводов. С давних времен жители занимались садоводством, главным образом разведением вишен, и огородничеством. Последнее всегда особенно процветало. Капуста, огурцы, морковь, свекла, картофель целыми вагонами отправляются в Москву и другие города. Торговля в городе незначительная, многие предметы привозятся из Москвы. Не отличается Владимир и многочисленностью учебных заведений. В нем имеется только одна мужская гимназия, две женских, реальное училище и духовная семинария. Из новых зданий красивы музей и городская дума, выстроенные в русском стиле.

Общим внешним видом своим Владимир производит приятное и мирно успокаивающее впечатление. С живописной непринужденностью раскинулся он по берегу маленькой, сонной Клязьмы. Красиво высятся его старые соборы на холмах, опоясанных у подошвы лентой рельсового пути. Задумчиво смотрят они через белые стены Кремля вдаль, на зеленые, заклязьменские луга. Странным и чуждым настоящему обрывком чего-то цельного в древности являются Золотые ворота, с их тупыми круглыми башнями, среди больших каменных зданий современной архитектуры, на главной улице города. С ленивой грацией расположились на мягких изгибах холмов и валов сады и огороды, на зеленом фоне которых рельефно выделяются там и сям причудливые очертания старых церквей. Старое, уже отжившее или еще отживающее, гармонично переплетается везде с новым, с почтительной снисходительностью охраняющим его права на существование.

Материалом для составления истории Владимира служили следующие издания: «Россия» под ред. Семенова и Ламанского, т. I. Московская промышленная область. Уваров, «Меряне и их быт по курганным раскопкам». Полевой, «Русская история в памятниках быта». Як. Соловьев, «Памятники и предания Владимирской губ.». Рожков, «Обзор русской истории с социологической точки зрения». Рожков, «Город и деревня в русской истории». Ключевский, «Курс русской истории», т. I. Ключевский, «Боярская дума». Костомаров, «Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей». Костомаров, «Начало единодержавия в древней Руси». Любавский, «Лекции по древней русской истории». Соловьев, «История России». Карамзин, «История государства Российского». Голубинский, «История русской церкви». Прот. А. Виноградов, «История кафедрального Успенского собора в губ. гор. Владимире». Прот. В. Косаткин, «Дмитриевский собор в губ. городе Владимире», и друг.

Иллюстрации к разделу

Церковь Покрова на Нерли вместе со снесенными колокольней и теплым храмом

Народный дом

Здание Губернской земской управы

Второе мужское городское училище

Железнодорожный вокзал. Снесен

INFO

УДК 94(47)

ББК 63.3(2)4

Н49

Нелидова, Е.

Н49 Четыре столицы Древней Руси. Старая Ладога, Новгород, Киев, Владимир. Легенды и памятники / Е. Нелидова. — Москва: ACT, 2013. - 542,[2]с.:ил.

ISBN: 978-5-17-079582-6 (ООО «Издательство АСТ»)

Общероссийский классификатор продукции ОК-005-93, т. 2 953000 — книги и брошюры

Подписано в печать 25.05.2013 г.

Формат 84x108/32. Усл. печ. л. 28,56

Тираж 1500 экз. Заказ № 1114.

Е. Нелидова

ЧЕТЫРЕ СТОЛИЦЫ ДРЕВНЕЙ РУСИ

Старая Ладога Новгород Киев Владимир

Легенды и памятники

Ответственный редактор А. В. Буторов

Зав. редакцией О. В. Сухарева

Корректор И. Н. Мокина

Технический редактор Т. П. Тимошина

Компьютерная верстка Е. М. Илюшиной

ООО «Издательство АСТ»

127006, г. Москва, ул. Садовая-Триумфальная, д. 16, стр. 3, пом. 1

Адрес нашего сайта: www.ast.ru

Отпечатано в ОАО «ИПП «Правда Севера». 163002, г. Архангельск, пр. Новгородский, 32. Телефакс (8182) 64-14-54, тел.: (8182) 65-37-65,65-38-78 www.ippps.ru, e-mail: zakaz@ippps.ru

…………………..

Scan by Vitautus & Kali

FB2 — mefysto, 2023

Примечания

1

Здесь ошибка: Орешек построен новгородцами в 1323 году.

2

Соловьев. История России.

3

«Калевала» — полный перев. Бельского.

4

См. Русь в ее столицах. I. Старая Ладога.

5

См. «Калевала» — перевод Вельского.

6

См. Русь в ее столицах. I. Старая Ладога.

7

Эдуард Иванович Губер, род. 1814 г., умер 1847 г.

8

См. Русь в ее столицах. I. Старая Ладога.

9

См. Русь в ее столицах. II. Новгород.

10

См. Русь в ее столицах. I. Старая Ладога.

11

Погаными летописец называет язычников.

12

См. Русь в ее столицах. II. Новгород.

13

Взиманием процентов.

14

См. Русь в ее столицах. II. Новгород.

15

Кулиш. «Записки о Южной Руси».

16

От слова «республика».

17

«Калевала» — перевод Вольского. Оттуда же взяты и другие цитаты из «Калевалы», приводимые ниже.

18

Полюдьем назывались поездки князей за данями.

19

См. Русь в ее столицах, III. Киев.

20

См. Русь в ее столицах. III. Киев, гл. V.

21

См. Русь в ее столицах. II. Новгород, гл. VII.

22

Русью в то время называлась южная, киевская Русь.

23

См. Русь в ее столицах. II. Новгород, гл. VII.

24

Слово о полку Игореве. Редакц. и перев. прив. — доц. С. К. Шамбиного. Книгоизд. «Польза». Москва.

25

См. Русь в ее столицах. III. Киев, гл. I.

26

См. Русь в ее столицах. III. Киев, гл. V.

27

См. Русь в ее столицах. II. Новгород, гл. VI.

Content

Е. Нелидова
ЧЕТЫРЕ СТОЛИЦЫ ДРЕВНЕЙ РУСИ
Старая Ладога, Новгород,
Киев, Владимир
Легенды и памятники

ПРЕДИСЛОВИЕ

Иллюстрации к разделу

I. СТАРАЯ ЛАДОГА

ГЛАВА I

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА II

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА III

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА IV

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА V

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА VI

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА VII

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА VIII

Иллюстрации к разделу

II. НОВГОРОД

ГЛАВА I

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА II

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА III

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА IV

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА V

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА VI

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА VII

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА VIII

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА IX

Иллюстрации к разделу

III. КИЕВ

ГЛАВА I

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА II

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА III

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА VI

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА IX

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА Х

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА ХI

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА XII

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА XIII

Иллюстрации к разделу

IV. ВЛАДИМИР

ГЛАВА I

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА II

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА III

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА IV

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА V

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА VI

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА VII

Иллюстрации к разделу

ГЛАВА VIII

Иллюстрации к разделу

INFO

Примечания