С. Бытовой

СВЕТЛЫЕ ВОДЫ ТЫМИ

Дальневосточные повести и рассказы

Памяти моей матери посвящаю

ФЕВРАЛЬСКОЕ СОЛНЦЕ

Юрию Герману

1. Внизу тайга

Новые города и селения возникли на холмистых берегах Амура и Тихого океана, но все еще сохранились на радость людям в своем прежнем величии и леса, и сопки, и реки, и пади... Есть места в отрогах Сихотэ-Алиня, где тайга выглядит так же, как тридцать лет назад: там еще, кажется, не ступала нога человека. И хотя лес постарел, на серебристой коре амурского бархата или на коричневой маньчжурского дуба не сразу заметишь, сколько прибавилось лишних морщин. Нужно хорошо знать ботанику, чтобы сразу заметить это, а вернее всего, когда спилят дерево, на комле его по распилу просчитать возрастные кольца.

А жизнь, прожитую человеком, хорошо узнавать по его глазам. В ту же минуту, как встретился мне Милован Дзянгулович Календзюга, я прочел в его тихом, несколько затаенном взгляде судьбу лесного народа удэге.

Было это в феврале, в небольшой тесной комнате, выходящей окнами на снежное поле, временно приспособленное для почтовых самолетов. На улице росли старые березы с раскидистыми ветками, схваченными куржаком. Они висели в туманном воздухе, как затейливые кружева. С утра мороз доходил до сорока градусов, и с телефонных проводов замертво падали воробьи.

Нас, ожидавших полета в таежный поселок Сиин, было шестеро: четыре удэгейца, медсестра Наташа Ломова и я.

В соседней комнате, за фанерной стеной, охрипший девичий голос запрашивал по телефону прогноз погоды. Видимо, там отвечали, что перемены не предвидится.

В это время на узкой скамейке около стены заворочался старый удэгеец. Еще борясь со сном, он поднялся, вынул из кармана трубку, выколотил ее об угол скамейки, набил табаком. Он был ниже среднего роста, почтенных лет, с короткими, искривленными внутрь ногами, обутыми в меховые унты. Его темное скуластое лицо, стянутое мелкими морщинами, казалось замкнутым. Как спал в одном меховом жилете, так он и вышел на мороз: постоял в раздумье под седой березой, поглядел на низкое небо, потом поднял окоченевшего воробья и сунул его за меховой жилет. Вернувшись в комнату, он достал воробушка и несколько минут согревал его своим дыханием.

— Гляди, Сусан, теперь его долго-долго живи, — обратился он к удэгейцу, сидевшему в углу около печки с книжкой в руках, и выпустил воробья. Птичка полетала по комнате и через минуту вернулась к своему спасителю.

Отложив книжку, Сусан Геонка подошел к барометру, висевшему в простенке, тихонечко постучал пальцем по круглому толстому стеклу. Стрелки барометра дрогнули, на мгновение разошлись, но тут же снова приняли прежнее положение.

— Худо дело, — сказал он, — не дает погоды.

Старый Календзюга махнул рукой.

— Ты, Сусан, ровно шаманишь, разве его на небо глядит? Скоро туман уйдет, солнце будет...

Кроме двух, уже знакомых нам удэгейцев, здесь было еще два студента: Андрей Суенка и Саша Сулендзига. Они ехали в Сиин на каникулы. Андрей и Саша, напившись чаю, сели играть в шахматы. Сусан снова взялся за книгу, а старик, примостившись в уголке и обхватив руками колени, задумчиво курил трубку.

Меня не покидала мысль, что где-то, может быть очень давно, я встречался с удэге по имени Милован Календзюга. Я спросил старика, приходилось ли ему бывать в Хабаровске.

— Анана-анана[1], в осень большой воды, — сказал он и что-то еще добавил на родном языке.

Сусан Геонка перевел:

— В тридцать пятом году, говорит он, дело было...

— Почему же вы, Милован Дзянгулович, назвали тот год «осенью большой воды»?

— Когда из города в стойбище вернулся, Бикин-река так далеко из своих берегов ушла, что земли как будто совсем не стало. Три солнца на оморочке наших людей искал. На батах уплыли куда-то. Потом увидал сопку Загези. Там наши удэге ждали, пока большая вода уйдет и земля на прежнее место вернется...

— Конечно, было так, — подтверждает Сусан, и его красноватое лицо с небольшими скулами и узкими глазами оживляется. — Я в то время уже взрослым парнем был и кое-чего помню.

Кажется, мы с Геонкой одних лет, и я ловлю себя на том, что тоже «кое-чего помню». Помню, как съезжались на краевой съезд. делегаты северных народностей. Был среди них, оказывается, и Календзюга. Но прошло с тех пор добрых три десятилетия, и трудно теперь узнать прежнего Милована Дзянгуловича.

На улице вдруг посветлело. Туман рассеивался. Небо стало выше. В кружевах березовых веток заиграл червонный солнечный луч.

И тут Геонка, подбежав к барометру, радостно закричал:

— Гляди, Милован, теперь и его дает погоду!

Зимой с птичьего полета тайга выглядит довольно скучно. Даже такие величавые деревья, как ильмы, кажутся крохотными. Реки скованы льдом. Сопки однообразны. Кажется, не на чем задержаться глазу. Однако и в эту студеную пору тайга не забыта людьми. Где-то по распадкам шагают на широких меховых лыжах охотники. Где-то лесорубы валят в излучинах ледяных протоков вековые деревья. А где-то в кедровниках бродят с верейками сборщики кедровых орехов.

— Олон! — кричит мне над ухом Геонка.

Самолет идет на снижение и с бреющего сбрасывает над поселком мешок с почтой. Люди внизу приветливо машут руками. Через две-три минуты Олон остается в стороне. Под крылом самолета снова тайга и тайга...

А вот и Сиин.

Зимой в этот таежный район не попадешь иначе как самолетом. Летом есть путь вверх по Бикин-реке, но очень долгий путь: четверо суток на долбленых лодках — батах — против быстрого течения.

Понятно, почему, завидя над сопками почтовый самолет, удэгейцы бегут встречать его. А февраль здесь месяц особенный — месяц встречи студентов.

Не успели Андрей Суенка и Саша Сулендзига спрыгнуть на землю, как их обступили сородичи и соседи.

— А Петя Голунка скоро приедет?

— А наша Аля? Или в медицинском еще не кончилась сессия?

— Не слыхали, наш Фулянка сдал философию?

Мы шли в поселок, и расспросы не прекращались ни на минуту.

— Тебе, однако, надо туда! — неожиданно сказал мне пожилой удэгеец. Он был в меховом жилете, без шапки. — Вон там, видишь, дом товарища Мунова.

— А кто такой Мунов?

— Как же так, в Сиин летишь, а нашего товарища Мунова не знаешь?

— Поверьте, не знаю.

— Все равно прямо к нему иди. Его дом всегда открытый. А захочешь, ко мне вечером заходи. Тоже гостем будешь. Наш брат удэ гостю всегда радый.

— А как зовут вас?

— Пеонка Зинзай, — и добавил: — Мунова спроси, он про меня тоже кое-чего расскажет тебе...

2. «Вот какая картина...»

Все, конечно, знают о белых июньских ночах в Ленинграде, но мало кто видел голубые февральские ночи в Уссурийской тайге. Только выйдет из-за горного кряжа луна — и до самого дальнего горизонта разливается сказочное сияние.

Девятый час вечера. На дворе мороз в сорок градусов. За окном трещат сосны. В комнате, где мы сидим с Муновым, светло как днем.

— Пожалуйста, запиши в книжечку, а то не будет картины, — советует Иван Константинович, и его крупное, тронутое оспой лицо улыбается. — Спросишь, конечно, откуда к нашим удэге достаток пришел? Артель «Охотник»! Коллективный труд! Вот откуда! В старое время удэге был, я тебе скажу, раб у тайги, а теперь он первый хозяин. Теперь мы тайге каждый год план показываем: что должна зимой давать, что летом. На все план есть. Круглый год артель статьи дохода имеет. Слушай хорошо, а то не будет картины.

Сначала пиши, что в артели «Охотник» всего девяносто человек. Скажешь, мало, да? Правильно скажешь. А где больше взять? Негде больше взять. На всем белом свете, считаем, удэге около тысячи человек. Из них, считаем, половина живет на реке Хор, в Гвасюгах. Немножко — на Самарге. А наших, бикинских удэге, считаем, четыреста человек. Так ты, пожалуйста, откинь женщин, детишек, стариков, студентов. Больше триста человек. Особенно у нас детишек много стало. Остается, я тебе говорил, девяносто человек. Да? И вот какую они картину дают.

Первым делом — охота. Это декабрь, январь, февраль, немножко март. Сдали пушнины государству на десять тысяч пятьсот рублей. Это тебе, главным образом, соболь. За ним идет выдра. Потом — бурундучок, колонок, белка, медведь-белогрудка. Его бьем больше на мясо. Другая зимой большая статья дохода — клепка. Бочкотара. Понял? Кедр зимой колкий, как рафинад, любой диаметр ствола легко колем. Заготовили двести двадцать тысяч штук клепки. Прибыль — десять тысяч семьсот рублей. Потом идет ягода — голубика. Отправили осенью во Владивосток двадцать две тонны. Доход — больше семи тысяч. Потом кедровые орешки. Тоже большой спрос имеют. Кушал в Ленинграде орешки? Это с наших уссурийских кедров орешки. Отправили в город шесть тонн. Получили четыре тысячи.

Дальше с тобой пойдем. Бархат тоже статья дохода. Заготовили сорок тонн коры амурского бархата. Опять тебе восемь тысяч. Ты, пожалуйста, запиши, а то не будет картины. Еще дальше пойдем. Панты. Знаешь, что такое панты? Молодые рога изюбра. Понял, да? Сдали пятьдесят пар. Были такие рога, что по сотне рублей пару платили. Потом — женьшень. Знаешь женьшень? Корень жизни! Дал прибыль всего пятьсот рублей. Его искать долго надо, а людей у нас мало. Потом рыбы сдали восемь тонн. Почти две тысячи рублей. Потом мясо: кабан, медведь, сохатый. Около восьми тонн. Тоже сумма была. Еще гаолян. — Тут глаза Мунова суживаются от хитроватой улыбки. — Жалко, стихи не пишешь, гаолян хорошо бы в стихи пошел. Слушай, как было дело. Посеяли горсточку семян. Через пять лет большая статья дохода выросла. Теперь у нас на целый гектар гаолян растет. Веники вяжем. Тоже большой спрос. Прежние годы в край веники из центра завозили. А теперь удэге веники в продажу пускает. Старухам работа есть. Сидят себе, курят, веники из гаоляна вяжут. Платим старухам двадцать копеек за веник. В день можно пятнадцать штук связать. Три рубля. Ну, скажи, пожалуйста, разве гаолян в стихи не пошел бы? — Он закуривает, делает глубокую затяжку, щурит от дыма глаза. — Устал, наверно? Ладно, будем итог подбивать. — Он хватает со стены детские счетики. — Смотри, за прошлый год артель «Охотник» имела прибыль семьдесят две тысячи рублей. Думаешь, тайгу далеко берем? Совсем близко берем, под самым боком берем. А почему под боком берем? Мало нас, удэге, вот почему!

Кто-то стучится в дверь.

— Заходи, пожалуйста! — приглашает Мунов.

Входит Сусан Геонка, вместе с которым я летел.

— Вот еще статья дохода пришел, — весело смеется Мунов. — Начальник пасеки. Раньше удэге никогда пчелой не занимался, а теперь артель «Охотник» и пчелу завел. Верно я говорю, Сусан Чафузович?

Геонка, несколько сконфуженный, нерешительно отвечает:

— Однако, верно!

— Так ты угости его, пожалуйста, бархатным медом, — говорит Мунов. — Он в городе живет, а там, сам знаешь, бархатный мед не бывает...

Таков Мунов — человек умный, энергичный, самозабвенно влюбленный в родную тайгу. Сам он нанаец, но местные нанайцы и в прошлом мало отличались от удэге. Кочевали по Бикину и его многочисленным протокам. Селились в небольших стойбищах, жили в общих юртах из древесного корья. Эти ветхие жилища были настолько бедны, что охотник, застреливший крупного зверя — лося, кабана или медведя, — оставлял добычу на месте и перетаскивал сюда юрту со всем своим скарбом.

С того счастливого дня, когда Мунов навсегда покинул лесное стойбище, прошло, по его словам, тридцать лет. Он сбросил с себя одежду из выделанной шкуры сохатого, впервые помылся в бане, надел новый костюм и уехал в Ленинград, в Институт народов Севера, что был на Обводном канале.

— В Ленинград поехал вместе с женой и детишками. В первый раз в такую большую дорогу поехал, через всю страну, — рассказывает Иван Константинович. — Помню, все боялся заснуть, чтобы чего-нибудь не пропустить. Из окна вагона глядел — голова от всего кружилась. На остановках покупал молоко и черемшу. Детишки молоко пить боялись, а черемшу так ели, что весь вагон диким чесноком провонял. Проводник ругался. Только на пятый день стали детишки молоко пить. Интересно тебе? Да? А когда к Байкалу подъехали, омулей им купил. Так целый праздник был у них от этих омулей. Думали, что никогда больше рыбы не увидят, и вдруг — на тебе, увидели! Десять дней поезд бежал в Москву и как будто увозил нас из прошлого века в нынешний. Интересно тебе, да? Вот какая у нас была картина!

Несмотря на поздний час, в доме еще не спят. В соседней комнате играют в лото. Кто-то проигрывает, и над ним посмеиваются. Кому-то захотелось талы. Жена Мунова говорит, что талы нет, будет сальми[2].

Мунов наливает из графина в стакан брусничного квасу и залпом выпивает. Развязывает галстук, расстегивает ворот сорочки.

— Жарко топим, да? Дров много, не жалеем. Все равно я жарко не люблю. — И, подумав, предупреждает: — Не улетишь, пока с тобой на Красном Яру не побываем. Должен ты наш новый поселок посмотреть. Десять улиц строго по плану в тайге разбили. Теперь думать приходится, как улицы назовем. Ну, первым делом, конечно, улица товарища Ленина будет. Уже к старому тополю фанерку прибили: «Улица товарища Ленина». Потом, думаем, улица Счастья будет. В старое время слова «счастье» в нашем языке вовсе не было. На третьем месте пойдет у нас улица Вольный Труд. Тоже ничего, да? Может быть, надо одну улицу Дерсу Узала отдать. Все-таки наш, лесной человек, и на весь мир знаменитый. А дальше еще не решили; времени много, подумаем. Значит, поедем с тобой на Красный Яр?

— Надо, пожалуй, съездить...

— Конечно, — оживляется Мунов. — Раз в Сиин приехал, должен ты везде побывать, а то, знаешь, не будет нашей картины. Теперь давай, однако, спать, времени много.

Уже второй час ночи, а в комнате все еще светло от лунного сияния.

3. Икья и Дендебу

Прошло две недели со дня приезда Юрия Гулунги с русской женой Ольгой Липатовой. Юрий сразу ушел с соболевщиками в тайгу. Ольга осталась с бабушкой Икьей, свекровью Яту и дедом Дендебу. Старик, несмотря на свои семьдесят пять лет, тоже не засиживался дома. Когда выдавалась погода, он поднимался чуть свет, снимал со стены старенькое ружье, становился на широкие, подклеенные мехом лыжи и уходил в ближние сопки поохотиться. То пару белок принесет, то колонка, а недавно набрел на медвежью берлогу и, выкурив зверя из дупла в старой липе, застрелил его.

На днях, когда Ольга сидела задумавшись у окна, Дендебу принес в мешочке кедровых орехов и высыпал на стол.

— Это Маяка прислал тебе, кушай.

— Ах, дядя Маяка, — сказала Ольга. — Почему сам не пришел?

— Он думает, ты на него сердишься.

— Конечно, сержусь. Мне до сих пор стыдно перед людьми. Ну зачем ему понадобилось нести меня на руках...

— Ладно тебе, — сказала Яту. — В прежнее время так делали, не было стыдно.

— Так то в прежнее, — воскликнула Ольга, — а зачем же теперь так делать?

Бабушка Икья коротко засмеялась.

А сердилась Ольга на дядю Маяку, старшего сына Дендебу, вот почему: встречать самолет, на котором Юрий и Ольга прилетели в Сиин, пришло не меньше полсотни людей. Не успела она спуститься по трапу, как пожилой удэге подхватил ее на руки и побежал через снежное поле к поселку.

— Юра, что он делает?! — закричала Ольга.

— Не бойся, Оля, это дядя мой, Маяка, брат моего отца...

— Ну зачем он несет меня на руках? — сквозь слезы спрашивала Ольга, стыдясь людей, которые весело шли вслед.

Маяка принес ее в дом к дедушке Дендебу под шумные приветствия сородичей.

Назавтра бабушка Икья объяснила, что в старое время был у лесного народа такой обычай: старший брат невесты, после того как за нее отдавали «тори» — котел и копья, — выносил девушку на руках из юрты отца и передавал будущему мужу.

— Вот и надумали пошутить над тобой, внучка, — сказала Икья. — Юрий писал, что ты сиротка, что ни отца, ни матери, ни брата нет у тебя, вот и решил наш Маяка принести тебя в наш дом...

— Ничего, так лучше, что принес тебя, — добавила Яту, а почему «так лучше» — не объяснила.

— Бабушка Икья, — спросила Ольга, — а когда ты выходила замуж, твой старший брат выносил тебя из юрты на руках?

Икья задумчиво пососала трубку.

— Давным-давно дело было, много-много зим с тех пор пробежало. Однако помню: перед этим нехорошая весна была, худое поветрие над тайгой пронеслось, много наших удэге погибло. И Гяндяли погибла, первая жена Дендебу.

— Значит, ты вторая жена у дедушки?

— Наверно!

...В первый раз Дендебу женили, когда ему было двенадцать лет. Смутно помнит он, как отец, вернувшись с охоты на изюбров, снял с бата полтуши мяса и велел сыну собираться в путь. Мать одела мальчика во все новое, дала ему на дорогу три юколы, десяток пресных лепешек и проводила до протоки.

— Куда едем, отец? — спросил Дендебу.

— Невесту тебе покупать буду в стойбище Сулендзиги. Там хорошая девочка есть.

Гулунга встретился с Сулендзигой на охоте. Оказалось, что оба они шли по одному и тому же следу изюбра, а когда убили оленя и разделили поровну мясо, сели у костра отдохнуть. Во время разговора выяснили, что у Сулендзиги есть дочь Гяндяли, а у Гулунги — сын Дендебу. Поскольку охота кончилась миром и дружбой, удэге решили породниться. Договорились о примерном тори — выкупе за Гяндяли, и Гулунга пообещал приехать на Улакан с сыном.

Как раз наступил сентябрь — пора чудесной осени и время заключения браков. Вот почему Гулунга, вернувшись с охоты, сразу же заторопился с сыном в дальнюю дорогу.

Целый день гнали они оморочку вниз по быстрой горной реке и к вечеру, когда стало заходить солнце, причалили к берегу, где стояла среди молодого орешника юрта Сулендзиги. Встречать гостей выбежала Гяндяли. Девочка не знала, зачем они пожаловали, и, схватив Дендебу за руку, повела его смотреть молодых соболят, которые резвились в тесной клетке из ивовых прутьев.

— Мне их ама подарил, — похвасталась девочка.

— А я кабаргу копьем убил, — в свою очередь похвастался Дендебу. — Хочешь, покажу тебе то копье?

— А кингуласти есть у тебя?

— Нет.

— А у меня есть кингуласти. — Гяндяли побежала в юрту и принесла дудочку из подсохшего стебля соссюреи. У мальчика загорелись глаза.

Он выхватил из рук Гяндяли кингуласти, сильно подул в нее, но дудочка молчала. Зато у Гяндяли она запела тонко и нежно.

— Подари мне ее, — попросил Дендебу.

— Тебе лучше копье идет, — сказала она, пряча за спину дудочку. — Ведь ты охотник.

Тогда он кинулся к девочке, повалил ее на траву и забрал кингуласти. Гяндяли заплакала. Мальчику стало жаль ее.

— Ладно, бери ее. Я себе другую сделаю...

...Гулунга и Сулендзига тем временем сидели около юрты, курили трубку и беседовали об охоте. О свадьбе разговор пойдет после — за угощением, которое готовили женщины. А готовили они изысканное блюдо — сяйни — из спинок хариусов и моченых ягод. Старая жена Сулендзиги крошила рыбу, а молодая — мяла ягоды. Эту темно-сизую смесь надо было еще полить медвежьим жиром и сдобрить острой травой люцайкой. На все это нужно время. Но хозяин не торопил своих жен.

Удэге говорили, что нынче мало изюбров, поэтому бог тайги Онку разрешил убивать по одному изюбру на двоих. Зато много горбуши поднялось в таежные речки, так что юколы заготовили на зиму впрок.

— Все равно добрая нынче осень, — заключил Гулунга, — хватит нам всего...

— Добрая потому, что наш брат удэге все лето следил за огнем, не заливал костры водой, не ворошил пепел палкой, — сказал Сулендзига.

— Два новых бата нынче летом выдолбил из живых тополей, к мертвому дереву ни разу не прикасался! — сказал Гулунга.

— Не носили унты из бычьей кожи, поэтому изюбр нам легко дался! — в тон ответил Сулендзига.

— Рыбу вверх головой не жарил, вот и привалило нынче много ее! — продолжал Гулунга.

Словом, они успели выкурить не одну трубку и вдоволь наговориться, пока женщины принесли угощение: сяйни, вареное оленье мясо и черемшу.

Гулунга достал фляжку со спиртом.

Пока всю осушили, вызвездило небо и из-за горных вершин показался молодой месяц. Договорились о тори. Гулунга обязался внести за Гяндяли два чугунных котла и пять копий. Сверх того он отдал Сулендзиге три серебряных полтинника, хранившиеся у него в складках хэйги — узких дабовых штанов.

— Котлы и копья привезу весной, — пообещал Гулунга.

Сулендзига, взяв серебряные полтинники, тряхнул их на ладони, потом попробовал на зуб и, уверившись, что они настоящие, спрятал в карман.

В знак того, что удэ породнились, они обменялись трубками и помпу — головными покрывалами — и пожелали друг другу счастливой удачи на зимней охоте.

Когда наступила долгожданная весна, вскрылись реки, на деревьях лопнули почки и брызнула изумрудная поросль листвы, в стойбище рода Сулендзиги побывало, как говорят удэге, худое поветрие. В течение нескольких дней люди вымерли от оспы.

Так Дендебу, которому только что исполнилось тринадцать лет, «овдовел».

— Вот, внучка, как дело мое было, — закончил свой рассказ Дендебу.

— А бабушку Икью ты тоже в жены себе покупал? — спросила Ольга.

— Нет, не покупал он меня, — отозвалась старушка. — В стойбище Сосоли жил один богатый старик. Меня хотел купить третьей женой себе. Как узнала, что он собирается приехать с тори, я ночью в тайгу убежала. Много дней бродила там, на одних кедровых орешках жила. Потом соболевщиков встретила, к ним пристала. Дендебу в своей юрте и приютил меня. С тех пор вот уже пятьдесят зим и живем вместе. Старые стали, однако два сына у нас, внуков пять человек, а ты теперь шестая внучка будешь.

— Наш дом — твой дом! — сказала Яту.

Зинзай Пеонка спросил:

— Ольга Ивановна, а какой тори наш Юрка отдал за тебя?

Ольга смутилась.

— Мы полюбили друг друга, разве это не дороже всего?

— Таких слов прежде у нас вовсе не было, — заметила Яту.

В это время чья-то тень мелькнула за окном, и Ольга насторожилась.

— Мама, кто-то в окошко заглядывает! — сказала она тревожным шепотом.

Не успела Яту подбежать к окну, как широко распахнулась дверь и на пороге появился человек в ватной куртке и в меховой шапке-ушанке.

— Багадыфи! — поздоровался он на родном языке.

— А-а, Николай Гайбович Канчуга, заходи!

— Почему раньше не пришел? — спросила Икья.

— Ветряк заработал, движок запустил, в Сиине радио заговорило.

— Заговорило? — всплеснула руками Икья и, подбежав к репродуктору, сунула вилочку в штепсель.

Шла передача для пограничников Дальнего Востока. Приятный грудной голос пел:

Пусть тебе, родная,

Крепко спится.

Пусть разлука будет нам легка,

Пусть тебе не перестанет сниться

На востоке шумная река,

Где стоят бойцы

В ночном дозоре

И где ветер в камышах поет...

А когда в Москве сверкают зори —

На Амуре утренний восход.

Канчуга сел к столу.

— Теперь, однако, за тебя, Николай Гайбович, медовухи выпьем, — предложил Зинзай. — Все-таки ты самый интересный у нас человек.

— Это добрый бог Эндури спас тебя после казни, Канчуга, — не то в шутку, не то всерьез сказал дедушка Дендебу.

Все рассмеялись.

«Как это Канчуга живет после казни?» — подумала Ольга, вглядываясь в лицо Николая Гайбовича. Он как-то странно сидел за столом: ссутулясь, втягивая шею в плечи и склонив набок голову.

— Николай Гайбович, — спросила Ольга, — это правду про вас говорят, будто вы после казни живете?

— Наверно, так, — ответил Канчуга.

4. Первый из удэге

Сперва и я этому не поверил. В самом деле, как мог остаться в живых человек после того, как японцы казнили его?

Мунов, когда я спросил о Канчуге, сказал:

— Правильно говорят. Ты читал, конечно, книжку «Последний из удэге»? Думаю, читал. Хорошая, верная книжка. Ее наш добрый друг товарищ Фадеев написал. А про Николая Канчугу, я тебе скажу, тоже книжку написать можно. Он будет первый из удэге! Только, пожалуйста, не думай, что я тебе легенду говорю. Легенду, сам знаешь, сочинить надо. А Канчуга живой человек. Иди, дорогой, поговори с Канчугой, а то не будет картины.

И вот что мне рассказал «первый из удэге».

...Детство его было печальным. Из всей многочисленной семьи Канчуга один остался в живых. Дед, отец, мать — вторая жена отца, пять братьев и две сестры почти в одно время ослепли от трахомы. В поисках пищи они долго брели по тайге, слишком далеко ушли от родной речки Сулюнчи и, запутавшись среди бурелома, погибли от голода. Десятилетний мальчик в это время кочевал по тайге со старшим братом отца, Богдэ. О том, что род Канчуга потерял сразу столько людей в «лето большого падения звезд», они узнали гораздо позже — осенью, идя по следу изюбра. След привел их на крутой берег Сулюнчи, к опустевшей юрте с погасшим очагом. Здесь было так тихо, что в ста шагах от юрты в густых зарослях шиповника отчаянно дрались из-за важенки два рогача.

— Уйдем отсюда, бата[3], — сказал Богдэ упавшим голосом и увел мальчика к реке.

Они плыли на оморочке, с трудом преодолевая встречное течение стремительной горной реки. Богдэ энергично работал шестом, часто глядел в лесную чащу, словно искал чего-то среди тополей и лиственниц, оплетенных лианами китайского лимонника. Может быть, он искал следы своих родичей, которые брели здесь на ощупь в поисках пищи. Иногда Богдэ казалось, что в заросли ведет узкая тропинка. Он напрягал зрение и тут же убеждался, что тропинки там нет. Однажды за поворотом реки его ищущий взгляд выхватил несколько поломанных кустов, и Богдэ уже хотел было причалить к берегу, но передумал. Нужно было как можно дальше уйти от места, где болезнь захватила род Канчуга, чтобы не подвергать опасности племянника.

Миновали перекат, потом обогнули скалистую сопку, увидели берег, заросший тальником. И тут Богдэ сказал:

— Остановимся здесь, бата!

Постепенно осенние сумерки сгустились. На дальнем горизонте догорал закат, на мглистом небе зажглось множество звезд, таких острых и колючих, что на них нельзя было долго смотреть. В лесу стало прохладно. Богдэ не давал костру погаснуть и все время подкладывал валежник: он быстро сгорал, трещал и покрывался розовым пеплом. Над костром поднимался легкий, вьющийся дымок.

— Я, однако, бата, завтра на кабана пойду, нынче их бродит немало. А ты сиди, жди меня тут...

Дальний край неба потемнел. Еще больше высыпало звезд. Высокие темные ильмы, сомкнувшись могучими вершинами, перебирали, казалось, звездные огоньки, гася самые маленькие, а покрупнее оставляли гореть холодным голубоватым огнем. Николай, уставший за день, лег на барсучью шкурку, свернулся калачиком и крепко уснул.

На рассвете, когда Николай еще спал, Богдэ отправился в глубь леса. Он шел и повсюду оставлял свои отметки. В дупло старого тополя положил заструганную палочку, в зарослях лещины надламывал ветки, на невысокую черную березу положил горсть мха, а на просеке выкладывал стрелки из тонких веточек орешника. По этим знакам Богдэ будет возвращаться.

Когда солнце брызнуло мальчику в лицо палящими лучами, он вскочил и протер глаза. Не найдя Богдэ, он сперва испугался, но тут же, как это бывало не раз, заметил знаки, оставленные дядей, успокоился и стал ждать. Но прошел день, наступил вечер, а Богдэ все не приходил.

Когда совсем стемнело, Николай подбросил в костер сухого валежника и лег у огня, попытался заснуть. Сон не приходил. Он с тревогой подумал, что с дядей, возможно, случилась беда. Из рассказов Богдэ он знал, что в лесу живет злой дух Окзо. Похожий на огромную птицу с железными крыльями и клювом, Окзо с быстротой молнии проносится над тайгой и часто, настигнув в пути охотника, убивает его. Вспомнив об этом, Николай закричал, но голос его потонул в темноте.

Едва забрезжил рассвет, он побежал искать Богдэ. У горного перевала знаки кончились, а дальше идти Николай побоялся.

Мальчик печально побрел назад. Три дня прожил один на берегу протоки, все еще надеясь, что дядя вернется. Так и не дождавшись его, сел в оморочку и, долго не раздумывая, поплыл на Сулюнчи, где на холмистом берегу стояла старая юрта отца.

Ничто в юрте не изменилось. Она осталась такой же, какой он видел ее в последний раз. Только на плоской крыше, уже поросшей бурьяном, гнездились птицы. Они так обжились здесь, что не взлетели даже, когда Николай стал выбивать жердь, подпиравшую снаружи крохотную дверцу.

Он перенес из оморочки в юрту скудные запасы пищи — немного юколы, немного вяленого мяса, мешочек муки, соль. Спускаясь за водой к речке, мальчик заметил, как в нору под елью побежал барсук. Он срезал ветку, обстругал сучки, привязал к палке нож, притаился за деревом и стал ждать, когда барсук выйдет из норы. Ждать пришлось недолго. Как только зверек выскочил и побежал по траве, Канчуга метнул в него самодельное копье. Увидев, что барсук упал, Николай запрыгал от радости. Но тут же, вспомнив о Богдэ, затосковал. Не стал кипятить воду, пошел в юрту, лег и крепко заснул.

Он проснулся среди ночи от шума дождя и оттого, что косые холодные струи хлынули через крышу и погасили очаг.

Он пытался разжечь его, но спички отсырели. Тогда он отодвинулся в угол, нащупал в темноте подстилку из кедровой коры и лег на нее...

Утро, на счастье, выдалось хорошее. Дождь давно перестал. Но на зелени еще лежали дождевые капли. Стоило задеть ветку, как на голову обрушивались потоки воды. Канчуга сорвал с толстого кедра два куска коры и заделал отверстие в крыше, придавив кору камнями. Потом взял острогу поменьше и отправился рыбачить. Он поймал двух нярок и тайменя. Вдруг из-за поворота показалась оморочка, и мальчик, увидев ее, вздрогнул от неожиданности. В оморочке сидел старый удэ. На голове у него была маленькая шапочка — богдо, а на плечи ниспадало широкое помпу, вышитое по краям ярким орнаментом.

Когда оморочка подошла совсем близко, удэ спросил:

— Много рыбы поймал?

— Две нярки и тайменя!

— Не худо!

— Дядю моего не встречали? — спросил Николай.

— А как зовут его?

— Богдэ Канчуга!

— Нет, не встречал.

— Ушел он на кабана. Говорил, чтобы я ждал его, и не вернулся. Теперь я совсем один живу.

— Такой маленький — и один живешь?

— Почему маленький? — с обидой произнес Николай и показал удэгейцу два ножа, висевшие на поясе.

— Уже охотник?

— Да.

— Умеешь копье в зверя метать?

— Хогдо[4] в барсука метал. Сразу убил!

— Не худо! — ответил тот, закуривая трубку. Он подогнал оморочку к самому берегу, вылез, втащил ее на песчаную отмель. — Пойдем, бата, покажи, где ты один живешь.

Это был охотник из рода Кимонко, чье стойбище находилось далеко отсюда, на реке Митахезе. Он и предложил мальчику поехать с ним.

— Собирайся, бата, зима нынче будет лютая, пропадешь тут один.

— Может быть, еще вернется Богдэ?

У Кимонко был чудесный лук из гибкой ветки амурской сирени и пучок тонких стрел к нему. Николай с завистью смотрел на это богатство.

— Если бы я имел такой лук и стрелы... — мечтательно, словно подумав вслух, сказал он, — я бы с неба любую птицу снял...

— Какую, бата? — ласково улыбнулся Кимонко.

— Даже лебедя снял бы...

— Ладно, бери себе лук и стрелы. Ну, а теперь поедешь со мной на Митахезу?

— Поеду!

Три зимы прожил мальчик в стойбище на Митахезе.

Приехав однажды в Сиин за мукой и солью, Канчуга, сделав покупки, уже собрался было к вечеру в обратный путь, но тут разразилась гроза, и пришлось заночевать. На берегу Бикина стоял новый бревенчатый дом. Канчуга попросился на ночлег.

— Заходи, чего там, места у нас хватит, — приветливо встретил его старый удэге Сигдэ Геонка. Геонка подрабатывал в лесничестве, собирая семена амурского бархата, и недавно, с помощью русского друга Олянова, построил дом, навсегда покончив с кочевой жизнью.

Разговорившись за ужином, Канчуга, к радости своей, узнал, что старик приходится родичем первой жены дяди Богдэ. У Геонки было пять дочерей, а сына не было, и, узнав, что Николая приютили чужие люди, он предложил ему переехать в Сиин.

— Я уже старый человек, — говорил Геонка, — скоро мой дом без хозяина останется. А ты нам не чужой человек.

Тут вмешалась в разговор старая жена Геонки Кянди, худенькая женщина в синем халате и в унтах из козьего меха.

— Верно, переезжай, бата, — сказала она. — Возьмешь в руки ружье, всего много будет у нас.

— Ладно, подумаю, — сказал Канчуга. — Может быть, скоро приеду. — И погодя добавил: — Попрошу Кимонко, чтобы отпустил меня.

— Отпустит, чего там, — оживился старик. — Ты скажи ему, что родичи твои нашлись.

Спустя месяц сам Кимонко привез Канчугу в Сиин.

Шло время. Ружье, которое подарил Сигдэ Канчуге, ни разу не подводило, и в первую же зиму он добыл десять соболей, сто белок и двадцать колонков.

Старшие девочки пошли в школу. Глядя, как они выводят в тетради буквы русского алфавита, как читают вслух по складам букварь, Николай тоже захотел учиться. В школу его, как переростка, не брали. Тогда он попросил названых сестренок, чтобы они учили его дома. А в иные дни приходил в школу, чтобы побыть на уроке, и просил учительницу вызывать его к доске.

— Молодец, Канчуга, большие успехи делаешь! — говорила учительница.

— Жаль, что в тайгу идти надо, а то бы я дольше в классе посидел. Однако соболь ждать не будет.

Когда в Сиине организовали артель, Канчуга первым вступил в нее. Его назначили бригадиром. Что ни год сдавали порядочно пушнины. Сиин строился. Много новых домов поставили в долине. Люди с берегов таежных речек переселились в поселок. Подросла молодежь. Кто хотел — уезжал в город учиться. Кто не хотел — продолжал древнее ремесло отцов и дедов своих — охотился. Да, далеко вперед шагнули удэге. От прежней жизни почти не осталось следа.

Потом подошел срок военной службы. Канчуга вспомнил осенний день, когда жители Сиина в праздничных одеждах пришли на берег провожать своих сынов в армию. Десятки оморочек, расцвеченных флажками, спустили на воду. Пели песни. Желали парням хорошо служить.

В полдень тронулись в дальний путь. Солнце стояло высоко над тайгой, река сделалась золотистой. Лодки бежали вниз по течению, и навстречу стремительно проносились лесистые берега.

Родная Бикин-река! Куда бы судьба ни забросила удэге, в сердце его никогда не остынет любовь к тебе! К твоей живой воде, которую пьем с весла с самого раннего детства и до глубокой старости. Родная Бикин-река! Ты видела жизнь лесного народа — от древних юрт из корья до новых светлых домов на твоих холмах.

Далеко-далеко ты несешь свои воды,

Родная Бикин-река.

Не остановили тебя ни горы, ни годы,

Волна твоя светла, глубока.

Давно ты нам стала и другом, и братом,

И спутником верным в тайге.

Плывет по бурливым твоим перекатам

И песню поет удэге.

О чем же поет он, склонившись под ивой,

Волну рассекая веслом?

О радостной жизни, о доле счастливой,

О нашем крае родном!

Потом Канчуга вспомнил службу на пограничной реке Тумень-ула. Где-то невдалеке от заставы плескалось море. На песчаном берегу, выброшенные приливом, валялись рыбачьи шаланды, изорванные сети, почерневшие от времени дубовые бочонки из-под пресной воды. А берега Тумень-ула были холмистые, покрытые густым лесом.

Это была, конечно, не настоящая уссурийская тайга, где родился и провел свое детство Канчуга. Здесь не водились ни медведи, ни тигры. Зато было много косуль и пятнистых оленей. Они приходили перед закатом солнца пить воду из реки. И однажды сердце таежника не выдержало. Канчуга спрятался в кустах, и косули, проходя мимо, даже не заметили его. Как только они склонились над водой, Канчуга тихонько просунул руку из зарослей и, схватив косулю за ногу, дернул ее с такой силой, что она грохнулась на траву. Канчуга в мгновение упал на нее, придавил своим телом. Прирезав косулю охотничьим ножом — это был один из тех двух ножей, которые подарил ему в детстве дядя, — Канчуга приволок тушу на кухню и передал повару Алеше Рябоконю.

— Ты это где раздобыл ее? — уставил на Канчугу удивленные глаза Алеша. — Разве не знаешь, что на границе стрелять запрещено?

Канчуга засмеялся.

— Зачем стрелять? Это медведя стрелять надо, а косулю можно не стрелять.

Ни Алеша, ни дежуривший на кухне Андрей Лебедь не поверили, что он взял косулю голыми руками.

Только через несколько дней, когда он, в присутствии товарищей, петельками из конского волоса поймал с десяток рябчиков, сразу поняли, кто такой Канчуга.

В первом же боевом наряде Канчуга вдвоем с Лебедем задержали в непроглядной тьме нарушителя, который, под видом странника, хотел пробраться на нашу сторону. Во время обыска у шпиона ничего, кроме сигарет и спичек, не оказалось. Но Канчуга неожиданно поднял суковатый посох «странника», ощупал его пальцами, приложил к уху и вдруг со всего размаху переломил на колене. Внутри этой, внешне ничем не приметной палки лежала свернутая в трубочку восковая бумажка. На ней, как потом выяснил капитан Скиба, был нанесен тайный шифр.

...Так вся жизнь прошла перед Канчугой — с того дня, когда Богдэ оставил его на берегу Сулюнчи, и до той грозовой августовской ночи 1945 года, когда в самом начале войны в Маньчжурии он был послан в разведку в глубокий тыл врага.

Провожая Канчугу, капитан Скиба говорил:

— Вы идете на серьезное дело. Малейшая оплошность, лишнее слово, сказанное не так, как нужно, могут вас открыть. Самураи жестоки! Но и умереть нужно достойно, с честью, дорого отдав свою жизнь. Помните военную присягу!

Попав в японский застенок, Канчуга как бы проверял себя: так ли, как нужно, он жил; сумеет ли он — живой или мертвый — когда-нибудь оправдаться перед командиром, перед товарищами, с которыми дружил, и, наконец, перед своим маленьким народом.

...Когда он поздно вечером, весь вымокший, озябший, зашел в харчевню выпить чашечку чаю, то не думал об опасности. В старенькой ватной куртке и в синих дабовых штанах, заправленных в олочи из сохатиной кожи, Канчуга ничем не отличался от маньчжурских крестьян, которые сидели за столиком и курили. Канчуга и лицом был похож на них. Попросив у хозяйки чашку чаю и порцию парового риса, он, кажется, ничем не выдал себя. Женщина учтиво поклонилась и ушла. Вскоре она вернулась и поставила на стол чай и рис в фарфоровой чашке.

За едой гости заговорили об урожае, о ценах на рис. Вдруг, словно сквозь туман, Канчуга заметил, что два крестьянина, сидевшие напротив него, уронили головы, будто заснули. Еще не понимая, что с ними происходит, он и сам ощутил страшную тяжесть во всем теле. Почуяв неладное, Канчуга расстегнул куртку, выхватил из-за пояса пистолет, но удержать его в руке не мог. Повалился грудью на стол и заснул крепким, тяжелым сном.

...Канчуга сидел в одиночной камере и почти беспрерывно подвергался пыткам. Его водили на допрос утром и вечером. Каждый раз, когда его вталкивали обратно в камеру, он уже совершенно не чувствовал своего тела. Страшный шум стоял в голове, и жутко звенело в ушах от ударов, которые ему наносил чем-то твердым, зажатым в кулаке, маленький японский унтер с желтым одутловатым лицом и колючими, щеткой, усиками. Больше всего Канчуга ненавидел этого унтера. Если бы хоть на короткое время их оставили один на один, Николай задушил бы его. Но допрашивал другой японец, перед которым на столе лежал пистолет, обращенный дулом на Канчугу. Вскоре Николаю удалось узнать, что из Дугая — так назывался городок, где сидел Канчуга, — арестованных обычно отправляют в какую-то «справедливую» тюрьму, что дорога из Дугая ведет туда лесом. И на этот лес Канчуга надеялся. Он был уверен, что если ему удастся в пути сбежать, то в лесу его уже не поймают. Но где именно находится эта «справедливая» тюрьма и почему ее так называют, он не знал.

...Вечером тринадцатого августа 1945 года двадцать шесть арестованных со связанными руками повели за город, в лес. Они, конечно, догадывались, куда их ведут. Канчуга вдыхал свежий запах сосен и чувствовал, как у него прибавляются силы. Он искал глазами место, где бы деревья росли погуще, чтобы юркнуть в заросли. Но скоро лес кончился и показались холмы, поросшие редким кустарником. За холмами снова был лес — густой, темный, чем-то напомнивший Канчуге родную тайгу. Высокие тополя и сосны сквозили на розовом небосводе, и теплый, пахнувший свежей росой ветер тихо раскачивал вершины. Засмотревшись на деревья, Канчуга оступился. Тут же подбежал солдат и подтолкнул его в спину.

Уже сгустились сумерки, когда арестованных остановили около оврага, выстроили в один длинный ряд. Опять пересчитали. Канчуга был девятнадцатым. Он глянул на небо, сплошь усеянное звездами, и увидел, что по Млечному Пути тянутся косяки птиц. Они летели медленно, почти плыли, и Канчуга провожал их прощальным взглядом.

Вдруг лесную тишину нарушил пронзительный голос офицера:

— Всем стать на колени!

Через минуту Канчуга услышал, как слева от него, рассекая воздух, свистнула сабля и в глубокий овраг рухнуло тело казненного. Канчуга вздрогнул, закрыл глаза. Все чаще, все ближе свистела в плотном воздухе сабля, и с грохотом падали на дно оврага тела людей.

«Сейчас подойдет!»

Эта мысль обожгла Канчугу. Мозг лихорадочно заработал. Он глянул влево и с ужасом заметил, что до него осталось всего пять человек, что вот-вот засвистит сабля и над ним. Острые, цепкие, привыкшие к темноте глаза таежного следопыта вдруг уловили, что японец устал, что рука самурая как будто ослабела, что удар у нее уже не такой твердый и точный. Значит, подумал Канчуга, надо принять такое положение, чтобы удар саблей пришелся ке острым концом, а той частью, что ближе к рукоятке, тупой, которой, как рассчитал Канчуга, голову не отрубить. Главное, чтобы японец не вздумал отдохнуть, чтобы вдруг не остановился. Но японец спешил. «Только бы совладать с собой, — думал Канчуга, — не дрогнуть, не сделать лишнего движения». И он осторожно повернулся к соседу. Это был совсем еще мальчик. Он болел лихорадкой, по ночам в камере метался в жару, бредил, и Канчуга ухаживал за ним. Он и теперь хотел как-нибудь помочь юноше и стал шептать ему, чтобы он, как только подойдет японец, сразу кинулся в овраг. Но юноша, видимо, не расслышал. Когда через минуту он, зарубленный, свалился в яму, Канчуга напрягся весь, съежился, так сильно вобрал голову в плечи, что хрустнули позвонки и совершенно исчезла шея. Просвистела сабля палача, и вместе со свистом мгновенно Николай подался вперед, и сабля тупым концом ударила по затылку.

Канчуга упал на дно оврага, потерял сознание...

— ...Ну, вот как дело мое было, — сказал Канчуга, показывая островок седых волос на затылке. — Вот видишь, это японец шашкой рубил. Тоже, знаешь, рана была. Теперь, конечно, ничего, а когда погода сырая, голова, однако, болит.

— Что же было потом, когда вы очнулись? — спросил я, чувствуя, что рассказ еще не окончен.

Он улыбнулся немного грустной улыбкой, затянулся папиросой и, подумав, сказал:

— Когда очнулся, очень страшно стало. «Как это, — думаю, — голова без тела сама живет?» Хорошо помню, самурай голову шашкой рубил, а тут лес вижу, небо вижу, звезды вижу, мозг мало-мало работает. И очень, знаешь, жутко стало.

Развязал веревку, стал в темноте руками себя искать; сразу грудь нашел, потом ноги нашел, потом опять вверх полез — голову нащупал... Как будто все нашел, и все равно поверить не мог. Все равно жутко было. Когда в тюрьме сидел, когда пытали — тоже жутко было. А теперь еще больше. Щупал себя долго и, знаешь, не сразу догадался, что живой. Значит, я правильно сделал, что шею совсем спрятал, значит, японец слабо шашкой рубил. И я живой остался. Вот как наш брат удэ придумать может. Интересно тебе, да? А потом вот что было...

Когда Канчуга наконец «нашел» себя и понял, что жив, что голова на месте, он судорожно прижался к земле и, притаившись, стал прислушиваться. Вокруг было тихо. Значит, там наверху все кончилось. Он не помнил, сколько времени прошло с тех пор, как сабля палача просвистела над ним, но, судя по тому, что была еще ночь, понял: времени прошло немного. Осторожно подтянулся на руках, вылез из оврага. Захотелось пить. Припал губами к свежей росе на травах. Полз и по капельке собирал. ее. Провел ладонью по больному месту, и рука стала горячей и мокрой. Кровь. Он зажал рану. Зашумело в голове. Потемнело в глазах. И Канчуга забылся. Придя через несколько минут в себя, он гораздо быстрее прежнего стал ползти сквозь густые колючие заросли, обдирая лицо и руки. Потом, утомившись, лег на спину и долго глядел на небо. Звезд было еще много. Горизонт был темен. Значит, решил Канчуга, до рассвета далеко, и, пока темно, нужно уходить как можно дальше. Вскоре, совсем выбившись из сил, зарылся в траву, закрыл глаза.

Он пролежал так весь остаток ночи и весь следующий день, не в силах превозмочь страшную головную боль. То забывался, то снова приходил в себя. Порою ему казалось, что земля куда-то уходит. Тогда он плотнее прижимался к ней и с отчаянным упорством медленно полз вперед. Так он добрался до родника. С жадностью припал к нему пересохшими губами, задыхаясь, стал пить, а напившись, тут же, у ручья, заснул. Спал долго и во сне видел родной Сиин, дом Сигдэ и широкий стол в доме, весь уставленный разными кушаньями, словно там был праздник. Канчуга жадно ел дымящееся оленье мясо, грыз хрустящее сальми из ломтиков тайменя, запивая хмельным брусничным квасом.

И когда на раннем рассвете проснулся и вспомнил сон, от отчаяния чуть не заплакал. Хотя бы голубики найти, или кедровых орехов, или желудей. Какой белдный лес! Не то что по берегам Бикин-реки, где всего вдоволь.

Прошло трое суток. Никто не гнался за ним, никому он как будто не был нужен. И Канчуга наконец успокоился. Но шел ли он в глубь Маньчжурии или в сторону родной земли — Канчуга в точности определить не мог.

Ночью его разбудили близкие раскаты. Сперва подумал, что гроза. А когда на горизонте заметались огневые вспышки, понял, что это артиллерийская стрельба. Значит, где-то неподалеку фронт. Как бы снова не попасть в руки к японцам... И он решил уйти в сопки. Шел весь день, а к вечеру, выбившись из сил, свалился.

Он не слышал, как на рассвете к нему подошел старик, стал что-то расспрашивать, потом поднес к губам Канчуги флягу. Николай сделал несколько глотков, обжигая горло, захлебываясь. Сразу пришел немного в себя, спросил:

— Кто стреляет?

— Русские наступают.

— Советские солдаты?

— Да, приятель, они уже там, в нашем городке. Я только недавно оттуда...

Канчуга понял, что перед ним добрый человек, и зашептал:

— Я советский солдат, казненный японцами... Бежал... Иду к своим... — И впал в забытье.

Он уже не слышал, как старик перенес его на сухое место под высокой сосной и покрыл своей ватной курткой.

— Лежи, приятель, — сказал старик, — а я сбегаю в город, сообщу о тебе...

Два дня врачи хлопотали над Канчугой в госпитале, спасая от заражения крови, и все это время Николай не приходил в сознание. Ни военный комендант городка, ни заместитель по оперативной части еще ничего не знали о нем...

Все это выяснилось гораздо позже, когда Канчуга пришел в себя.

За доблесть и мужество, проявленные при выполнении особого задания командования в тылу врага, младший сержант Николай Гайбович Канчуга был награжден орденом Красного Знамени.

Первый из удэге, получивший такую награду.

5. Пора соболиной охоты

К моему приезду в Сиин пора соболиной охоты почти кончалась. Первые бригады соболевщиков улетели (сейчас удэ не ходят, а летают на охоту) в декабре, когда установились крепкие морозы. Из тайги уже начали поступать большие партии соболиных шкурок, их готовили к отправке в Иркутск, на главную базу Союзпушнины. Удача сопутствовала охотникам, и Мунов решил снарядить еще две бригады. С одной из них он и предложил мне отправиться на соболевку.

Мунов говорил, как всегда, восторженно:

— Лети, дорогой, никто не скажет тебе: экзотика! Знаешь, что такое соболь? — И когда я стал говорить, что соболь — зверек с дорогим пушистым мехом, Иван Константинович прервал: — Не надо, я сам скажу. Соболь есть мягкое золото. Знаешь, конечно, что́ есть твердое золото, да? А соболь то же самое, только мягкое золото. Большой доход государству. Не бывал в Ленинграде в пушном дворце? Зря не бывал. Там со всего света купцы бывают. А ты почему-то не бывал. Там и наш, удэгейский, соболь есть. В Москве то же самое. На Всесоюзной сельскохозяйственной выставке нашу пушнину увидишь. Охотник-удэ на сельхозвыставке, я тебе скажу, частый гость. Прошлый год десять человек в Москву летали. Двадцать шесть человек награды имеют: золотые медали имеют, серебряные тоже имеют. А наша артель «Охотник» давно золотую медаль носит. Вот, пожалуйста, какая картина. Никто не скажет: экзотика. А знаешь, что будет экзотика? Скоро первый раз на Красном Яру пилораму пустим, вот это будет нашим удэ экзотика. Так что лети, я тебе все сказал. Тайга зимой тоже свою картину имеет.

Дни в Сиине выдались отличные. На редкость щедро светило солнце. Как только рассеивалась утренняя морозная дымка, сразу начинали сверкать снега. Они переливались то голубым, то золотистым светом, и в природе стояла удивительная тишина. Хотя морозы были крепкие — в иные дни термометр показывал утром тридцать пять градусов ниже нуля, — днем совершенно не чувствовалось стужи. Около школы на переменах ребятишки играли в одних костюмчиках. Да и взрослые ходили по Сиину налегке: кто в меховых жилетах, кто в коротких стеганых куртках.

Если спросите, какой вид транспорта в наши дни более всего распространен среди удэгейцев — собачья упряжка или самолет, — то я скажу: самолет, хотя в артели около двухсот ездовых собак, да у каждого удэ имеется своя упряжка. Но собаки бездельничают. Они бродят по Сиину от дома к дому, здоровые, ожиревшие, ждут, пока хозяйки выплеснут вместе с помоями рыбьи кости. Мне однажды показалось, что даже в упряжке они ленивы. Каюр только и знает, что кричит на них, подгоняя длинным остолом, а они идут неторопливо, мелко-мелко перебирая ногами. К месту соболиной охоты с некоторых пор упряжку и нарты тоже доставляют на самолете.

Эти подробности, я думаю, не лишние. Они дают, как говорит Мунов, картину. Видишь, как далеко ушли удэге от прошлых лет. Ведь в прежние времена выезд на соболевку сопровождался специальными обрядами и поклонением духам. Шаман устраивал большое камлание. Всю ночь плясал вокруг очага, стучал лисьей лапкой в бубен, разговаривал с духами. А когда рано утром охотник выезжал в тайгу, его провожали все сородичи. Долго шли вслед за нартами, говорили напутственные слова. Напоминали охотнику, чтобы не забыл задобрить бога Эндури и бога Онку, которые властвуют над лесными зверями, в том числе, конечно, и над соболем. И удэге не забывал. Добравшись до заветного места, он, прежде чем соорудить шалаш, разводил костер и приносил жертву богам. Бросал в огонь кусочек лепешки или немного каши, выливал из фляги несколько капель спирта — словом, не обижал богов.

Часам к одиннадцати бригада Надыги Догдовича была уже в сборе. Нас было пятеро — четверо удэгейцев и я, в такой же, как у них, одежде: унты с мягкими меховыми чулками до колен, ватные штаны, куртка и шапка-ушанка. Кроме того, к поясу привязана барсучья шкурка, чтобы садиться на снег.

Признаться, мне было как-то боязно отправляться в морозную тайгу в такой легкой, непривычной для меня одежде.

Надыга, видимо, заметил мое смущение и стал успокаивать:

— Днем солнце будет — не холодно, — говорит он. — Долго ходить будем, следы искать — тоже не холодно. Ночью в шалаше костер гореть будет — тоже, конечно, не холодно!

На вид Надыге можно было дать лет сорок пять. Черные, давно не стриженные и, кажется, давно не чесанные волосы стояли у него торчком и совсем не покорялись Надыге, когда он, сняв шапку, долго приглаживал их ладонью. Рост у Надыги, как у большинства удэ, невысокий, фигура стройная, худощавая, движения спокойные, речь неторопливая, зато взгляд небольших черных глаз горяч, порывист и выдает живой, упрямый характер. Удэгейцы очень добры и гостеприимны. Для приезжего человека открыт каждый дом, — пожалуйста, заходи, садись за стол, своим будешь. Но не пытайся заплатить деньгами за приют и гостеприимство. Обидишь. Гость не платит. Ведь гора с горой не сходится, а человек с человеком когда-нибудь встретятся.

...Из-за сопок показался силуэт самолета. Через несколько минут стал слышен гул мотора.

— Далеко ли нам лететь на соболевку? — спросил я Батами Пеонку.

— Как понимать: далеко ли, близко ли... Один час полетим, наверно.

— Значит, километров двести?

— Наверно, так!

Он выколотил трубку, снова набил ее табаком, закурил.

— А сколько на собаках пришлось бы ехать?

— На собаках? — Он задумался. — На собаках три дня езди, не меньше. Днем езди, а ночь у огня спи.

— Долго!

— Долго, конечно, — согласился Батами. И, помолчав, спросил: — Ты первый раз в нашу тайгу езди, да?

— На соболевку впервые, — сказал я.

— Почему только на соболевку? В тайге и медведя убить можно. Кушать мясо надо или не надо тебе? В тайге кушать мясо надо. Много кушать, а то холодно будет. — Он сказал насчет медведя таким тоном, словно заранее знал то укромное место, где была берлога. Но Батами знает, что говорит. Охотники берут с собой в тайгу все, кроме мяса. Мясо в лесу в избытке, и всегда свежее.

Уже через полчаса мы уже сидели в кабине самолета. Тут же стояли железные бочки из-под керосина, ящики из-под печенья и спичек, словом, тайга снабжалась товарами бесперебойно. Только летом некоторые грузы идут в Сиин и Олон речным путем, на моторках или батах, а зимой без авиации не обойдешься. Случается, что и зимой надолго затянет небо туманом, тогда Сиин как бы оторван от мира. Но в Приморье, особенно в феврале, бывает больше солнечных дней, чем туманных.

Кроме Надыги Догдовича и Батами Пеонки с нами были Гайба Уза и Виктор Календзюга. Гайба Уза — нанаец. Он выше ростом, чем удэгейцы, более полный, чем они, и лицо его чуть посветлей. Виктор Календзюга, сын Милована Дзянгуловича, приехал на студенческие каникулы и решил провести их в тайге.

Вот и вся наша бригада соболевщиков. Будет ли ей сопутствовать удача? Много ли она поймает соболей? Никто, понятно, не мог заранее сказать.

Мы летели ровно час. Когда самолет сел, первым долгом выгрузили собачью упряжку и нарты. Потом вынесли из кабины множество длинных сеток, похожих на огромные рукава, и просторные обметы с мелкими ячеями, мешки с продуктами. Всю поклажу погрузили на нарту. До места, где бригадир предполагал поставить шалаш, надо было идти километра три по льду реки. Ухватившись за поворотный шест, Надыга круто повернул нарту, и собаки сразу натянули постромки. Головным в упряжке шел рослый, вислоухий пес с подпалинами на животе, за ним — остальные четверо лаек, чуть поменьше ростом, лохматые, с острыми мордами.

Я взглянул на часы: без четверти два. Солнце поднялось довольно высоко. В тайге было тихо. Река петляла. По обоим ее берегам стояли высоченные голые ильмы, густо облепленные сверкающим снегом. На многих стволах виднелись глубокие зарубки, то в виде крестов, то в виде треугольников: старые знаки корневщиков — искателей женьшеня. По этим знакам теперь идут не только искатели, но и соболевщики. Где-то еще, за много километров отсюда, бродили по зимней тайге и другие охотники в поисках следов пушных зверей. Кроме соболей бьют в эту пору и колонков, и норок, и белок. Но бьют не столько, сколько хочется, а по норме, установленной охотоведческим надзором. Охотники выполнят план и вернутся домой, а в зимнем лесу еще останется много соболей, и до будущего года никто уже не будет преследовать их. Не то что в старое время, когда сотни охотников всю зиму ходили по тайге с капканами, сетками, обметами, начисто истребляя соболя. В выгоде от этого были, конечно, не охотники-туземцы, а многочисленные скупщики, которые за бесценок забирали пушнину.

Как ярко ни светит февральское солнце, короток зимний день. Когда мы добрались до заветного места, было уже шесть часов. Удэгейцы быстро соорудили шалаш, развели огонь и повесили над ним чайник со снегом. Надыга подбросил в костер хворосту, и пламя рванулось вверх. Я спросил в шутку, не собирается ли он приносить жертву богу охоты? Надыга громко засмеялся.

— Ты гляди, что он говорит, — обратился он к товарищам. — Наверно, в Сиин ехал, старую книжку читал? Нет, я костер сделал, чтобы ночью тепло было. Понял?

Я давно заметил, что даже старики не очень охотно рассказывают о прошлом. Кто-то из корреспондентов, побывавших в Сиине, слышал, как ночью старушка колотила лисьей ножкой в бубен. И сразу сделал вывод: шаман шаманит. Мунов потом говорил:

— Я две ночи после шамана искал и нигде, знаешь, не нашел. У русских старушка в церковь ходит? Ходит. Почему наша старушка не может дома в бубен постучать? Шаман шаманит — это когда обряд совершают: багульник жгут, бубен на огне греют, много людей в дом соберутся — шаман шаманит! Тогда, я тебя понимаю, надо бороться, надо партактив поднимать! А если старушка или старик ночью мало-мало в бубен стучит, чего там! Кому мешает? Пускай стучит! Может, спина болит или грудь простудила, вот и стучит — думает, легче будет. Все равно утром встанет, к фельдшеру пойдет лекарство просить. Так что партактив поднимать на борьбу не надо, честное слово. Удэ, я тебе давно говорил, на тыщу лет вперед ушли! Ты посмотри на почте, сколько газет выписываем, сколько журналов идет в Сиин и Олон. Наверно, сотня идет. На четыреста удэ не меньше сотни литератур идет. Последний шаман, я тебе скажу, давным-давно покойник. Вот какая картина!

...Охотники ночью спали крепко. А мне не спалось. Я вышел из шалаша и осмотрелся. Было тихо. С вечера небо выдалось звездное, а теперь горизонт затянуло туманом. Он плыл из-за дальних сопок, заполняя просветы между деревьями. «Наверно, пойдет снег», — подумал я. Но, вспомнив, что вчера закат предсказывал хорошую погоду, успокоился. Ветер, кажется, дул с севера, значит — к погоде.

Утром туман еще держался, но скоро стало проясняться. В счастью, ночью снег не сыпал. Так что следы, которые оставил соболь, бродя в темноте за добычей, обнаружить будет легче. Ведь соболь — зверек ночной и с первой утренней зорькой возвращается в свое убежище. Словно чуя, что по его следам непременно пойдет охотник, соболь запутывает следы, старается меньше ходить по земле, а скачет по бурелому и валежнику, откуда ветер обычно сдувает снег. Нередко он хитрит: взбирается по заснеженной стороне дерева до самой вершины, оставляет четкие следы, а потом по чистой стороне ствола устремляется вниз, спрыгивает в ямки своих прежних следов, не портя их, и бежит след в след, вводя охотника в заблуждение. Соболь может пройти немалое расстояние под снегом, прорывая себе туннель. А выйдя на свет, опять взбирается на дерево и повторяет свою хитрость. Однако удэгейцы — прирожденные охотники. Они хорошо изучили все замысловатые повадки соболя, и если уж нападут на его следы — непременно их распутают.

Наконец мы приготовились в путь. Уза, Батами и Календзюга стали на широкие, подклеенные оленьим мехом лыжи и вскоре потерялись за деревьями. Надыга знал, что на удэгейских лыжах без палок мне за ним не угнаться, и решил использовать нарты. Лыжи, конечно, мы тоже захватили с собой.

Около часа мы петляли меж высоченных кедров, и Надыга все время оглядывался по сторонам. Впереди показались крутые завалы из бурелома.

Надыга спрыгнул с нарты, стал на лыжи и пошел к бурелому. Он осмотрел каждую лесину, потом опустился на колени и заглянул вниз: следов соболя не оказалось.

Надыга вернулся к нарте, подвел упряжку к кустам, бросил собакам несколько вяленых рыб.

— Здесь остановимся, искать будем! — сказал он, и я заметил, что лицо его стало строгим, задумчивым.

— А мне что делать? — спросил я.

— Пойдем вместе, — сказал он шепотом. — Только, пожалуйста, не кричи.

Я тоже стал на лыжи и пошел за ним, стараясь не отставать. Но это мне давалось с трудом. До бурелома было шагов полтораста, и пока я прошел это расстояние на лыжах без палок, успел два раза упасть.

Вдруг Надыга, взяв легкие лыжи под мышку, вскочил на толстую лесину и, балансируя, пробежал по ней. Осмотревшись, прыгнул на другую и, пройдя ее до половины, остановился.

— Следы?

— Есть! — ответил он тихо, словно боясь, что соболь услышит. На самом же деле от этих первых следов до убежища, где притаился соболь, было очень далеко, возможно добрый десяток километров.

Сойдя с лесины, Надыга присел на корточки и принялся рассматривать следы. Потом нажал пальцем на зыбкое донышко следа — оно провалилось.

— Свежий, ночью соболь бежал! — сказал Надыга, повернув ко мне красное от напряжения лицо.

Кроме того, Надыга определил, что соболь, спрыгнув с бурелома, делал короткие, резкие прыжки, оставляя за собой выволоку — крохотные снеговые бугорки на передней кромке каждого следа.

— Глупо соболь ходил, — улыбнулся удэге, — наверно, думал, нас с тобой в тайге нету... — И Надыга объяснил еще, что выволока как раз и выдает соболя, что именно она указывает охотнику направление, куда зверек убежал.

Снова став на лыжи и сделав рукой знак, чтобы и я пошел за ним, удэгеец быстро зашагал по снеговому насту за ровной цепочкой соболиных следов. То, что цепочка не петляла, а лежала на поверхности ровно, убеждало охотника в том, что соболь шел здесь спокойно, беспечно.

— Хорошо ночью покушал и побежал домой спать, — иронически заметил Надыга, когда следы зверька привели нас к толстому высокому кедру.

Несколько минут он молчаливо, с подчеркнутым, казалось, равнодушием стоял у подножия дерева и курил трубку. Потом сказал:

— Вон, видишь дупло или не видишь?

— Нет, не вижу!

— Гляди лучше!

Я пробежал глазами весь ствол от основания до самой вершины — и никакого дупла не заметил. Ствол с наветренной стороны был припушен снегом, и что-нибудь обнаружить на нем я не мог. Тогда Надыга осуждающе произнес:

— Совсем худо глядишь! — И указал на дупло у самого подножия дерева. Оно было по краям запорошено, и удивительно, как соболь, юркнув в это небольшое отверстие, не коснулся снежной пороши.

— Скоро увидишь, тут соболь есть! — уверенно добавил Надыга.

Он объяснил, что дупло — это лишь ворота в убежище соболя, а само убежище, видимо, очень глубоко.

Долго не раздумывая, Надыга сорвал с пояса барсучью шкурку, свернул и заткнул дупло. Потом осмотрел кругом весь ствол, нет ли еще какого-нибудь дупла. Но его не оказалось. Он достал из мешка обмет, ловко расправил его и поставил перед самым входом в дупло, закрепив концы сетки за соседние деревья. Потом тщательно затоптал снег вокруг дерева: чтобы соболь не ускользнул по туннелям, которые он обычно проделывает под снегом на случай опасности.

Надыга отыскал жердь и принялся стучать по стволу кедра, пытаясь выгнать соболя из убежища. Долго, минут двадцать, стучал он, потом передал мне жердь, и я тоже — рад стараться! — изо всех сил колотил по дереву. Но соболь так и не показывался.

— Наверно, нет здесь соболя? — спросил я.

— Ладно, хватит, а то устал! — сказал Надыга и, подумав, добавил: — Все равно соболь не уйдет.

— Может быть, снег слабо утоптали, и зверек давно под снегом убежал?

— Там, в дупле, соболь, — упрямо повторил Надыга. — Буду, однако, дым пускать...

— Дым?

— Скоро увидишь!

Он отыскал гнилушку, зажег ее, выдернул из дупла барсучью шкурку и сунул в отверстие дымокур. Не прошло и пяти минут — оттуда выскочил соболь. Он кинулся было вверх по стволу, но, уткнувшись в обмет, сразу же побежал вниз. И там его тоже встретила сетка. В поисках выхода соболь заметался и вскоре запутался в ячеях обмета.

Это был крупный самец изумительно красивой отмастки: мех был на нем густой, высокий, темно-коричневый, шелковистого блеска.

Так первый же день начался с удачи. Обычно, пока нападешь на след соболя, приходится бродить по зимней тайге долго. Если в дороге тебя настигнет ночь, устраиваешь ложе прямо на снегу около костра, а завтра чуть свет — снова в путь...

«Куда теперь пойдет Надыга? — подумал я, вспомнив, что первая удача, как правило, влечет за собой другую. — Не может быть, чтобы только один соболь был в дупле этого старого кедра. Видимо, там целая соболиная лежка».

Однако Надыга, выдернув дымокур из дупла, воткнул его в снег и, когда гнилушка погасла, сказал:

— Теперь, однако, на Безымянную протоку поедем. Там, помню, с прошлой зимы соболь остался. Там и шалашик наш есть. Придем туда, покушаем, сетки поставим.

— А далеко от протоки?

— К вечеру приедем!

Километров пять мы ехали по ровной местности среди редкого кустарника. Потом опять пошла густая дремучая тайга, и местами приходилось перетаскивать нары через бурелом.

Более трех часов отняла у нас дорога. Зато на берегу протоки, как и говорил Надыга, сохранился шалаш, которым мы не замедлили воспользоваться.

Надыга развел в шалаше костер, растопил снег в чайнике. Поужинав, мы легли на барсучьи шкурки и тотчас же крепко уснули.

Утро выдалось туманное, но очень тихое. Став на лыжи, мы немного прошли по льду протоки, потом поднялись на берег и около километра двигались среди мерзлых кустов.

Вдруг Надыга остановился, снял шапку и с минуту стоял задумавшись.

— Дальше не пойдем, Надыга Догдович? — спросил я, не сразу поняв, почему он остановился.

— Куда след поведет, туда, однако, и пойдем, — сказал он спокойным голосом.

— Где след?

— Опять не видишь? — спросил он с явным упреком и улыбнулся.

Я промолчал.

То, что было видно опытному охотнику, мне, новичку, заметить сразу не удалось. Но через минуту, когда Надыга шагнул к кустам и, нагнувшись, стал разглядывать снежный покров, я совершенно отчетливо увидел парную цепочку соболиных следов.

Чем дольше Надыга разглядывал следы, тем строже и задумчивее делалось его лицо, словно он решал трудную задачу. Действительно, нелегко было по первым отпечаткам на снегу установить — за добычей или с добычи ходил здесь соболь. Но, судя по коротким прыжкам и по тому, что зверек небрежно ставил задние лапы в следы передних, то есть бегал «нечисто», можно было предположить, что, наевшись досыта, возвращался он в свою лежку. Сытый соболь меньше путает следы, чем голодный, становится как бы беззаботней, идет тяжелее.

Однако Надыгу немного смущало, что соболь после каждого прыжка менял ногу: то начинал бег с левой ноги, то, через короткое расстояние, — с правой, потом опять с левой... Все это нужно было разгадать прежде, чем двинуться дальше по следу. Однако было ясно: где-то в этом районе большая лежка.

Чем дальше мы шли, тем больше обнаруживалось следов на снегу. Они то вели вперед, то возвращали нас немного назад, то вдруг резко уходили влево, к нагромождениям камней на самом берегу протоки, которая не везде хорошо промерзла. Местами вода выступала наружу и струилась узеньким ручейком по льду. Видимо, со дна пробивались теплые родники и согревали речушку. Поэтому и снег на берегу то тут, то там был талый, и хуже скользили лыжи, и мех, которым они были подклеены, прилипал. Зато здесь гораздо четче выступали следы соболя. Надыга показал мне довольно ясные отпечатки соболиных пальцев и даже когтей, а потом — то ли в шутку, то ли серьезно — заметил:

— Здесь, однако, соболь босиком бежал...

— Как это босиком? — не понял я и рассмеялся.

Оказывается, когда соболь бежит небрежно, он ставит лапы глубоко, оставляя на снегу довольно ясные отпечатки пальцев. Тогда охотники считают, что зверек бежал «босиком».

Мы еще долго блуждали, то уходя слишком далеко от протоки, то снова возвращаясь к ней. Следы в конце концов привели к каменным россыпям и оборвались. Теперь сомнений не было: где-то здесь соболиная лежка.

Надыга поставил вокруг камней обметную сетку, закрепил ее колышками и навесил на сетку колокольчики.

— Ну, паря, — вздохнул он с облегчением, — пойдем чего-нибудь кушать...

— А разве выгонять соболя не будем?

— Сам выйдет, чего там.

— И дым не будем пускать?

— Нет, конечно. Соболь, как выйдет ночью на добычу, так в обмет попадет. Сразу колокольчики зазвенят, скажут тебе, что соболь попался.

Нужно ли говорить, как приятен был после долгих скитаний отдых в шалаше около костра? Скоро нас так разморило, что мы легли с Надыгой на топчан, прижались друг к другу и крепко заснули.

Ночью, сквозь сон, я услышал дробный, глуховатый звон колокольчиков. Встал, выбежал из шалаша.

Густой морозный туман окутал тайгу. В пяти шагах не видно было деревьев. Колокольчики звенели, казалось, в самой глубине туманного леса, и я не сразу сообразил, что это в сетке барахтался соболь. А когда понял, вернулся в шалаш и стал будить Надыгу.

Он вскочил, протер рукавом глаза.

— Соболь в сетку попался! — закричал я.

Надыга несколько секунд прислушивался и, выбегая в лес, бросил:

— Правильно говоришь!

В полдень мы вернулись на привал, откуда бригада начала свой путь на соболевку. Вскоре сюда пришли Батами, Уза и Виктор Календзюга. Они поймали четырех соболей. А всего было добыто бригадой семь зверьков. Удэгейцы почему-то радовались, что именно семь.

— А восемь хуже? — в шутку спросил я.

— Семь лучше! — серьезно ответил Уза.

Виктор Календзюга объяснил:

— В старое время у наших удэге цифра «семь» считалась самой счастливой. Поэтому Гайба и рад, что в первую соболевку семь зверьков поймали.

Я вспомнил, что и в рассказах стариков особенно часто встречались такие фразы: «Это случилось после того, как я семь горных речек переплыл», «Это было за семь перевалов от стойбища», «Семь лебедей летели к закатному солнцу», «Семь стрел пустил я из лука» и т. д., и т. п.

Вскоре все семь шкурок уже были сняты с соболиных тушек, и Гайба надевал шкурки на гладкие деревянные распялочки шерстью внутрь, а пушистые хвосты оставлял во всей их красе — шерстью наружу.

Ровно через семь дней — счастливое совпадение! — я вернулся в Сиин. А бригада Надыги еще весь февраль бродила по следу соболя.

6. Куты-мафа

Когда я вернулся с соболиной охоты, Мунов предупредил:

— Не думай, пожалуйста, что у тебя вся картина. У нас, знаешь, так не бывает, чтобы корреспондент из города приехал и не зашел в гости к Олянову. Николай Иванович, я тебе скажу, старый друг удэге. Он тоже кое-чего рассказать тебе может. Помнишь или не помнишь, я тебе говорил про интересного тигра, по-нашему куты-мафа или амба — как хочешь? Так это у Олянова дело было. Пожалуйста, сходи к нему на стаканчик медовухи, его дом всегда открытый. — И, измерив меня взглядом, спросил: — В тайге не худо было тебе?

Я начал рассказывать о соболевке, но Иван Константинович, по своей привычке, поспешно перебил:

— Ладно, не говори больше. Скоро наши удэге из тайги придут, лучше расскажут.

В тот же день я отправился к Николаю Ивановичу Олянову. Меня встретил среднего роста коренастый мужчина с открытым добродушным лицом и небольшими карими глазами. В простом кургузом пиджаке и мятой узенькой кепке, сидевшей на самой макушке, Олянов скорее был похож на русского мастерового, нежели на отважного таежного следопыта, всю жизнь проведшего в дебрях Уссурийского края. Но обстановка в доме выдавала таежника. Около дверей в углу висят различного калибра охотничьи ружья, патронташи, набитые патронами, клинки с костяными ручками. Вдоль стены на самодельных тумбах стоят чучела ширококрылого ястреба и черного лебедя, весьма редкого в этих местах. А над кроватью растянута чудесная, отливающая глянцем каждой остинки шкура рыси. Искусные руки охотника сумели придать звериной морде почти живой облик: яростно блестели красноватые глаза хищника, из полуоткрытой пасти торчали острые, слегка тронутые желтизной клыки, а над верхней вывороченной губой топорщились длинные седоватые усы.

— Давно убили красавицу?

— Прошлой осенью, — с улыбкой ответил Олянов. — Нелегко далась, пришлось повозиться.

— Мне удэгейцы говорили, что рысь опаснее тигра, верно это?

— Правильно говорили. Уссурийский тигр на человека не нападает. А рысь, когда идешь по тайге, только и следит за каждым твоим шагом. Чуть зазеваешься, она и прыгнет с дерева тебе на плечи. Тут уж — кто кого, как говорится...

Жена Олянова, Анастасия Петровна, полная женщина с круглым, раскрасневшимся лицом, поставила на стол эмалированную миску с пельменями, две кружки чаги, по-местному шульты, которую заваривают вместо чая. Потом принесла глубокую тарелку с янтарным медом, заметив при этом, что «медок-то бархатный, самый пользительный», и пригласила завтракать.

— Кушайте, чем богаты, тем и рады!

Я пробовал отказаться, но хозяйка и слушать не хотела.

— Ничего, бог даст, утрясется, — сказала она ласковым голосом. — Кушайте, я еще котлеток принесу. Мой-то третьего дня медвежонка из берлоги выкурил, так я котлеток настряпала.

Пока завтракали, Николай Иванович рассказал, что чуть ли не с детских лет живет в таежных местах. В 1918 году юношей ушел в партизаны и всю гражданскую воевал с интервентами. Когда беляков и самураев в океан сбросили, Олянов поселился в Имане, в то время небольшом селеньице, а в 1932 году переехал на Бикин. Долгое время он был единственным русским среди удэге. Вместе с ними соболевал, стрелял белку, добывал корень женьшень, словом, с тайгой сросся. А когда женился на Анастасии Петровне, выстроил себе хату и поступил в лесничество.

— Так что дружба с удэге у нас давняя. Отличный, скажу я вам, народ. Смелости им не занимать. Недаром их лесными людьми называют. В прежнее время, правда, жили они по своим обычаям и законам. Верили в бога лесов. Почитали тигра, священного зверя — куты-мафу. Помню, когда впервые собрался тигренка обловить, встревожились мои друзья. «Как же ты, Оляныць, согласился куты-мафу трогать? Гляди, как бы наш брат удэ не обиделся». Долго объяснял им, что не собираюсь куты-мафу стрелять, что ежели удастся тигренка выследить и отбить от матери, в город отправлю его, в зверинец. Там его будут детишкам показывать. Все равно не поверили. Пришлось во Владивосток телеграмму отбивать, что отказываюсь от поручения. Так дело и заглохло.

Поскольку речь зашла о тигре, я попросил Николая Ивановича рассказать о том «интересном» годовалом хищнике, про которого чуть ли не с восторгом мне говорил Мунов.

— Верно, было дело, — улыбнулся Олянов. — Но ведь не один я в тайгу ходил, а бригадой из пяти человек, ежели считать и мальчонку Димку Канчугу. И не одного котенка, а двух поймали.

— Какой же из них «интересный»?

Подумав, Николай Иванович сказал:

— Ладно, начну по порядку...

Телеграмму принесли ночью. Услыхав сквозь сон, что стучатся в окно, Николай Иванович встал, накинул на плечи полушубок и вышел в сени.

— Кто там? — спросил он не без тревоги, подумав, что в поселке случилась беда, но, узнав знакомый голос девушки с почты, успокоился: — С чем пожаловала, Катя?

— Телеграмма!

— Могла и утречком.

— Нельзя, Николай Иванович, «молния».

Пропустив Катю вперед, зажег на кухне лампу.

— Читай!

«Старшему лесничему Олянову.

Срочно сообщите согласие возможность отлова двух молодых уссурийских тигров отправки цирк. Оплата согласно утвержденным расценкам. Доставка город самолетом. Директор Охотсоюза Дудочкин».

— Телеграмма с оплаченным ответом, — сказала Катя. — Ответ теперь дадите или после?

— После, милая, надо с людьми посоветоваться. Это ведь не медведя из берлоги выгнать, тут посложней дело будет.

Когда девушка ушла, Николай Иванович еще долго сидел за столом, перечитывал телеграмму.

«Конечно, если бригаду сколотить, можно бы попытать счастья, — думал Олянов. — Но разве наших удэ подговоришь на такое дело. Иные, особенно старики, и слушать не захотят. Все-таки надо расспросить Чауну Симовича, где это он следы тигрицы с двумя тигрятами приметил. Прошла неделя, как Чауна вернулся с соболевки. Срок недолгий. Слишком далеко хищница уйти не успела. Где-то там еще петляет...»

С этими мыслями Олянов уже не расставался. С нетерпением ждал рассвета, чтобы сходить к Чауне Селендзюге.

Едва стало светать, быстро оделся и осторожно, чтобы не скрипеть дверью, вышел на улицу.

Над долиной лежал густой морозный туман. Домик Чауны стоял на краю поселка, в излучине реки.

Олянов не удивился, увидав в такую рань Чауну Симовича на дворе, выстругивающего новый поворотный шест для нарты.

— Сородэ! — поздоровался Олянов.

— Сородэ! — ответил Чауна. — С делом пришел, конечно?

— А ты, я вижу, Чауна Симович, опять в тайгу собираешься? Только недавно с соболевки вернулся и уже снова нарту готовишь?

Чауна — невысокого роста, узкогрудый, с редкой бородкой клинышком — сдвинув на затылок шапку-ушанку, улыбнулся маленькими, косо поставленными глазами.

— Угадал, Оляныць, съездю недалече. Когда с соболевки ехал, сохатого застрелил. Туську в кустах спрятал. Надо привезти, а то, глядись, куты-мафа утащит.

Олянов присел на край нарты, достал пачку «Севера», протянул Чауне. Тот отложил в сторону топор, взял две папироски, смял их, запихал в трубку.

Когда закурили, Николай Иванович спросил:

— Помнишь, Чауна Симович, ты мне про тигрицу с выводком тигрят говорил?

— Говорил, конечно.

— Далече отсюда следы видел?

— Далече, Оляныць. По-над самым перевалом, на Татиби, в дубках. Когда с соболевки ехал, видел на снегу много кабаньих следов, а с краю, в сторонке куты-мафа с детиськами бродил. Наверно, кабанов мало-мало из стада таскай...

— Как думаешь, Чауна Симович, далеко за это время хищница ушла?

— Сам знаешь, куда кабаны, туда и она с детиськами. Однако, думаю, недалеко. В дубках нынче желудей богато есть. — И, посмотрев в упор на Олянова, поинтересовался: — Зачем его про куты-мафу говорит?

— Город запрашивает...

— Город? — удивился удэгеец. — Сколько помню, город никогда не запрашивал.

Олянов показал телеграмму.

Удэгеец повертел ее в руках, потом вернул.

— Его лучше читает, я послушаю.

Олянов прочитал телеграмму.

— Ну как, согласен на такое дело?

— Наш брат удэ куты-мафу стрелять нету! — отрубил Чауна и отмахнулся руками.

— Стрелять тигра не будем. Это ведь, сам знаешь, законом запрещено. Живых город просит. Глядишь, за двух котят денег больше дадут, чем вся твоя бригада на соболевке заработала. Сколько ты лично, Симович, нынче соболей сдал?

— Нынче мало, Оляныць. На мою дольку три хвоста будет.

— Вот видишь, — всего три хвоста! А ежели мы бригаду из четырех-пяти охотников сколотим да удача будет, город нам за двух котят сотен пять-шесть отвалит. По сотне на брата. Разве худо тебе?

Чауна помолчал, что-то прикидывая в уме. Потом, недоуменно пожав плечами, сказал тихо, будто подумал вслух:

— Прежнее время не было, чтобы город куты-мафу запрашивал...

Олянов снова стал объяснять, что русские охотники постоянно занимаются отловом молодых уссурийских тигров и отправляют их во многие страны в обмен на других хищных зверей, которые в нашей стране не водятся.

— А нынче двух котят требуют в иркутский цирк, к дрессировщику. Понял?

— Наверно! — не слишком твердо сказал Чауна.

— Ну как, Чауна Симович, согласен в компанию?

— Подумаю мало-мало!

— Правильно. Пока за сохатым туда-обратно поедешь, как раз будет у тебя время и подумать. А я, пожалуй, к Маяке Догдовичу схожу.

— Верно, Оляныць, сходи к Канчуге. Его много больше понимает, — сказал Чауна и взялся за топор.

Тем временем совсем рассвело. Туман почти полностью освободил долину реки, которая стала видна до самой дальней излуки. На восточном горизонте, будто красные чернила сквозь промокашку, проступала заря, обещая тихий, светлый день. Нынешняя зима выдалась на редкость ровной. В середине декабря, правда, разыгралась довольно сильная пурга, но длилась она меньше суток. А потом установилась сухая с крепкими морозами погода, и редкий день не было солнца.

К Маяке Догдовичу Канчуге Олянов шел уверенно. Канчуга долгое время служил с Оляновым в лесничестве. Кроме того, Маяка был человеком грамотным, далеким от суеверных привычек лесного народа, и с ним, видимо, сговориться будет полегче, чем с Чауной.

— Отец дома? — спросил Николай Иванович, увидев Димку, сына Маяки. Димка, несмотря на такую рань, уже возвращался с зимней рыбалки с тремя сигами и щукой. — С удачей?

— Ага, дядя Коля, — ответил Димка, — часу не прошло, как поймал. — И добавил: — Это на талу...

Услышав, что Димка с кем-то на улице громко разговаривает, из дому вышел Маяка Догдович.

— А-а-а, Николай Иванович!

— Здравствуй, Маяка!

— Как раз на талу попал.

— А рыба посуху разве ходит? — засмеялся Олянов.

— Медовушка всегда есть. Заходи, пожалуйста.

В темном, тесном углу на топчане, устланном медвежьей шкурой, лежал дедушка Догдо, глава когда-то знаменитого и многочисленного удэгейского рода Канчуга. Сколько лет ему — ни сам Догдо, ни его сородичи в точности не знали. Зато память Догдо сохранила древние обычаи лесного племени, множество проверенных временем примет, не утративших своего значения и поныне. Тысячу зарубок оставил на деревьях Догдо в тайге за годы своих кочевок. И каждая зарубка — страница жизни удэге...

Когда Олянов заговорил с Маякой о деле, Догдо оживился, приподнялся на локте, стал прислушиваться.

Маяка несколько раз перечитал телеграмму из Охотсоюза, потом громко обратился к Догдо:

— Оляныць на куты-мафу людей собирает. Что сказать ему?

— Помню, давно дело было, — не сразу ответил старик, — когда Фулянка из рода Кимонко в амбу стрелу из лука пустил, бог лесов сильно разгневался. Речки из берегов так далеко угнал, что все лето в тайге большая вода стояла...

Маяка объяснил деду суть дела, и к радости Николая Ивановича Догдо вспомнил случай, свидетелем которого он был, когда русские охотники поймали в верховье Имана молодого тигренка и несли связанного к реке.

— Нынче тоже двух живых тигрят Охотсоюз поймать просит, — сказал Олянов. — Как раз Чауна Симович следы их видел в дубках.

— На Татиби, наверно! — твердо сказал Догдо. Он знал, что густые заросли дубков тянутся вдоль крутых берегов горной речки Татиби — одного из притоков Имана.

— На Татиби! — подтвердил Олянов.

Больше дед Догдо ничего не спрашивал. Его довольно долгое молчание было воспринято Оляновым как согласие, чтобы сын вступил в бригаду тигроловов.

— А меня, дядя Коля, возьмете? — спросил Димка.

— Если дед разрешит...

— Пускай его ходи, — ответил Догдо, — наш бата давно охотник.

От Канчуги Олянов пошел на почту отправить телеграмму в Охотсоюз.

Осталось найти пятого человека, уже ходившего на тигра. Хотя не было причин не доверять удэге, отменнейшим таежным следопытам, однако Николай Иванович опасался, что в решающий момент, при встрече с куты-мафой, кто-нибудь из них, скажем, Чауна, смалодушничает...

Тут же на почте Олянов связался по телефону со своим старым другом, тоже лесничим Романом Киселевым.

— Привет, Аверьянович! — обрадовавшись, что застал его на месте, закричал в трубку Олянов. — Что-то давненько не был у меня. Засоболевался? Тут я одно важное заданьице получил. И про тебя, понимаешь, вспомнил. А дело вот в чем. — И прочитал Киселеву телеграмму. Тот, видимо, сразу заинтересовался и пообещал завтра же приехать к Олянову. — Так я жду, Аверьянович! — заключил Олянов и, облегченно вздохнув, повесил трубку.

Роман Киселев приехал к Олянову в полном снаряжении, готовый хоть сейчас отправиться в поход. На нем была короткая, грубого сукна куртка и военного образца брюки-галифе, заправленные в олочи из мягкой лосиной кожи. На голове шапка-ушанка из серой цигейки.

Киселев привез с собой двух могучих псов — Трезора и Думку, широких в кости, специально приученных ходить на хищного зверя. И это было кстати, потому что из трех лаек, имевшихся у Олянова, в дело годилась только одна Таска, шустрая, с рыжими подпалинами на боках, обладавшая исключительно острым чутьем. Две другие, старые, разопсевшие, едва годились сторожить подворье, и Олянов держал их просто из жалости.

Специальных собак-тигрятниц не было, тем более у удэге. Их рослые, выносливые лайки, незаменимые в упряжке, особой изворотливостью не отличались. Правда, у Маяки Догдовича была грозная, похожая на волка, немецкая овчарка Рекс, и Димка привел ее на поводке к Олянову. При виде Трезора и Думки Рекс пришел в ярость, шерсть на его спине ощетинилась и, если бы Киселев не загнал своих псов в сарай, началась бы драка...

Пока шли сборы перед выходом в тайгу, сытно кормили только ездовых собак. Димка два раза — утром и вечером — давал каждому псу по вяленой горбуше-юколе. Охотничьих, чтобы они были позлее, держали впроголодь. Трезор и Думка, запертые в сарае, по ночам страшно выли. Сидевший на привязи Рекс, которого тоже вдруг перестали сытно кормить, ненавидел их лютой ненавистью и, подбегая к сараю, кидался грудью на дверь, грыз зубами замок и, не в силах ничего сделать, захлебывался лаем.

Более спокойно вела себя Таска, гулявшая на воле. Ей нет-нет да перепадет от Анастасии Петровны то несколько костей из супа, то остатки ухи. Николай Иванович сердился.

— Ну что же ты, маманя, Таску портишь? Мы ее на тигра натаскиваем, чтобы у ней ярости больше было, а ты задабриваешь.

— Ладно тебе, отец, натаскивай, — посмеивалась Анастасия Петровна. — С голодухи не очень она натаскается...

Пока Олянов с Маякой Догдовичем закупали продукты — мясные консервы, крупы, масло, сахар и чай, — Киселев мастерил из листового железа печурку, а Чауна Симович чинил кожаные постромки для упряжек, переклеивал мех на лыжах.

Словом, работы хватало всем.

Утром седьмого января, едва взошло солнце, выехали в тайгу. На первой нарте были Чауна, Маяка и Димка, который правил упряжкой. На второй — Олянов с Киселевым.

Сразу же за поселком начиналась тайга. Деревья, отяжелевшие от снега, стояли притихшие. Лапчатые ветки сосен местами так низко свисали над просекой, что путникам приходилось раздвигать их.

Медленно поднималось зимнее солнце, однако лучи его проникали в самые глухие уголки леса. Начали пробуждаться птицы. Взъерошенные, нахохлившиеся, они медленно перелетали с дерева на дерево. Когда за свою работу принялись дятлы, из-под лиственничной хвои выпорхнули небольшими стайками синицы и огласили трескучими звуками тайгу.

Спустя какой-нибудь час, только въехали в кедровник, на вершинах показались белки. Отстрел их недавно кончился, и зверьки, будто зная об этом, без всякой опаски вылезли на ветки.

При виде белок Димке Канчуге не сиделось. Он положил на колени остол, достал ружье и хотел было прицелиться в белочку, но отец остановил:

— Нельзя, бата, самочку стрелять!

— Разве самочка? — удивился Димка, опуская ружье.

Удэге, когда выходили на отстрел белок, старались бить только самцов, — у них и шкурки крупней, и мех пушистей. Самок щадили. Ведь каждая самка два раза в году приносит по пять-шесть бельчат. Удэгейцы различали их по повадкам. Самцы, например, почуяв опасность, обычно прикрываются с головой своим широким, как труба, хвостом, а самка вытягивается вдоль сука, прячет голову под лапу и опускает хвост. Димка еще этого не знал, и Маяка объяснил ему.

— Потом охота на белок недавно кончилась, план сдали, а лишнего, бата, стрелять не надо...

...До горного перевала, где тигроловы решили заночевать, ехали целиной без троп. Ориентировались по зарубкам на деревьях.

На многих стволах виднелись «затиры». Это изюбры терлись тут рогами, перед тем как сбросить их. Следы красавцев рогачей были и на слежавшемся снегу, и Рекс, сразу прихватив след, побежал сперва несмело, верхним чутьем, потом шибче, низко опустив морду. К Рексу присоединились Трезор, Думка и Таска. Но изюбр успел, видимо, уйти далеко, и собаки вскоре вернулись возбужденные, злые.

— Ярые, — сказал Роман Киселев. — Тигра, думаю, не испугаются.

— Только бы не стравить их ему, — заметил Олянов. — Твои-то натасканы...

— А Рекс злее зверя. И силен, черт, — сказал Роман и крикнул Канчуге: — Маяка Догдович, ты Рекса на хищника брал?

— Почему нет, на медведя много раз брал.

Чем ближе подъезжали к горному перевалу, тем сумрачней становилась тайга. В шестом часу солнце зашло за островерхие сопки, и в полутьме охотники не сразу отыскали шалаш, — так его замело снегом. В шалаше было темно и сыро. Стены покрыты толстым слоем льда, а в углу зияла дыра. Но, как принято у таежников, люди, посетившие зимовье, заботились о тех, кто забредет сюда на ночлег или дневку после них. На берестяной полочке в консервных банках Олянов обнаружил немного крупной соли, листовой табак-самосад, коробок спичек...

— Не ваши ли соболевщики тут были? — спросил Николай Иванович Чауну.

— Наверно, — сказал удэгеец.

Пока Канчуга заправлял керосином коптилку, Роман Киселев принес печурку-буржуйку, установил ее на земляном полу. Чауна притащил медвежью шкуру. Димка набрал два котелка снега и передал Киселеву.

— Хватит, дядя Роман?

— Смотря как будешь, паря, чаевничать.

В восьмом часу сели вокруг раскаленной печурки ужинать. Шалаш успел уже прогреться, и со стен потекла вода. Изрядно проголодавшись, таежники с аппетитом ели мясные консервы, копченые кетовые балычки, хлеб с маслом, запивая крепким чаем из больших жестяных кружек.

— Ты, Роман, на куты-мафу часто ходи? — неожиданно спросил Чауна.

— Случалось, ходил, — спокойно ответил Роман. — В последний раз не повезло. Было это три зимы тому назад. Получил заказ от Охотсоюза отловить одного котенка возрастом до года — не старше. Для заграничного зверинца предназначался. Поначалу не дал своего согласия: ходи-ищи, как говорится, ветра в поле. Но вскорости узнаю от лесорубов, что в устье Санчихезы, аккурат около сопки-барыни — ты должен, Иваныч, знать то место, — тигрица с выводком бродит. «Ну, думаю, раз такое дело, надо счастье пытать». Стал на лыжи, на ночь глядя, мчусь в леспромхоз к Игнату Телегину. Он мне свояком приходится. «Так, мол, и так, Игнаша, дело есть». Долго уговаривать его, конечно, не пришлось. Таежник ведь! Игнат, в свою очередь, к Никифору Кошевому. И тот согласие свое дал. Словом, на третий день набрели на след. А на четвертый — встретили выводок. При первой же стычке тигрица трех наших собак стравила. Неудача. Тогда выстрелом стали отпугивать ее. Она с котятами — в сопки. Мы на лыжах следом. Полдня гнали. А снег, знаешь, глубокий. Завязнут котята в сугробе — еле выбираются из него. Один котенок, что постарше, все время с матерью рядом бежал. Другой — вовсе из сил выбивается, отстает. Однако перевал кое-как одолел. И тут, поверишь — нет, исчез с наших глаз тигренок. Только что был — и вот нет его. Будто провалился сквозь землю...

Чауна, отставив кружку с недопитым чаем, отодвинулся от печурки, вытер рукавом вспотевший лоб. Его худощавое, с выдававшимися скулами лицо застыло в каком-то странном недоумении — так испугало Чауну таинственное исчезновение тигренка. «Наверно, бог лесов Онку спрятал куты-мафу от Романа, — подумал удэге. — Вот и мы за амбой идем, а бог лесов Онку за нами смотрит, каждый шаг считает... Как бы от него худо не было нам... Послушаю, что Роман дальше скажет...»

Но Киселев не торопился. Достав сухой лист табаку, довольно долго мял его на ладони, потом заправил в трубку и, достав из печурки уголек, закурил.

Тут уже не выдержал Димка.

— Куда же, дядя Роман, делся тигренок?

— А очень просто. Попал в лудево.

— А что это?

— Лудево — глубокая яма, вырытая для изюбра. В прежнее время охотились на изюбра как? Выкапывали яму, прикрывали сверху травой и ветками. Изюбр вечерком пойдет к реке воду пить — и на́ тебе, угодит в лудево, откуда ему, как говорится, подобру-поздорову не выбраться. Вот так же и тигренок — попал в старое лудево. Снегом-то ее запорошило — не видать. Короче, пустили мы собак. Они с ходу кинулись на тигренка, начали облаивать его, а он почему-то и не шевелится. Приказал Кошевому, чтобы изредка постреливал на случай, если тигрица окажется поблизости. А мы с Игнатом, держа наготове рогулины и марлевые вязки, спустились в яму. Но все было ни к чему: тигренок, оказывается, дух испустил. Слишком, видимо, от погони притомился, из сил выбился, а от неожиданного падения в глубокое лудево — разрыв сердца! — Роман передохнул, обвел глазами товарищей, словно проверяя, какое впечатление произведет рассказ, и, встретившись взглядом с Чауной, продолжал: — Когда приволокли мертвого тигренка в леспромхоз, Игнат побежал в контору, вызвал по телефону ветеринарного врача. Назавтра тот прибыл, да не один, а с участковым милиционером. Ведь сами знаете, по закону наших уссурийских тигров бить строго-настрого запрещено, а тут такой случай. — И обратился к Олянову: — Ты, Иванович, в курсе дела. И шкуру с того тигренка видал у меня в хате.

— В курсе, видал, Роман Аверьянович, — подтвердил Олянов и добавил: — А не пора ли, братки́, укладываться, ведь завтра чуть свет через горный перевал, а там на Татиби...

Димка, утомившись за день, едва дослушал рассказ Киселева. Его так разморило около жаркой печурки, что, свернувшись калачиком на медвежьей шкуре, быстро заснул.

Все, кроме Чауны, тоже улеглись. А Селендзюга все еще сидел в прежней позе, не мог успокоиться. Минут через двадцать, добавив в печурку дров с запасом, чтобы их хватило на всю ночь, тихонько вышел из зимовья.

Глубокой звездной чашей опрокинулось небо над притихшей, выбеленной снегом тайгой.

Над высокой вершиной горного хребта, словно зацепившись за нее, висел серп молодого месяца. Свет от него падал неровный, тусклый. Из глубины леса доносился монотонный шум, прерываемый коротким треском сосен, которых, казалось, насквозь пробрал жгучий сорокаградусный мороз.

Чауна отошел от шалаша, прислушался, огляделся, потом присел на пенек, торчавший из-под снега. Неладное творилось на душе у Чауны. Может быть, вспомнились ему древние обычаи предков: при встрече с тигром уступать ему дорогу, потому что нет греха больше, чем осмелиться поднять руку на амбу, чей гордый дух живет в сердце удэге... И Чауна в душе пожалел, что рассказал Олянову о следах амбы, которые обнаружил на берегу Татиби, когда возвращался с соболевки. Лучше бы молчал.

Из шалаша показался Маяка Догдович.

— Проснулся, вижу, тебя, Чауна, нет, вышел посмотреть, почему не спишь.

— Думать приходится, — ответил Чауна, вставая и идя навстречу Маяке. — Может, не пойдем дальше?

Маяка замахал на него руками:

— Больше полдороги прошли. Завтра на Татиби придем. Как можно? Потом стрелять куты-мафу не будем. Помнишь, нам Мунов закон читал: убивать амбу нельзя. Судить будут. Думаешь, Олянов закон не знает? Его лучше других знает.

— Что Роман говорил — слышал?

— Наверно слышал! Ладно тебе, иди поспи мало-мало, скоро ночь кончится.

И Чауна неторопливо пошел в шалаш. Лег на теплое место Маяки и вскоре с храпом заснул.

А Маяки уже не ложился.

На рассвете, обнаружив, что неподалеку от зимовья снег испещрен копытами диких свиней, Канчуга кинулся будить товарищей. Это была добрая весть.

За свиньями обычно идет и тигр, причем не торопится. И, как давно заметили таежники, не шкодит, то есть не крадет лишнего. Нажравшись досыта, отвалит куда-нибудь в сторону и ляжет на солнцепеке, не беспокоясь о завтрашнем дне. Через трое-четверо суток, оголодав, быстро догоняет стадо. Подождав до ночи, заходит с надветренной стороны на кабанью тропу. Притаится в густых зарослях. Улучив момент, двумя-тремя прыжками настигает жертву и берет ее прямо с лежки. И так «пасется» чуть ли не всю зиму.

Пока варилась пшенная каша и таял в чайнике снег, звероловы обсуждали предстоящий путь через горный перевал, куда, по словам Маяки, ушло кабанье стадо.

Решили оставить упряжки с нартами здесь, около зимовья, которое будет служить основным лагерем. Дальше двигаться на лыжах, а запас продуктов разместить в четырех рюкзаках. Димку от поклажи освободили: хватит ему сворки собак, за которыми теперь особенно нужен глаз, чтобы они не разбегались в поисках «давленины» — задавленных тигром свиней.

Лишь на третий день, далеко за горным перевалом, Роман Киселев, ушедший вперед, неожиданно остановился и подал рукой знак:

— Следы тигра!

По самому краю пади, где снег не слишком слежался, тянулись довольно ясные круглые следы полосатого хищника. Тигр, видимо, был сыт, спокоен и не очень торопился, потому что шел в одном направлении, да еще с убранными когтями. Когда же амба чует опасность или преследует жертву, он обычно петляет в зарослях, запутывает следы и выпускает когти; они довольно отчетливо отпечатываются на снегу.

Охотники склонились над следами, несколько минут внимательно изучали их, наконец Чауна заключил, что это ходил именно тот куты-мафа, которого он видел две недели тому назад.

— А котята где же? — вслух подумал Олянов. — Неужели припрятал?

— Наверно так!

Местами следы, как говорят охотники, зачерствели, то есть были схвачены тонким ледком, стали ломкими, а кое-где их припушило снегом, и можно было предположить, что они по крайней мере пяти-шестидневной давности.

— Димка, пускай вперед сворку! — велел Олянов.

Охотники шли около двух часов, ни на минуту не теряя тигровых следов. Как только они привели в узкое ущелье между двумя безлесными сопками, Трезор и Думка с такой силой рванулись вперед, что Димка не мог сдержать их. Хорошо, что подоспевший Роман перехватил поводок и с силой осадил собак. Тревога романовских тигрятниц тут же передалась Таске, а от Таски к Рексу: рванувшись, он повис на ошейнике.

Олянов с Киселевым быстро спустились в ущелье.

— Есть! — негромко произнес Николай Иванович, а Киселев свистнул в два пальца, что означало: «Быть начеку!»

Снежное ложе ущелья было испещрено лапами тигров... Крупные следы матери шли впереди, а с боков разбросанной, вихляющей цепочкой тянулись следы тигрят.

На другой стороне ущелья, в орешнике, звероловы обнаружили скелет дикой свиньи, рваные куски шкуры с черной, склеенной изморозью и птичьим пометом щетиной. Значит, здесь уже успели побывать вороны, непременные спутники полосатого хищника.

Судя по костям и черепу, кабан был огромный, возможно даже секач, которого не так-то легко одолеть. Слишком глубокие, неровные и частые следы, которые тигрица оставила здесь, говорили о том, что хищница несла тушу на спине, спрятала ее здесь в кустах, потом привела сюда тигрят кормиться.

— Наверно, так, — после длительного молчания сказал Чауна. — Амба прямо с Татиби кабана таскай.

— С Татиби? — удивился Олянов. — До нее не так близко, — не меньше тридцати километров.

— Верно, — подтвердил Чауна. — Так просто тайгой ходи, три солнца надо. А через сопку Загези перевалим — сразу Татиби видно. — И показал, что следы тигров от кабаньей туши ведут к склону высоченной, поросшей кедрачом сопки.

— До вечера одолеем Загези? — спросил Олянов.

— На вершинке не будем, — авторитетно заявил Маяка, — а до половинки дойдем.

К верховью Татиби вышли, как и говорил Чауна, к вечеру, когда над тайгой уже сгустились сумерки.

Звероловы уже были близки к цели. Беспокойство охватило всех.

Чауна с Маякой не захотели оставаться в палатке. Они соорудили из елового лапника шалашик и, с трудом втиснувшись в него, долго сидели молча у костра. Несколько раз, чередуясь, выходили на волю, прислушиваясь к монотонному шуму тайги, и возвращались в шалашик.

Только Димка бестревожно спал на своей барсучьей шкурке, подложив под голову кусок кедровой коры.

Когда чуть свет Николай Иванович позвал удэгейцев в палатку, чтобы обсудить предстоящий поход вдоль берегов Татиби, он велел разбудить и Димку. Маяка легонько растолкал сына.

— Заспался, бата, вставай...

Димка сел, потянулся, протер кулаками глаза и, виновато улыбаясь, пробормотал:

— Почему заспался, все слышу...

Хотя еще не было твердой уверенности, что именно сегодня, как говорят таежники, «пофартит», нужно было все продумать, распределить обязанности между людьми, чтобы каждый знал, как ему действовать при встрече с хищником. Первым делом надо отпугнуть выстрелами тигрицу. Нужно вовремя осадить собак, увести их подальше от нее, а то стравишь — потом без сворки и с котятами не управишься. Когда отобьешь котенка, прижмешь его рогульками, кому-то придется надевать намордник, кому-то — спутывать правую переднюю лапу, кому-то левую, а кому-то обе задние...

— Я буду правую переднюю лапу вязать! — выпалил Димка.

— Да ты что, бата! — испуганно произнес Маяка, слегка шлепнув сына по затылку. — Тебя близко к амбе не пущу...

— Ты, паря, из ружья пулять будешь, — сказал Олянов, — тигрицу отпугивать будешь. Тоже дело ответственное.

Чауна, за которым Олянов «закрепил» левую переднюю лапу тигренка, испуганно перевел взгляд с бригадира на Маяку и, увидав, что тот охотно согласился вязать амбе обе задние лапы, передернул плечами. Олянов заметил тревогу Чауны, спросил:

— Может, ты, Чауна Симович, вместо Романа Аверьяновича намордник надевать хочешь?

— Лучше пускай лапу, — тихо сказал он.

Место для засады выбрали за крутым холмом, в кустах, в километре от ивняка, где лежали свиные туши, припрятанные тигрицей. Для костра, чтобы горел тихо и не трещал, нарубили веток ясеня и ильма, причем слишком разгораться огню не давали.

Но ни ночью, ни на следующее утро тигры не появились. Значит, где-то в этом районе были у них припрятаны другие туши. И верно: не успели охотники пройти вдоль левого берега Татиби километра два, как навстречу им с земли поднялось воронье. Охотники остановились, проследили, куда полетят птицы. Минут через десять Чауна сказал:

— Думаю, его лети Кедровую падь.

Путь до Кедровой пади оказался довольно трудным. Зарубки на деревьях — их оставили искатели женьшеня — вели через завалы бурелома, которые приходилось обходить. К счастью, в воздухе все время кружились вороны. Они и вывели охотников как раз к тому месту, где лежала кабанья туша. У кабана были обглоданы обе лопатки, съедена часть спины.

Однако охотников до крайности удивило, что тигры неожиданно, точно им помешали, разошлись в разные стороны. Котята ушли вдоль берега Татиби, а мать — через кедровник в горы. Трудно было допустить, чтобы тигрица, почуяв опасность, бросила своих детенышей. Нет, так не бывает! Скорей всего она угнала их в логово, а сама отправилась в разведку, одновременно запутывая следы и отвлекая опасность на себя.

Олянов велел Киселеву и Чауне обследовать следы тигрицы, а сам с Маякой пошел по следам котят. Димка остался с собаками.

Когда охотники через полчаса снова собрались, Киселев доложил:

— У матери след слишком тревожный. Местами перепрыгивала через кусты. Потом останавливалась. Видимо, оглядывалась на котят. Да и когти у нее выпущены до отказа. Не иначе — учуяла нас.

— Его верно говорит, — подтвердил слова Киселева Чауна. — Чюет амба, что люди близко ходи...

— Ну, а котята как? — спросил Роман.

— Разно, — сказал Олянов, — у одного когти выпущены, у другого — нет. Один из них постарше — годовалый, а второй совсем бата, с полгодика ему, не более... Тигрята то шли рядом, близко друг к другу, то меньшой, будто приустав, начинал отставать, — рассказывал дальше Николай Иванович. — Хватившись, бежал вдогонку за старшим. — И заключил: — Пойдем за котятами. Однако будьте начеку, помните, что кому поручено!

Неожиданно перед охотниками вырос завал. Его венчала сломанная пополам толстая ель с побуревшей хвоей на отвислых ветках. Всю эту бесформенную гору трухлявого леса много раз засыпало снегом, и, если бы собаки не кинулись туда, даже опытным охотникам трудно было бы догадаться, что здесь медвежья берлога. Когда подошли поближе, увидели, как толстый слой снега на буреломе слегка поднимается и опускается.

— Медведь дышит! — сказал Киселев, осаживая собак.

Не успели обойти берлогу — вдруг в просветах между деревьями мелькнула полосатая спина огромной тигрицы. Первым увидел ее Чауна.

— Куты-мафа! — закричал он и упал на снег.

— Что ты, дядя Чауна?! — вздрогнув, прошептал Димка и испуганно попятился.

Подбежавший Маяка хотел было поднять Чауну, но голос Олянова: «Залп!» — остановил Канчугу.

Последовало три выстрела в воздух. Чуткое зимнее эхо не успело повторить их, как Роман закричал:

— Спускаю сворку!

— Стравишь! — остановил Олянов.

Но собаки, особенно Трезор и Думка, рвались вперед, и Роман еле удерживал их.

— Ну что там с Чауной? — глянув через плечо на Селендзюгу, спросил Олянов. — Или лыжу сломал? — И снова скомандовал: — Залп!

Лишь после того как Олянов, Маяка и Димка разом выстрелили, грянул одиночный, запоздавший выстрел Чауны.

Все случилось так, как предполагали охотники: пока они шли по следу котят, тигрица успела сделать крюк по тайге, проскочить к своим детенышам и теперь уводила их от опасности. Огласив громким рычанием тайгу, она бежала, перепрыгивая через колдобины, и рядом с ней с двух сторон мчались тигрята. Тот, что бежал слева, был ростом чуть пониже матери, гораздо худее и вдвое у́же в кости. По правую сторону, делая короткие, неуверенные прыжки, боясь отстать, бежал небольшой полугодовалый котенок.

— Залп! — опять скомандовал бригадир. — Отпугивай мать!

Тигрица сразу стала уходить длинными прыжками, а тигрята побежали недружно, вразброд. Старший вскоре догнал ее, а маленький несколько отстал.

Собаки рвались с поводков. Шерсть у них на спине вздыбилась. Они надрывались от лая.

— Рогулины рубить! — крикнул Олянов и, выхватив из-за пояса топорик, подбежал к ильму и несколькими замахами срубил две ветки. Быстро, на бегу, очистил их, затесав на конце развилки. Одну рогульку оставил себе, другую бросил Роману Киселеву, который держал сворку.

Примеру бригадира последовали Маяка и Чауна, а Димка несся на лыжах и палил из ружья в воздух.

Частая стрельба, лай собак, громкие крики охотников отпугивали тигрицу. Только и видно было, как среди кустов мелькает ее огненно-рыжая полосатая спина. Старший тигренок не отставал от матери, а меньший, сделав прыжок, погружался в глубокий снег и с трудом выбирался из сугроба. Неожиданно тигрица прыгнула к нему, ловким движением вскинула котенка на спину и помчалась в заросли.

Несколько минут она несла его на спине, но как только снова раздались залпы, сбросила и прыгнула в сторону.

Оставшись без защиты, тигрята ненадолго смешались, забили хвостами, зарычали. Тотчас же им из кустов ответила громким рыком тигрица.

— Всё, спускаю собак! — крикнул Киселев.

Все четыре пса, почуяв волю, прихватывая свежий след, устремились к тигрятам. Охотники, держа наготове рогульки, едва поспевали за ними.

— Пуляй, паря! — закричал Олянов на Димку, который бежал сбоку, заряжая ружье. Но ружье, видно, заклинило и выстрела не получилось. Тогда бежавший позади Маяка отдал сыну свою бердану:

— Из моего, бата, стреляй!

Димка перехватил бердану, нажал на спуск.

Когда до тигрят осталось не более ста шагов, вперед вырвался Рекс. Огромный, сильный, похожий на волка, он несколькими прыжками настиг меньшого тигренка. Тот быстро изогнулся, рыкнул на собаку, стал отбиваться. Рекс отскочил, но тут же, опомнившись, снова напал. В какое-то мгновение, ломая мерзлые кусты, прямо на Рекса прыгнула тигрица.

Считанные секунды потребовались ей, чтобы разделаться с овчаркой и увести малого тигренка. Зато второму, большему, уйти не удалось. Только он кинулся было в сторону, его окружили Трезор, Думка и Таска и принялись с ожесточением облаивать. Тигр заметался, стал отбиваться лапами, пытаясь сграбастать наседавших псов. Но они ловко отскакивали, чтобы тут же снова насесть.

Грянули выстрелы.

Тигр вздрогнул, сжался весь, прищурился. Трезор, изловчившись, с наскока впился ему зубами в загривок, но, получив сильнейший удар, с визгом откатился назад. Тотчас же зверь вскочил, рявкнул и приготовился помериться силой с Думкой и Таской, но к нему уже приближались охотники. Когда до него осталось шагов двадцать, Олянов выдернул из-за пояса рваный рукав от старого ватника, который заранее припас, надел его на рогульку и выставил вперед. В это время очухался от удара Трезор. Он снова кинулся к зверю, а с боков стали наседать Таска с Думкой. Хищник опять начал отбиваться лапами, однако все теснее сжималось вокруг него кольцо. Страх перед людьми вышиб из него, казалось, прежнюю ярость. Он весь изогнулся, стал крутиться на одном месте, выбрасывая передние лапы с выпущенными до отказа когтями и широко разевая пасть. Олянов только и ждал этого — с размаху сунул ему в раскрытую пасть рукав, пропахший мазутом. Тигр от неожиданности припал к земле. Опомнившись, он прижал когтями конец рукава и с отчаянием начал рвать на клочья. Острые клыки, вонзившись в старую слежавшуюся вату, словно завязли в ней, и, пока зверь освобождал их, уходило время. На это и рассчитывал Олянов.

— Рогульки, ребята! — крикнул он и сзади навалился на тигра, изо всех сил сдавив ему обеими руками горло. Рогульки впились в тело хищника, прижимая его поглубже в снег.

Минуты две-три тигр еще пробовал сопротивляться. Отчаянно бил хвостом, пытался выпростать лапы, но, почувствовав свою полную беспомощность, сник и глухо, жалобно зарычал, взывая к матери, которую Димка отпугивал выстрелами и не подпускал близко.

Пока Роман Киселев набрасывал намордник и стягивал ремешком, Маяка, придавив тигру коленями правую переднюю лапу, опутывал ее жгутом из льняных полотенец. А у Чауны что-то не клеилось с левой лапой. Он несколько раз хватал ее дрожащими руками, но не мог удержать.

— Ловчее бери, Чауна Симович, оттягай в сторону, — советовал Олянов.

Чауна сильно ухватился за тигриную лапу, но слишком низко, у самых выпущенных когтей, и, пока поднимал с земли вязку, тигр дернул лапой, запустив когти в правую руку Чауне. Удэгеец вскрикнул от боли, откатился.

— Ну что же ты, Чауна Симович?! — упрекнул Олянов.

Димка Канчуга, стоя в стороне и беспрерывно заряжая ружье, не спускал, однако, глаз со старших. Как только Чауна, обливаясь кровью, отступил, Димка, успев выстрелить, подскочил к тигру.

— Не надо, бата! — крикнул сыну Маяка.

Но тот, словно не слыша отца, схватил обеими руками лапу тигра как можно выше когтей, рванул ее на себя и, подобрав вязку, три раза, как это делал отец, опутал ее. Только после этого Роман Киселев, изловчившись, быстро схватил веревкой обе задние лапы. Потом вместе с Маякой связали их с передними.

Дело было сделано.

— Ну что ж, лиха беда начало! — сказал Николай Иванович, переведя дух. — Один есть. А за малышом завтра двинемся. Следы свежие. Собаки натасканы, быстро их прихватят.

— Наверно, тигрица далеко малыша уведет? — спросил Димка.

— Возможно, и так, — сказал Олянов. — Где за собой поведет его, а где, чтобы следы скрыть, на себе потащит. Она и старшего, что поймали, не оставит. Будет петлять около. Особенно ночью. Так что, пока будем нести его по тайге, только гляди да оглядывайся.

— А я стрелять буду, дядя Николай, — выпалил Димка.

— Придется, — улыбнулся Олянов, — на тебя вся надежда.

— Вот только Рекса моего жаль, — вздохнул Димка.

Подошел Чауна с забинтованной рукой, которую он держал впереди себя на весу. Он был бледен, молчалив, часто посасывал трубку.

— Как, больно? — спросил Олянов.

— Мало-мало есть...

— А все потому, Чауна Симович, получилось, что замешкался. — И, посмотрев ему в лицо, спросил: — Испугался, наверно, амбы, да?

— Первый раз на куты-мафу ходи, — стал он оправдываться. — Маяка тоже скажет тебе, прежнее время наш брат удэ на куты-мафу сроду не ходи...

Быстро стало смеркаться. Ранние зимние сумерки окутали лес. Киселев с Маякой нарубили впрок соснового лапника для шалаша и для подстилки тигренку, чтобы он не простудился, лежа всю ночь на снегу. На этот раз костер разожгли большой из сухого хвороста. Пусть горит высоко, с треском, отпугивая тигрицу...

— Вот и вся быль про наших охотников-тигроловов, — заключил Олянов свой рассказ.

— А как же, Николай Иванович, со вторым тигренком?

— С малышом-то проще было. Как мы и предполагали, тигрица кружила с ним в том же районе. Мы — за ней, а она — за нами. Все же на вторые сутки в полдень наши собачки прихватили след. В конце концов мы так загнали котенка, что он совершенно из сил выбился. Попал в бурелом и завяз там, как говорится, с ноготками. Там и взяли его.

— Без Чауны управились?

— А Димка его и на сей раз вполне заменил. — И прибавил ласково: — До дерзости смелый паренек. Настоящий удэге. Вот в ком живет дух амбы!

— Ну, а Чауна?

— Чауна как Чауна! — сказал Олянов с доброй улыбкой. — После в гости ко мне заходил. Жаловался, слабо у него ту зиму с соболем, а деньги нужны. «Ты бы, Оляныць, в город позвонил, может, куты-мафу им надо. Нынче опять на Татиби видел. Его с одним котенком за кабанами ходи. Котенку, думаю, только одна зима будет, совсем, знаешь, бата». — «Опять на Татиби?» — «На Татиби, Оляныць, на Татиби!»

7. Ингали

Ребенок долго не засыпает. Наверно, ему мешает лунный свет. Ирина Петровна качает долбленую, как лодочка, удэгейскую зыбку.

— Спи, Сереженька, а то куты-мафа заберет тебя. Куты-мафа не любит, когда дети не спят.

Из угла, отделенного занавеской, муж Ирины Ингали говорит:

— Зачем ты его куты-мафой пугаешь? Все знают, что тигр детей не трогает. Лучше занавесь окошко, тогда он заснет.

Но задернуть занавеску не хочется. Уж очень красиво сверкают на улице пышные снега, а разукрашенные узором стекла выглядят сказочно.

Ирина Петровна что-то опять рассказывает ребенку о тигре. Тогда Ингали выходит из своего угла, садится на место жены и поет Сереже удэгейскую песенку:

Спи, бата,

Во сне дети быстро растут.

Вырастешь смелым, сильным.

В тайгу на охоту пойдешь,

Будешь метко из ружья стрелять.

Встретишь соболя,

Соболя убьешь.

Встретишь кабаргу,

Кабаргу убьешь.

Встретишь медвежонка,

С ним гулять пойдешь.

А куты-мафу встретишь,

Быстро с дороги сверни...

— Вот тебе и на! — смеется Ирина. — Трусишку из него воспитываешь. Так уж необходимо тигру дорогу уступать!

— Да не из трусости вовсе, из уважения к старшему.

— Ты ему расскажи еще, что удэ от тигрицы произошли и что Сережка — потомок славного удэгейского рода Канчуга...

— Ну ладно, Иринка, когда-нибудь еще поговорим на эту тему.

Тут, к радости своей, супруги замечают, что Сережка спит.

— Вот видишь, Иринка, как надо детей укачивать!

— Милый, чудесный мой Ингали, — смеется Ирина и, не стесняясь моего присутствия, обнимает мужа и целует. — Вот видите, как я здесь обудэгеилась, — тем же шутливым тоном говорит она. — Муж у меня удэ из древнего рода Канчуга, а сын тоже, конечно, в отца пойдет. Когда Сережке стукнет одиннадцать, Ингали посвятит его в охотники, подарит ему два ножа и начнут мои следопыты месяцами в тайге пропадать...

— Ладно тебе, давай будем плиту растапливать, пора чай пить.

Пока Ингали ходил за дровами и растапливал плиту, Ирина Петровна рассказала, как четыре года назад они добирались с подругой в Сиин.

Обе они — и Ирина Петровна, и Надежда Прокофьевна — окончили в Боровичах педагогическое училище и получили назначение в Приморский край. Когда приехали во Владивосток, им предложили на выбор несколько мест, но девушки не знали края, и им было решительно все равно, где отработать положенные три года — в Сиине или на острове Путятин. На Путятине, говорил им инструктор крайоно, есть свои прелести: там пятнистые олени, там ловят трепангов, растет лотос. Сиин — родина удэге, тех самых, о которых писал в своем романе Александр Фадеев. «О, это интересно!» — подумала Ирина, и, посмотрев на подругу, спросила: «Поедем в Сиин?»

На станции Бикин им встретился шофер-пограничник. Узнав, что девушкам нужно в Сиин, он довез их на своем «газике» до пристани, где удэгейцы сгружали с батов кору амурского бархата.

— Здравствуйте, товарищ! — обратился шофер к старому удэге, который присел на пенечке выкурить трубку.

— Здравствуй, чего там!

Шофер был лихой парень, из тех, что любят показать себя перед девчатами.

— Есть указание, — сказал он, — доставить двух гражданок в Сиин. Когда думаете плыть обратно?

— Скоро, — ответил удэге. — А кто они будут?

— Учительницы. Едут из центра к вам на работу! Доставьте их в лучшем виде, чтобы не качало и не продувало, ясно?

Старик понял, что солдат шутит, и ответил ему в тон:

— Бикин качать не будет! Тепло будет!

Когда пробковую кору с трех батов выгрузили и на берегу вырос высокий штабель из светло-коричневых и темно-серебристых кип, туго стянутых проволокой, к девушкам подошли и другие удэгейцы. Старик что-то сказал им на своем языке.

— Скоро в Сиин пойдем! — сказал пожилой удэгеен с темным плоским лицом и маленькими глазами. — Три солнца вверх баты гнать будем. — И прибавил как бы в оправдание: — Меньше нельзя, другой дороги нету. — И, взяв чемоданы девушек, отнес в лодку, укрыл травой и вытертой шкурой сохатого, чтобы не промочил дождь.

Только баты отошли от берега, сильное течение закружило их, но удэгейцы, схватив длинные шесты, вонзили их в реку до самого дна и погнали лодки вверх. Теперь они уже не выпускали шестов и, стоя во весь рост на корме, энергично работали ими.

Когда удэге заговорили между собой, девушкам понравился их быстрый певучий язык, схожий как будто с говором речной струи на перекатах.

Тихо двигались навстречу батам зеленые берега, поросшие колючим кустарником и высоченными, почти в рост человека травами. Над ними кружились, заканчивая свой дневной век, огромные синие бабочки махаоны.

— Скучно тебе, наверно, на бату плыть, да? — спросил Ирину старый Дада Суенка.

— Тихо очень...

— Зато вниз река быстро гонит. — И, подумав, Дада спросил: — Сколько зим в Сиине жить будешь?

— Три года.

— Наш брат удэ считает, что семь лучше.

— Нет, дедушка Дада, семь лет не хочу, — откровенно призналась Ирина.

Дада лукаво глянул на нее из-под нависших бровей.

— Думал, долго в Сиине жить будешь, на медведя с тобой пойдем.

— Нет, на медведя я не согласна, страшно.

— Все равно ходим.

— А много вы, Дада, убили медведей?

— Немало.

— Десять, двадцать?

— Наверно, двадцать, — просто сказал Дада.

— Ты подумай только, Надька, — шепнула, не без страха, своей подруге Ирина.

Все чаще стали встречаться перекаты. С трудом преодолев один особенно большой перекат, Дада направил бат в узкую протоку, над которой нависли ивовые заросли. Приходилось буквально продираться сквозь густые зеленые ветки, которые задевали лицо, лезли в глаза. Здесь течение было совсем тихое, и лодка беспрепятственно скользила по спокойной воде. Когда миновали протоку и снова вышли в Бикин, Дада опять энергично заработал шестом. Девушки просто поражались выдержке и ловкости старого уже человека, который мог часами стоять на корме и толкать лодку против течения.

— Дедушка Дада, разрешите, я сменю вас, а то вы, наверно, устали! — сказала Надежда.

Ей казалось, что за эти три дня она уже достаточно присмотрелась к работе батчика и вполне сможет заменить его хотя бы на короткое время.

— Нет, трудное это дело.

— Вижу, что трудное, но я попробую...

И он разрешил ей «попробовать», хотя заранее знал, что ничего из этого не выйдет. Они поменялись местами. Надежда, взяв у Дады шест, сразу сделала несколько удачных замахов, но в следующую же минуту стала заметно сдавать. Не успела она снова вонзить шест в воду, как быстрое течение подвернуло его под самое днище бата, чуть не вырвав из Надиных рук. Она вскрикнула, едва удержалась на ногах. Дада молчал. А Ирина смеялась. С трудом вытащив шест из-под бата, снова сделала два-три замаха, а следующий опять не получился.

— Гляди, назад поехали! — закричала Ирина.

— Все равно научусь! — сказала Надя.

— Можно, если шибко хочешь, — сказал Дада, беря у нее шест.

— Хочу! И на охоту хочу! Хоть на медведя, хоть на рысь!

— А вышло так, что удэгейкой стала не Надя, а я, — посмотрев на Ингали, сказала Ирина. — Подружка моя пробыла здесь ровно три года и поехала поступать в институт, да не получилось у нее. Теперь работает где-то под Тихвином, в сельской местности. Конечно, и там нужны учителя. Но после того как пожила в Сиине, пишет Надя, свет ей не мил. Как вспомню, пишет она, тайгу, Бикин, удэге, так и тянет снова в глубинку. Может случиться, что на будущий год вернется. Пусть приезжает. Скоро выстроят новую школу-интернат на Красном Яру, детишки из Сиина и Олона соберутся под одной крышей, еще больше работы прибавится, еще интересней станет. А посмотрела бы Надя, как я оморочкой правлю на перекатах и шестом бат толкаю против течения. Правда, на охоту, стыдно сказать, ни разу еще не ходила. А Надюша, когда жила здесь, ходила с Дадой на медведя.

— Сколько раз звал тебя, а ты не идешь, трусиха, — отзывается из кухни Ингали — он все еще возится там с плитой.

— С тобой разве пойдешь спокойно. Только в тайгу ступит, сразу же следы медведя ищет. А я встречаться с медведями не желаю, понятно тебе, Ингали Батович, не желаю...

— Скажи лучше, что боишься.

— Не скрываю — боюсь! Раньше так за себя только боялась, а теперь и за тебя боюсь, Ингали.

Ингали полюбил Ирину гораздо раньше, чем она узнала об этом. Даже в ту памятную январскую ночь, когда, возвращаясь из клуба, она попала в пургу и Ингали спас ее, он ничего не говорил ей о своих чувствах. Но именно потому, что очень любил Ирину, он так быстро хватился ее и, не найдя в клубе, сразу же кинулся на улицу. Он бежал в темноте в одном пиджаке и без шапки, бежал, задыхаясь, навстречу вихрю, который сбивал с ног. Он кричал, он звал ее, но голос Ингали тонул в диком вое пурги. Он твердо знал, что она еще не успела добраться домой, а когда подумал, что ее уже заносит снегом, слезы начинали душить Ингали. Гудели телефонные провода, где-то неподалеку катился, гонимый ветром, кусок листового железа, сорванного с крыши, на сопках трещали мерзлые ветви деревьев... В эту минуту до слуха Ингали донесся крик о помощи. Ирина лежала на самом краю пустыря, в ста шагах от дома, под горой зыбучего снега. Ингали быстро разрыл сугроб, поднял ее и принес в комнату. Когда она очнулась и встретила печальные глаза Ингали, то прочла в них все, что они таили. Но вместо того чтобы сказать ей какие-нибудь теплые, утешительные слова, он стал ругать Ирину за то, что она сама ушла из клуба в этакую метель.

— Как же ты, Ингали, теперь домой доберешься?

— Мне близко.

— Пожалуйста, надень полушубок, вон там, около дверей висит.

Он с минуту постоял в нерешительности, потом снял с гвоздя полушубок, накинул на плечи.

— Утром зайду, в школу провожу тебя.

— Если хочешь, заходи, только не такой сердитый.

Ирина так привыкла к его частым посещениям, что однажды, когда он два дня не приходил, побежала к нему домой узнать, что с ним случилось.

— На охоту ушел, — сказала мать Ингали, маленькая полная женщина с длинными серебряными серьгами в ушах. — Разве он не говорил тебе?

— Нет, не говорил, — с обидой сказала Ирина.

— Как же так, всем говорил, а тебе нет...

— Не знаю.

В субботу, как и рассчитывал, Ингали — он работал киномехаником и в этот день был занят в клубе — вернулся с охоты и, не успев отдохнуть, сразу же прибежал к Ирине.

— Наши удэ как раз на кабана шли. А у нас мясо кончилось. Я и решил сходить с ними в тайгу. А ты, Иринка, в это время в школе была.

— И много ты убил кабанов? — суховато спросила она, хотя в душе была рада, что Ингали пришел.

— Двух убил, — сказал Ингали. — Одного секача, а второго поменьше, кабанчика. С секачом трудное дело было. Я в него выстрелил, пуля в сало ему попала. Он и пошел на меня. Еле успел за кедром спрятаться. Уже в десяти шагах от кедра я ему вторую пулю прямо в голову всадил. На кабана, мы считаем, самая трудная охота. Ну, ладно, что это я тебе про кабана рассказываю... Наверно, неинтересно тебе? Собирайся, Иринка, в клуб. Сегодня картина хорошая — «Возраст любви». Сейчас накладную видел. Канчуга Николай показывал. Он уже движок запустил. Собирайся!

— Я после приду, — сказала Ирина.

— Почему после?

— Суббота, надо комнату убирать...

— Так я воды принесу, и дров у тебя, вижу, совсем нет...

Он схватил ведра, побежал к колодцу. Потом принес большую охапку березовых поленьев. Надрал по-охотничьи узкими ленточками бересту.

Уходя, сказал:

— После кино мама приглашала пельмени кушать.

...Пришло уссурийское лето. Тайга оделась в пышный зеленый наряд. Берега Бикин-реки покрылись яркими цветами, которые пахли только рано утром и поздним вечером, когда на них лежала обильная роса. Особенно много было на сопках пионов — желтых, белых, алых, голубых...

Шумно стало на реке. На раннем рассвете вниз по течению уходили баты, груженные кедровой клепкой, корой амурского бархата, мешками с кедровыми орешками и другими дарами тайги. Как только выдавались погожие дни, в Сиин прилетал самолет с почтой.

Ирина слетала в город, сделала кое-какие покупки, привезла большую пачку книг и почти все свободное время отдавала чтению. В отношениях с Ингали все было по-прежнему, как она в шутку говорила — ничего не убавилось и ничего не прибавилось. А Ингали, то ли от робости, то ли по другим причинам, молчал. Казалось, что ему ничего не нужно: только ревниво оберегать Ирину, ходить за ней по пятам, помогать ей, чтобы девушке полегче жилось. Правда, однажды он обронил фразу о том, что слишком мало учился (после семилетки — курсы киномехаников), чтобы стать равным Ирине, за что она его отругала и заставила взять «глупые» слова обратно.

Однажды в тихий солнечный день они уплыли на оморочке в тайгу и пробыли там до позднего вечера. Ингали захватил с собой ружье, острогу, котелок для ухи, а Ирина набрала в кошелку хлеб, огурцы, лук, картофель. Они поднялись высоко по Бикину, потом вошли в узкую протоку и на пологом зеленом берегу, сплошь заросшем лещиной и лимонником, устроили привал. Ингали развел костер и пошел ловить рыбу. В какие-нибудь двадцать — тридцать минут он поймал с десяток хариусов и огромного сазана, которого насквозь проткнул острогой. Это, говорил Ингали, на уху. Потом, сказал он, надо подстрелить пару уток на второе. А на третье он советовал Ирине пособирать малины.

— Только ты, Иринка, глубоко в малинник не уходи, медведь тоже малину любит и частенько возится там.

— Не нужно мне никакого третьего, — сказала она, напуганная его словами, — лучше будем пить чай...

Они пообедали, потом долго сидели у костра, и Ирина читала Ингали «Последний из удэге» Фадеева.

«...Обняв руками большую охапку хвороста, — читала она, — откинув голову с тоненькими черными косами, Гулунга плыла среди красной листвы прямо на Масенду. С отчаянной отвагой он соскочил с вершины дерева. Она узнала его, мгновенно сбросила хворост, чтобы облегчить ему дело, и даже успела отряхнуться. Он заткнул ей рот, схватил ременными петлями ноги и руки и, очень довольную, потащил сквозь кусты волоком за косы. Масенда знал, что если его нагонят братья Гулунги, ему надо будет защищать невесту и его убьют. И он сделал все, чтобы уйти. Несколько дней и ночей подряд они бежали бегом через хребты, через хвойные зеленые леса в красной листве и часами брели по горным ледяным рекам, чтобы запутать следы... Когда солнце стало пригревать, они уже были муж и жена. За много дней и ночей скитаний они не сказали друг другу ни слова и не видели в словах никакой нужды...»

— Ты, Ингали, мог бы украсть свою невесту? — вдруг спросила Ирина, бросив книгу в траву. — Скажи, пожалуйста, ты бы мог?

— Это в старое время так делали, а теперь зачем же?

— Выходит, что в старое время любовь была сильнее, если люди, рискуя жизнью, боролись за нее, да?

Тут из зарослей выпорхнула утка и с шумом пролетела над ними. Ингали, не вставая, вскинул ружье, почти не целясь выстрелил, и утка упала около костра.

— Нет, Ингали, что у тебя осталось от старого, так это молчание! — и с явным намерением задеть Ингали она повторила на память строки из книги: «Они не сказали друг другу ни слова и не видели в словах никакой нужды...»

И вдруг Ирина вскочила и побежала в заросли:

— Ингали, укради меня!

Он бросил ружье, кинулся за ней, быстро догнал, поднял на руки и, целуя в лоб, в щеки, в губы, принес ее в оморочку. Закрыв глаза и не сопротивляясь, она обвила руками его сильную загорелую шею и тоже поцеловала.

Ирина сидела на дне оморочки с огромным букетом таежных цветов и в упор глядела на Ингали, а он энергично подгребал веслом, хотя течение и без того быстро несло берестяную лодочку.

День был на исходе. Солнце, совершив свой дневной путь, огромным раскаленным кругом скатилось к западному горизонту. Небольшие перистые облака, которые ветер не успел согнать с горных вершин, стали алыми и дымились. Потемневшая река отражала и закат, и горы, и облака, едва вмещая небесный пожар.

Из кустарника вышли косули и дольше обычного держали над розовой водой опущенные головы, словно боялись припасть к ней губами, чтобы не обжечься. Но тут приблизилась оморочка, и они все разом отпрянули, кинулись в заросли, и слышно было, как, убегая, они дробно постукивают звонкими копытцами.

Река стала чаще петлять.

Ингали обогнул последний перед Сиином кривун, и впереди открылась мглистая долина и над ней высокое, в крупных дрожащих звездах синее небо.

От тайги, обильно политой росой, веяло холодком...

8. Условный рефлекс

Когда Надыга Догдович привез из тайги медвежонка, Колька посадил зверя на цепь и после уроков прогуливался с ним по поселку. Он брал его с собой на рыбалку и тут же около лунки кормил свежей рыбой. Не успеет Колька вытащить сига или щуку, медвежонок рвет добычу из рук. Однажды схватил зубами тайменя, перекусил леску и вместе с крючком проглотил рыбину. Колька испугался, подумал, что медвежонок подавится. Но все обошлось. Однако к лунке больше его не допускал, привязывал к дереву.

Словно по тайному сговору, ребята экономили сахар, откладывали из своей порции по кусочку и на большой перемене бежали кормить медвежонка. Но после того как мишка вместе с сахаром чуть было не прихватил у Кати Календзюги палец, воспитательница Ирина Петровна предупредила, чтобы никто, кроме Коли Голунки, не подходил к медведю.

Вскоре мишка стал так хорошо разбираться в звонках, что безошибочно угадывал, какой именно звонок возвещает большую перемену — время появления Кольки с угощением. Вставал на задние лапы, рвался с цепи, скрежетал зубами, скулил и вот-вот, казалось, выскочит из ошейника.

Ирина Петровна объяснила, что у медвежонка, вероятно, выработался условный рефлекс.

— Вот вы, ребята, сколько лет учитесь в школе, а не обращаете внимания, как звонит тетя Гяндя. А ведь звонит она всегда по-разному. Перед малыми переменами дает короткие звонки, а перед большой — звонит дольше. Медвежонок это уяснил себе. И уже привык, что после длинного звонка Коля приносит сахар. Вот это и есть условный рефлекс. Понятно?

Тогда стали просить Кольку, чтобы не выходил сегодня на большой перемене. Просто хотели узнать, что произойдет. Сперва Колька отказывался: мол, медвежонок обозлится, начнет кидаться на прохожих. Но его все-таки уговорили.

В назначенное время тетя Гяндя зазвонила к большой перемене. Медвежонок встрепенулся, выбежал из шалаша. Но Колька не появлялся. И мишка стал нервничать. Забегал взад-вперед, грыз клыками цепочку и, не в силах одолеть ее, так обозлился, что принялся хлестать себя передними лапами по морде. А когда и это не помогло, разворотил шалаш, раскидал кедровую кору, потом повалился на спину, стал кататься по снегу и так замотал вокруг шеи цепочку, что чуть не задохся.

Высвободив наконец голову из ошейника, встал, отряхнулся и побрел в помещение. Точно нюхом учуяв, где находится Колька, открыл лапами дверь, вошел в класс и лег около Колькиной парты.

— Этого еще не хватало! — вскрикнула Ирина Петровна и велела вывести мишку. Но, заметив, что он ведет себя тихо, уступила: — Ладно, пускай лежит.

Она вызвала Кольку к доске, следом за ним пошел и медвежонок. Лег под доской, положив морду на передние лапы, и поглядывал прищуренными глазами то на мальчика, то на учительницу. Когда Голунка, решив задачу, вернулся на свое место, за ним двинулся и медвежонок.

Ребята были в восторге.

Вскоре произошло новое событие.

Был уже одиннадцатый час вечера. Все в интернате спали. Дремал и медвежонок, забившись в тесный угол своего шалаша. Лишь старый рыжий пес бегал вокруг дома и лаял на большую луну. Неожиданно к нему присоединились и другие собаки — а было их в Сиине множество. И такой страшный лай поднялся в поселке, словно поблизости бродил тигр.

Разбуженный шумом, мишка выбежал из шалаша, загремел цепью. И тут началось. Собаки излили на беспомощного, сонного медвежонка всю свою злость. Набросились на него, стали дергать за хвост, за уши, а рыжий кобель вцепился зубами в бок и вырвал клок шерсти.

Медвежонок сжался в комок, потом, немного осмелев, начал отбиваться лапами, а когда собаки еще пуще насели, изо всех сил дернул цепь, оборвал ее вместе со скобой и побежал в сопки.

В это время проснулся Петя Сулендзига:

— Колька, вставай, беда случилась!

Колька отбросил одеяло, подбежал к окну.

— Быстро спасать мишку! — закричал он, разбудив всех в комнате.

Выскочили на улицу, палками отогнали собак.

— Надо по следу идти, — сказал Петька. — Гляди, след совсем свежий, в сопки ведет.

Колька не сразу ответил.

— Да что же ты, Коля, стоишь? — возмутился Петя. — Тут каждая минута дорога, а ты почему-то стоишь.

— Пойдем по следу, — наконец сказал Коля. — Пойдем втроем: я, ты и Генка. Бегите за лыжами.

Пока Петя и Генка бегали за лыжами, Колька вернулся в комнату, достал из тумбочки несколько кусков сахара. Потом тихонечко пробрался в дежурку, где спала на топчане тетя Гяндя, и взял с подоконника школьный звонок.

Ярко светила луна. Было тихо, безветренно. Следы медвежонка отчетливо виднелись на чистом снегу. Когда через час они привели к горному перевалу, ребята остановились передохнуть. Потом пошли дальше. Следы привели в узкий распадок.

— Далеко ушел, — вслух подумал Генка и уже громче добавил: — Все-таки надо было нам собаку захватить.

— Что ты, с ума спятил? — прикрикнул на него Петя. — Мишка от собак удрал, а ты хочешь опять собаку за ним пустить.

Генке стало неловко:

— Это я только подумал так.

Из распадка вошли в густой кедровник. Здесь следы медвежонка петляли между деревьями и в конце концов привели к старой дуплистой липе. Кора на стволе была сплошь исцарапана медвежьими когтями. Ясно, где-то в дупле спрятался мишка.

У ребят отлегло от сердца.

— Давай, Колька, попробуем выгнать его оттуда, — предложил Петька и, схватив жердину, принялся колотить по стволу.

Но медвежонок не отзывался.

Тогда Генка и Петька подставили плечи, и Колька полез на дерево. Уперся ногами в толстую ветку и над самым дуплом зазвонил в звонок. Сразу оттуда показалась голова медвежонка.

— Мишенька, мишуха, — ласковым голосом произнес Колька и дал ему кусок сахара. — Пойдем обратно в Сиин. — И спрыгнул на снег.

Медвежонок вылез из дупла, осмотрелся и тоже спрыгнул с дерева. Потом сел на задние лапы, а передние положил на плечи Кольке. Тот дал ему еще кусок сахара. Мишка слизнул его с Колькиной ладони, захрустел.

Только теперь Генка заметил, что на медвежонке нет ошейника, и спросил:

— Как же мы его домой поведем?

— Очень просто, — сказал Колька и показал звонок.

— Понятно, — смущенно буркнул недогадливый Генка, — рефлекс...

Когда Колька рассказал своему деду о случившемся, старик пожевал губами черенок черной, прокуренной трубки, задумался.

— Человека в свой родной дом тянет, а зверя, однако, тоже в свой — в лес, бата.

Кольке от этих слов стало грустно.

— А где летом будешь его держать?

— Мы в пионерский лагерь поедем, — выпалил Колька, — и медвежонка с собой возьмем.

— Там тайга близко, — заметил дед и добавил: — Ладно, бата, приведи медвежонка, я ему кусок левого уха отрежу...

— Зачем? — не понял Колька.

— Отметину сделаем ему. Если в тайгу убежит, по отметине искать его будешь. Летом много медвежат в лесу бродит. У твоего отметина будет...

В лагере по совету завхоза Чауны Колька давал мишке волю. Побродит с полчасика вдоль берега и сам вернется на свое насиженное место под старой сосной. А однажды, когда выдался особенно жаркий день, медвежонок полез в речку купаться. Поплавал, понырял и, довольный, вылез из воды и стал отряхиваться.

Словом, медвежонок постепенно привыкал к новой обстановке и вел себя, как в шутку говорила Ирина Петровна, вполне прилично. Правда, к звонкам по-прежнему был очень чуток. Звякнут ли на кухне стаканы или металлическая посуда — встрепенется, навострит уши. Вероятно, не мог забыть про сахар, который ему давали по звонку.

Подошло время рунного хода лосося. Кто только не ловит рыбу в эту страдную пору!

Не дремлют в это время и медведи. Они тоже рыбачат. И не хуже людей. Наловит косолапый целую гору рыбы, зароет в укромном месте. А поздней осенью, перед тем как завалиться на зимнюю спячку в своей берлоге, разрывает яму и жрет до отвала рыбу «с душком», нагоняя побольше жира, чтобы его хватило до весны.

Когда ребята стали собраться на рыбалку, завхоз Чауна сказал:

— Зачем медвежонку рыбу сюда таскать будете? Пусть его сам порыбачит — уже не маленький.

Рыбалку решили выбрать неподалеку, на небольшой порожистой протоке. Не успели ребята столкнуть на воду оморочку, как медвежонок побежал по камням, уселся на широкий валун и сразу принялся рыбачить.

Все десять дней, пока шла на нерест кета, медвежонок ходил с ребятами на протоку. Придет, сядет на свой валун, наловит рыбы, наестся досыта и завалится спать. Он, кажется, уже позабыл про сахар, хотя изредка кто-нибудь тайком и давал ему один-два кусочка.

Но вскоре все дело испортил «медовый дух». Чауне удалось раздобыть на колхозной пасеке бочонок липового меду. Через несколько дней, когда весь мед был съеден, Чауна принес медвежонку пустой бочонок:

— На, бата, вылизывай, кое-что достанется тебе...

Мишка набросился на сладкое, залез с головой в бочонок, долго лизал остатки меда на дне. Когда Чауна пришел за бочонком, мишка ни за что не хотел отдавать его и даже больно ударил завхоза лапой по руке.

— Ишь ты, злится еще, — сказал в сердцах Чауна. — Верно, обиделся, что не весь мед отдал ему. Много хочет.

С этого дня «медовый дух» не давал медведю покоя. Мишка несколько дней после этого нервничал, плохо ел, то и дело бродил около кухни. Когда же набрел на пустой бочонок из-под меда, залез в него и так орудовал, что вместе с бочонком скатился с обрывистого берега в реку. Сам выплыл, а бочонок унесло течением. Чауна ругался.

Назавтра, только начало светать, ветер принес с пасеки сладкий запах меда. Медвежонку стало невмоготу. Сорвался с привязи, переплыл реку и побежал к пасеке. Добежав до первого улья, с ходу толкнул его, повалил и принялся с жадностью уничтожать запасы меда. Потревоженные пчелы тучей высыпали из улья, загудели и, тут же опомнившись, ринулись на медвежонка и стали жалить его. От неожиданности медведь отпрянул, замотал головой, вымазанной в меду, но ее тотчас же густо облепили пчелы. Они залезали ему в глаза, в уши, в ноздри, в пасть и с таким ожесточением жалили, что медвежонок упал на спину и стал отбиваться всеми четырьмя лапами. А когда это не помогло, начал кататься по сырой от росы траве. Но тут подоспели пчелы из других ульев и еще наддали ему. Медведь не заметил, как подкатился к избушке, где жил пасечник Сусан Геонка. Разбуженный страшным гудением пчел и ревом хищника, Геонка выскочил из избушки, схватил первую попавшуюся жердь и огрел медвежонка по спине. Потом кинулся за ружьем, а медвежонок со всех ног пустился бежать. Вдогонку за ним полетели пчелы. Они гнали его все дальше и дальше в тайгу, и когда пасечник появился с ружьем, медведя и след простыл.

Случилось это в шестом часу утра, а в восемь, когда горнист в лагере заиграл «подъем» и ребята, сонные, высыпали из шалашей, они не обнаружили под сосной медвежонка. Только цепь с кожаным ошейником валялась на траве.

Сколько ни искали его — не нашли. Так и пропал мишка.

Надыга Догдович давно обещал сыну, что возьмет его с собой на соболиную охоту. В ту зиму пора соболевки как раз совпала со школьными каникулами, и, когда Колька принес табель с одними пятерками, Надыга сказал шутливо:

— Ну, бата, в школе ты отличник, погляжу, какой на охоте будешь. Может быть, только на тройку вытянешь.

Зимой утро приходит медленно. Когда Колька вывел со двора упряжку с нартой, по радио передали: семь часов. А на улице еще было сумеречно. Морозный туман плотно окутал долину реки, и, прежде такая широкая и просторная, она казалась узкой и тесной. В десяти шагах ничего не было видно.

Упряжка бежала по снежной тропе, которая вела в глубь леса. Подгонять собак не надо было. И Надыга Догдович, положив на колени остол, закурил трубку. Колька сидел позади отца на теплой медвежьей шкуре и молчал.

Туман постепенно редел. Далеко стала видна тропа. Когда через час-полтора подъехали к высокой сопке Загези, стало совсем светло. Довольно долго объезжали сопку, потом проехали широкую падь и на холмистом берегу протоки, скованной торосистым льдом, остановились. Здесь был небольшой шалаш. По самую крышу его замело снегом, и Надыга Догдович протоптал к нему тропинку. Отодрал легкую дверцу. В шалаше лежали сухие дрова, несколько кусков бересты.

Развели костер, подкрепились и вышли на разведку. До наступления темноты надо было определить, где ходил соболь, и в нужных местах расставить обметные сетки.

Прошли всего с полкилометра и около бурелома увидали две пары соболиных следов. Значит, где-то под трухлявыми лесинами, засыпанными снегом, была лежка. Соболя оттуда так просто не выгонишь.

— Давай, бата, обметы ставить.

Колька взялся за конец обмета, и вместе с отцом они натянули его у самого выхода из соболиной лежки и повесили два колокольчика.

Колька так устал от ходьбы, что, едва добравшись до шалаша, лег у очага и заснул. А Надыга Догдович решил сходить в ближний кедровник, разведать, много ли там нынче белок.

Стал Надыга на меховые лыжи, закинул за плечи ружье и зашагал быстро, прокладывая широкую лыжню. Только спустился в распадок между сопками, увидел на снегу следы медведя. Отпечатки медвежьих лап были довольно большими, размашистыми, но не очень глубокими. Надыга сразу подумал, что где-то поблизости бродит шатун. Он голодный, тощий и не слишком продавливает снежный наст. Сытый, жирный медведь ходит тяжело. Но разве он шляется в эту пору по тайге? Спит в своей берлоге. А тут — точно шатун, и скорей всего не очень старый.

«Ладно, пускай его бродит», — решил Надыга и спокойно пошел дальше.

Только миновал распадок и повернул в кедровник — увидел под старым деревом медведя. Зверь, обхватив передними лапами ствол, с ожесточением грыз кору.

Надыга Догдович решил обойти шатуна стороной. Но в ту же минуту, заметив охотника, медведь оторвался от дерева и пошел прямо на Надыгу.

Охотник выстрелил, но, кажется, промахнулся. Медведь продолжал идти. Тогда Надыга Догдович быстро перезарядил ружье, но выстрела не последовало — осечка. Теперь медведь уже бежал, разинув пасть и оглашая рычанием лес. Всего метров двадцать отделяло Надыгу Догдовича от шатуна, когда раздался наконец выстрел. Но пуля попала медведю в спину и не остановила его. Присев на задние лапы, шатун прыгнул и, очутившись рядом с охотником, сильным ударом лапы вышиб у него из рук ружье.

...Близкая стрельба разбудила Кольку. Он схватил обрез и кинулся из шалаша. Он бежал, весь напрягаясь, широко размахивая руками. Одолев крутой подъем, он на полном ходу круто свернул с лыжни и через несколько минут увидал: около кедра отец боролся с медведем.

— П-а-а-па-а!

— Стреляй, бата! — крикнул, задыхаясь, Надыга.

Колька вскинул обрез. Хотел выстрелить, но палец застыл на курке. Опоздал. Медведь уже держал Надыгу в своих лапах. Тогда Колька решил отвлечь внимание медведя на себя и выстрелил в воздух. Зверь повернул морду с рычащей пастью к мальчику, словно погрозил ему, но с места не тронулся. И тут Колька заметил, что у медведя левое ухо короче правого.

Отметина!

Мысль о том, что его медвежонок успел так вырасти и превратиться в страшного шатуна, до боли пронзила Кольку. Но времени для раздумья не было. Жизнь отца решали считанные секунды. Заметив поблизости обметную сетку с колокольчиками, Колька сорвал ее с колышков и изо всех сил начал трясти, оглашая чуткий морозный воздух дробным звоном. Медведь сразу отпустил Надыгу и двинулся к Кольке.

— Лезь на дерево, бата! — испуганно закричал отец. Но мальчик не двинулся с места: все тряс и тряс сеткой, и все энергичнее, все громче звенели колокольчики.

Когда медведь уже был в десяти шагах от Кольки, Надыга Догдович схватил ружье, прицелился зверю в затылок, решив одной пулей уложить шатуна.

— Не стреляй, отец! — закричал Колька. — Не стреляй! Это мой мишка! Не бойся, он не тронет меня!

Ружье дрогнуло в руках Надыги, и он выстрелил мимо.

В ту же секунду шатун испуганно кинулся в сторону. Он бежал, увязая по брюхо в глубоком снегу, и оборачивался, смотрел на Кольку, который все еще тряс над головой обметной сеткой, словно звал к себе своего медведя...

9. Вместо эпилога

Когда я сказал Ивану Константиновичу Мунову, что завтра собираюсь улететь из Сиина, он с удивлением посмотрел на меня.

— Опять не то говоришь. Я на завтра велел Зинзаю упряжку в нарты закладывать, на Красный Яр поедем с тобой, а то не будет картины. Красный Яр, я тебе скажу, судьба удэге. — И тут же уступил: — Ладно, если боишься самолет пропустить, я скажу Зинзаю, чтобы теперь упряжку собрал. Еще не поздно, поедем...

В пятом часу, когда яркое февральское солнце стало медленно заходить за горизонт, мы прибыли на Красный Яр — живописный уголок тайги на высоком берегу реки.

Зинзай Пеонка остановил упряжку, и Мунов повел меня просекой к строящемуся поселку.

— Вот тут, гляди, улица будет, — сказал Иван Константинович. — Поставим двенадцать домов, школу-интернат, баню. Ясно тебе, да? Теперь давай немножко вправо пойдем. Там тоже улица будет! Десять жилых домов и Дом культуры. Тоже ясно тебе? А теперь еще дальше пойдем.

Здесь стояли пять готовых домов, крытых сосновой дранкой. Еще три сруба были подведены под крышу.

— Ну что, нравится тебе?

Дома были добротные, с пятью окнами, с верандой. В каждом — по две комнаты с кухней. Полы настланы свежими, гладко обструганными досками.

— Скоро жильцы приедут, — говорил Мунов. — Тогда совсем весело будет. Зимой, конечно, тайга немножко скучная. Вот закончим строительство — наш народ большой шаг вперед сделает. Вся страна к коммунизму идет, нам тоже стоять нельзя. Как думаешь, с таким поселком не стыдно в коммунизм вступить? По-моему, не стыдно! Ты спроси удэге, кому своим счастьем обязан. Он тебе точно скажет: партии обязан, советской власти обязан, товарищу Ленину обязан! Вот зима кончится, весна будет, после, сам знаешь, лето будет. Ты опять в гости к нам приезжай. Как раз над тайгой лебеди белые полетят.

Прошло с тех пор десять лет.

Вот я и думаю, не пора ли снова слетать на Бикин-реку к моим друзьям-удэге, но не в феврале, а в разгар золотой уссурийской осени — в сентябре.

Представляю, какая там будет картина...

ДРАГОЦЕННЫЕ НАХОДКИ

Глава первая

1

Глиссер доставил меня на Кривую протоку чуть свет, чтобы успеть к десяти часам вернуться в Ключевую, забрать почту и уйти в Хабаровск.

И вот я остался один на холмистом берегу таежной реки, в темном и прохладном лесу, где, казалось, еще не ступала нога человека. Деревья росли здесь так густо, ветки переплелись так крепко, что почти не пропускали дневного света.

Над тайгой уже вставало солнце, большое, жаркое, и тысячи птиц звонкими криками приветствовали восход.

Я прошел немного вперед по течению протоки, но она углублялась в глухие, в рост человека, заросли. Тогда я решил вернуться и подождать Василия Дынгая.

С нанайцем я познакомился в Ключевой, куда он спустился по Гаилу на легкой берестяной оморочке за свежими газетами. Он дал слово поджидать меня на Кривой протоке.

Мысль о том, что с Василием Карповичем что-нибудь случилось, очень тревожила меня. Кроме фотоаппарата и походной кожаной сумки, набитой записными книжками и махоркой, у меня с собой ничего не было. Уверенный в скорой встрече с Дынгаем, я отступил от своих обычных правил: не захватил ни хлеба, ни консервов. Только я подумал об этом, как тотчас же почувствовал голод. Пришлось скрутить папироску побольше и закурить, тем более что стал донимать гнус. Мокрецы и мошка тучей кружились в воздухе, нападали со всех сторон и в конце концов согнали меня с валуна, на котором я так удобно устроился.

В течение всего дня не выберешь тихого часа, когда бы не летал гнус. Как по какому-то незримому расписанию утром донимают мокрецы и мошка, в полдень кусают слепни, а вечером — комары. Да и ночью, если устроишься на открытом воздухе, где-нибудь под бархатным деревом, не скоро уснешь...

Но я готов был перенести эти неприятности, только бы дождаться Дынгая и вместе с ним отправиться на ловлю даурской жемчужницы.

Мне довольно часто приходилось оставаться одному в тайге, и всякий раз я испытывал тревожное чувство. Когда я остановился под старым кедром, мне вдруг показалось, что в густой темной кроне притаилась рысь, и стоит чуть зазеваться, как она прыгнет мне на плечи. То виделся в сплошных зарослях коломикты медведь, которому ветер донес человеческий запах. То казалось — под мокрым от росы папоротником, который я потревожил сапогом, зашипел в метр длиной тигровый уж. Змей, даже ядовитых, здесь множество; в полдень они ползут из зарослей к реке и с необыкновенной легкостью переплывают ее.

По крутому склону, заросшему колючей лещиной, я взобрался на высокую сопку и впервые в это утро увидел на большом расстоянии чистое, глубокое небо, освещенное золотыми лучами утреннего солнца. Оно начинало припекать, но до самого дальнего горизонта стлалась широчайшая тень от леса, густо напоенного остывшей за ночь росой, и поэтому в воздухе пока не чувствовалось зноя. Постояв несколько минут на вершине, я спустился вниз, углубился в заросли, но скоро сообразил, что слишком далеко ушел от Кривой протоки, где с минуты на минуту мог появиться Дынгай.

В самом деле, что случилось с Василием Карповичем? Ведь если уж таежник даст слово, то непременно сдержит его. Я вспомнил просветлевшее лицо Дынгая, когда он узнал, что я собираюсь побывать у них на Гаиле и не прочь, если случится оказия, отправиться в глубь тайги на какую-нибудь жемчужную речку.

— Однако, поедем! — решительно заявил он. — На моей оморочке куда хочешь доберемся. Ты не гляди, что она такая маленькая, зато очень быстрая. Может быть, на твое счастье, крупную жемчужину найдем. С тобой вместе искать будем — и найдем. Дело это, знаешь, такое: целую сотню перловиц выудишь, и ни одной жемчужинки! А в другой раз только опустишь драгу на дно, зачерпнешь две-три ракушки — и сразу, знаешь, удача. Может быть, ты счастливый, на твое счастье и найдем, верно?

Его темное, немного скуластое лицо, с маленьким, чуть приплюснутым носом, полными мясистыми губами и блестящими, как две черные смородины, глазами, все время улыбалось. Дынгай был невысокого роста, тонок, очень подвижен, с грациозной, легкой походкой. Он был добр, бескорыстен, готовый в любую минуту помочь человеку, какого бы труда ему это ни стоило. Тронутый до глубины души его согласием поехать со мной хоть за сто километров на жемчужные речки, я вначале подумал, что сам Дынгай держит туда путь и поэтому так легко соглашается взять меня с собой, а когда я узнал, что он это делает исключительно ради меня, то, честно говоря, пришел в смятение. Я уже хотел было отказаться или сказать ему, что заплачу за дорогу, но Дынгай, словно разгадав мои мысли, вдруг произнес:

— Там наши люди ракушку все равно ракушку ловят. Давно я у них не был, пора проведать...

Словом, все в нем привлекало и как бы говорило людям: «Я дитя природы, простое, открытое, всем, чем владею, готов поделиться с вами, чтобы и вам, и мне было хорошо... Смотрите, как прекрасен мир вокруг, смотрите, по какому изумрудному лесу, омытому свежей росой, мы идем; какое беспредельное светлое небо над нами, какие чистые, звенящие на перекатах реки несут наши быстрые, как птицы, лодочки-оморочки!.. Чего вам еще не хватает? Же́мчуга? Давайте отправимся вверх по Гаилу, и, если посчастливится, я выловлю со дна нашей родной реки крупную, с воробьиное яйцо, жемчужину, точно такую, какую я два года назад привез в Хабаровск и подарил моей любимой учительнице Марии Петровне...»

Ах, какая это была жемчужина!

Когда Василий Карпович каким-то чудом заметил большую яйцевидную ракушку, то для верности отбросил драгу, нырнул с лодки в светлую воду Гаила и одним рывком выдернул жемчужницу из крепкого песчаного дна. Он тут же почувствовал, что ракушка живая, что в руке у него она смыкает свои упругие створки. Он залез в лодку и дольше обычного разглядывал эту удивительно крупную ракушку с множеством возрастных колец на наружной стороне светло-коричневых створок. На дне лодки лежало около сотни других ракушек, гораздо меньших размеров, которые он собирался, когда вернется на берег, бросить в котел с кипящей водой, чтобы они легко раскрылись. А эту же перловицу ему почему-то захотелось открыть сразу, живую, но это ему никак не удавалось сделать. Мускулы, замыкавшие створки, были настолько упруги, что Дынгай, как ни старался, не мог просунуть между створками острие своего охотничьего ножа. Изрядно повозившись с ней, он бросил перловицу на дно лодки, решив, что сварит ее после вместе с остальными.

Василий Карпович запустил в воду ручную драгу, вытащил еще пяток ракушек, посидел, покурил и стал собираться на берег.

Солнце уже заметно сместилось к западному горизонту, небо немного потемнело и, отразившись в реке, погасило и ее. Дынгай взял весло и погнал лодку к узкому распадку, который сбега́л прямо к воде чистой золотистой косичкой. Долго не раздумывая, он развел костер, повесил над ним на перекладине небольшой котел, который всегда возил с собой, а когда вода в котле закипела, бросил туда с десяток ракушек, в том числе и ту, яйцевидную, которая особенно привлекла его внимание.

Вскоре Василий Карпович достал ее оттуда, дал ей немного остынуть на траве, а когда легко раскрыл ее ножиком, даже перламутр на внутренней стороне обеих створок удивил Дынгая своими яркими радужными переливами. Когда он извлек из мантии моллюска огромную жемчужину ярчайшей белизны и изумительного блеска, то на минуту закрыл глаза, — так заиграло в ней вечернее солнце. Потом он долго рассматривал жемчужину, которая была размером с воробьиное яйцо и довольно тяжела на вес...

Василий Карпович сразу оценил все качества этой счастливой находки и, чтобы она получше затвердела, решил, как это еще делал его дед, Яков Дынгай, немного заморить ее во рту, хотя и без того жемчужина была хорошо созревшей и достаточно твердой. Он положил ее за правую щеку и так сидел у костра почти час. Он замаривал жемчужину и думал, как с ней поступить. Ее, конечно, можно было кому-нибудь продать за хорошую цену, но Дынгай совершенно не нуждался в деньгах. Прошлой зимой он сдал одной пушнины на шестьсот рублей да надрал коры бархатного дерева больше полутонны — тоже немалую сумму ему еще причиталось получить.

И тут Василий Дынгай вспомнил свою учительницу Марию Петровну, у которой побывал недавно в гостях, когда ездил в Хабаровск проведать сестру Оксанку, студентку пединститута. Он привез Марии Петровне пару чудесных рогов, сброшенных весной на Алге старым изюбром. Рога действительно были редкостные, с семью ростинями на каждом стволе. Если бы напасть на след такого изюбра в июне, в пору пантовки, когда рога только начинают расти, густо наливаясь кровью, ох и дорогие были бы панты!

Дынгай вспомнил счастливое лицо учительницы, общую радость в ее доме, когда вместе с Оксаной пришел туда с подарком...

Вот уже скоро пять лет, как Мария Петровна покинула нанайское стойбище на Гаиле, где три зимы учительствовала в начальной школе. Дынгай пришел к ней учиться уже взрослым парнем, известным охотником-пантоваром и отличным ныряльщиком за даурской жемчужницей, которую тогда впрок заготовляли для пуговичных фабрик. Дынгаю очень хотелось выучиться писать и читать. Оксанка, младше его на семь лет, ходила в пятый класс, а он, взрослый Василий, кормилец семьи, едва-едва по складам мог прочесть заголовки в газетах.

Мария Петровна понимала, что посадить Василия за одну парту с мальчишками нехорошо: будут над ним смеяться. И она решила учить его по вечерам у себя дома.

Василий стал усердно заниматься. Как только заметит огонек в окне у Марии Петровны, так отправляется к ней с книгами и тетрадями под мышкой. За первую зиму Василий выучился читать и писать и кое-что стал понимать в арифметике. Через два года Василию открылись книги, и границы мира так широко раздвинулись, что он по-настоящему оценил великое благо, которым осчастливила его Мария Петровна, худенькая девушка с пышными золотистыми волосами и такими глубокими голубыми глазами, что Дынгай сравнивал их с горными озерами. Дынгаю нравилось заглядывать в глаза учительницы, когда она, довольная его успехами, весело улыбалась. Он очень привязался к Марии Петровне. Она была одних лет с ним, но Василий ставил ее значительно выше себя за ее ум, знания и особенно за душевную доброту. Он очень скучал, когда она уезжала по делам в район, и спешил в Ключевую встречать ее. Не торопясь, плыли они на оморочке навстречу течению: она сидела против Дынгая и вязала венок из таежных цветов, которые собирал для нее на остановках Василий, а он, не сводя с нее глаз, медленно, чтобы как можно дольше длилась дорога, отталкивался шестом. Однажды он так загляделся на нее, что забыл про шест и их снесло течением на добрых пять километров. А когда хватились, что плывут вниз, весело рассмеялись. Марии Петровне было хорошо плыть с Василием по светлому Гаилу, вдоль высоких лесистых берегов, в погожий летний день...

За три зимы, пока Мария Петровна учила Дынгая, он прошел программу четырех классов. Ему даже казалось, что он перегонял Оксанку, и часто подтрунивал над сестрой: мол, она медленно ползет, ровно жемчужница по песку, хотя Оксанка ничуть не ползла, а училась на круглые пятерки...

Дынгай дал себе клятву, что никогда в жизни не покинет свою учительницу, всегда будет следовать за ней и во всем помогать ей. Он не допускал даже мысли, что она когда-нибудь уедет отсюда, так как считал свое стойбище и свой родной Гаил лучшим, самым счастливым местом на земле.

И вот Мария Петровна собралась уезжать. Она уезжала в Хабаровск к своему другу, с которым училась в институте и все эти годы переписывалась. Она не сказала Дынгаю, который вез ее в Ключевую, что едет к своему будущему мужу, но Василий Карпович смутно догадывался об этом. Он почти всю дорогу молчал, положив на колени весло, целиком доверившись стремительному течению реки, гнавшему вперед берестяную лодочку.

— Гляди, Василий, как быстро несутся навстречу нам берега, — сказала она с восхищением, чтобы вывести Дынгая из задумчивости, но он только глянул на нее грустными глазами и полез в карман за трубочкой. — Тебе не нравится?

— Мне, однако, больше нравится, как бывало, гнать оморочку вверх по Гаилу!

Учительница смолчала.

Марии Петровне, конечно, нравился Василий. Ей всегда бывало с ним хорошо. Она забиралась с Василием в самую глубь тайги, не испытывая никакого страха. Однажды она подумала, что если ей когда-нибудь придется уехать из этих мест, то будет сильно тосковать по Дынгаю, и жалела, что эти чувства пришли к ней слишком поздно.

И когда он доставил ее в Ключевую и высадил из оморочки на берег, Мария Петровна как-то странно посмотрела на Василия, потом неожиданно для него кинулась к нему, крепко обвила его шею своими тонкими руками и поцеловала в губы. Он даже не заметил, как, впервые за эти годы, затуманились ее светлые, глубокие глаза и как на темных ресницах появились слезы.

— Не забывай наш Гаил! — только и сказал он ей, хотя ему хотелось сказать, чтобы она не забывала его, Василия, но у него почему-то так не получилось.

А когда почтовый глиссер стремительно скрылся за поворотом, Василий еще долго стоял на берегу, испытывая странное одиночество, и впервые, как помнил себя, заплакал.

Но они не забывали друг друга.

Мария Петровна часто писала Василию, он отвечал, старательно выводя буквы на страничках в косую линейку, вырванных из ученической тетради. А когда Оксанка поехала поступать на факультет народов Севера Хабаровского пединститута, Василий поехал с сестрой. И Мария Петровна, и муж ее Коля, очень тепло встретили гостей из далекого стойбища. Видя, что Мария Петровна весела и счастлива и, видимо, ни в чем не нуждается, Дынгай почувствовал, как ему становится легко на душе. Ведь больше всего он хотел, чтобы его дорогой учительнице не было плохо, чтобы ее жизнь никто ничем не омрачал.

Ему понравился и ее муж Николай Андреевич, или просто Коля, как он велел себя звать, и когда они за ужином распили бутылку вина, Дынгай не то попросил Колю, не то приказал ему, чтобы он не обижал Марию Петровну, потому что она самой светлой души человек...

Три дня, проведенные в доме учительницы, прошли для Василия Дынгая как в сказке. Он вернулся домой и сразу же ушел в тайгу на пантовку, а там подоспела осенняя охота, а следом за осенней — зимняя. Так что Дынгаю некогда было тосковать.

И вот теперь, когда Василию Карповичу выпало счастье найти дорогую жемчужину, то он, пока замаривал ее, перебрал в памяти всю свою жизнь, особенно те три года, которые были связаны с Марией Петровной, и твердо решил, что никому не продаст жемчужину, а отвезет в Хабаровск и подарит своей учительнице.

Так думал Дынгай и даже не заметил, как длинная тень от серебристого тополя переместилась вслед за уходящим солнцем, а когда заметил, спохватился, что уже долго держит жемчужину во рту. Он вынул ее, взял из сумки кусок бинта, окунул его в блестящую струю реки, завернул жемчужину в марлю и спрятал узелок на груди под рубахой, чтобы, как говорил дядя Яков, жемчужина получила еще бо́льшую твердость...

В конце июля окончился отстрел пантовых изюбров. Дынгай сдал в Заготконтору дорогие панты вместе с лобной костью оленя и отправился в город.

На пароходе «Шторм» он встретил знакомых нанайцев, сходил с ними в буфет. Стоя у прилавка, распили несколько бутылок плодоягодного вина и закусили жестким печеньем. Дынгай спрашивал у нанайцев о делах на охоте и на рыбалке, а те в свою очередь интересовались, долго ли нынче приходилось гнаться за пантовым изюбром и сколько выдано охотникам билетов на отстрел рогачей. Заговорили и о ловле перламутровой ракушки, и Дынгай пожаловался, что вот уже второй год как совсем мало стали ее принимать, видимо, пуговичные фабрики перешли на пластмассу, и очень пожалел, если это именно так. А ракушки стало очень много, все отмели на берегах проточных рек испещрены бесчисленными дорожками — следами передвижения моллюсков из мелких в более глубокие места.

— Тбилиси, конечно, далеко от нашего Гаила, а вот почему Биробиджан давно не берет перламутра? — с сожалением произнес Василий Карпович. — Можно по Тунгуске доставлять ракушку на лодках до Николаевки, а там до Биробиджана совсем рукой подать. А прежде, бывало, и в Тбилиси много ракушек отправляли. Кто тут виноват, однако, не знаю...

— Верно, Василий Карпович! — согласились знакомые нанайцы, они тоже не понимали, почему плохо используются большие запасы некогда знаменитой на весь край даурской жемчужницы.

Дынгай достал из кармана узелок, развязал его, и на ладони у него засверкала чудесная жемчужина. Все, кто были поблизости, подошли полюбоваться, а какой-то хитроватый старичок пытался даже купить жемчужину, но Дынгай решительно заявил, что она не продается. Он, правда, не рассказал, кому он везет эту драгоценную вещицу, а когда его спросили, по каким делам он едет в город, ответил:

— Сестричку Оксанку решил проведать, давно писем от нее не было.

Всю дорогу на пароходе только и говорили о жемчужине, которую Дынгай вез с собой, и ему пришлось рассказать любопытным девушкам, как он ее добыл, когда, в каком месте и что было с ним, когда он вдруг стал обладателем такой драгоценности. Выслушав Василия Карповича, одна из девушек заметила, что если бы Дынгай жил в какой-нибудь капиталистической стране, то не вез бы открыто такую большую жемчужину. А вот у нас даже такая драгоценность не возбуждает чувства зависти и можно никого не опасаться в дороге.

— Когда мы ехали на Дальний Восток, то знали, конечно, что в крае есть и золото, и платина, и женьшень, — он ведь дороже золота, а вот, что в ваших реках есть жемчуг, я, честное слово, только сегодня узнала и своими глазами увидела.

Кто-то посоветовал Василию Карповичу — кажется, тот самый старичок, что пытался купить жемчужину, — непременно зайти в «Ювелирторг», узнать ей цену. Но Дынгай остался совершенно равнодушным к этому совету. Лишь после того как нанайцы сказали, что, пожалуй, очень интересно узнать стоимость такой жемчужины, Василий Карпович решил, что по пути, пожалуй, зайдет и узнает.

Худенький старичок, перекидывая из одного уголка рта в другой папиросу, долго вертел в руках жемчужину, разглядывал ее в лупу, клал на крохотные весы, почти час колдовал над ней, потом сбросил с морщинистого лба на переносицу свои очки и в упор стал разглядывать Дынгая, словно не веря, что эта драгоценная вещь — собственноеть нанайца.

— Сколько? — спросил Дынгай, которому надоело ждать, и, как всегда, глаза его блеснули веселой улыбкой.

— Нет у нас указания принимать! — сказал ювелир. — Уже давненько не спускают нам никакой инструкции на приемку жемчуга.

— Это почему же не спускают? — удивился Дынгай.

— Очень просто: давно считают, что у нас нет никакого жемчужного промысла, — ответил старичок.

Однако Дынгай проявил настойчивость.

— Все-таки скажите, сколько она стоит?

— Думаю, что много стоит, ни одну тысячу рублей, — бросил из-за прилавка старик. — А лучше всего вовсе не продавать ее...

— Это хорошо, что много тысяч, — очень довольный, произнес Василий Карпович и вышел из магазина.

Такая жемчужина будет достойным подарком Марии Петровне.

Дынгай рассказал мне, что застал у Марии Петровны всех ее бывших учеников, в том числе и свою Оксанку.

Учительница усадила Дынгая за стол, напоила чаем с пирожными и расспрашивала его о делах на Гаиле.

А когда он достал узелок, развязал его и показал жемчужину, все ахнули от удивления.

— Это вам, дорогая Мария Петровна, — сказал Василий и добавил: — Такой жемчужины, думаю, ни у кого нет. Раз в сто лет, наверно, такая попадется...

Мария Петровна долго отказывалась, говорила, что ничем не заслужила такого подарка. Но Василий решительно настоял, сказав, что она сделала для нанайского народа так много, что и жемчугом не отблагодаришь. Мария Петровна смутилась, покраснела, сказала, что ничего такого не совершила, чтобы дарить ей драгоценности, но девушки закричали, чтобы она не обижала своих учеников.

— Вы, дорогая Мария Петровна, первая открыли нам путь к свету, к знаниям, — сказала Оксанка и, посмотрев на брата, громко заявила: — Пусть этот подарок будет не только от Васи, а от всех нас!

Растроганная Мария Петровна шутливо заявила:

— Теперь я буду, как царица Клеопатра! — И рассказала легенду о царице Клеопатре, обладательнице самой крупной и дорогой жемчужины в мире, и о том, как царица в присутствии знатных гостей бросила жемчужину в бокал с уксусом, а когда жемчужина растворилась, выпила этот уксус.

— По-моему, очень глупая эта ваша царица! — воскликнула Оксанка.

А Дынгай сказал:

— Я эту жемчужину долго замаривал, она и в уксусе не растворится, вот какая она твердая...

— Да, я очень буду беречь этот подарок, — сказала Мария Петровна. Глаза ее встретились с глазами Василия, и ему показалось, что она прочла в них все, что творилось у него в душе...

— А нам наша бабушка нам другую легенду рассказывала, помнишь, Оксанка? — переведя дыхание, произнес Дынгай. — Она рассказывала нам, что жемчужина — это капля росы, которая упала в раскрытые створки ракушки. В какую погоду капля упадет, такой цвет будет у жемчужины. Если в ясную, когда небо чистое, безоблачное и ярко светит солнце, то и жемчужина будет светлая, чистая, с голубым или розовым блеском.

— Я думаю, что капля росы, из которой выросла эта жемчужина, упала в очень ясную погоду! — серьезно сказала Мария Петровна.

И все с ней согласились.

Они пили чай с пирожными и вспоминали время, когда Мария Петровна жила с ними на Гаиле, в крохотной комнатке при школе, и как они частенько собирались у нее в зимние вечера послушать интересные книжки. А Василий Дынгай вдруг рассказал всем, как он однажды плыл с учительницей вверх по течению и как они за разговорами не заметили, что оморочку потянуло обратно на целых пять километров, и только в сумерках, при свете луны, они добрались домой.

— Ах, какой замечательный вечер был тогда, помнишь, Василий? — с восхищением сказала Мария Петровна. — Луна так ярко сияла, что было светло, как днем. Непременно приеду летом на Гаил. Вася, ты меня покатаешь на оморочке в лунную ночь? Да?

— Приезжайте с Колей, — ответил Дынгай.

...Все это мне рассказал Василий Карпович, когда мы встретились с ним в Ключевой и ночевали вместе в домике лесничего.

— Ну как, поедешь со мной на жемчужную речку? — спросил он после того, как рассказал эту историю с жемчужиной.

— Непременно поеду, Василий Карпович! — сказал я, совершенно растроганный его добротой. — Готов хоть сейчас отправиться в путь.

— Ладно, давай, пожалуйста, поедем туда, где сейчас старый Аким Дятала с сыном Никифором ракушку ловят. Может быть, и Петухов Николай Иванович тоже там. Он хотя и без правой руки, инвалид войны, однако, так ловко ракушку ловит, что прямо беда.

И как мог я после того, что услышал от Дынгая, так скоро расстаться с ним? Нет! Я принял его совет — дойти на глиссере до Кривой протоки, а уж оттуда на оморочке вместе с ним отправиться в глубь таинственных лесов, к заветным местам, где небольшая артель добывает даурскую жемчужницу.

2

Устроившись на заветном камне у Кривой протоки, искусанный гнусом, я терпеливо ждал Дынгая. Чтобы скоротать время, достал путевой блокнот, куда записываю все, что приходится видеть интересного во время дальних путешествий. Но только я взялся за карандаш, как передо мной почти бесшумно раздвинулись заросли и в них показался изюбр. Зверь был довольно высок, грациозен и гордо нес молодые рога, которые еще не начали твердеть. Он с минуту постоял, втягивая воздух широко раздутыми ноздрями, и вдруг, будто опомнившись, попятился, а затем стремительно кинулся в сторону, перелетел через колючий шиповник, в кровь разодрав бока. В кустах мелькнула и сразу пропала его рыжевато-красная спина. Это был пантовый изюбр, которого без специального разрешения нельзя стрелять, и, даже получив билет на отстрел, охотник иной раз неделю бродит по дремучей тайге, пока нападет на след такого пантача. А тут изюбр сам пришел ко мне, будто знал, что нет у меня ни ружья, ни билета на право убить его, что я совершенно не страшен ему.

Уже одиннадцать часов, а Дынгая все нет. Надо выбрать какую-нибудь релку[5]посуше, надрать со старых лиственниц коры, смастерить шалашик и встретить, если придется, ночь как подобает таежнику.

Собрал в горку сухого валежника, я срезал немного бересты, подсунул под хворост и зажег. Через две-три минуты костер уже потрескивал, выбрасывая розовые язычки пламени. И чем сильнее он разгорался, тем острее чувствовал я одиночество. Кто бывал в тайге, тот, конечно, знает, что у огня трудно отдыхать одному. Ничто так не располагает к общению, к дружбе, к сердечному разговору, как тихое потрескивание пламени, горячий, чуть пахнущий дымком, крепкий кирпичный чай.

К счастью, на этот раз тревожное одиночество длилось не так уж долго. Где-то неподалеку, за густыми ивами, низко склоненными над водой, вдруг раздался пронзительный свист. Я подбежал к протоке и вдали за крутым поворотом увидел нанайца. Он стоял в оморочке, торопливо подгребая к берегу веслом.

— Дынгай! — закричал я. — Дынгай!

— Однако, живой? — крикнул он в ответ, а когда подплыл и сошел на берег, то рассказал: — Ты знаешь, как дело было? Рано утречком кинулся к оморочке, а она чего-то вся прохудилась. Верно, коряжина прошла мимо и ударила в борт или еще что, однако, сильно прохудилась моя оморочка. Пришлось чинить. Два часа, наверно, чинил. Чиню, понимаешь, а сам все время о тебе думаю. Как это, думаю, худо получилось: пригласил человека и оставил его в тайге. Очень, знаешь, худо вышло так. Однако, ты не серчай, пожалуйста, все равно на жемчужную речку успеем сходить, честное слово, успеем...

Честнейший Василий Карпович извинялся бы еще долго, но я сказал ему, что ни минуты не сомневался в нем, и он успокоился.

Мы вытащили оморочку на песчаную отмель. Выгрузив свое немудреное хозяйство, Василий Карпович перевернул лодочку, простучал днище кулаком, показывая, что отлично заделал пробоину.

— Ну, хорошо, что живой! — с нескрываемой радостью опять повторил он. — Сейчас, знаешь, дело быстро поправим. Костер есть, хлеб привез и лук привез. Рыбу быстро наловим и сварим, знаешь, уху, а то ты совсем, наверно, голодный.

Он подошел к костру, поправил рассыпавшиеся, полуистлевшие хворостинки, потом собрал немного еловых шишек и бросил в огонь. Тотчас взвился зеленоватый пахучий дымок, довольно приятный человеку и весьма неприятный комарам.

Выкурив трубку, Василий Карпович взял острогу, которую всегда возил с собой, прошел по камням до середины протоки, лег лицом вниз и стал высматривать рыбу. Он некоторое время лежал без движения, но вдруг локоть его стал медленно приподниматься, потом стремительно опустился, и не успел я даже заметить, как он уже вытащил из воды тайменя. Он снял его с остроги и кинул на берег. Не прошло и получаса, как Дынгай таким образом добыл трех тайменей и, очень довольный, что так удачно порыбачил, стал готовить обед. Я хотел помочь ему, но он не позволил.

— Ты у меня гость, я и угощать тебя должен, — сказал он, и лицо его, как всегда, сияло: — Вот когда-нибудь я к тебе в гости приеду, тогда, конечно, ты меня угощать будешь, верно?

— Непременно, Василий Карпович, только приезжай!

— Ну вот видишь, правильно я сказал!

Обед получился вкусный. Уха, чуть пахнущая дымком, была очень хороша, а таймень, изжаренный на вертелочке в собственном жиру, оказался восхитительным. Потом началось чаепитие. Дынгай налил в большую жестяную кружку крутого кипятку, поставил кружку на левую ладонь и, посапывая, с величайшим наслаждением стал пить чай.

— Хороший, знаешь, чаек, — сказал он, отдуваясь и с хрустом откусывая сахар. — Я, конечно, лучше с соленой кетой люблю чай пить, однако жаль, что нет кетовой колодочки! — так на Дальнем Востоке называют соленого лосося.

Покончив с чаепитием, Василий Карпович предложил немного отдохнуть. Я не стал возражать, целиком доверившись ему и не жалея о том, что Дынгай не спешит в дорогу. Зато историй, одна другой лучше, рассказал в этот день Василий Карпович великое множество и все требовал, чтобы я непременно записывал их.

— Не пора ли в путь, Василий Карпович?

Он глянул на небо, измерил прищуренным глазом тень от одинокой лиственницы, росшей на берегу, и сказал:

— Однако, пора!

Было уже два часа дня. Погода немного испортилась. Из-за сопок вдруг выплыла темная, взлохмаченная туча и закрыла солнце. Ветер был слабый, и туча долго не опускалась. А когда пошел теплый дождь, она в нескольких местах разорвалась и в узкие просветы снова брызнули золотистые солнечные лучи. Над тайгой поднялись испарения, от них возникали причудливые миражи. Довольно долго виделся мираж, удивительно похожий на изюбра, — почти живое изображение красавца оленя, который приходил на Кривую протоку, но не с пантами, а с уже выросшими огромными рогами, гордо вскинутыми к спине. Он, казалось, плыл над лесом, перебирая тонкими ногами и пронзая отвилками своих рогов голубое небо.

— Поедем, однако! — решительно заявил Дынгай и зашагал к реке.

Он поднял оморочку, спустил на воду и бросил в нее ватную куртку, две жестяные чашки, котелок, чайник и оставшуюся луковицу. Потом он раскидал погасший костер, затоптал каждую тростинку, чтобы ни одна искорка не осталась в траве.

Не так-то просто было уместиться вдвоем в узкой оморочке. Сперва Дынгай велел мне сесть в носовой части, а сам устроился в середине. Не успел он оттолкнуться шестом, как лодчонка сразу же зачерпнула бортом воду; тогда Василий Карпович переместился ближе к корме, однако и это не помогло. Наконец Дынгай нашел точку, лодка приобрела устойчивость, и мы отчалили от берега. Но тут за нами полетели комары, и, когда я начинал двигаться, чтобы почесать затылок или плечо, тотчас же наклонялся то один, то другой борт, и оморочка, как строптивая лошадь, готова была сбросить меня на быстрине.

— Ты, знаешь, терпи лучше, — сказал Дынгай, — сиди себе тихо, а то, понимаешь, беда будет. Видишь, и меня кусают, а я ничего, терплю...

Разве я мог равняться с ним — коренным таежником! Я не раз наблюдал, как он стирает со щеки вместе с кровью целый рой гнуса, даже не поморщившись. Но ничего не поделаешь — надо было терпеть.

Навстречу нам поплыли скалистые берега. Дынгай вывел оморочку ближе к базальтовым выходам, где течение слабее и легче отталкиваться шестом.

— Теперь хорошо, — сказал он, — теперь, однако, и песню спеть можно.

И он запел тоненьким, почти девичьим голосом нанайскую песню, в которой было много уменьшительных и ласковых слов о тайге, реках, солнце и любви... При помощи Дынгая я потом перевел эту песню, и она по-русски звучит примерно так:

Как слеза, чиста в реке вода,

В ней плывут серебряные рыбки.

Над рекою солнышко всегда

Плавает, как в оморочке зыбкой.

Хани-рани-нани-на!..

В оморочке этой я сижу,

Легкое весло в руках играет.

На зеленый берег я гляжу,

Девушка меня там ожидает.

Хани-рани-нани-на!..

И как рыбка в голубой воде,

Сердце бьется, сердце ласки просит...

Только не причалю я нигде,

Оморочку волнами уносит.

Хани-рани-нани-на!..

— Кто же сложил эту песню? — спросил я нанайца.

Глаза Василия Карповича заблестели.

— Верно, хорошая песня?

— Хорошая!

— Вот видишь, понравилась она тебе, — сказал он. — Однажды, знаешь, сидел я один у костра. Ночь светлая, тихая, луна в речке едва уместилась, такая была большая. И тут почему-то всякое-разное вспомнилось, и так захотелось поговорить, да не с кем. Тогда сам с собой стал беседовать, и вдруг, знаешь, запел... И так легко полилась эта песенка из груди, что не остановишь, все равно как вода в нашем Гаиле. С тех пор часто пою. Вот, понимаешь, как дело-то было... Верно, ничего себе песенка?

Я повторил, что мне песня очень понравилась.

— Скоро ли, Василий Карпович, жемчужные места? — спросил я, предвидя еще долгий путь.

— Я, помнишь, говорил, что за сто километров увезу тебя, а мы, однако, только шестьдесят девять прошли...

— Что-то мы тихо идем!

— Тихо едешь, дальше, однако, будешь!

Очень довольный поговоркой, он достал трубку, закурил и между затяжками продолжал напевать свое «Хани-рани-нани-на!».

Вдруг он резко взял влево, обогнул высокий выступ утеса, и река перед нами стала еще шире.

3

В старое время сюда, на студеный Гаил, приходили на жемчужный промысел ловцы из северных районов Маньчжурии. Почти теми же путями, какими шли на поиски женьшеня, они пробирались на тихие протоки в дремучей тайге, вдали от человеческого жилья. Как известно, ни искатели женьшеня, ни ловцы жемчуга, ни даже охотники за пантами не имели при себе никакого оружия. Охотники ухитрялись ловить пантовых изюбров при помощи так называемых лудев — искусно сооруженных заборов, преграждавших животным путь к водопою. В лудеве делали узкие проходы, против них рыли волчьи ямы, тщательно замаскированные хворостом и травой. Проходя ночью к водопою, олень натыкался на забор и проваливался в яму.

Когда в речках, впадающих в Сунгари, истощились запасы жемчугоносной ракушки, ее добычу ограничили специальным законом. Искать жемчуг в этом районе получили право исключительно дворцовые артели, состоявшие из солдат и офицеров придворных войск. В старину правила добычи жемчуга составлялись самим маньчжурским императором и были очень суровы. Каждая ловецкая артель из тридцати солдат, одного старшего и двух младших офицеров обязана была в течение сезона — с мая по сентябрь — сдавать в дворцовую контору шестнадцать жемчужин. А всего промышляло на Сунгари шестьдесят таких артелей. Они сдавали двору девятьсот шестьдесят жемчужин разной величины — от полдюйма в поперечнике до самых крохотных — с просяное зерно. Добытый артелями жемчуг делился дворцовыми ювелирами на три разряда. Например, жемчужина первого разряда принималась за пять обыкновенных жемчужин; второго разряда — за четыре обыкновенных. Тридцать обыкновенных жемчужин — меньше полсантиметра в поперечнике — составляли долю. За каждую долю, добытую сверх нормы, артель получала награду. Старшему офицеру выдавали по куску атласа, младшим офицерам — по куску шелка или чесучи, старшинке — кусок голубой китайки, а водолазам за каждую жемчужину, добытую сверх нормы, выдавали по два конца китайки — пятнадцать локтей в каждом конце. Иногда материю заменяли серебром.

Особенно строго учитывались недостачи. За каждые недостающие десять крохотных жемчужин с просяное зерно начальники артелей, то есть старшие офицеры, штрафовались вычетом месячного жалованья, а низшие чины наказывались десятью ударами плетью по голой спине. За недостачу двух и более долей с офицеров вычитывали годовое жалованье, понижали их в чине и тоже наказывали ста ударами плетью. Понятно, что такие драконовские правила жемчужной монополии вынуждали военные артели держать за собой места, богатые жемчугоносной ракушкой. Вот почему все, не имевшие никакого отношения к военным артелям, вытеснялись из района Сунгари, и сотни искуснейших ловцов жемчуга уходили на русскую сторону, особенно на Гаил, богатый знаменитой даурской жемчужницей.

В то время не было никаких приспособлений для добычи ракушек со дна реки. За ними ныряли. Держась за шест, воткнутый в дно реки, ловец спускался по нему в воду и собирал перловицу столько времени, сколько позволяло дыхание. Вода в жемчужных реках, как правило, очень холодная, и после трехкратного ныряния ловец обычно минут десять отдыхал и согревался, а потом снова погружал шест в реку и снова нырял.

Считалось, что из пятидесяти добытых ракушек непременно одна должна быть с жемчужиной. А Дынгай, например, считает, что одна перловица из ста приносит ловцу счастье. Жемчужный промысел в то время был очень тяжелым и опасным, но зато удача хорошо вознаграждала ловца.

Нынче на Гаиле ныряют только из озорства или когда ловец хочет добыть именно ту ракушку, какую он себе приметил. Так, например, поступил Василий Карпович, завидя большую яйцевидную перловицу, в которой оказалась крупная жемчужина.

Промышляли когда-то жемчуг и на Амуре. Там ежегодно добывали от 1500 до 2000 жемчужин разной величины. Нередко попадались крупные экземпляры розового и дымчатого жемчуга. А в заливе Петра Великого, около Владивостока, ныряльщики вылавливали немалое количество так называемой «кубышки», или «мокры». Принято было считать, что такая «кубышка» хранит белую, реже светло-коричневую, жемчужину. Жемчугоносной считается и другая морская раковина — мидия, которая, правда, редко приносила жемчуг, зато уж если приносила, то высокого качества — дымчатый, с перламутровой игрой.

В старых книгах можно прочесть, что ловцы в свое время добывали в наших дальневосточных реках более пяти тысяч разных жемчужин за сезон. Однако крупных попадалось всего двадцать — двадцать пять, средних — около ста, а остальные жемчужины были мелкие, их продавали на вес. На один китайский лан приходилось до сорока мелких крупинок, и стоил лан такого жемчуга всего десять рублей серебром. Зато жемчужины крупные и средние ценились очень высоко. За одну жемчужину средней величины — полсантиметра в поперечнике — платили от тридцати до пятидесяти рублей серебром, за крупную жемчужину — от ста до трехсот рублей. Иногда попадались и такие перлы, которые стоили больше тысячи рублей серебром.

Василий Карпович рассказывал, что дед его, Яков Дынгай, знал одного ловца по имени Ирл, который добыл на Гаиле жемчужину с голубиное яйцо, и была она такой изумительной красоты, что Ирл побоялся нести ее в город Мудацзянь, где скупали жемчуг, опасаясь, что его непременно обманет какой-нибудь ловкий скупщик. Такая редкая жемчужина могла возбудить страсти и у бродяг в ночлежке, и у дворцовых чиновников, которым тайные агенты доносили о каждой мало-мальски хорошей жемчужине, появившейся в городе. И, чего доброго, вместо богатой выручки Ирл мог легко стать жертвой грабителя.

Тогда Ирл решил зарыть жемчужину в тайге, на берегу Кривой протоки, под крутым песчаным яром, на котором, как добрая примета, росла высокая черная береза. Он зарыл жемчужину и отправился в город, чтобы разузнать цену такой редкой вещи и присмотреться к какому-нибудь честному скупщику, который не захочет его обмануть. Но когда через год Ирл вернулся на Гаил и отправился к песчаному яру, он не нашел жемчужины. Весной стояла большая вода, и подмытый яр так сильно разрушился, что черная береза, росшая на его вершине, склонилась над пропастью с обнаженными корнями. Ирл понял, что жемчужина пропала, что она засыпана целой горой зыбучего песка. Подавленный горем, потеряв все надежды, трое суток просидел Ирл на берегу Кривой протоки, не принимая пищи, не выпив глотка воды, хотя река была в трех шагах от него. Он решил умереть. Но тут подошел Яков Дынгай, возвращавшийся с пантовки. Он подобрал ловца, привез в свою юрту, накормил, напоил крепким чаем с лимонником. Когда Ирл пришел в себя, он рассказал нанайцу свою печальную историю. Он рассказал, что нашел в Мудацзяне доброго человека, который согласился дать за жемчужину хорошую цену. На вырученные деньги Ирл собирался арендовать участок земли, купить мула и зажить к старости в своей собственной избушке.

Тогда Яков Дынгай сказал:

— Я вижу, что и твой «добрый» скупщик тоже порядочный негодяй, если обещал за твою жемчужину такую малую сумму. Для того чтобы арендовать участок земли и купить мула, достаточно продать две средних жемчужины по установленной цене. И ради этого ты, Ирл, решил умереть? Ах, как нехорошо, Ирл! Если тебе ничего больше не нужно в жизни — только участок земли и мул, то я помогу тебе... — И с этими словами Дынгай достал из берестяного кондюго, спрятанного на полочке, две жемчужины и отдал их Ирлу. — Возьми их, добрый человек, мне они не нужны. Все, что нам нужно для жизни, дает нам наша родная тайга...

Ирл взял эти две жемчужины, от всего сердца поблагодарил нанайца. А когда сел в лодку и поплыл по новому руслу Кривой протоки, образовавшемуся после того, как осыпался яр, он издали увидел, как рухнула с обрыва черная береза. Ирл от страха закрыл глаза, — ведь это дерево оказалось для него таким несчастливым. А потом, придя в себя, подумал, что вместе с упавшей черной березой кончатся все его несчастья, что отныне его жизнь, как эта протока, пойдет по новому руслу, потому что дружба между людьми дороже любого богатства...

В древние времена не только на востоке России добывали жемчуг. В реках нашего ближнего севера в изобилии водились жемчугоносные моллюски, в мантиях которых нередко находили изумительные по красоте жемчужины. В старых архивах мне удалось найти специальный указ Петра I: приглашать на работу как можно больше сведущих в жемчужном деле «охотников», а ежели они откажутся идти на казенный промысел, то брать их в кабалу. «Охотников», идущих добровольно, награждать из казны тремя рублями в месяц. Чтобы избежать опустошения жемчужных рек, Петр написал специальную инструкцию: не вылавливать молодь несозревших перловиц, а о случаях нахождения оcобо красивых и крупных перлов немедленно заявлять и сдавать их в казну за отдельное вознаграждение. За несоблюдение инструкции налагался штраф, и виновники подвергались наказанию.

Еще большее внимание жемчужному промыслу в России уделяла императрица Елизавета. Добыча жемчуга производилась на казенный счет. Частным лицам промышлять строго запрещалось. За каждый лот (три золотника) жемчуга первого сорта выдавалось из казны шестьдесят рублей, за лот второго сорта — тридцать рублей. Реки, где ловили жемчужниц, строго охранялись.

Однако такая монополия на жемчуг приносила казне большие убытки, грозила даже разорить казну, и вскоре была отменена.

Начался лов жемчуга частными лицами, и хотя над ними были специальные надсмотрщики, последние мало понимали в таком тонком деле, а предприимчивые ловцы и скупщики жемчужин обводили их вокруг пальца. Скупали старый, с годами потускневший жемчуг, чистили его и выдавали за новый.

Со временем жемчужный промысел в России пришел в полный упадок, а потом его и вовсе забыли. А в наши дни ни на Севере, ни на Дальнем Востоке он уже не существует, хотя там имеются десятки рек, богатых жемчугоносной ракушкой.

4

На отлогой песчаной отмели у догорающего костра сидели старый Аким Дятала с сыном Никифором и Николай Иванович Петухов, однорукий, с пустым рукавом, которым он неловко отмахивался от наседавших комаров.

Нас здесь не ждали. Когда из протоки выскользнула наша оморочка, Никифор, завидя ее издали, поднялся, подбежал к воде и долго рассматривал — кто это плывет. А когда узнал Дынгая, радостно закричал:

— Батькафу![6]

— Батькафу! — ответил Дынгай.

Никифор подал ему шест. Василий Карпович ухватился за него и сильно подтянул к себе. Оморочка тотчас же врезалась в песчаную отмель. Мы сошли на берег, поздоровались, сели у костра.

— Что-то огонь у вас совсем слабый, — сказал Дынгай. — Наверно, уже отчаевали?

— Однако, мало-мало отчаевали, — ответил старик таким тоном, что можно было понять: он не прочь почаевать еще раз. Он выколотил трубку, набил ее свежим табаком, раскурил. — Не слыхал, что там говорит Петрович: много ракушки примут или мало?

— Сергей Петрович говорил, чтобы ловили. Сколько выловим, столько и примет. Наверно, из Биробиджана заявка на перламутр пришла. А как ловится ракушка?

— Хорошо, — ответил Аким и обратился к Никифору: — Слыхал? Петрович говорил, чтобы ловили.

Но Никифор промолчал. Он, казалось, был даже недоволен советом директора заготконторы Сергея Петровича Слонова.

— Лучше бы билет на отстрел изюбра взял. Панты всегда берут, — немного погодя, сказал он. — А ракушку — сегодня требуют две-три тонны, а завтра ее, гляди, и вовсе не берут. А ты сиди тут, думай-гадай...

— Ничего, Никифор, не горюй, — попытался его успокоить Петухов, — чем за изюбром с одним билетом по тайге рыскать, лучше ракушки побольше выловим.

— Я, однако, за изюбром долго не рыскаю, — с некоторой обидой в голосе заметил Никифор.

От Николая Ивановича Петухова я после узнал, что такая неопределенность — сегодня берут ракушку, а завтра вдруг не берут — очень лихорадит артель. Если уж настроился ловить жемчужницу, отправился в глубь тайги на студеную речку, отыскал место побогаче, то хочется и поработать подольше, чтобы и государству польза была и себе выгода. За килограмм чистой ракушки платят пятьдесят копеек. В день ручной драгой можно выловить не меньше пятидесяти килограммов, а когда посчастливится, то и добрую жемчужину найти, ведь каждую ракушку открываешь, очищаешь от мяса моллюска, просматриваешь, нет ли у него в мантии перла.

— Ведь жемчуг, как я слышал, не принимают, значит, выходит для собственного удовольствия добываете его? — спросил я.

Николай Иванович смеется:

— Все-таки драгоценность. Может быть, когда-нибудь и возродится жемчужный промысел. Вот дедушка Дятала помнит, как здесь, на Гаиле, жемчуг промышляли. Верно, Аким Иванович?

— Помню, конечно. Однако, давно дело-то было.

— Ну вот, — говорит Петухов, — дело-то все-таки было?

— Было, Николай Иванович, было.

— Нынче за жемчужницей не приходится, как бывало, нырять. Ручной драгой действуем, вот скоро увидите, как мы ее приспособили. А ведь было время — ныряли.

— Чего там! Можно и сегодня мало-мало понырять, — отзывается Никифор.

На вид молодому нанайцу года двадцать три. Лицо у него круглое, красноватое от загара, с черными, широко расставленными глазами, порою задумчивое, даже несколько замкнутое. Никифор беспрерывно курит, кажется, что он чем-то недоволен. А причина его недовольства, как я после узнал, была в том, что перламутр приходилось заготавливать от случая к случаю, и промысел этот в конце концов превратился в чисто любительский.

В студеных реках, в тайге, запасы даурской жемчужницы огромны.

Николай Иванович говорит:

— Вот если бы возродить жемчужный промысел! При нынешней технике можно добыть много ракушки. А за последние годы перловицы прибавилось. Посмотрите-ка на отмели — всюду ее следы. Романтический промысел, увлекательный, один из благороднейших на земле!

Семья Петуховых переселилась на Дальний Восток из Орловской губернии. В 1916 году, отслужив службу в Уссурийском пехотном полку, Иван Иванович Петухов решил остаться в крае, который полюбил. Он съездил на родину, справил дела и, взяв жену и двух ребятишек, вернулся на Амур. Сперва Петуховы жили под Хабаровском, а когда Иван Иванович получил должность лесного объездчика в таежном районе долины реки Кур, переехали в Шаманку — небольшое селеньице, где жили русские и нанайцы. С тех пор Петуховы пустили здесь глубокие корни. Николай, старший сын, десятилетним парнишкой уже пристрастился к охоте и рыбной ловле, а когда он увидел, как нанайские ребятишки ловко ныряют за даурской жемчужницей, — быстро вошел к ним в компанию. Однажды он принес матери две белые как снег жемчужинки, и мать не поверила, что их добыл со дна реки ее Николенька. Но дружки-нанайцы подтвердили, что он говорит правду.

«Сам он с лодки кидался, тетя Катя, он уже не хуже любого из нас ныряет за ракушкой...»

«Как это кидался с лодки? — испуганно всплеснула руками Катерина Дмитриевна. — Та́к ведь утонуть в два счета можно. Господи, что за напасть такая — с лодки кидаться в воду!»

С годами нанайцы приучили русских новоселов не только ловить даурскую жемчужницу, но и выслеживать в тайге пантовых изюбров и заготовлять дорогую кору амурского бархата. Зимой шли они вместе на добычу пушного зверя и даже обкладывали медвежьи берлоги. Со временем русские уже ни в чем не уступали нанайцам, и это еще больше укрепило дружбу между ними.

Словом, Петуховы были из тех, кто всем сердцем полюбил Дальний Восток.

С фронтов Великой Отечественной войны Николай Иванович вернулся, как я уже говорил, без руки, инвалидом. Но не хотелось ему, еще полному сил, сидеть на пенсии — скучно. Привыкший к труду, влюбленный в свой таежный район, он быстро вернулся к работе. Правда, вначале друзья сомневались, справится ли он одной рукой. Но когда разделся, повесил на боку сумочку и нырнул с лодки в студеную реку, поняли, что Петухов еще силен ловить перловицу. А после, когда стали ручную драгу применять, он и вовсе не отставал от других. Простая штука эта драга, а ведь как ловко с ней! Сделана она в виде грабель с сильно загнутыми внутрь острыми зубьями, а внизу прилажен сачок. Насаженную на длинный шест драгу погружают до самого дна реки; лодка медленно тащит ее за собой, и зубья захватывают ракушки и опрокидывают их в сачок.

А когда однажды драга сломалась, задев камень, Петухов, чтобы не тратить зря дорогого времени, стал нырять. В этот день он выловил больше шестидесяти килограммов жемчужницы и, после того как сварил их в котле и обработал, нашел три жемчужины, каждая величиной с горошину.

Аким Иванович Дятала был уже в преклонных годах, лет за семьдесят, но сохранил бодрость и энергию. Маленький, сухонький, на коротких, немного кривых ногах, суетливый, он вовсе не имел того степенного, стариковского вида, очень характерного для нанайцев. Его широкое лицо с редкими следами оспы было сильно обожжено солнцем и обветрено. Глубокие темные морщины спускались по щекам до самой шеи. Глаза у него были небольшие, глубокие, с чуть заметной раскосостью. На белках глаз переплелись кровавые жилочки, что свидетельствовало о том, что Аким Иванович в свое время много нырял за даурской жемчужницей.

Дятала прожил всю свою жизнь в тайге. Он и ловец жемчуга, и охотник за пантами, и кородер, и искатель женьшеня. Все тайны природы познал старик и читал ее, как книгу. По самым, казалось бы, мельчайшим приметам он с исключительной точностью предсказывал погоду.

Аким Иванович чем-то смахивал на арсеньевского Дерсу. Дятала носил синие дабовые штаны, заправленные в мягкие олочи из сохатиной кожи, сатиновую сорочку с прошитым наискось орнаментом; а темные, с редкой сединой волосы, собранные на затылке в короткую косичку, были повязаны у него по-бабьи тряпицей, и узелок приходился на левом виске.

Дятала уже не ловил жемчужниц. Когда Дынгай, Никифор и Петухов расселись по своим лодкам и отчалили от берега, Аким Иванович принялся кипятить воду в котле, чтобы без всякой задержки, когда они вернутся, начать обработку ракушки. Подле костра, в траве, уже лежала довольно большая горка вываренной и очищенной перловицы.

Я спросил Дятала:

— Аким Иванович, много нашли сегодня жемчужин?

Он поднял на меня маленькие острые глаза, слегка улыбнулся уголками рта:

— Были, наверно, штук десять.

— И хорошие, крупные попались?

— На́ вот, погляди. — Он достал из глубокого кармана брюк узелочек, развязал и показал мне горсточку мелких, как крупинки, жемчужин. Лишь две или три были величиной с вишневые косточки. Но по цвету они были очень разными — от снежно-белой до розовато-бирюзовой, а когда все эти цвета перемешались, то получилось очень красиво.

Старик и сам залюбовался яркой игрой цветов и долго держал жемчужины на своей смуглой ладони.

Лодки Никифора и Дынгая стояли рядом. Не давая им уйти по течению, нанайцы немного притормаживали шестами. Ловцы почти одновременно погрузили драги и несколько минут водили ими по дну реки. Потом вытащили из воды, опрокинули сачки над лодкой. Было слышно, как падали на звонкое днище грузные ракушки.

Метрах в десяти от них работал Петухов. Он притормаживал свою лодку ногами, свесив их с борта в воду, и одной рукой погружал и вытаскивал драгу. Правда, ему было трудно опрокидывать сачок, он тратил на это много времени, но движения его были четкими, неторопливыми.

С середины реки раздался веселый голос Никифора:

— Я, однако, поныряю!

Он быстро сбросил с себя одежду, повесил на бок сумочку из дели, уселся верхом на корму, склонился, глянул в воду и вдруг ринулся вниз головой. Тотчас над ним разошлись волнистые круги и сразу же сомкнулись. Когда через минуту-две Никифор вынырнул, он вынул из сумочки две ракушки и бросил в лодку. Набрав побольше воздуха, он снова пошел под воду. Заметив, что лодку снесло течением, он кинулся за ней вплавь, ловко работая руками, и лицо его было иссиня-багровым от жуткого напряжения и недостатка воздуха.

Догнав лодку, он с трудом взобрался в нее, тяжело дыша.

— Устал? — крикнул я ему.

— Мало-мало есть. Отдохну немного и еще поныряю!

С берега было трудно следить за удивительной работой ловцов даурской жемчужницы, и я попросил у старика Дятала его лодку.

— Бери, чего там! — ласково сказал Аким Иванович и помог мне столкнуть лодку на воду.

Я подплыл к Никифору в тот момент, когда он только что вынырнул из воды. Лицо было страшным. Он жадно глотал воздух и, казалось, не мог надышаться.

— Что с тобой, Никифор? — спросил я, решив, что ему очень плохо.

Он грустно махнул рукой и упавшим голосом произнес:

— Попал, знаешь, в улово[7]. Чуть не закрутило меня там.

— Зачем же было нырять в таком опасном месте?

Он поднял на меня уже немного посветлевшие глаза:

— В улове самая добрая ракушка попадается. Хотел тебе на память жемчужину подарить, все-таки далеко заехал к нам в тайгу. Сюда редко кто из большого города приезжает, а ты собрался и приехал.

— Почему в улове самые хорошие ракушки?

— Точно не знаю, однако, мне уже приходилось в уловы попадать, там я самые дорогие ракушки брал.

— И были в них жемчужины?

— Были, и всегда, знаешь, такие добрые, что беда. А однажды такая попалась — чистая, светлая жемчужинка, и солнце так здо́рово в ней заиграло, что глазам стало больно, честное слово, паря...

— Где же она, та жемчужина?

— В Музей краеведения отправил. Если будешь в городе, зайди, пожалуйста, посмотри...

Когда ловцы вернулись на берег, у Акима Ивановича уже бурлила вода в котле.

Лодки быстро разгрузили. Дятала взял из кучи несколько десятков ракушек, бросил их в кипящую воду. Минут через десять он извлек их оттуда дуршлачком и положил на траву, чтобы остыли. Потом, присев на корточки, принялся раскрывать каждую ракушку, очищать ее от мяса моллюска и просматривать, не спряталась ли в его мантии жемчужина.

Я стал помогать Дятале.

Раскрыв и очистив порядочное количество ракушек, я, к своему удивлению, ничего драгоценного в них не нашел. Вдруг мой взгляд остановился на довольно крупной перловице необычной формы.

Она мне показалась тяжелее других, и я даже подумал, что эта та самая, которую добыл Никифор в улове.

Я бросил ее в котел, а когда извлек оттуда и раскрыл ножом, перламутр на внутренней стороне створок заиграл всеми цветами радуги, какая бывает в жаркий летний день после недолгого солнечного дождика. То блеснет бирюзовый, как полуденное небо, цвет, то розовый, как ранняя утренняя заря, то чистый хрусталь с синеватым оттенком, как вода в студеном Гаиле...

«Какая чудесная жемчужина выросла бы в такой перловице, если бы попала в нее песчинка!» — подумал я, вспомнив рассказ Николая Ивановича Петухова о том, как образовывается жемчуг.

Эта песчинка, вызвав у моллюска раздражение, тотчас же стала бы обволакиваться такой же изумительной, как этот перламутр, эмульсией. И с годами образовалась бы в мантии моллюска красивая и дорогая жемчужина.

— Делай, паря! — почти крикнул на меня Аким Дятала, заметив, что я долго держу в руках одну и ту же ракушку.

Я глянул на старика и по его глазам понял, что он просто шутит.

Не торопясь, гораздо медленнее, чем прежде, я острием складного ножика разрезал сварившегося моллюска, и в его тончайшей, как папиросная бумага, гофрированной мантии обнаружил жемчужину чуть покрупнее горошины.

Она была круглая, точно отполированная, и чиста, как слеза... Меня, однако, удивило, что она взяла из всех цветов радуги, какие имел перламутр в ракушке, только этот один мягкий, спокойный цвет. Может быть, через несколько лет, увеличившись вдвое или втрое, жемчужина обогатилась бы еще и другими цветами... Но я был крайне доволен, что мне все-таки посчастливилось найти ее.

— Смотрите, Аким Иванович, какая жемчужина! — с восторгом крикнул я старику.

Не отрываясь от дела, он глянул на меня веселыми глазами и сказал:

— Ты нашел ее, твоя она будет. Делай дело, еще найдешь, наверно...

Я подошел к Дынгаю, который сидел, прислонившись спиной к тополю, курил и мечтательно глядел вдаль.

— Садись, — сказал он и подвинулся, — садись, подумай, если надо тебе...

Это предложение Василия Карповича мне показалось несколько странным, но я все-таки сел рядом, стараясь не тревожить его расспросами.

Довольно долго просидел он в глубокой задумчивости, тихонечко напевая:

Только не пристану я нигде,

Оморочку волнами уносит.

Хани-рани-нани-на!..

Необычайно быстро прошел день. Из тайги потянуло прохладой. Перестали летать колючехвостые стрижи, попрятались в дуплах старых тополей. Лишь японский козодой — некрупная птица, окрашенная в темно-красные тона, — неутомимо ловил огромных бабочек-махаонов, которые, окончив свой короткий дневной век, медленно слетались на папоротники. Где-то неподалеку закуковала кукушка. Потом прокричал филин. Прошмыгнула в темных ветках дуба летучая мышь. Тоскливо простонала сова. Но все эти довольно редкие беспорядочные звуки и стоны ничуть не нарушали внезапно наступившей тишины.

Я думал, что мы останемся здесь ночевать, но Петухов заявил, что будут гнать лодки с «продукцией» в Ключевую, чтобы сдать ее в Заготконтору.

Хотя до Ключевой было километров сто, но вниз, по быстрому течению Николай Иванович рассчитывал добраться дотемна. Никто не стал возражать, а Никифор, очень довольный, сказал:

— Я еще в кино, однако, успею!

...Груженные ракушкой лодки стремительно неслись по чуть потемневшей реке. Я сидел с Дынгаем в его оморочке, в которой не было никакого груза. Вся добыча лежала в большой, похожей на бат, долбленой лодке Акима Дяталы, который сидел на корме и неторопливо правил коротким веслом.

Навстречу стремительно неслись скалистые сопки, то совершенно голые, то поросшие густым лесом. Вдруг за кривуном послышались голоса.

— Гляди, — крикнул Дынгай Никифору, — там кородеры!

В это время к реке вышел высокий белокурый парень с накомарником на лице.

Дынгай узнал его.

— Здорово, Тимофей Петрович, — с удачей?

— Здорово, Василий Карпович, не жалимся!

Он поднял сетку, и его покрытое густым загаром лицо заулыбалось.

— А у вас как? — спросил он.

— Тоже не жалимся! — ответил Дынгай.

Это были заготовители коры бархатного дерева, или, как их тут называют, охотники за бархатом, — люди не менее интересной профессии, чем ловцы даурской жемчужницы.

— Причаливай, покурим! — пригласил Тимофей Петрович, но Дынгай не согласился, сославшись на позднее время.

— Через часок мы тут управимся и вместе пойдем в Ключевую, — настаивал Тимофей Петрович.

— Ладно, пускай Никифор с Акимом идут в Ключевую, а мы посидим, покурим, — сказал Дынгай и, обращаясь ко мне, добавил: — Тебе, однако, надо и кородеров повидать.

Я согласился.

Еще прежде я слышал, что в этом районе работают бригады охотников за бархатом. Кора амурского бархата заменяет пробку и очень высоко ценится.

В тридцатые годы, когда в дальневосточной тайге началась заготовка бархатной коры, наша страна получила возможность освободиться от импорта дорогостоящей пробки.

Немало золота ежегодно сберегают нашему государству заготовители коры амурского бархата, снабжая им многие отрасли промышленности.

Дальневосточная тайга очень богата этим ценнейшим красивым деревом. К сожалению, растет оно очень разбросанно. Обычно его ищут долго, шагая от дерева к дереву. Чаще всего амурский бархат попадается в гористых местах, в долинах рек, в распадках.

Нужно обладать специальными навыками, чтобы безболезненно для дерева снять со ствола довольно толстую серебристо-сизую морщинистую кору, причем снимают ее гладко отполированной деревянной палкой с заостренным концом. Я вспомнил искателей женьшеня, которые тоже никогда не прикасаются к корню жизни металлическим предметом, а выкапывают его костяной или деревянной лопаточкой.

На делянке, где трудилась бригада Тимофея Петровича, стояли деревья с оголенными у основания стволами. Оказывается, деревья ничуть от этого не страдали — продолжали жить, устремив в светлое небо пышные темно-зеленые кроны.

Это в прежние времена, когда тайга была без всякого надзора и чудовищно расхищалась, пробковую кору драли сплошь со всего ствола — снизу доверху, а то и вообще, для удобства, срубали дерево и совершенно оголяли его. А нынче действуют строго по инструкции, оголяя лишь нижнюю часть ствола, чтобы через пару лет на этом же месте вновь наросла дорогая кора.

Вот бригадир подошел к старому дереву с широким, в два обхвата, стволом. Измерив глазом кусок коры, метра полтора высотой от основания, он острым концом палки сделал два — сверху и снизу — глубоких надреза, потом продольный надрез, и кусок коры немного отстал от ствола. Теперь уже не представляло труда содрать ее. Кора снималась ровно, эластично, источая розоватый пенящийся сок.

— Ну вот и вся механика, — сказал Тимофей Петрович, переходя к другому дереву. — А если сплошь драть кору, то дерево быстро погибнет.

Я поинтересовался, откуда прибыли сюда, в таежный район, эти замечательные работники, в руках у которых спорилось любое дело. Тимофей Петрович сказал:

— Переселенцы мы. Во время Отечественной, когда немцы заняли наше Полесье, многие крестьянские семьи подались на Дальний Восток. Приехала тогда и наша семья. Я в то время еще совсем мальчонком был. Ну, а за эти годы, что живем тут, уже совсем освоились, тайгу полюбили. Наши полесские везде работают — и на заготовке бархатной коры, и на рыбалке, а кое-кто и за пантовым изюбром по тайге бродит. Одним словом, здесь есть где развернуться. Такое, знаете, кругом богатство, такая красота! Чувствуешь, что крепнешь здесь, потому что тайга, знаете, слабых не любит. Вот мы и подтягивались, а нынче, видите, уж так подтянулись, что не отстаем от коренных жителей.

— Верно, Тимофей Петрович, не отстаете, — подтвердил Василий Дынгай, которому очень понравились слова Тимофея. — Нынче, сам видишь, — обратился он ко мне, — никакой разницы: что русские, что нанайцы — все мы таежники. Ты там скажи кому надо в Москве, что ли, пускай гораздо больше людей сюда приедут, не пожалеют. Верно, Тимофей?

Тот блеснул своими большими темно-карими глазами:

— Верно, Василий, жалеть не придется!

Мы двинулись в путь, когда сгустились сумерки и запылал закат. Лес на вершинах сопок сделался багровым. Лодки наши неслись по сумрачной, подожженной закатом реке и выглядели, должно быть, очень красиво. А воздух с каждой минутой остывал, насыщаясь свежим ароматом тайги.

Так кончилось это путешествие за чудесной даурской жемчужницей.

Но ни я, ни Василий Карпович Дынгай в тот вечер еще не знали, что вскоре нам снова придется встретиться на берегах далеких таежных рек...

Глава вторая

1

В прежние годы, когда еще не были введены специальные билеты на отстрел изюбра и охотники-пантовары десятками уходили в тайгу в сторону древних солонцов, об Иване Федоровиче Нечебуренко часто писали в газете, а его фотография висела на доске Почета знатных людей района.

Иван Федорович всегда промышлял в первый период пантовки — с первого по пятнадцатое июня, — когда молодые рога оленя особенно густо наполнены кровью. Изюбр, тщательно оберегая их, уходит в начале лета в самую глубь тайги, где его почти невозможно найти. Именно в эту пору Иван Федорович Нечебуренко сдавал обычно на заготовительный пункт две-три пары пантов высшего сорта. Когда же через несколько дней кровь в пантах начинает немного подсыхать и они становятся менее мягкими, Иван Федорович, даже при близкой встрече с изюбром, никогда в него не стреляет. Ни разу за свою долгую жизнь Нечебуренко не добывал панты второго и тем более третьего сорта, ибо от них почти не было людям пользы.

Такую характеристику старейшему русскому охотнику дал директор Заготконторы Сергей Петрович Слонов и очень советовал мне пойти на пантовку с Нечебуренко, если он согласится взять меня с собой.

В этом таежном районе, где трудятся люди самых редких и удивительных профессий, все идет своим обычным порядком, как, скажем, в сельскохозяйственном районе, где сеют хлеб, выращивают телят, выполняют обязательства перед государством, собираются на производственные и партийные собрания, — словом, делают все то, без чего в наших советских условиях не может развиваться жизнь. Вместе с тем этот район совершенно не похож ни на какие другие, и поэтому мы так мало знаем о нем и его людях: охотниках и следопытах, искателях женьшеня и ловцах даурской жемчужницы, добытчиках драгоценной пробковой коры и заготовителях каменной березы, которая, как известно, крепче стали. Мне всегда было радостно шагать с ними по тайге, спать у одного костра, есть из одного котелка и курить из одного кисета.

Познакомился я с Иваном Федоровичем Нечебуренко перед самым началом пантовки, когда охотники только съезжались в Ключевую за билетами на отстрел изюбра.

Когда он согласился взять меня с собой в тайгу, некоторые из его товарищей удивились. По-своему, может быть, они были правы. Ведь нынче охота на пантового оленя крайне ограничена. Охотник получает один билет, и, чтобы выследить такого чуткого и осторожного зверя, как изюбр, приходится уходить иногда за десятки километров, в самую глубь леса. Редко когда сразу набредешь на след рогача; обычно его приходится искать долго в тех укромных местах, где изюбры любят лакомиться подводными растениями или соленой почвой, — на так называемых солонцах. К этому нужно добавить, что каждый охотник стремится отстреляться как можно быстрей, в именно в первый период пантовки, когда панты особенно хороши и высоко ценятся. А тут увяжется за тобой корреспондент с фотоаппаратом, в грубых кирзовых сапогах, под которыми скрипит сухой валежник. Так никто, конечно, вслух не говорил, потому что здесь всегда рады приезжему человеку, но я прочел это на лицах некоторых охотников.

Смущали Ивана Федоровича главным образом мои сапоги. Они были слишком тяжелы и грубы и совершенно не подходили для преследования изюбра. Когда попадешь на след пантача, нужно, как говорят охотники, ходить, земли не касаясь, чтобы ни одна хворостинка не хрустнула под ногами.

— Ладно, паря, дам тебе ичиги, у меня есть парочка про запас, — сказал Нечебуренко и достал из вещевого мешка почти еще новые ичиги из мягкой сохатиной кожи, которые пришлись мне в самую пору.

К девяти часам утра река Кур очистилась от тумана. Сразу на горизонте выступили горы, полудугой охватившие леса в долине. Солнце уже поднялось высоко, и день обещал быть погожим. Пока Иван Федорович оформлял свои охотничьи права, я отправился в лавку, купил на дорогу мясных и рыбных консервов, килограмм сахару, соленой кеты, буханку хлеба и бутылку столичной водки. В такой дороге часто случается, что и ливень вымочит до нитки или опрокинется оморочка на перекате, так что без водки никак не обойтись.

— В поход, значит! — бодро произнес Нечебуренко, выходя из конторы.

— Я готов, Иван Федорович!

— Ну и я готов!

Мы попрощались с товарищами, и меня удивило, что никто не сказал нам: «В тайге встретимся».

«Как же так? — думал я, — разве они не встречаются где-нибудь на берегу таежной протоки у костра или у солонцов?»

После все объяснилось. Охотник держит в тайне свою заветную тропинку, свое укромное местечко, где он еще с осени устроил «сидьбу», откуда удобно наблюдать за изюбром.

Ежегодно, как только начинают стаивать снега и тайга оглашается шумом пробудившихся рек и протоков, изюбры выходят из чащобы сбрасывать свои старые рога и до апреля бродят по лесу безрогими. А в мае, когда пробьется свежая травка и на деревьях появятся зеленые побеги, у изюбров начинают отрастать новые рога. Они наливаются кровью весь май и половину июня, и именно в это время считаются наиболее целебными. Стоит охотнику немного запоздать, панты подсохнут, верхушки окостенеют, кожа на них начнет шелушиться. В это время, уже не таясь и не очень оберегая свои окрепшие рога, олени бродят по лесу и треплют ими кусты и молодые деревца, сдирая с рогов тонкую кожицу. А в августе оленьи рога уже тверды и крепки, как камень. И охотники, обнаружив на кустах и деревцах «затиры», знают, что скоро начнется изюбриный гон и пойдут жесточайшие драки холостых рогачей из-за самки.

С древнейших времен панты, наравне с женьшенем, считаются очень сильным тонизирующим средством. Чаще всего для более успешного лечения готовят лекарство из смеси пантов и женьшеня. Считается, что самые целебные панты у пятнистого оленя — хуа-лу, цена на них в свое время доходила до тысячи рублей за пару. Рога изюбра стоят на втором месте и ценятся значительно ниже, но и они стоили в старину около пятисот рублей пара.

Ныне у нас пятнистые олени содержатся главным образом в звероводческих совхозах-питомниках, и редко когда встретите их в открытой тайге. Поэтому главная охота идет на пантовых изюбров, которых тоже осталось немного.

...Мы вышли в тайгу в одиннадцатом часу, и Нечебуренко был этим крайне недоволен. Предстояло добрую часть дневного пути проделать под палящими лучами солнца.

Впереди, словно указывая дорогу, петляла меж высоченных лиственниц узкая тропинка. Временами она совсем терялась в густых зарослях лещины, мокрых от утренней росы. Повсюду валялся колодник; вперемежку с высокими елями стояли склонившиеся набок, неуклюжие недоростки-елочки с голыми, без хвои, ветками. Тополь чередовался с березой, лиственница — с пихтой. А в подлеске больше всего было пушистой ольхи, черемухи, рябинолистника. Много лежало сухого валежника. Он хрустел под ногами, как тонкий осенний ледок на ручьях.

— Вот видишь, под ичигами и то хрустит, а если бы сапоги не снял... — произнес Иван Федорович, видимо, весьма довольный, что переобул меня в свои чудесные мягкие ичиги. В них действительно было легко шагать по тайге.

И он стал мне рассказывать об изюбре, у которого очень острое зрение, чуткий слух, тонкое обоняние. Мельчайший шорох листвы, совершенно не улавливаемый человеком, отлично слышит изюбр за полкилометра. К тому же изюбр так стремителен в беге, что в особенно опасные для него мгновения даже опережает выстрел.

Должен сказать, что Иван Федорович был очень внимателен и, казалось, даже доволен, что взял меня с собой на пантовку.

Он ушел немного вперед, пока я выпутывался из густых колючих зарослей, а когда я наконец выбрался из них, то заметил, что Нечебуренко быстро снимает с плеча ружье.

— Ко мне, мигом! — сдавленным шепотом произнес он. — Рысь на дереве!

Я кинулся к нему, в кровь изодрав о колючие иглы лицо и руки, еще не совсем сознавая, что там произошло.

— Где рысь? — спросил я, охваченный страхом.

Он глядел на дерево, словно искал там хищника, и по выражению его лица я увидел, что Нечебуренко очень взволнован.

— Наверно, рысь следила за нами, — сказал он тихо, — заметила, что мы разошлись, и уже приготовилась к нападению. Так она притаится в густых ветках, что не учуешь ее. Она, проклятущая, за тобой следит, каждый твой шаг считает. Хорошо, что заметил, а то бы спрыгнула прямо на плечи. Мне однажды уже пришлось испытать такое дело...

И он рассказал страшный случай, который с ним произошел.

Дело было осенью. Тайга еще стояла густая, зеленая, точно переживала свое второе буйное цветение. Иван Федорович, утомившись от долгой ходьбы, прислонился к тополю, который обвили густые разросшиеся лианы китайского лимонника, закурил и стал прислушиваться к трубным звукам изюбров. Он уже хотел было срезать кусок бересты, свить трубу и поманить рогачей к себе, но не успел подойти к березе, росшей поблизости, как вершина тополя закачалась и на плечи Ивану Федоровичу прыгнула рысь. Скорее инстинктивно, чем сознательно, он упал, придавил тяжестью своего тела разъяренного хищника. Рыси все-таки удалось выскользнуть и оседлать таежника. Она уже потянулась к горлу Нечебуренко, но тот в какое-то мгновение успел сунуть ей в раскрытую пасть дуло своего ружья, которое, к счастью, висело у него на груди. Рысь, обломав клык о железо, заревела, и Нечебуренко сильным ударом ноги отшвырнул ее. Когда она снова кинулась, то навстречу ей грянул выстрел. В двух шагах от охотника рысь вытянулась, уткнув морду в траву.

— Ох, и неприятное дело было, — вспоминал Иван Федорович. — Дальше уже не пошел. Лег на траву рядом с мертвым хищником и весь день пролежал. Еле к вечеру очухался: здорово помяла она меня, проклятущая. Вот вернемся в Ключевую, придешь в хату ко мне, увидишь шкуру этой рыси — кра‑а‑сивая шкурка!

Солнце закатывается. На темные ветви деревьев садятся птицы, особенно много рябчиков. Я предлагаю Ивану Федоровичу «снять» несколько рябчиков на ужин, но он смеется:

— Когда идешь за изюбром, нельзя шуметь. Стрельну — выстрел отзовется далеко в сопках, звери учуют, попрячутся.

Разводим костер, садимся у огня, открываем банку консервов, быстро ужинаем. Иван Федорович, к моему удивлению, не дождавшись, пока закипит вода в чайнике, лег на подстилку из хвороста и сразу заснул крепким сном.

А мне не спалось. До часу ночи просидел я у костра, все время поддерживая пламя и прислушиваясь к шелесту листвы.

Оморочка была у Ивана Федоровича спрятана в ивовых зарослях, завалена хворостом и травами и, несмотря на то что лежала здесь с прошлой осени, не требовала ремонта.

Иван Федорович выволок ее из укрытия, спустил на воду. Разместив на дне вещевые мешки, укрыв их свежей травой, чтобы в случае дождя они не промокли, он вывел оморочку на середину реки. Затем, сильно отталкиваясь шестом, погнал ее вверх по течению.

Наш путь был на Алгу, небольшую таежную речку — любимое место изюбров. Там они по ночам пьют студеную воду и лакомятся подводными растениями.

Вот так, когда смотришь на тайгу и горы со стороны, по-настоящему ощущаешь величие здешней природы. Я заметил, что даже Иван Федорович, который тут часто бывает, любуется берегами. Вон впереди выстроились в ряд стройные кедры, их сменяют ильмы с широковетвистыми вершинами, чуть подальше — старые липы с дуплистыми стволами, над которыми кружатся дикие пчелы, за липами — высоченные тополя. Из ствола такого тополя можно выдолбить великолепный бат. Потом взгляд мой остановился на амурском бархате. Здесь еще не побывали кородеры, и деревья светятся на солнце серебристо-сизой корой.

Я чувствую, что Иван Федорович устал, и прошу его передать мне шест, но он не сразу соглашается.

— Дело это, паря, серьезное, — говорит он. — Не так ловко взмахнешь шестом — и опрокинемся, а тут быстрина-то какая...

— Ничего, Василий Дынгай учил меня этому делу.

— Василий Карпович? — спрашивает он с изумлением. — Что, знакомы с ним?

— Знаком! — Я коротко рассказываю ему, как встретился с нанайцем и как шел с ним на ловлю даурской жемчужницы.

— Не худо. Дынгай мой добрый приятель. — И почти с восхищением добавляет: — Отличный таежник Василий Карпович!

Мы осторожно меняемся местами. Я беру из его рук гибкий шест и начинаю толкать лодку. К удивлению Ивана Федоровича, оморочка даже не покачнулась.

— А я, паря, покурю, — говорит Нечебуренко.

Почти час я вел оморочку, потом Иван Федорович сменил меня.

В третьем часу дня мы устроили привал, выбрав для этого песчаную косу, всю испещренную следами даурской жемчужницы. Мы не стали разводить костер, а наскоро перекусили, чтобы не терять времени, и, пока погода благоприятствовала, пошли к Алге.

Иван Федорович заметил, что на Алге мы, возможно, встретимся с охотниками-нанайцами, потому что путь на солонцы лежит по берегу этой речки.

— А вы, Иван Федорович, не ходите на солонцы?

— Ходил, бывало.

— А теперь?

— Своего изюбра подстерегу и на Алге, — уверенно сказал он. — Раньше, когда не было ограничения, ходил и на солонцы. Даже свои искусственные солонцы готовил для приманки рогача.

Перед вечером погода немного испортилась.

— Будет дождь, — сказал Нечебуренко. — Пожалуй, поставим палатку.

Пристали к берегу, вытащили в заросли оморочку и раскинули палатку. Только мы залезли туда, как хлынул сильный грозовой ливень. Он шел долго, весь остаток дня и всю ночь, а когда на раннем рассвете я высунул из палатки голову, то увидел светлое, без единого облачка небо.

Мы двинулись дальше.

Должен сказать, что весь сегодняшний день почти ничем не отличался от вчерашнего — та же река несла нас, тот же густой лес плыл нам навстречу. Используя протоки, которых здесь множество, мы значительно сокращали свой путь до Алги. Таким образом, к вечеру мы уже были в пяти километрах от нее. Когда выглянула из-за сопок луна и ярко осветила лес, Иван Федорович сказал:

— Поплывем, пожалуй, дальше, светло как днем.

Как зачарованный, следил я за берегами, щедро залитыми лунным сиянием. Через край была им переполнена и река. Казалось, она никогда не погаснет.

Сказочный, светлый мир!..

2

Вот наконец и долгожданная Алга!

Тихая хрустальная речка. Она совершенно неподвижна под лучами встающего солнца. Если долго следить за ней, то кажется, что она течет туда, куда дует ветер. В отличие от других таежных рек — стремительных, шумных — Алга выглядит легкой и воздушной. Оморочка бесшумно скользит по ней, и Иван Федорович лишь слегка, едва касаясь воды, подгребает веслом.

Сейчас на Алге никого нет. Темные тучки гнуса кружатся над водой, а когда наступит вечер и улетят насекомые, Алга начнет жить бурной жизнью. Табунами придут сюда кормиться и пить светлую, чистую воду изюбры. В Алге в изобилии растет и водяной лютик, и кувшинка, и стрелолист, и много других цветов и трав, любимых оленями.

Как только мы сошли на берег, Иван Федорович принялся изучать многочисленные следы оленей, побывавших здесь в прошлую ночь.

— Вот погляди, следы самок, — сказал он. — Следы у них узкие и чуть заостренные. А вот здесь ходили рогачи — у этих след пошире да потупее... — Он задумался, что-то соображая: — Самок здесь было много, а рогачей всего несколько... Понятно, да?

— Стараюсь понять, — сказал я. На самом же деле, при всем моем желании, мне очень трудно было отличить след самца от следа самки на траве, которая уже почти выпрямилась.

Иван Федорович ушел в заросли и вскоре вернулся с огромными рогами оленя.

— Этой весной изюбр сбросил, — сказал он, с любопытством разглядывая чудесные ветвистые рога. — Только на Алге такие попадаются. Возьми их себе...

Рога действительно были красивые, почти семьдесят сантиметров высотой, с девятью отвилками-ростинами на каждом стволе. Как, наверно, берег их изюбр в начале прошлого лета, когда молодые рога только наливались кровью и затягивались нежной, шелковистой кожицей! Удивительно, как он сумел сберечь их, не попался на выстрел охотнику-пантовару. Мысль о том, что этого красавца, у которого через месяц-другой вырастут точно такие же огромные ветвистые рога, может быть, не сегодня-завтра застрелят, волновала меня.

— Только бы он не попался нам! — подумал я вслух, и Иван Федорович, глянув на меня, заулыбался. Мне показалось, что он заметил мою слабость, в душе смеялся над ней, и мне стало очень неловко перед бывалым таежником.

— Ну что ж, надо готовить засаду, — сказал он с обычным спокойствием.

Мы сели в оморочку и поплыли по Алге в поисках укромного местечка для ночной засады. Тишина кругом была поразительная. Лес по берегам реки стоял дремучий, как бы застывший, ни одна веточка не колыхалась. Просто диву даешься, как такая тихая речка, как Алга, могла пробиться через высокие сопки, сквозь гущину тайги.

Мы обогнули широкий каменный выступ, вошли в узенькую протоку, над которой нависли густые тальниковые заросли.

Иван Федорович затормозил оморочку, огляделся вокруг и решительно заявил:

— Пожалуй, лучшего места не найти. Оно немного в стороне от звериных троп, однако Алгу видно отсюда отлично.

Пристав ненадолго к берегу, мы срезали зеленых веток, замаскировали оморочку так, что она стала похожа на зеленый куст, и когда опять сели в нее, зелень нас хорошо скрывала. Нечебуренко вонзил в дно реки шест и, держась за него, не давал лодке сдвинуться с места. Так мы должны были стоять на «приколе» до позднего вечера.

Когда стало темнеть еще больше, Иван Федорович сказал:

— Скоро начнут сходиться к Алге изюбри.

Он выдернул шест. Замаскированная зеленью оморочка медленно поплыла по тихой сумрачной реке. Где-то в зарослях раздавался мелодичный, как колокольчик, звонкий голосок козодоя. Тоскующе-печально прокричала сова. В реке плескалась ночная рыба — форель. Весь день дремала она в песчанике и, дождавшись звездного вечера, рыскала в поисках добычи. Каждый плеск форели перемешивал звездные огоньки в Алге.

Совершенно бесшумно, ни разу не покачнувшись, будто темный лебедь, медленно плыла оморочка. Мы прижимались к самым ивовым зарослям, свесившимся над водой, чтобы луна не освещала нас.

— Чуешь? — спросил шепотом Иван Федорович. — Изюбры, говорю, пошли к Алге.

Приминая пышный куст лещины, на берег вышел изюбр. Он был высок, строен и гордо носил на голове молодые рога. Выйдя на песчаную косу, он остановился, шумно втянул воздух, прислушался. Убедившись, что поблизости никого нет, неторопливо, с большой осторожностью побрел к воде. Но едва он ступил ногой в освещенную луной Алгу, как тут же быстро отпрянул, испугавшись собственного отражения. И, наверно, поняв, в чем дело, уже более решительно вошел в реку, но не сразу стал пить, а несколько минут прислушивался, склонив набок голову. Наконец совсем успокоился, припал губами к светлой воде и долго пил.

На песчаную косу вышли еще три изюбра. Глядя на первого, они уже более решительно приблизились к воде. Потом появились еще пять оленей. Среди них был рогач — высокий, статный, с грациозной, гордой осанкой. Он ушел немного дальше и сразу принялся вытаскивать из воды длинные растения. Я решил, что именно его сейчас подстрелит Иван Федорович, но охотник почему-то не торопился с выстрелом. Он чего-то выжидал. По тому, как Нечебуренко поглядывал на светлое небо, я мог догадаться, что ему очень мешает луна. И вскоре я в этом убедился. Когда с горизонта поднялась небольшая темная тучка и поплыла в сторону Алги, Иван Федорович вскинул ружье, приладил на мушку кусочек гнилого фосфоресцирующего корня и медленно стал целиться в изюбра, который стоял немного в стороне от стада.

Грянул выстрел, оморочка дрогнула. Какое-то мгновение изюбр еще не понимал, что произошло. Вдруг он резко вскинул голову и побежал к берегу, расплескивая воду. За ним сразу же подалось все стадо. Страшный шум поднялся на Алге. Изюбры, толкая и сбивая друг друга, кинулись в заросли, а смертельно раненный пантач стал отставать. Он закачался, передние ноги у него подкосились и, едва он успел подогнуть их, как грохнулся наземь. Иван Федорович выскочил из оморочки. Я побежал за ним.

Изюбр еще был жив. При виде людей он высвободил из-под себя переднюю ногу и попытался ударить копытом, но движения оленя уже были слабыми и беспомощными.

Он глядел на нас большим выпуклым глазом, полным мольбы и отчаяния, но с каждой минутой глаз его тускнел и вскоре стал неподвижным, стеклянным.

Пока изюбр еще не истек кровью, Иван Федорович выхватил из-за пояса небольшой острый топорик и вырубил молодые рога вместе с лобной костью. Он тут же туго забинтовал их снизу марлей и положил в прохладную траву.

— Сбегай, паря, за ведром! — попросил меня Нечебуренко.

Я побежал к оморочке, схватил ведро, зачерпнул светлой воды из Алги. Иван Федорович уже разводил костер.

Пока разгорается огонь, мы садимся покурить.

— Хорошие панты? — спрашиваю я.

— После увидим, когда заварим, — отвечает Иван Федорович, — а с виду ничего. Отвилки добрые и на каждом отвилке по пяти ростиней. Да и весом взяли — килограммов на шесть потянут.

— Первый сорт?

Иван Федорович улыбается.

— Сняли-то первым сортом, а как плохо заварим, то пойдут и в третий...

Эти слова возбудили у меня еще большее любопытство. Мне стало казаться, что и костер горит плохо, и вода слишком медленно закипает в ведре. Я ведь знал еще раньше, что заварить панты — дело очень сложное и тонкое. Здесь нельзя прозевать ни минуты, чтобы не переварить нежные рога и не дать тончайшей шелковистой кожице лопнуть. Если хоть где-нибудь появится трещина, то дорогая кровь вытечет, и тогда такие испорченные панты уже никуда не годятся.

Существует несколько способов заварки пантов, но самый простой и надежный — корейский способ, которым до сих пор пользуются наши пантовары.

Иван Федорович бросил в ведро плитку кирпичного чаю. Он немного раскидал костер, чтобы огонь не был таким жарким, а когда чай распустился и вода стала вяжущей, но еще не закипела, он окунул панты и тут же быстро вынул, сдувая с них пар и тщательно осматривая, не лопнула ли на молодых рогах тонкая кожица.

Убедившись, что все в порядке, он снова на мгновение окунул их. Четыре раза он таким образом заваривал панты, а когда они немного остыли, в нескольких местах наколол их иголкой. Кровь через проколы не проступила — значит, первоначальная заварка прошла хорошо. По тому, с каким напряжением Иван Федорович проделывал это, можно было судить, что самое главное в процессе заварки — это уловить тот миг, когда вода дошла до кипения, но еще не закипела. Очень крутой кипяток запечет, но не заварит кровь, а нежную кожицу на пантах прорвет.

Иван Федорович подвесил панты на ветку ильмы.

— Так они должны висеть четыре часа на холодке, а потом опять заварим, но уже покрепче, — сказал он. — А теперь малость и поспать можно.

Было четыре часа утра. На горизонте уже обозначилась розовая полоска близкой зари. В лесу было прохладно. Мы легли у самого костра.

Разбудил нас восход. Тихая Алга уже сверкала под лучами встающего солнца. Лес дышал утренней свежестью. Мы вскипятили чай, позавтракали, и ровно без четверти восемь Иван Федорович снова подвесил над огнем ведро. Он и на этот раз не дал круто закипеть воде, а когда она едва тронулась, то снова принялся заваривать панты. Теперь он держал их в ведре минуты две-три, после чего вынул, дал им остыть и снова погрузил в воду. Так, с короткими перерывами, он заваривал их почти час и после вновь на четыре часа подвесил их на холодок. Несколько раз он прокалывал панты иголкой, но кровь нигде не просачивалась.

Третью заварку он произвел уже в полдень. Когда вынул панты из густой, клейкой воды, то долго осматривал их.

— Ну, как будто хорошо заварились, — сказал он не очень решительно, словно еще не был в этом уверен. — Нужно, чтобы кровь заварилась не сразу, а как бы слоями — сперва верхний слой, потом средний, а дальше уж вся до конца.

— Ради такого случая, Иван Федорович, можно выпить по маленькой, — сказал я, доставая бутылку.

— Что ж, паря, по маленькой, пожалуй, можно...

Не успели мы чокнуться, как в пяти шагах от нашего привала зашумели кусты. Иван Федорович инстинктивно схватил ружье, вскинул его и стал ждать. Из зарослей, весь вымокший от росы, с сияющим, счастливым лицом показался Василий Карпович Дынгай.

— Эх, напугал, паря! — сказал Нечебуренко. — А я ведь чуть уж курок не спустил...

— Зачем в человека стрелять, — разве в тайге зверей мало? — смеялся Дынгай. — Шел, понимаешь, берегом Алги, вдруг ветер дымок принес. Понял, что панты заваривают. Давай, думаю, схожу, узнаю, как нынче охота на изюбра — есть, нет ли? — Он подошел к висевшим на ильме пантам, внимательно осмотрел их со всех сторон. — Однако, не худо заварил, да и панты ладные...

— Куда путь держишь? — спросил Иван Федорович, очень довольный, что встретился со старым другом.

— На свои солонцы, куда же?

— А мы уже отстрелялись.

— А ты, паря, уже успел с Иваном Федоровичем за изюбром сходить? — обратился ко мне Дынгай.

— Успел, Василий Карпович. Как вернулся в Ключевую, через несколько дней увязался за охотником.

— А со мной на солонцы пойдешь?

— А далече они, солонцы твои?

— Конечно, за изюбром близко не ходят, — сказал нанаец. — До Таланджы километров десять, а там у меня оморочка припрятана...

— Ладно, Василий Карпович, подумаю, а пока садись, выпьем в честь нашей встречи...

— Это, однако, можно, — весело согласился он, как всегда, веселым голосом...

3

Остаться с нами ночевать Дынгай не захотел. Он тоже дорожил каждым днем, чтобы не упустить время первой пантовки. Он очень звал меня с собой, говорил, что Таланджа красивая река, а на солонцах охота на изюбра не менее интересна, чем на Алге.

— Хорошие у меня там солонцы есть, я их еще с осени приготовил, поедем...

И я согласился.

Тепло простившись с Иваном Федоровичем, мы в сумерках тронулись в путь. Дынгай быстро отыскал звериную тропу, и через три часа мы уже вышли на Таланджу, где у Василия Карповича действительно была спрятана оморочка.

Я спросил его: почему он не хочет заночевать на берегу Таланджи и завтра чуть свет отправиться к солонцам? Он ответил:

— Зачем время терять, оморочка пойдет спокойненько, по течению. — Потом спросил: — Как на Алге, хорошо было?

— Не худо! — ответил я.

— Алга ничего себе речка, — мечтательно произнес Василий Карпович. — Она, знаешь, такая: куда ветер подует, туда и течет...

— Почему это, Василий Карпович?

Он промолчал.

— А почему она Алгой зовется, что значит по-нанайски Алга?

— Не знаешь почему? — переспросил он, и мне показалось, что лицо его при этом стало печальным. — Алга — это имя нашей девушки.

— Значит, с ней здесь что-нибудь приключилось, если в ее честь речку назвали, верно?

— Однако, паря, верно...

И вот что он рассказал:

— Давно дело, говорят, было, однако, вспоминают о нем и в Улике, и в Гаиле, и в других таежных селениях на наших малых речках. Жил молодой охотник Кянду, очень смелый, отчаянный был человек, ничего, говорят, не боялся. Медведя или рысь в тайге встретит — в сторону не свернет; за пантами пойдет — следом за ним счастье бежало. Такой, знаешь, был тот Кянду, что девушки на него заглядывались, однако он только одной улыбался при встрече. Все думал, что весной, после удачной зимней охоты, большой выкуп даст за нее, к себе в новую юрточку приведет. А звали ту девушку Алга. Откуда ни возьмись, беда с Кянду приключилась. Лег он однажды возле самой речки поспать, а тут как раз медведь вышел. Подкрался к Кянду, лапой его по лицу смазал, стал по траве катать, все равно как игрушку. Конечно, когда очнулся паря, то сразу вступил с медведем в драку, распорол ему ножом брюхо. А Кянду крови потерял много и совсем уже помереть собрался. В это время охотники мимо шли, подобрали товарища, быстро в оморочку его положили и в Гаил привезли. Прямо в юрту, где Алга жила. Девушка как глянула на своего любимого, так сама чуть от страха не кончилась. Двое суток не отходила она от него, как могла, лечила разными травами, однако, мало помогло ему.

«Не жить нам с тобой, Алга, в одной юрте, — сказал ей Кянду. — Никому я теперь не нужен, калека...»

Алга слезы глотнула, дух перевела и молвит ему:

«Не говори так, Кянду, добудем хорошие панты, заварим, лекарство приготовим, вылечу тебя».

«Где панты добудешь, теперь весна — олени свои старые рога только сбрасывают, а пока новые вырастут у них, ждать долго...»

«Я и весной панты добуду, вот увидишь, добуду», — сказала девушка.

Побежала Алга к одному охотнику, который тоже сватал ее, третьей женой хотел взять себе, и просит его в тайгу сходить, добыть хорошие панты. Конечно, смешно было ему слушать девушку, но уступил ей, согласился.

Пока охотник в путь собирался, Алга вперед побежала, превратилась в изюбра. Однако рогов у нее не выросло. Затосковала Алга: завтра охотник в тайгу выйдет, а у нее на голове пантов еще нет. В это время, как на счастье, первая весенняя гроза разразилась. Алга голову под молнию подставила, и сразу на том месте, куда она белым огнем ударила, выросли панты. И такие, знаешь, рассказывают, добрые, сочные, полтора локтя высотой и с пятью ростинами на каждом стволе. Идет себе Алга, несет, гордая, панты, ни от кого не прячется. А как увидела, что охотник с сопки спускается, из кустов вышла ему навстречу. Он выстрелил — не промахнулся, Алга закачалась, упала. Он быстро топориком панты срубил и принес в стойбище. Вот, паря, как дело-то, говорят, было...

Дынгай поспешно закурил трубку, посмотрел на меня. Я терпеливо ждал продолжения. Вынув изо рта трубку и зажав ее в ладони, Василий Карпович тяжко вздохнул и притихшим голосом сказал:

— Конечно, панты помогли, подняли Кянду. Он от ран оправился, стал звать Алгу, но нигде ее не было. Долго искали ее, а найти не нашли... Так никто и не узнал, что она в изюбра превратилась и вышла навстречу охотнику. И ушел печальный Кянду из Гаила. Много лет бродил он, следы своей девушки искал, и так до глубокой старости один свой век прожил. Его уже в живых давно не было, как вдруг слух пошел, что Алга в речке утонула. С тех пор и назвали речку ее именем. Ты сам видел, наверно, сколько на Алге изюбров бывает, — тьма там изюбров бывает.

— Почему же ты, Василий Карпович, не любишь за пантами на Алгу ходить? — спросил я Дынгая.

— Я лучше на свои солонцы пойду!

Как ни была сказочна эта история о нанайской девушке, превратившейся в оленя, но по тому, как трогательно рассказывал ее Василий Дынгай, я понял, что она очень близка гаильским охотникам. Подобно песчинке, попавшей через раскрытую ракушку в мантию моллюска и превратившейся в жемчужину, случай с Алгой вырос в чудесную легенду о необыкновенной любви.

...Оморочка, покорно слушаясь умелой руки Дынгая, осторожно скользила по Таландже. Навстречу в розовых от догорающего заката сумерках проносились крутые лесистые берега. Дынгай курил и был задумчив.

— Думаешь, теперь так не бывает? — спросил он вдруг. — Честное слово, бывает. За хорошего человека не жалко, паря, и сердце свое отдать.

...На рассвете мы причалили к солонцам.

В пору пантообразования изюбры особенно нуждаются в соли и чуют ее издалека. Когда они добираются до солонцов, то долго оттуда не уходят, разрывают копытами почву, лижут ее. Охотники давно заметили, что на солонцах изюбры не так чутки.

Дынгай отлично готовил искусственные солонцы для приманки изюбров. Поздней осенью, перед тем как пойдет снег, он выбирал в тайге тихое, безветренное место, выкапывал десять — пятнадцать ямочек, засыпал их грубой солью и прикрывал сверху тонким слоем земли. А с наступлением весны, когда стаивали снега, соль растворялась, пропитывала почву. Как бы ни были скрыты в тайге солонцы, изюбры непременно учуют их, придут к ним.

Поблизости от солонцов охотник и устраивает себе «сидьбу», чтобы подкарауливать пантача.

У Дынгая сидьба была устроена на дуплистом тополе — крохотный шалашик из веток орешника. Зеленая маскировка за зиму поблекла, но каркас шалашика остался цел. Василий Карпович нарубил свежих зеленых веток, нарезал травы — шеломайника, и через час сидьба совершенно слилась с зеленым тополем.

— Ладно, теперь мало-мало поедим.

Костра мы, понятно, не разводили. Перекусили вяленой олениной с сухарями, а на десерт Дынгай предложил сушеных ягод лимонника.

— Хороша штука, — сказал он. — От лимонника всегда веселый будешь.

Я и раньше знал, что охотники берут с собой сухие ягоды китайского лимонника, чтобы сохранить силы в таежном походе. Кроме того, имея с собой лимонник, нанайцы не перегружают себя большими запасами продуктов, а всегда шагают по таежным тропам налегке.

— А теперь, паря, давай сидеть-прятаться, — сказал он, когда мы поели. — Говорить, однако, в сидьбе не будем и курить не будем, ладно?

Я конечно согласился. Но было немыслимо сидеть вдвоем, почти затаив дыхание, в этом крохотном, тесном шалашике. Когда стало темнеть, мы совершенно притаились, и слышно было, как стучат наши сердца. И вдруг Василий Карпович сильно сжал мне локоть и оттеснил немного назад. Я слышал, как он осторожно просовывает сквозь ветки ствол ружья. Он, как и Иван Федорович, на мушку приладил крохотный кусочек фосфоресцирующей гнилушки и стал ждать. Находясь в тревожном напряжении, Дынгай, видимо, не чувствовал, что все больше оттесняет меня плечом, а мне казалось, что вот-вот вывалюсь — грохнусь с дерева и перепугаю изюбров, которые уже подходили к солонцам.

Мне до сих пор непонятно, как я тогда удержался в шалаше и не испортил Дынгаю охоты.

В зарослях раздался шум, потом захрустел валежник, потом послышался дробный стук копыт: шли, привлеченные солонцами, изюбры. Мне захотелось хоть одним глазком глянуть на них и выхватить из стада того самого пантача, которого взял на мушку Дынгай. И тут, впервые за столько часов молчания, Дынгай шепнул:

— Гляди, паря!..

Но я не успел глянуть, как раздался выстрел. Я инстинктивно подался вперед и увидел, как отставший от убегавшего стада изюбр встал на дыбы и, издав глухой, тоскливый крик, грохнулся наземь. Дынгай соскочил с дерева, подбежал к изюбру и почему-то странно замахал на него руками, точно отгонял его от себя. Потом выхватил из-за пояса топорик и быстро срубил панты, так же с лобной костью, как это делал Иван Федорович. Дынгай забинтовал их туго и подвесил на дереве.

— Заваривать разве не будешь? — спросил я.

— Нет, не буду. Ночь прохладная, не испортятся, рано утром заварим. А теперь, однако, надо поспать.

Он, как всегда, быстро развел костер, сделал из хвороста ложе, а мне отдал свою барсучью шкуру для подстилки, и мы улеглись. Всю ночь, ни на минуту не прерываясь, снился мне странный сон: в светлой от лунного сияния реке стоит молодой изюбр с удивительно красивыми, как у девушки, темно-карими глазами и глядит на меня с укором.

И я вспоминаю, что точно такие же глаза были у нанайки Алги, подставившей сердце под пулю охотника ради спасения своего Кянду...

СВЕТЛЫЕ ВОДЫ ТЫМИ

А. А. Фадееву

1

Знойной лиловой дымкой окутан высокогорный лес. Широкая Тымь, обычно беспокойная, казалась сегодня неподвижной. В ее посветлевшей, будто остановившейся воде ясно отражалось голубое небо, по которому медленно двигались небольшие густые облака. Навстречу им, по самой середине реки, бесшумно скользила наша легкая оморочка. Старый нивх Овка, положив на колени длинный шест, молча посасывал сильно обкуренную, давно остывшую трубку, оправленную медными ободками. Когда оморочку слегка относило в сторону, Овка брался за шест, неторопливо погружал его до половины в воду, и лодка послушно выравнивалась.

— Видишь, где живем! — сказал нивх, и его широкоскулое, в густой сетке морщин лицо посветлело. Он повел плечами, и оморочка закачалась. У Овки затекли ноги, он подгреб под колени побольше травы и, резко откинувшись всем своим коротким корпусом, придал оморочке прежнюю устойчивость.

— А Елисей Матирный, бывало, не хуже Овки на оморочке ходил. Много раз Елисей в воду падал, а после, однако, не падал! — добавил он, и его маленькие, немного выцветшие глаза сузились еще больше.

— А кто это — Матирный? — спросил я, впервые услышав это имя.

— Матирного не знаешь? — удивился нивх.

— Верно, Овка, не знаю! — признался я, чем вверг старого нивха в еще большее удивление. Он принялся сосать трубку и, вдруг обнаружив, что она не горит, быстро сунул ее в карман, как совершенно ненужную вещь.

— Как же так — все знают, а ты не знаешь? — продолжал он сокрушаться, не представляя себе, как это человек, приехавший в долину Тыми, ничего не слышал о Матирном. Овка схватил шест, быстро погнал оморочку к берегу.

— А нынче где же он, Матирный? — спросил я.

Нивх ответил не сразу. Лицо его, до сих пор открытое, с мягкой, доброй улыбкой, вдруг замкнулось, сделалось строгим, выразив глубокую душевную боль.

— Не спрашивай, после все расскажу! — ответил он тихим, печальным голосом. — Пока нивхи жить будут на Тыми, не забудут они Матирного. Ай-ай, как же ты не знаешь, надо поскорей рассказать тебе.

Оморочка на полном ходу врезалась в отлогую песчаную отмель, дрогнув своим крохотным тонким корпусом. Мы вылезли на берег, сели друг против друга на камни. Овка достал трубку, набил ее табаком, раскурил, выпуская дым через широкие ноздри.

— Слушай, пожалуйста, — начал Овка. — Было это, знаешь, давно. В то время нивхи боялись выносить золу из юрты, потому что, знаешь, развеять золу считалось все равно что жизнь потерять. А самый сильный человек в Чир‑во в то время считался шаман Пимка. Он даже с хозяином тайги Тайразань-Ызем дело имел. — При этих словах к нивху вернулось прежнее веселое настроение. Он улыбнулся, обнажив ровные зубы, крепко державшие тяжелую трубку. — Конечно, теперь стыдно так говорить, однако в то время, знаешь, было такое дело. Так ты слушай, как Матирный стал сильнее Пимки, как новая жизнь у нас в Чир‑во началась.

...В один из дней давнего лета, возвращаясь из командировки, в долину Тыми заехал инструктор райкома партии Елисей Матирный. Увидев широкую, многоводную реку, блестевшую под ярким утренним солнцем, он решил побродить по холмистому берегу, подышать свежим таежным воздухом. Устав от долгой ходьбы по горам и сильного зноя, он спустился к самой воде, присел на толстый ствол поваленного бурей дерева, расстегнул ворот гимнастерки, закурил. В это время из-за кривуна показалась оморочка, которую ловко гнал против течения молодой нивх. Он стоял в лодке во весь рост, энергично взмахивал шестом, и Матирный не мог понять, как удерживалась в одном положении маленькая, легкая оморочка.

«Я бы не сумел так», — подумал он, восхищаясь искусством молодого нивха.

— Эй, дружище, причаливай к берегу, поговорим! — крикнул ему Матирный, но тот испуганно глянул на незнакомого человека, быстро сменил шест на весло, одним рывком развернул оморочку и погнал ее вниз.

— Ну куда же ты, парень! — засмеялся Матирный, поднявшись с бревна. — Говорят же тебе, причаливай!

Молодой нивх повернул к берегу. Как только оморочка заскользила по песчаной отмели, юноша взял со дна лодки медный чайник, кружку, кожаную сумку с провизией и с покорным видом положил все это добро у ног русского.

Матирному стало не по себе. Он хотел было выругать нивха, но сдержался.

— Да ты, дружище, спятил, что ли? — произнес он с обидой. — Что я, интервент какой-нибудь, чтобы добро твое грабить? Я — русский человек, я друг тебе, понял? — Он достал из кармана пачку папирос, предлагая нивху закурить, но тот отстранился, извлек из кармана трубку.

— Вот! — сказал он, немного осмелев.

— Правильно! — шутливым тоном ответил Матирный. — Мне трубку дай, а ты папиросу закури. Идет?

Но нивх не отдал трубку, крепко зажал ее в руке. Матирный громко рассмеялся. Тогда нивх выхватил из рук русского пачку, быстро взял оттуда три папиросы, смял их в ладони, запихал в трубку и тоже засмеялся, очень довольный, что нашелся.

— Ты лоча?[8] — спросил он не очень уверенно.

— Да, я русский.

— Зачем звал?

— Просто так, скучно мне стало одному сидеть, увидел тебя и позвал. Поговорить захотелось.

— Ты, лоча, откуда?

— Я из райкома партии. Понял?

— Нет, не понял!

— Тогда давай сядем, я тебе все объясню, — предложил Матирный, проникаясь симпатией к молодому нивху.

Они сели.

Матирный довольно долго подбирал слова, чтобы нивху сразу все стало ясно и понятно.

— Про товарища Ленина слышал? — спросил наконец Матирный.

Нивх оживился, глаза его заблестели.

— Ленин-вал[9], — сказал он. — Слышал!

— Вот! А в райкоме партии работают люди Ленина, коммунисты! Понял?

— Наверно, да!

— Я — коммунист! Приехал сюда от партии!

— В Чир-во будешь?

— Буду и в Чир-во — узнаю, как нивхи живут.

— Худо живут! — ответил юноша. — Один Пимка хорошо живет.

— Кто же он — Пимка?

— О, самый сильный шаман! А тебя как зовут?

— Кырка.

— А я — Елисей! — сказал Матирный, резким движением головы откинув упавшую на лоб длинную русую прядь.

Кырка успел перехватить его добрый, чуть насмешливый взгляд и в знак полного доверия к русскому протянул ему свою трубочку, с которой никогда не расставался.

— Кури, лоча!

Елисей взял ее, выколотил о каблук своего грубого походного сапога и так, как это до него делал Кырка, набил табаком из папирос.

На просьбу Матирного рассказать о себе Кырка не мог сразу ответить. Он действительно мало что помнил о своем раннем детстве, а о том, что мать родила его в глухой тайге на трескучем морозе, простудилась и через несколько дней умерла, Кырка знал из рассказов сородичей, которые взяли новорожденного в свою юрту. Плохо помнил Кырка и отца своего, Тызгуна. Мальчику не было десяти лет, когда Тызгун погиб на охоте.

— А ты молодец! — похвалил его Матирный и слегка обнял Кырку за плечи. — Ты замечательный парень! — И стал мысленно ругать себя за то, что во время своих частых поездок по району ни разу не заглянул в стойбище Чир‑во.

Вставая, Матирный сказал:

— Спасибо тебе за рассказ, Кырка. Мне пора.

— Ты, лоча, в Чир-во приходи, ждать буду тебя, — попросил Кырка. Ему захотелось еще встретиться с добрым русским человеком, который так хорошо обошелся с ним.

— Приду! — коротко пообещал Елисей.

Кырка пошел к оморочке, столкнул ее на воду, ловко прыгнул в нее и, схватив весло, быстро поплыл по течению в сторону родного стойбища, чтобы поскорее сообщить нивхам о своей неожиданной встрече с лоча. Матирный немного постоял на берегу, провожая взглядом юношу. Когда оморочка скрылась, Матирный надел кепку, подтянул голенища сапог и зашагал вдоль холмистого берега, решив до наступления сумерек попасть в Ногдики.

2

Пришло время, и Елисей Матирный приехал жить в стойбище Чир‑во.

Поселился он в юрте у своего приятеля Кырки. Тот отвел ему угол посветлей, устланный медвежьей шкурой, накормил кетовыми колтышками, которые специально для гостя вырезал у вяленых рыб, и долго расспрашивал о новостях.

Вечером Кырка повел Матирного к своим сородичам. Те уже знали о лоча и обрадовались гостю. Они усадили его возле ярко горевшего очага, стали угощать отварной медвежатиной. В юрте было душно, пахло псиной от собак, сидевших позади людей с высунутыми языками и ждавших, когда им бросят обглоданную кость. А у стены на старых, вытертых меховых подстилках дремали голые ребятишки.

— Хорошо ли живете? — спросил Матирный хозяина юрты, худого, поджарого нивха, с красноватым лицом и большими выпуклыми глазами.

— Сам видишь! — ответил тот, вытерев жирные губы широким рукавом рубахи. — Медвежонок добрый попался!

— И часто бывает у вас такая удача?

— Нет, — признался нивх. — Давно мяса не было.

— Выходит, что живете худо! — заявил Матирный, отодвигаясь от жаркого огня. — Сегодня у вас много мяса, а завтра, глядишь, ничего нет...

Словно не понимая, что говорит ему гость, хозяин поднял на него удивленные глаза.

— Слышал я, что нивхи больше на Пимку работают, нежели на себя. Лучших соболей ему отдают, лучшие куски медвежатины несут ему. Верно? — продолжал Матирный.

Кырка подтвердил: верно, мол. Тогда родич Кырки сипло ответил:

— Пимка самый сильный человек в Чир‑во.

— И самый злой! — добавил Кырка.

— Почему злой? Он бывает и добрый. В долг дает нам!

— Дает в долг то, что добыто вашими же руками, так? — заметил Матирный. — Нивхи бьют в тайге зверя, несут всю добычу шаману, а потом у него же берут в долг...

— У Пимки всего много, а у нивхов всего мало, вот и берем что надо. Медвежатины, гляди, сколько дал мне Пимка...

— А кто убил медвежонка?

— Я, конечно! — важно отвегил нивх.

Матирный и Кырка разом засмеялись. Хозяин так и не понял, отчего это им вдруг стало смешно.

Матирный решил объяснить нивху суть дела и придвинулся к нему поближе.

— Я думаю, что Кырка прав, — начал Матирный. — Пимка — злой человек. Если бы он был добрый, не держал бы в страхе все стойбище. Сам он в юрте сидит, ничего не делает. Заставляет народ на себя работать. Он в долг дает вам, потому что ему от этого выгода. За каждый кусок мяса, что он дает вам в долг, Пимка получает медвежонка, соболей, лисиц... Из года в год нивхи все больше должны, так и умирают должниками. Худо, очень худо живете!

— Однако, всегда так жили! — произнес нивх и бросил обратно в котел кусок мяса. Этим он дал понять, что трапеза кончена, что гостю пора уходить.

— Кырка, — сказал Матирный, когда они шли вдоль стойбища, — ты помоги собрать людей на беседу. Обойди юрты, скажи нивхам, что русский, присланный в Чир‑во от райкома партии, просит прийти на собрание.

— Всех звать? — спросил Кырка, готовый сию же минуту исполнить просьбу Матирного.

— Всех, и Пимку зови!

На собрание явились все жители Чир‑во. Пимка вышел из своей юрты последним, и, подобрав халат, пустился бегом на лужайку, где должен был выступать Матирный. Отдуваясь, вытирая рукавами халата жирное потное лицо с маленькими заплывшими глазками и жиденькой клиновидной бородкой, Пимка сел на пенек позади всех с видом человека, ничуть не заинтересованного в том, что здесь происходит.

Матирный, гася недокуренную папиросу, обвел глазами присутствующих и не спеша стал говорить нивхам, откуда он приехал и что ему предстоит сделать. Он не забыл сказать о своей встрече с Кыркой на берегу Тыми и о том, как ему Кырка понравился и как он пообещал юноше, что непременно приедет в Чир‑во.

— Вижу, друзья мои, очень бедно вы живете. Мы, коммунисты, люди товарища Ленина, хотим помочь вам строить новую жизнь.

— Ленин‑вал! — громко произнес Кырка, и нивхи весело закивали головами.

— Верно, Кырка, Ленин — вал! Его имя освещает трудовому народу путь к новой жизни, — разъяснил Матирный. — Я и приехал к вам в Чир‑во от товарища Ленина!

— Лоча? — шагнув к Елисею, в упор спросил его старый одноглазый нивх.

— Да, я — русский.

— А Ленин-вал?

— И товарищ Ленин — русский!

— Тогда скажи еще! — попросил старик.

— Я и говорю, — оживился Елисей, — что пора и вам, нивхам, смелым охотникам и рыболовам, начать жить по новым, советским законам. Чтобы на себя, а не на одного Пимку ваши люди работали...

— Однако, другой жизни нивхам не надо! — перебил Пимка. Он вытянул шею, насторожился, ожидая, что скажут на его заявление люди. Но они молчали.

— Так говорит один Пимка, — продолжал Матирный прежним голосом. — Ему, конечно, другой жизни не надо. Целое стойбище на него работает, всю добычу несут ему. Но я спрашиваю вас, бедных жителей Чир‑во, не пора ли новую, лучшую жизнь строить, начать по новым законам жить?.. Я не тороплю вас с ответом, подумайте, потом скажите вслух свое твердое слово...

Но нивхи, поглядывая то на шамана, то на Матирного, не решались высказаться.

Молчание длилось несколько минут.

И тут поднялась нивхская девушка Тамара Урзюк, невысокого роста, худенькая, с энергичным лицом. Растолкав впереди стоявших, она торопливыми шагами подошла к Матирному.

— Ты хочешь говорить? — спросил Матирный, отойдя в сторону и уступая ей свое место.

— Хочу!

Ее черные, глубоко сидящие глаза горели недобрыми огоньками. Откинув назад короткие блестящие волосы и сжав в кулачки маленькие смуглые, почти детские руки, она тонким, пронзительным голосом обратилась к нивхам:

— Верно говорит лоча! Какая у меня жизнь — все знают! У меня уже давно нет ни отца, ни матери, одна живу. Нивхская женщина хуже собаки в упряжке. С детских лет я работаю на чужих людей. А когда возьмут в жены, совсем не увидишь света! — И, повернувшись к Матирному, она с еще бо́льшим волнением сказала: — У нас, лоча, так: когда родится девочка — в юрте печаль. Люди стараются не ходить мимо — боятся, что и их тоже такое несчастье постигнет...

— Верно, Тамара! — подтвердила молодая полная нивхка, сидевшая на траве с длинной трубкой в зубах. — Какая у нас жизнь! Зимой мне рожать надо — в тайгу опять увезут...

— Значит, правда, что нивхские женщины рожают детей в тайге, на морозе? — спросил Матирный, вспомнив недавний рассказ Кырки.

— Верно! — ответила женщина, придавливая пепел в трубке желтым, прокуренным пальцем.

— Нет... так жить дальше нельзя! — продолжала Тамара. — Ты помоги нам, лоча, научи, как жить надо! Ты не бойся, что Пимка против тебя кричит. Пускай кричит. Ворона всегда кричит, однако людям от этого худо не бывает! — И, словно ожидая, что Пимка сейчас закричит, глянула в упор на шамана.

Но Пимка продолжал сидеть в прежней позе, с равнодушным видом. А когда прикинул в уме, сколько осталась ему должна Тамара, спросил ее:

— Когда, однако, долг отдашь?

Он вскочил, уперся кулаками в бока, широко расставил ноги и с гордым видом стал ждать ответа. Но девушка молчала. Вопрос Пимки действительно озадачил ее. У нее только и было то, что на ней, да немного берестяной посуды в старенькой отцовской юрточке.

И тут не выдержал Кырка: шагнув навстречу шаману, он закричал ему:

— Ты, Пимка, не только с живых, но и с мертвых шкуру дерешь! Молчи лучше!

Пимка в ответ взмахнул руками, запрокинул голову, разразился смехом. Смеялся он громко, содрогаясь всем своим маленьким жирным телом, потом стал хлестать себя по щекам, издавая тягучие, похожие на вопли звуки. Нивхи насторожились. Многим показалось, что шаман вызывает хозяина тайги. Кое-кто попятился к юртам, но Кырка, все еще стоявший напротив Пимки, опять закричал:

— Замолчи, глупый!

Пимка вздрогнул, перестал хохотать.

— Какую, лоча, жизнь будем строить? — спросил Матирного нивх по имени Азмун, явно недовольный тем, что Пимка перебил важный разговор.

Матирный только и ждал этого вопроса.

— Надо нивхский колхоз создавать! Люди будут вместе ходить на охоту, вместе рыбу ловить. Люди будут работать на себя — тогда у каждого будет вдоволь мяса, вдоволь юколы. А теперь что у вас получается? Горбуша в Тымь вошла, ее ловить нужно, а Пимка вас в тайгу на охоту посылает...

— Верно! — перебил Азмун, не сводя глаз с Матирного и ожидая, что он скажет еще.

— Когда люди вместе, они сильные, а когда каждый сам по себе, он как тростинка, его легко согнуть можно. Вот и гнул каждого, кого хотел, шаман Пимка. Создадим крепкий колхоз, по-новому пойдет у вас жизнь. Школу построим. Детишки читать, писать научатся. Вырастут крепкими, умными. Когда по закону Ленина начнем жить, в юртах исчезнет тьма, дым, грязь. Значит, исчезнут болезни, губившие нивхов целыми стойбищами. Закон Ленина такой — бедных людей в обиду не дает. Почему Пимка не хочет новой жизни?

— Почему? Скажи! — попросил Азмун. Он жадно ловил каждое слово, каждый жест русского.

— Потому, что при новой жизни никто на Пимку работать не будет. Пимке придется самому ружье брать и в тайгу идти, да невод на горбушу самому ставить. Вот ему и не нравится это. Когда нивхи в один крепкий колхоз объединятся, они и скажут Пимке: «Уходи, шаман, на все четыре стороны, уходи к своему хозяину тайги Тайразань-Ызю, если такой хозяин есть». Однако, я думаю, — нет такого хозяина. Настоящий хозяин тайги — вы, нивхи, простой народ!

— Ладно, новую жизнь начнем строить, колхоз будет у нас, работать вместе станем. А после? Уедешь ты, Елисей, Пимка опять все к старому повернет? — тревожным голосом спросил Кырка, и по тому, как люди шумно заговорили между собой, Матирный понял, что этот вопрос интересует всех.

— Если примете хорошо, верить мне будете, не уеду я от вас. Вместе будем, — твердо заявил Матирный.

— Живи здесь, тут не худо! — промолвил старый одноглазый Илькук.

— Верно, живи здесь! — сказала Тамара Урзюк, подталкивая локтем очень довольного Кырку, который считал себя первым другом Матирного.

Долго молчавший Пимка несколько раз порывался что-то сказать, но, видя, что народ больше слушает Матирного, нежели его, шамана, решил уйти. Выждав минуту, когда немного стихли голоса, он поднялся на пенек, вытянул короткую, толстую, как у нерпы, шею и крикнул:

— Кто захочет, пойдет к тебе в колхоз, а кто не захочет, не пойдет, конечно! — И, подобрав халат, собрался уходить.

— Пимка верно говорит: кто хочет, тот пусть в колхоз идет, а кто не хочет, пускай на Пимку работает, — сказал Матирный, понимая, что сейчас самое важное объединить хотя бы несколько семей: они начнут трудиться сообща, а после за ними потянутся и другие.

И Матирный не ошибся. Четыре семьи со всем своим небогатым хозяйством — собачьими упряжками, рыболовными снастями, оморочками — положили начало первому нивхскому колхозу «Чир‑унвд», что на языке маленького народа означает «Новая жизнь».

...Подошло время лова кеты. Колхозники вместе с Матирным выехали на рыбалку. Веселый нрав Елисея, слово, сказанное к месту, всегда ободряли нивхов, вселяли в них уверенность. Обычно до угрюмости задумчивые, озабоченные, они шутили с ним, вспоминая недавнее собрание и особенно то, как Пимка вызывал хозяина тайги и как Тайразань-Ызь не явился.

— Верно ты, лоча, говорил. Нынче совсем другой хозяин тайги! — сказал Илькук, блестя своим единственным маленьким глазом.

А Кырка, который немало повозился с Елисеем, пока тот перестал вываливаться из оморочки, добавил:

— Если утопим тебя, Пимка скажет, что это Тайразань-Ызь сделал! — И все смеялись над этими словами, и больше всех сам Кырка.

Но стоило Матирному расхрабриться и одному выйти на середину реки, как оморочка опять опрокинулась. Хорошо, что поблизости оказалась Тамара Урзюк. Она подала Елисею руку, чтобы втащить его в свою оморочку, но Матирный, испытывая страх перед этой капризной лодочкой, отказался и поплыл к берегу. Тамара неотступно следовала за ним и, когда Елисей уходил под воду, хватала его за чуб и поддерживала.

— Никогда у нас так не бывало, чтобы женщина за волосы рыбака таскала, — смеялся Азмун, — верно, по новому закону так можно?..

— А по старому закону выходит, что я должен был утонуть? — отшучивался Матирный.

На следующий день, едва взошла над рекой заря, стали перебирать сети. Кета шла густо, и выловили ее так много, что женщины не успевали разделывать. Вскоре не осталось места на вешалах, пришлось срочно строить новые, временные вешала, чтобы разместить богатый улов.

— Однако, хватит нам рыбы! — сказал Кырка. — Раньше никогда столько не брали.

Но Матирный и Илькук не соглашались с Кыркой. Первый — потому, что смотрел далеко вперед, а второй — потому, что никогда не имел вдоволь юколы и постоянно испытывал страх перед наступающей голодной зимой.

— Будем ловить, пока ловится. Еще десяток юкольников построим, в лесу жердей хватит, — говорил Матирный, отлично понимая, что излишек юколы не помешает, что в недалеком будущем это явится наилучшей агитацией за колхоз. Ведь многие нивхи не вышли на лов кеты, Пимка тайно угнал их в тайгу, пообещав снабдить юколой из своих запасов.

Когда вечером собрались вокруг костра за жирной ухой, которую сварила жена Азмуна — Дарья, тихая, молчаливая, очень старательная женщина, Матирный сказал:

— У людей, которые пошли работать на Пимку, юколы не будет. Кто им должен помочь? Мы, колхозники, должны будем помочь, чтобы они не умерли с голоду.

— Пимка всегда в долг дает! У него старой юколы на три зимы хватит. Прошлое лето все стойбище на него работало. Горбуша очень густо шла! — сказал Азмун таким тоном, что Матирному неясно было, говорит ли нивх в укор Пимке или восхищается его богатством.

Матирный знал из рассказов Илькука, что Пимка служил у японских оккупантов, выдавал честных, мужественных нивхов, которые помогали русским партизанам, и всей душой ненавидел шамана. Но он понимал, что идти против него в открытую нельзя, ибо Пимка все еще пользуется доверием большинства жителей Чир‑во: они зависели от шамана, и время от времени он выручал их, давая в долг продукты.

— Пимка даст одному, другому, третьему, а наш «Чир-унвд» должен заготовить столько рыбы, чтобы дать юколу всем, кто нуждается. Тогда люди своими глазами увидят нашу колхозную правду, нашу колхозную силу — и к нам потянутся. Верно я говорю, друзья?

— Однако, верно! — согласился Азмун.

— Ты, лоча, сразу вижу, много умней Пимки! — с восхищением произнес Илькук. — Не худо, что Тамара тебя за волосы потаскала, а то бы мы без тебя, умный лоча, остались...

Так, за разговором, прошел вечер, и не заметили, как пришла ночь — безветренная, душная, темная. Небо, усыпанное звездами, еще больше подчеркивало аспидную тьму. Нарождавшийся новый месяц робко выглянул из-за лесистых сопок, подпиравших близкий горизонт, слегка посеребрив высоченные, будто висевшие в воздухе деревья. Уставшие за день рыбаки спали вокруг угасавшего костра, посылавшего легкий, горьковатый дымок. Плохо спалось только старому Илькуку. Он то дремал, то просыпался, приоткрывая свой единственный глаз, и думал о переменах, которые произошли в Чир‑во. Больше шестидесяти зим прожил он на свете, и память ничего не утратила из его трудной, небогатой событиями жизни. Одна зима была похожа на другую, как похожи были камни на береговой отмели, где лежали опрокинутые вверх дном оморочки. Когда-то у Илькука была большая семья — жена и четверо детей, но хозяин тайги, разгневавшись на нивхов, послал худое поветрие, и маленькое лесное стойбище начисто вымерло. Илькук, чудом оставшийся в живых, перебрался в Чир‑во, поставил там маленькую юрточку и с тех пор жил одиноко. Случалось, что даже ему одному не хватало на зиму юколы, хотя работал Илькук не меньше других, но работал он не на себя, а больше на Пимку. Была у Илькука добрая упряжка с сильным, быстроногим вожаком — пять собак из двенадцати пришлось отдать Пимке в счет долга. Он стал вспоминать все, что знал худого о Пимке, и этого худого набралось так много, что острое чувство ненависти к кулаку-шаману прожгло сердце старого нивха. Потом, немного успокоившись, подумал о Матирном, которому он, Илькук, сразу доверился, сразу пошел за ним, хотя никак не мог себе представить светлого будущего, которое сулил им лоча. Но Илькук, как и многие другие нивхи, давно слышал, что русские после изгнания с северного Сахалина японцев начали строить на острове новую жизнь. И про Ленина тогда же впервые узнали нивхи и назвали его по-своему — Ленин-вал, что значит Ленин-свет! И вот принес от Ленина свет новой жизни русский человек Елисей Матирный.

И от этой счастливой мысли, и еще больше от того, что он, старый, одинокий человек, тоже понадобился Матирному для новой жизни, Илькуку стало радостно на душе. Он повернулся на бок, подобрал ноги, чтобы уместиться на короткой меховой подстилке, и сразу заснул...

3

...Вышло так, как думал Матирный. Охотники, посланные Пимкой в тайгу, вернулись с ничтожной добычей. Они отдали ее шаману за старые долги, оставшись ни с чем. Время для лова рыбы было упущено.

Когда подошла зима, во многих юртах не было ни куска юколы. Отощавших за лето ездовых собак тоже нечем было подкормить — они не годились в упряжку. Худые, с впалыми боками, они по ночам выли, рвались с привязи. У Келенгера, жившего по соседству с Азмуном, голодными псами был задран обессилевший старый вожак, ранее славившийся на все стойбище.

Келенгер, пожилой, степенный нивх, ночью тайком пришел к Матирному просить совета.

— Зима наша будет долгая, запасов никаких нет. Помирать будем! — сказал Келенгер, пряча виноватый, угрюмый взгляд.

Матирный улыбнулся Келенгеру, взял его руку в свои.

— Умирать нивхам не дадим! — сказал он, усаживая Келенгера. — Не для того мы здесь начали новую жизнь, чтобы умирать.

Глядя в лицо русского, в его добрые голубые глаза, Келенгер понял, что тот говорит правду, но никак себе не представлял, откуда возьмет Матирный столько юколы, чтобы помочь всем нуждающимся.

— Скажи вашим людям, пускай вечером придут на колхозное собрание. И сам, товарищ Келенгер, приходи.

Келенгер с минуту постоял в нерешительности, переступил с ноги на ногу, ожидая, что лоча еще что-нибудь скажет, но тот ничего не добавил.

В Кыркиной юрте собралось столько народу, что многим негде было присесть. Келенгер предложил, чтобы женщины ушли, — мол, всегда без них мужчины решали свои дела, — но Тамара Урзюк решительно запротестовала.

— Нечего гнать, поместимся! — сказала она в сердцах, и все остальные женщины, глядя на Тамару, закричали на Келенгера, оттеснив его в дальний угол.

Когда стало тихо, Матирный открыл собрание. Сказав, что в Чир‑во не все ладно, что по вине Пимки многие не смогли заготовить юколу и теперь находятся в крайне тяжелом положении, он предложил обсудить, может ли колхоз «Чир-унвд» оказать нуждающимся необходимую помощь.

— Первое слово предоставим колхозному ударнику товарищу Азмуну, — сказал он, уступив Азмуну место за стареньким фанерным ящиком, который стоял в юрте вместо стола.

Азмун вышел вперед, вынул изо рта трубку, но не знал, с чего начать.

— Товарищи! — подсказал ему Кырка, толкнув локтем.

Азмун сразу оживился и смущенно промолвил:

— Верно, чуточку позабыл! — И, оглядев сидящих перед ним нивхов, сказал: — Товарищи! Все знают, почему у многих людей нет юколы. Когда кета густо косяками в Тымь вошла, они в тайгу отправились. Какая летом в тайге охота? Самая малая.

— Верно! — подтвердил Илькук, с укором глянув на Келенгера, который успел незаметно выбраться из своего угла и протиснуться поближе к столу. — Верно!

— Не перебивай товарища Азмуна, — остановил старика Матирный. — Он все скажет как надо. Говори, товарищ Азмун.

— Выходит, что Пимка нарочно людей угнал, — продолжал Азмун, — чтобы оставить без рыбы. Потом, когда зима подойдет, людям есть нечего будет, чтобы они к нему, к Пимке, за помощью пришли. Верно? Потом с них шаман три шкуры сдерет. Верно? А нынче кета семь дней густо шла, а брать ее некому было... — И он с нескрываемым восторгом рассказал, как колхозники вместе с Матирным трудились на рыбалке, как отдыхали у костра и какие хорошие слова говорил им лоча. Вдруг он, глянув на Матирного, громко рассмеялся и стал рассказывать, как лоча из оморочки вывалился и как Тамара Урзюк из воды вытаскивала лочу за волосы.

— Ишь, черт, вспомнил-таки! — произнес Матирный, смутившись, и тоже рассмеялся.

— А нынче наш лоча не хуже нивха на оморочке ходит! — отдышавшись, сказал Азмун. И, чувствуя, что сильно уклонился в сторону, посерьезнел, но уже ничего не мог сказать по существу дела.

Матирный скинул с себя ватную куртку, расстегнул по привычке ворот гимнастерки и спросил:

— Значит, трудно будет тем, у кого остались пустые вешала?

— Совсем, лоча, худо! — печально сказал Сегмер, молодой нивх, только в прошлом году перешедший с женой в свою собственную юрту.

— Ох, худо! — дрогнувшим голосом сказал Овка. — Трое детишек, да я, да мамка, да собачек целая упряжка, а есть совсем нечего!

— А колхозные юкольники видели? — спросил Матирный.

— Видели! — ответили сразу несколько голосов.

— Вот это и есть колхоз! Когда люди вместе работают, и не на шамана, а на себя, — польза большая! Колхозники знали, что вы вернетесь из тайги с пустыми руками, что рыба не будет ждать вас, пока вы придете за ней. Вот мы и заготовили побольше, чтобы помочь вам... Ясно? Я думаю, что члены колхоза «Чир-унвд» вынесут такое постановление: «Дать юколу в долг до будущей осени тем, кто сильно нуждается. А кто за это время вступит в колхоз, с того долг взымать не будем».

— Понятно! — с облегчением ответил Овка, который порывался тут же сказать, чтобы его записали в колхоз, но выступивший вперед дедушка Очи, длинношеий, седобородый старичок, опередил:

— Меня пиши! — сказал он.

...Зимой записались в колхоз еще тридцать семей.

Но Матирный не обольщался. Он жил все это время с тревожным чувством, понимая, что обозленный Пимка втайне ведет работу против колхоза «Чир-унвд» и, разумеется, против него, Матирного. Кырка говорил, что Пимка по ночам собирает людей, долго шаманит, вызывает хозяина тайги, требуя, чтобы тот наказал непокорных нивхов, которые отступили от древних обычаев. Дедушка Очи рассказывал, что Тайразань-Ызь дважды незримо появлялся в Чир‑во и пообещал прийти в третий раз.

— Когда в третий раз придет он, очень худо будет! — бледнея, тревожным шепотом рассказывал Очи...

Пимка терзал своих должников, требовал, чтобы они немедля вернули все, что он им давал в течение нескольких лет, и перепуганные нивхи, у которых ничего не было, не знали, что делать. Они приходили к Матирному, просили совета, и, как он ни успокаивал их, тревога не покидала нивхов.

Подоспело время зимней охоты. Колхозники приготовились сообща выйти в тайгу, но шаман решительно запротестовал. Он явился к Матирному и потребовал, чтобы люди, которые должны ему, вышли бы тоже сообща, но не от Матирного, а от него, Пимки.

— Пускай это будет мой колхоз! — сказал он серьезно, пронизывая Матирного настороженным взглядом своих заплывших колючих глаз. — Твои люди — твой колхоз! Мои люди — мой колхоз!

— Не имею права! — совершенно спокойно ответил Матирный. — Это нужно решить на общем собрании, а собираться нынче людям некогда: завтра утром выходим в тайгу.

Так Пимка остался ни с чем и на этот раз.

Зато весной, когда нивхам впервые в жизни нужно было вспахать кусок целины под огород, никто не хотел брать в руки лопату. Матирный не сразу понял, что случилось с людьми, и, подойдя к Тамаре Урзюк, сказал ей:

— Ну, Тамара, начни!

Но девушка испуганно попятилась, спрятала руки за спину.

— Ты больна, тебе плохо? — все еще ничего не понимая, спросил он.

Девушка ответила не сразу. Вскинув на Матирного полные ужаса глаза, еле держась на ногах, она дрожащим голосом объяснила:

— Ты, Елисей, прости. Стыдно мне. Однако, страшно нарушить древний нивхский обычай: кто вскопает землю, кто запрячет в нее что-нибудь, тот должен умереть. А ты, помню, говорил, что землю нужно не только вспахать, но еще и посыпать золой. Нивхи никогда золу из юрт не выносят. Пусть другие начнут, а я не могу...

Тогда Матирный протянул лопату Кырке, но и тот не взял ее, отошел в сторону и незаметно спрятался за широкий ствол дерева.

— Ладно, друзья, если страшно вам, тогда я сам начну. Увидите, что ничего со мной не случится! — И с этими словами он вонзил острую лопату в целину, перевернул черный лоснящийся пласт земли и раздробил его на мелкие кусочки. Он копал, а нивхи стояли и ждали в тревоге, что вот-вот земля, которую он потревожил, разверзнется и похоронит лочу.

В это время прибежал Пимка. Все ожидали, что он начнет кричать, но шаман и слова не промолвил. Встав в сторонке, сложив на груди свои пухлые руки, он впился глазами в Матирного и с гордым видом победителя, будучи совершенно уверен, что лоча сейчас провалится сквозь землю, с нетерпением ждал этой минуты.

Матирный же, вскопав довольно большой кусок целины, повернулся к нивхам, вытер платком вспотевшее лицо, стал закуривать.

— Ну что, Тамара, все еще страшно тебе? — спросил он.

— Не знаю! — откровенно призналась она.

Вдруг она шагнула к Матирному, но тяжелая рука Пимки легла ей на плечо. Она с силой рванулась, отбежала, с ненавистью глянула на шамана.

— Ты не трогай меня! — произнесла она. — Сама знаю, что делать!

И вот на глазах всего народа нивхская девушка схватила лопату и точно так, как это делал лоча, принялась энергично вскапывать целину. Подобрав длинные полы халата, к ней снова подбежал Пимка, стал вырывать из рук лопату.

— Так не годится! — спокойно сказал Матирный. — Тамара уже не ребенок, силой ее не заставишь бросить работу!

И, взяв Пимку за руку, отвел его в сторону. Обескураженный шаман закричал:

— Глядите, что лоча делает! Скоро земля всех нас заберет!

— Не заберет! — воскликнул Азмун и тоже схватил лопату. Его примеру тут же последовали Овка, Кырка, старый Илькук и еще человек десять.

— Посадим один мешок картошки, а выкопаем десять мешков, а то и больше. Земля здесь замечательная! — работая за двоих, говорил Матирный.

— Десять? Правду говоришь? — спросил Азмун, который в душе не верил, что может случиться такое чудо. Но ему нравилась затея русского и вся эта возня и шум, и Азмуну, вероятно, было бы скучно, если бы все обошлось тихо, без сучка и задоринки. Кроме того, он тоже был должен Пимке, а отдавать долг не собирался и поэтому готов был поддержать каждого, кто выступал против шамана.

— Иди, Пимка, спать, — крикнул он, прокладывая лопатой новую борозду. — Выспишься — может, умней станешь!

Эти слова вызвали смех.

— Берегись, Азмун, худо тебе будет! — погрозил кулаком Пимка.

Говорили, что он после этого неистово шаманил, вызывал духов, просил Тайразань-Ызя поскорей прийти в Чир‑во и наказать отступников, нарушивших древние обычаи.

Матирному давно нужно было выехать по делам в Ноглики, но до сих пор это ему не удавалось. Теперь, когда полевые работы были закончены, он решил на несколько дней отлучиться из Чир‑во. Под вечер он уехал, а ночью, когда стойбище погрузилось в туманную темноту, Пимка разбудил нивхов и повел их на огород.

— Сейчас узнаем, правду говорил лоча или лгал...

В темноте, пугливо озираясь по сторонам, разрыли они огород и едва набрали полмешка картошки. Шаман торжествовал. На этот раз он перед всем стойбищем развенчает русского!

— Видите, что с вами делает лоча? — говорил он, подбегая то к одному, то к другому нивху. — Врет, врет он! Сколько нивхи живут на свете, никогда землю не копали, никогда золу из своих юрт не выносили. Где, спрашиваю, где десять мешков картошки? Полмешка не собрали, а бросили в землю полный мешок...

Нивхи, которые вместе с Пимкой рылись на огороде, стояли притихшие, виноватые, не зная, что ответить шаману.

— Верно, Пимка! — с тревогой произнес Ном, который жил по соседству с шаманом и чаще других обращался к нему за помощью. — Лоча говорил неправду.

Утром об этом узнало все стойбище. Люди — и стар и млад — прибежали на огород, долго толпились там, охваченные нехорошим чувством: ведь раньше не лгал лоча, говорил правду! Колхоз, организованный им, заготовил много юколы, выручил тех, кто нуждался, и люди безбедно провели зиму. А вот с огородом — солгал! Нехорошо!

Пимка кричал:

— Говорил, чтобы не копали землю, чтоб золу из юрт не выносили! Теперь беда будет. Хозяин тайги велит, пока не поздно, уходить из колхоза.

— Подождать надо, пока Матирный из города вернется, — уговаривала Тамара. — Пимке верить нельзя...

Стали заступаться за Матирного и Кырка, и Азмун, но Пимке удалось перекричать их. Большинство нивхов, убедившись воочию, что собрали всего лишь полмешка картошки, готовы были склониться на Пимкину сторону. Как-никак древний обычай был грубо нарушен — и землю копали, и золу выносили — так еще ни разу нивхи не поступали.

И увел Пимка из колхоза пятнадцать семейств.

...Матирному ничего не оставалось, как собрать верных ему людей и заново посадить картошку. Чтобы Пимка опять не разрыл, колхозники по ночам охраняли огород.

4

Хмурым осенним вечером, когда Матирный сидел над книгой и делал какие-то записи в тетрадке, прибежала Тамара Урзюк. Она была взволнована, и Елисей понял, что случилось несчастье.

— Что с тобой, Тамара? — спросил он, усаживая ее за стол. Но девушка ответила не сразу. С трудом переводя дыхание, она сбросила с головы платок, стерла с лица дождевые капли и посмотрела на Матирного печальными глазами, — Говори, Тамара, что вдруг случилось? Опять Пимка?

— И он тоже... — промолвила она. — У Марии заболел Тамайка... Очень худо ему. Я зашла к ней узнать, а там Пимка...

— Пойдем к Марии, — сказал Матирный, схватив со стула пиджак и на ходу надевая его. Он выбежал на улицу, за ним последовала Тамара.

Лил мелкий моросящий дождь. Хмурое, плотно закрытое тучами небо стояло низко над стойбищем. Раскинутые в два ряда нивхские юрты почти не видны были в туманных сумерках. Возле каждой юрты, забившись под кусты, дремали, поеживаясь от холода, собаки. Они не лаяли на бегущих мимо людей, безучастно поглядывая полуоткрытыми, сонными глазами.

Мария жила в другом конце стойбища, за юртой Илькука, и старик, увидев бегущего под дождем в одном пиджаке и без шапки Елисея, а следом за ним Тамару Урзюк, не на шутку встревожился. Он сразу догадался, что спешат они к Марии, и, постояв с минуту в нерешительности, заспешил туда же.

В темной юрте было душно. Возле очень жаркого, сильно дымившего очага, на старенькой меховой подстилке лежал пятилетний сын Марии — Тамайка. Он задыхался, жадно хватая открытым ртом спертый, тяжелый воздух.

Мария стояла перед мальчиком на коленях, безмолвная, не сводя с него тоскливого, отсутствующего взгляда. В углу, куда едва попадали пляшущие блики очага, сидел с бубном в руках Пимка. Не обращая внимания на приход Матирного, он, медленно раскачиваясь, монотонным, глухим голосом говорил:

— Зачем землю копала, зачем из юрты золу выносила? Вот и пришла беда... Тайразань-Ызь заберет Тамайку...

— Молчи! — сдавленным голосом, чтобы не тревожить больного ребенка, произнесла Тамара. У нее судорожно сжались кулаки, она шагнула к Пимке, готовая наброситься на него, но Матирный остановил ее.

Не глядя на Пимку, словно его здесь не было, Матирный склонился над Тамайкой, потрогал его горячий мокрый лоб. Очевидно, Тамайку нужно везти в больницу. Стараясь быть спокойным, Матирный шепнул Тамаре, чтобы она слегка приоткрыла входной полог.

— Душно Тамайке, — сказал он. — Пусть в юрту свежий воздух войдет... И, глянув на Пимку, который все еще бормотал что-то про себя, решительно заявил Марии: — Поедем в Дербинск, к доктору.

— Не давай Тамайку в руки ему, — крикнул Пимка, подбегая к очагу. — Лучше пускай заберет его Тайразань-Ызь...

Тут уж Матирный не мог себя сдержать. Выпрямившись, багровея от гнева, он схватил Пимку за шиворот и отшвырнул от очага:

— Вон отсюда, колдун!

Пятясь к выходу, Пимка стал делать какие-то странные, непонятные движения руками.

— Не надо ездить с ним! Обманет лоча! — взвизгнул он и, втянув лохматую, нечесаную голову в плечи, словно прячась от удара, выкатился из юрты.

— Собирайся, Мария, быстро! — сказал Матирный. — Время не ждет. Нужно спасти Тамайку...

Но Мария не двинулась с места.

Тогда к ней подсела Тамара, обняла за плечи и, привлекая к себе, стала говорить ей ласково:

— Поезжай с Елисеем к доктору. Разве не видишь, что Елисей много помогает нам? Он и тебе, Мария, поможет. Ждать нельзя, нужно везти Тамайку в Дербинск...

И только теперь, вняв словам своей подружки, с которой почти не расставалась с тех пор, как осталась одна после смерти мужа, Мария глазами, полными мольбы и ужаса, посмотрела на Матирного. Не медля ни минуты, он закутал Тамайку, бережно поднял его на руки и вынес из юрты.

Тамайка был первым больным, доставленным в районную больницу из Чир‑во.

Когда через некоторое время врач вышел из палаты, куда поместили Тамайку, Матирный понял, что дело плохо.

— Что, доктор?

— Дифтерит! Положение крайне опасное!

— Что, нет надежды?

Врач развел руками:

— Будем надеяться!

Трое суток весь персонал районной больницы жил этой смутной надеждой. И больше всех Елисей Матирный. Только Мария почему-то не выказывала никакого волнения, видимо, примирилась с мыслью, что Тамайка должен умереть, и ей, казалось, было безразлично, как это изойдет: заберет ли мальчика мифический Тайразань-Ызь, злой хозяин тайги, или этот человек в белом халате, которого все здесь называли непонятным для нее словом «доктор».

Матирный безотлучно дежурил возле палаты. Он осунулся, небритое лицо старило его. С трудом укладывая Марию спать на коротком диванчике — она все норовила лечь на пол — и поглядывая, как она дремлет, Елисей впервые за много лет вспомнил свою мать — высокую, статную, кареглазую украинку. Он был подростком, когда родители, бедные безземельные крестьяне, переселились с Украины на широкие просторы Амура. Здесь было много земли, долгое солнечное лето и такая же, как лето, теплая долгая осень, — вплоть до октября не спадала листва с деревьев.

Хорошо зажили на новом месте Матирные. Вдоволь было у них хлеба, картошки, мяса, меда, кетовой икры... Построили дом из отменных сосновых бревен, покрыли белым железом. Разве сравнишь его с той маленькой, старенькой мазанкой, в которой родился Елисей! Крепко полюбили новоселы просторный край, дорог стал им широкий, полноводный Амур-батюшка.

С годами росло, ширилось новое село на холмистом берегу реки. Подрастала молодежь. Ребята учились в сельской школе, Матирный часто брал у учителя книжки, которые читал по ночам. Учитель, еще совсем молодой человек, в старенькой, сильно поношенной студенческой куртке — поговаривали, что он был из исключенных за политику студентов, — умел увлечь учеников. Он получал из России газеты и часто читал их ребятам...

Когда на Дальнем Востоке началась гражданская война и на борьбу с японскими интервентами поднимались целые села, ушел партизанить со своими сверстниками и Елисей Матирный. Отряд молодых партизан, которым он командовал, совершал дерзкие налеты на японские обозы, ходил по тылам врага, выполнял самые рискованные задания. Однажды Матирному пришлось доставить важный пакет Сергею Лазо. Две недели пробирался Матирный таежными тропами, проделав большой, рискованный путь из Приамурья в Сучанскую долину. Встреча с Лазо, короткая беседа с ним в таежном зимовье оставили в сердце Елисея глубокий след.

Среди сверстников Матирного был легендарный Виталий Бонивур, героически принявший смерть во вражеском плену и не открывший партизанскую тайну под мучительными пытками. Палачи вырезали на спине и груди Бонивура кровавые звезды, вырвали сердце; герой-комсомолец закрыл орлиные очи, не сказав, врагам ни слова. Матирный был потрясен, когда узнал о гибели Бонивура. Он дал себе клятву быть таким же гордым и смелым, честным и стойким, как Виталий, и где только можно было мстил за него врагам... Образ Бонивура Матирный пронес через все свои молодые годы. Он мерил свою жизнь по его героической жизни и, вступая в ряды Коммунистической партии, горячо говорил об этом перед собранием.

Отгремела гражданская война. Молодой коммунист был послан на учебу в Благовещенскую совпартшколу и, успешно окончив ее, попросил, чтобы его направили на Сахалин, недавно освобожденный от японских интервентов. Просьбу его удовлетворили. Став инструктором райкома партии, Матирный много ездил по району в самые глухие, глубинные места.

Так попал он в долину Тыми, к нивхам.

Ни разу за последние годы у Матирного не было времени предаваться воспоминаниям. А здесь, в больнице, как-то само собой случилось, что вся жизнь прошла перед ним. Переживая ее как бы сызнова, он с грустью думал, что ни накопленного опыта, ни полученных знаний порой не хватает, чтобы решить самые обыкновенные, самые, казалось бы, простейшие дела. Жизнь на каждом шагу выдвигает что-либо новое, неожиданное, перед которым ты вдруг чувствуешь себя беспомощным. С обидой на самого себя он вдруг подумал о том, что слишком переоценил свои силы, когда приехал к нивхам в Чир‑во. Ему казалось, что маленький народ со своими древними обычаями, дикими предрассудками сразу потянется из беспросветной тьмы к свету новой жизни, Но нелегко, оказывается, идти людям к счастью... Значит, ты, Елисей Матирный, еще не так силен, слова твои еще не так убедительны!

И снова, в который уже раз, мысли Елисея сосредоточивались на маленьком Тамайке, чья жизнь теперь была для Матирного дороже собственной жизни.

Мария заворочалась на коротком диванчике, что-то со сна заговорила по-нивхски. Матирный подошел к ней, услышал, что она разговаривает с хозяином тайги Тайразань-Ызем.

— Конечно, плохо я сделала, что вынесла золу из юрты, — шепотом говорила Мария. — Не нужно было слушать лочу, разгневала я тебя, Тайразань-Ызь, вот ты и забрал моего Тамайку...

Матирному стало жутко. Но в это время из палаты вышел врач, и по его сияющим глазам, по бодрой, подпрыгивающей походке Елисей догадался, что доктор пришел с доброй вестью.

— Все хорошо! — сказал он.

— Тамайка будет жить?

— Непременно!

— Спасибо, доктор! — Матирный подошел к Марии и, тронув ее за плечо, сказал: — Вставай, милая, Тамайку доктор вылечил, будет жить Тамайка...

— Тамайка живой? — крикнула она.

— Конечно, живой! — сказал Матирный и провел Марию в палату.

Она склонилась над сыном и долго, словно еще не веря, что он жив, смотрела на него остановившимися глазами. И когда Тамайка потянулся к ней ручками, лицо Марии, все эти дни печальное, замкнутое, просияло и она сквозь слезы улыбнулась сыну.

Из Дербинска возвращались в ясный, солнечный полдень. Мария сидела на возке рядом с Матирным, гордая, с сияющим лицом. На коленях она держала Тамайку.

Когда перед вечером впереди показалось Чир‑во, Матирный слез с возка, взял лошадь под уздцы и повел в стойбище. Из всех юрт навстречу вышли нивхи. Одни кинулись смотреть на Тамайку, другие, не решаясь подойти к мальчику, которого, по их суеверному убеждению, давно забрал Тайразань-Ызь, стояли в каком-то оцепенении.

С огорода, где она дежурила, прибежала Тамара Урзюк. Она схватила с колен Марии Тамайку и, целуя его в щечки, подняла высоко над собой всем напоказ.

— Живой, здоровый! — кричала она. — Вылечил тебя русский доктор.

Тут из юрты вышел Пимка. В руках у него был старый бубен. Тряхнув им перед Марией, он хотел что-то сказать ей, а она, спрыгнув с возка, сперва испуганно попятилась, но в следующую же минуту шагнула навстречу Пимке, бросив ему в лицо:

— Уйди лучше!

— Верно, иди к своему Тайразань-Ызю! — сказала Тамара и добавила: — Думаю, что и хозяину тайги не нужен такой глупый, как ты, Пимка...

И стоявшие здесь Азмун, Кырка, Илькук и даже старенький, прежде такой боязливый, Очи весело засмеялись.

Так Елисей Матирный победил Пимку.

Вскоре пришла и новая победа. Картошка уродилась отлично; нарыли четырнадцать мешков. Варили картошку всем стойбищем на кострах, разведенных прямо на улице.

— Будущей весной посадим десять мешков, — сказал Матирный. — Сколько выроем, друзья?

Но никто не мог сосчитать, сколько.

— Худо без грамоты! — сказал Матирный. — Учиться надо! Откроем в Чир‑во школу, пригласим русского учителя. Он будет вас учить грамоте.

— Пускай, — сказал Овка, — один русский человек среди нас — хорошо! Два русских человека — еще лучше будет!

— Верно! — раздались одобрительные голоса.

Через несколько дней нивхи, уведенные шаманом из колхоза, пришли к Матирному с повинной.

— Пиши обратно, видим — твоя правда.

Матирный говорил:

— Не я хозяин колхоза, сам решить не могу. Будет собрание — оно и решит, как с вами поступить.

Такое собрание было вскоре созвано. Оно началось утром и продолжалось до позднего вечера при тусклом свете жирников. Каждый, кто выступал, неизменно заключал свою речь гневными словами против шамана.

— Гнать надо его! От Пимки совсем худо стало народу! — тряся своей клиновидной бородкой, кричал старый Очи.

Последней выступила Мария. Она рассказала, как Пимка шаманил над больным Тамайкой, как вызывал хозяина тайги, чтобы тот забрал мальчика. Потом она со всеми подробностями, стараясь ничего не упустить, стала говорить о том, что было в Дербинске, как русский доктор лечил Тамайку, как Елисей Матирный не спал ночами, тревожился за ее ребенка.

Недавно тихая, забитая женщина вдруг обрела такую твердость, такую силу, что нивхи поразились: откуда это у Марии? Вдруг она шагнула к Матирному, схватила его руки и крепко сжала их.

— Спасибо тебе! Сколько жить буду, всегда пойду за тобой! — И, повернувшись к народу, добавила решительно: — Теперь сами видите: лоча большую правду в Чир‑во принес. А Пимкина правда где? Нету ее! Пимка всю жизнь лгал нам!

— Гнать Пимку! — закричал Кырка.

Но не стал ждать шаман, пока его прогонят из стойбища. Спустя несколько дней, темной дождливой ночью, запалив свою юрту, тайком от людей сбежал в тайгу.

Шли годы.

Если подробно о них рассказать, потребуется много времени. Большие перемены произошли в стойбище Чир‑во. Сразу же после бегства Пимки нивхи почувствовали себя так, словно большая тяжесть свалилась с плеч. Люди еще больше поверили в правоту коммуниста Елисея Матирного, смело шли за ним, слушались его советов, строили новую жизнь.

Однако было бы неверным сказать, что все шло гладко. Кое-кому были в диковину многие начинания Матирного, но это не смущало его. Терпеливо, спокойно, с мудростью настоящего большевика он находил дорогу к сердцу каждого человека. Сила его личного примера всегда была неопровержимой, слова его речей — убедительными. Он сам беспредельно верил в правоту своего дела и заставлял верить в него других.

Колхоз «Чир-унвд» стал известен на Сахалине. В него вступили не только все жители Чир‑во, но и много нивхских семей кочевых стойбищ. Теперь никто не боялся выносить золу из юрты. С наступлением весны бережно собирали ее и свозили на обширные поля и огороды. Землю вспахивали не лопатами, как в тот далекий памятный день, а трактором, который удалось Матирному получить в Александровске.

Овка рассказывал:

— Когда в первый раз трактор в Чир‑во загудел, мы, знаешь, по юртам попрятались. Наверно, два дня на улицу не выходили. Очень, знаешь, страшно было. — И, сузив свои небольшие, глубоко сидящие глаза, шутливо добавил: — Хорошо, что Пимки тогда уже не было, а то, знаешь, какой бы шум поднял, беда! Конечно, теперь стыдно так говорить, однако было дело...

Матирному, сидевшему па тракторе, ничего не оставалось, как ездить с утра до вечера по стойбищу, пока нивхи привыкли к шуму и грохоту машины и убедились, что ничего не случилось страшного, что всё в полном порядке. Выходя по одному из юрты, они подходили к трактору, долго рассматривали его. Матирный стал объяснять устройство машины, приглашал то одного, то другого сесть за рычаг управления, но никто не соглашался. Когда же Кырка и Азмун после долгих уговоров взобрались на сиденье, многие смотрели на них с боязнью, ожидая, что сейчас произойдет с ними неладное. Но все обошлось как нельзя лучше.

В течение дня все жители Чир‑во, от старого Очи до маленького Тамайки, покатались на тракторе.

— А Тамайку, когда подрастет, выучим на тракториста! — говорил Матирный и, встретив одобрительный взгляд Марии, ласково улыбнулся ей. Обширное поле, вспаханное трактором и засеянное овсом и рожью, принесло богатый урожай.

В нивхские юрты пришел достаток. Люди больше не тревожились о том, как прожить зиму. Какой бы долгой она ни выдавалась, у нивхов было вдоволь хлеба, картошки, капусты, мяса, юколы... Радостными, веселыми стали северные зимы. Детишки бегали в школу. Взрослые по вечерам собирались в ленинском уголке, слушали лекции русского учителя Ивана Федосеевича или доктора Петра Семеновича.

Часто нивхи говорили между собой:

— Спасибо Елисею Матирному, всю жизнь нашу перевернул. Нивхи до него никогда так не жили.

В самом деле, Матирный стал для них человеком, без которого они не мыслили своей дальнейшей жизни. Однажды после собрания он спросил:

— Ну как, друзья, хорошо живете?

— Не худо, Елисей. Спасибо тебе! — сказал Келенгер,

— А в юртах у вас разве хорошо?

— Не худо и в юртах!

— А я думаю, что очень худо!

Нивхи вроде не поняли Матирного: то говорил, что стали жить хорошо, и вдруг говорит — плохо!

— В юртах у вас тесно, дымно, детишкам очень вредно, заболеть могут...

— Давно никто не болел, а если теперь и заболеет кто, свой доктор у нас есть, возить никуда больного не надо, — возразил Овка.

— Я хочу сказать, что пора в нашем Чир‑во юрты сносить...

— Юрты сносить? — переспросил Овка, и лицо его выразило испуг.

— Пора новые, крепкие дома строить, — продолжал Матирный. — Денег в нашем «Чир-унвде» много, хватит их, чтобы через несколько лет новый поселок на месте стойбища выстроить.

— А с кого начнут? — спросил Очи, которого не меньше Овки испугали слова Елисея, — Первой чью юрту сносить будут?

Матирный понял тревогу старого Очи.

— Мое жилище снесут первым...

Тут Очи перебил:

— Твое можно, конечно, ты, лоча, привык в доме жить.

— Разве в доме хуже, чем в юрте?

— Не знаем, никогда там не жили...

Снести юрту, где прошла вся его долгая жизнь? Значит, навсегда порвать с прошлым? Страшно!

— Наши люди твоих домов ставить не могут, — заявил Очи. — Юрты — могут...

— Пригласим из Адатымова русских плотников, они и построят нам дома. Лесу кругом много. Дело быстро пойдет. Ну как, согласны?

Старики не ответили: решили подождать, подумать. Куда торопиться! Всю жизнь жили в юртах, можно и еще немного пожить. В то же время нельзя было и возражать против новых домов, тем более что предложение это исходило от Матирного. Ведь нивхи давно убедились, что Елисей им, кроме добра, ничего не желает. Что бы он ни говорил, что бы ни делал, — все шло на радость людям.

И вот назавтра, чуть свет, к Матирному явился Илькук.

— Что так рано, дедушка? — спросил Елисей.

— Пускай, однако, с моей юрты начнут, не жалко! — И, пососав трубку, добавил: — Ты всегда хорошо говоришь!

Матирный немного смутился. Он не любил, когда его хвалили, и, вечно недовольный собой, считал, что еще мало сделал такого, за что бы можно было его хвалить. Это чувство недовольства собой особенно укрепилось в нем после недавнего заседания бюро райкома партии, на котором слушался отчет Матирного о его работе среди нивхов. Сильно покритиковали Елисея и за слабые темпы строительства нового поселка, и за плохую успеваемость людей на уроках ликбеза, и даже за то, что с большим опозданием приходят в Чир‑во свежие газеты. Присутствовавшие на бюро активисты — Азмун, Кырка, Тамара Урзюк и Мария — никак не могли понять, почему это русские ругают Матирного.

Подумать только, что сделал он за эти годы в Чир‑во, какие перемены произошли в стойбище! И вдруг — ругают его! Тамара чуть не прослезилась, жалея Матирного, а Кырка все время шепотом передавал Азмуну свое несогласие с тем, что говорят на бюро.

Когда же Матирный поднялся, тяжело передохнул и, по привычке отбросив со лба светлый вихрастый чуб, стал признаваться, что в его работе действительно есть большие промахи и что здесь правильно о них говорили, нивхи с удивлением уставились на Елисея.

Вечером, возвращаясь в Чир-во, они долго не могли заговорить с ним, все еще жалея его, хотя сам Матирный никогда не был таким веселым, как в тот вечер.

— Здорово пропесочили меня, — смеялся он, — теперь злей буду!

Мария поняла эти слова по-своему и поспешила заметить:

— Ты, однако, никому зла не делал.

А Кырка сказал:

— Лучше бы ты сюда не ездил.

— Что ты, друг мой, разве так можно! — И упрямо повторил: — Я теперь буду страшно злой! — Но, подумав, что нивхи все-таки могут его понять не так, как следует, стал им объяснять существо партийной критики: — Вот ты, Мария, Тамайку иногда ругаешь, а разве желаешь ему зла?

— Нет, конечно!

— Вот так и наша партия. Она всем нам, как мать родная. Если и ругает нас, критикует, то учит лучше работать, лучше жить.

Понятные слова Матирного дошли до сердца его верных друзей.

...Однажды, в дождливый осенний день, вернувшись с рыбалки, Матирный почувствовал себя плохо. Болела голова, душил кашель, всю ночь кидало его то в жар, то в холод. Пришел врач, осмотрел, строго-настрого приказал ему лежать, не выходить на улицу. Узнав о болезни Елисея, нивхи встревожились.

— Притомился он, — с грустью говорил Овка. — Олень и тот бежит-бежит, а отдыха ему не дашь — упадет. А у Елисея когда отдых был? Никогда не было.

Но разве мог Матирный долго засиживаться дома в самый разгар кетовой путины? Он поднялся, оделся потеплей, вышел на улицу и медленно — от быстрой ходьбы у него спирало дыхание — направился в правление колхоза. Азмун — его недавно выбрали председателем сельсовета — испугался, увидев Матирного.

— Да ты что, Елисей? Почему вышел? Народ вынес постановление дать отдых тебе, а ты на работу вышел? Нехорошо так!

— Когда это народ постановил? — грустно улыбнувшись, спросил Матирный, но Азмун заметил, что улыбка никак не идет к исхудавшему, осунувшемуся, с запавшими глазами лицу Елисея.

Азмун выдвинул ящик стола, достал оттуда бумагу и протянул Матирному.

— Напрасно решили так, — произнес Елисей. — Мне уже гораздо лучше. Разве я могу в такое горячее время дома сидеть? Скажи, товарищ Азмун.

— Ты, товарищ Матирный, столько лет учил нас работать. Думаю, две недели сами без тебя управимся. А что непонятно будет нам, придем, спросим тебя — верно?

— Это, пожалуй, верно!

— Пойдем, Елисей, провожу тебя до дому, а то ты совсем слабый, вспотел весь...

Когда в райкоме партии узнали о болезни Матирного, его вызвали в район на медицинскую комиссию. Несколько дней врачи обследовали его, и о том, что у Матирного обнаружили зачатки туберкулеза легких, сообщили секретарю райкома. Елисею сказали, что это обычное осложнение после гриппа, и советовали ехать на курорт, в Ялту.

— Да что вы, товарищи! — взмолился Матирный. — Разве я могу уехать из Чир‑во!

Но бюро райкома вынесло решение, чтобы Матирный ехал, и никакие отговорки на этот раз не помогли. Он вернулся в Чир‑во и сообщил об этом нивхам. Те не на шутку встревожились. Столько лет жил здесь, далеко никуда не уезжал, и вдруг должен уехать почти на полгода.

— Можно и здесь лечиться! — заявил Илькук. — Убьем медведя, жиру медвежьего натопим, и пей себе, пожалуйста, сколько хочешь.

— Верно, медвежий жир сильно помогает от простуды! — подтвердил Кырка.

— Что делать, было решение бюро райкома, нужно подчиниться! — сказал Матирный и тут же, поймав тревожный взгляд Тамары Урзюк, добавил: — Вы, друзья, стали грамотными, активными, дело поведете хорошо! А я, как только поправлюсь, на самолете прилечу.

— Надолго уедешь? — спросил Овка.

— На три-четыре месяца.

— Значит, всю зиму не будешь?

— Всю зиму!

Не успел Матирный приехать в Александровск, где должен был получить путевку, в обкоме партии ему показали коллективное письмо нивхов:

«Очень просим, — писали они, — вернуть нашего товарища Матирного. Очень мы привыкли к товарищу Матирному. Просим сразу же наше письмо разобрать, постановление вынести, чтобы вернулся поскорей в Чир-во товарищ Матирный...»

Письмо было длинное, обстоятельное. Подробнейшим образом нивхи описали свою жизнь до приезда к ним Матирного и как стали жить при нем, когда он победил злого шамана Пимку. Несколько раз перечитывал письмо Елисей и, не стыдясь слез, тронутый до глубины души доверием нивхского народа, пошел к секретарю обкома и потребовал, чтобы ему разрешили вернуться в Чир‑во.

...После этого еще четыре года прожил в нивхском стойбище Матирный. Годы эти были грозные, военные. Многие молодые нивхи ушли на фронт. Оставшиеся в колхозе работали с большим напряжением, помогали фронту. За это время колхоз «Чир-унвд» еще больше разросся, стал одним из лучших на Сахалине. Матирный, как он сам говорил, скрипел, крепился. Больше думал о деле, о нивхах, чем о себе. Однажды на партийном собрании во время доклада он сильно закашлялся, приложил платок ко рту и увидел кровь. Сел на табурет, облокотился на край стола, обхватил руками голову. Собрание решили прервать. Азмун и Кырка отвели Елисея домой. Всю ночь нивхи дежурили возле дома, тревожно перешептывались, беспрерывно курили трубку за трубкой,

— Когда кровь, верно, совсем худо ему! — нарушив долгое, тоскливое молчание, произнес старый Илькук. — Лечиться надо ему, хорошо лечиться.

Назавтра явилась к парторгу целая делегация. Впереди был Кырка, заместитель парторга. Он должен был объявить Матирному постановление общего собрания колхозников. Кырка долго не мог приступить к делу. Переминаясь с ноги на ногу, держал в руках развернутый лист, оглядывался, ждал чего-то.

— Ну, давай читай, Кырка! — приподнявшись на локте, попросил Матирный, уже догадавшись, о чем пойдет речь.

— Сейчас, однако, буду! — произнес наконец Кырка.

И прочитал постановление о том, что Матирному предоставляется полугодовой отпуск на курортное лечение.

— Спасибо, дорогие мои, — слабым голосом произнес Елисей. И протянул Кырке длинную, худую руку.

— Так что, товарищ Матирный, поезжай! — сказал Кырка, передавая Елисею бумагу. — Ты всегда учил нас, помнишь, чтобы дисциплина была, чтобы все постановления выполняли строго. Нынче мы тебе говорим: ты наше решение выполни строго! Прости, что так вышло с тобой! Здоровье свое не жалел, товарищ Матирный, отдал его нам, нивхам, себе ничего не оставил!

Кырка выпустил влажную, горячую руку Елисея, отошел в сторону, уступив место Марии, которая все время порывалась подойти к постели больного. Она села на меховой коврик, взяла руку Матирного, погладила ее своими смуглыми руками, потом прижалась к ней щекой и, закрыв глаза, просидела так несколько минут.

Как только установился санный путь, нивхи запрягли в нарты самых быстрых собак, и Кырка, лучший каюр колхоза «Чир-унвд», увез Елисея в районный центр. Позади, чтобы не скучно было товарищу в дальней дороге, мчались пять других упряжек, управляемых Азмуном, Овкой, Келенгером, Тамайкой и стариком Илькуком.

В то утро они еще не знали, что это была последняя дорога Матирного...

— Вот теперь знаешь, какой был наш Елисей Матирный! — заключил свой длинный рассказ Овка. — А то говорил, что не знаешь!

Он устремил свой печальный взор на противоположный берег Тыми, где на крутых сопках покачивался залитый багрянцем заката лиственный лес. По чистому горизонту медленно проплывали, как стая лебедей, легкие пушистые облака. Все еще спокойная, но чуть-чуть потемневшая река хорошо отражала их.

Вот так же, как солнце, уходя, оставляло долине Тыми свое тепло, так ушедший из Чир‑во Елисей Матирный оставил нивхскому народу жар своего сердца, свет своих голубых нездешних очей.

РЕКА ТВОИХ ОТЦОВ

Эта повесть об одном путешествии вдоль берегов Тумнина, который бежит сквозь тайгу мимо высоких скал Сихотэ-Алиня. Эта повесть об орочах, лесном племени охотников и рыбаков, о том, как много их было когда-то и как мало осталось теперь. Это повесть о русском учителе, который подарил свое сердце орочам, открыл им окно в новый мир и помог подняться из тьмы прошлого к свету новой жизни. Это также повесть о правде наших дней и о том, как люди принесли эту правду в кочевые стойбища, чтобы не погасли последние очаги в берестяных орочских юртах. И еще о многом другом прочитаете вы в этой повести, в которой больше реального, чем придуманного самим автором...

В ночном вагоне

Всю ночь поезд мчался сквозь тайгу. Высокие лесистые сопки то отдалялись от вагона, то приближались настолько, что заслоняли собой звездное небо.

Из глубины темных зарослей доносился гул падающей воды. Днем мне уже приходилось видеть водопады, но, должно быть, особенно красивыми они были в ярком свете луны.

Не успел я подумать об этом, как на повороте открылся такой хрустальный каскад. Он падал с отвесной скалы, падал медленно, даже лениво — так всегда кажется, когда следишь за быстрым, беспрерывным движением, — и грохотал, расплескиваясь по камням в гулком ущелье.

— Скоро Тумнин! — объявил проводник, проходя по вагону с фонарем. — Станция Тумнин!

В прежнее время, чтобы попасть с Амура на Тумнин, нужно было больше суток ехать поездом до Владивостока, а оттуда не менее трех суток плыть на пароходе морем до Советской Гавани. Сегодня я трачу на эту дальнюю дорогу всего пятнадцать часов. Ни угрюмый девственный лес, ни бурные воды таежных рек, ни головокружительные перевалы отрогов Сихотэ-Алиня уже не являются помехой путешественнику. Железнодорожная линия кажется только узкой тропинкой, проложенной сквозь тайгу. Но достаточно одной этой тропинки, чтобы оживилась не тронутая веками природа.

Было четыре часа ночи, однако на восточном горизонте в густых кронах тополей и лиственниц уже сквозили золотистые блики раннего восхода. Поезд опять перевалил через сопку, стремительно побежал вниз, и справа показалась река. Это был Тумнин, который бежал на север, в Татарский пролив.

— Вот они, знаменитые арсеньевские места, — мечтательно сказала девушка, прислонив голову к оконной раме и перебирая на груди костяные бусы.

— Какие, вы сказали, места? — подходя к ней, спросил юноша из соседнего купе.

Многие в вагоне уже знали, что его зовут Костей и что он электромонтер.

— Неужели не знаете? Наверно, еще местный житель!

Костя улыбнулся.

— Как не знать! Но ведь это было очень давно.

Девушка глянула на него удивленно.

— Смотрите! Филин летит, филин! Точно как у Арсеньева! «В это время какая-то тень на мгновение закрыла луну. Это был большой филин. Он сел на соседнее дерево и стал ухать».

И она с горячностью начала рассказывать «местному жителю» о знаменитом путешественнике и исследователе Дальнего Востока. Владимир Клавдиевич Арсеньев не раз бывал в этих местах, где живут орочи, маленькое племя кочевых охотников. Вместе с ними он бродил вдоль берегов Тумнина, часто заходил к ним в стойбища, подолгу жил в их шалашах.

Орочи рассказывали доброму русскому другу, капитану Арсеньеву, о тяжелой судьбе их маленького лесного народа.

Даша — так звали девушку — взяла из портфеля томик Арсеньева, быстро полистала и прочла вслух:

— «У этих обездоленных судьбою людей свои нужды. Они просили меня помочь им советами. Я объяснил орочам также, зачем я пришел сюда, куда иду и какие цели преследует экспедиция. Среди орочей было несколько стариков. Поджав под себя ноги, они сидели на корье и слушали с большим вниманием». Ясно? — Даша искоса посмотрела на Костю. — «Орочские женщины трудолюбивы и молчаливы. Они много курят и как будто совершенно не замечают посторонних людей у себя дома. В глазах их нельзя прочесть ни испуга, ни гнева, ни любопытства, ни радости…»

— Я и говорю, что это было давно, — перебил Костя.

— Конечно, — согласилась Даша, отложив книгу. — Я уверена, что орочи теперь так не живут. А вот филин летел точно так, как это описано в книжке. Разве вы не видели, как он закрыл собой луну?..

На станции Тумнин в вагон вошли новые пассажиры в несколько необычных одеждах и принесли с собой запахи речной свежести, лесных трав. Один из них нес огромного тайменя. Расстелив на полу свой резиновый плащ, он положил на него рыбу, и таймень сильно забил хвостом.

Женщина, сидевшая напротив, спросила рыбака, не продаст ли он тайменя.

— Николаю Павловичу везем, — сказал рыбак таким тоном, будто был уверен, что все в вагоне знают, кто такой Николай Павлович.

— Пока довезете его, он испортится.

— До Уськи близко, не испортится. — Широкое, с небольшими скулами лицо рыбака заулыбалось.

В разговор вмешался Костя.

— Наверно, острогой накололи тайменя? — И шепнул Даше: — Это они, орочи.

— Острогой нельзя, — пояснил рыбак, — спинку испортить можно. В сети таймень попал. Давно такой не попадал. А сегодня как раз попал. Луна, знаешь, большая. Тумнин светлый. Рыба любит луну. — И, достав из кармана трубку, закурил.

Орочи уселись на свободных местах. Один из них закинул на верхнюю полку короткие весла, кожаный мешок и сам полез туда же.

Рассвет все ярче, все заметнее проступал сквозь густые таежные заросли. Луна, изрядно поблекшая, опустилась и стояла в стороне. Не нужно было глядеть на небо, чтобы видеть приближение зари. Вся она, золотисто-алая, отражалась в реке, которая теперь уже бежала рядом с железной дорогой.

В вагоне на время водворилась тишина. Но вдруг с верхней полки, куда залез старый ороч с веслами, послышалось пение. В первый момент оно показалось грустным, даже тоскливым, но чем дальше, тем больше живых, радостных ноток вплеталось в мотив. Старик что-то пел на родном языке, и я мог разобрать только слова «Тумнин» и «Николай Павлович».

Я спросил рыбака, который вез тайменя, о чем поет его сородич, и он ответил:

— Тимофей Иванович поет так: «Быстрый Тумнин, родная река ороча, бежит далеко. Много пушного зверя в тайге. Много рыбы в реке. Ты, Николай Павлович, добрый друг орочей, много зим живешь с нами, много помог нам. Большую рыбу везем тебе, живую рыбу везем тебе. Кушай, пожалуйста, Николай Павлович!» — И добродушно добавил: — Тимофей Иванович всегда, что думает, то и поет…

Даша спросила:

— Кто же такой Николай Павлович? Уж очень, наверно, хороший он человек, если о нем песни складывают?

— Учитель он!

— Учитель? — переспросила Даша. — Я тоже… учительница…

— Значит, тоже человек хороший, — коротко засмеялся ороч и узкими глазами в упор посмотрел на девушку. — Если хочешь, к нам в Уську поедем. Совсем не худо у нас! Верно говорю, Василий Терентьевич?

— Верно, ама![10] — ответил голос из другого купе, и сразу же оттуда показался среднего роста стройный юноша в лыжном костюме. Обращаясь к Даше, он сказал: — Конечно, приезжайте в Уську, в наш лесной интернат. Со временем и о вас наши люди песни петь будут.

— Что вы, что вы! — смутилась Даша. — Чтобы об учителе народ складывал песни, надо заслужить. А я только-только пединститут окончила. Даже не знаю, куда меня из Совгавани пошлют.

— Оттуда далеко не пошлют, — авторитетно заявил Костя.

— Во всяком случае не дальше нашей Уськи, — добавил Василий и спросил отца: — Верно, ама?

Тот закивал головой.

Даша не стала спорить. Мысль о том, что ее в самом деле могут послать в Уську, где живут эти добрые орочи, так благодарные учителю, даже порадовала ее. Ведь сама она эвенка, и судьба ее сородичей во многом похожа на судьбу орочей. А когда в институте распределяли молодых учителей, Даша попросила, чтобы ее послали в одну из далеких северных школ.

Теперь ей захотелось побольше узнать о Николае Павловиче, — узнать, какой он из себя, с чего начал свою работу в орочской лесной школе, чем заслужил такую любовь этих людей. И она решила, что будет просить в городском отделе народного образования, чтобы ее непременно направили в Уську.

Меж тем совсем рассвело. Над тайгой поднялось солнце, с первой же минуты очень жаркое. Лес сразу наполнился разноголосым пением птиц. Небольшими стайками вылетали они из зарослей и кружились в воздухе. А иглохвостые стрижи, быстро набрав высоту и сделав несколько стремительных кругов, не сбавляя скорости, ринулись к реке, заскользили по ее гладкой поверхности и с жадностью стали зачерпывать воду широко раскрытыми клювами. Напившись, они снова взмыли в небо и уже долго оставались в голубой тверди. «Значит, — подумал я, — день сегодня будет хороший…»

Кряхтя слез с верхней полки Тимофей Иванович. Он оказался ниже среднего роста, с красноватым скуластым лицом, стянутым мелкими морщинами. Его узко поставленные глаза под одутловатыми веками сонно моргали Поежившись, почесав грудь, он присел на краешек скамейки, достал из глубокого кармана штанов трубку, не спеша набил ее табаком из кожаного кисета и закурил.

— Скоро, однако, Уська? — глуховатым голосом спросил он рыбака.

— Скоро, Тимофей Иванович.

— Ладно, пускай. — Помолчав с минуту, он попросил сородича уступить место около окна. Пересел, подобрал под себя ноги, обутые в легкие ичиги. Подперев кулаками лицо, устремил в одну точку глаза и долго сидел так, занятый своими мыслями.

«Вероятно, — подумал я, — старик сейчас опять запоет». И даже представил себе, о чем будет его новая песня. Наверно, об утренней тайге, разбуженной зарей и птицами, о родной реке, бегущей рядом с поездом, о сопках, осененных свежим росистым лесом, и, возможно, опять о русском учителе Николае Павловиче…

И точно, Тимофей Иванович запел, но, к сожалению, слова новой песни были мне не понятны, а спросить Терентия Ивановича или его сына, о чем теперь пел их сородич, я просто не успел.

Промелькнул высокий домик с башенкой — полустанок. Заскрипели тормоза, сдерживая вагоны на крутом спуске. Тумнин ненадолго ушел в заросли, потом снова с шумом вырвался оттуда и забурлил на перекатах. Утренние тени отодвинулись к сопкам и стали взбираться на лесистые склоны.

Оставив справа от себя реку, поезд въехал в довольно широкую долину, на дне которой теснились бревенчатые дома.

Это была Уська-Орочская.

Николай Павлович

Василий Акунка прямо со станции ведет меня речным берегом к дому учителя Сидорова.

Утро, действительно, выдалось тихое, яркое. Тайга на горных склонах, омытая ночной росой, дышала свежестью. Каждая крона дерева, каждый куст были пронизаны солнечным светом. И через все это зеленое царство Тумнин неутомимо нес свои бурные воды к морю, огибая крутые, чаще всего скалистые выступы сопок, которые сходились вдали так близко, что река, казалось, с трудом пробивается через гулкое ущелье.

Несколько минут мы идем молча, не зная, с чего начать разговор, хотя мне хочется о многом расспросить Акунку.

— Вы, наверно, тоже ученик Николая Павловича?

— Конечно, — оживляется Василий, — мы здесь все его ученики…

Акунка перед войной окончил «лесную школу» в Уське-Орочской.

«Вероятно, — думал я, — школу называют здесь «лесной» потому, что стоит она на берегу Тумнина. А возможно, еще и потому, что первыми учениками были дети орочей — таежных следопытов».

Я прошу Акунку рассказать о детских годах, когда он вместе с другими ребятами впервые сел за парту.

— Николай Павлович лучше расскажет, — говорит юноша. Но, подумав, соглашается.

…Было это в один из морозных дней февраля, в самый разгар охоты. В это время в поселке остаются только женщины, глубокие старики и малые дети. Все остальные живут в тайге. Стреляют белок, идут по следам соболей и лисиц, выкуривают из берлог медведей, — словом, для таежников наступает самая горячая пора.

Василию шел тогда одиннадцатый год. Он уже отлично правил собачьей упряжкой, метко стрелял из ружья, знал повадки зверей, и Терентий Иванович считал сына своим помощником.

В то памятное утро отец послал его проверить капканы, которые с ночи поставил в распадке по следу лисицы. Не успел мальчик отойти от зимовья, как услышал: бежит упряжка. Сперва подумал, что это Колька Бисянка едет. Колька давно обещал приехать к Васе, чтобы вместе обложить медвежью берлогу на старом тополе. А когда упряжка миновала кедровник, Вася увидал, что ею правит новый учитель, а на нартах, тесно прижавшись друг к другу, сидят Петя Тиктамунка, Олег Мулинка и Саша Намунка. Лица у ребят унылые, а у Олега почему-то слезы на глазах.

Вася сразу догадался, зачем сюда приехал русский учитель, повернул свои широкие, подклеенные мехом лыжи и пустился в заросли. Николай Павлович заметил его и закричал:

— Мальчик, остановись!

Но где там!

Вася бежал так быстро, что следом за ним летели снежные вихри. Он даже забыл про свои капканы. Пробежав с километр, остановился, прислушался. Тихо. Значит, никто не гнался за ним. Подумал, не махнуть ли к Кольке Бисянке — предупредить, что новый учитель объезжает охотничьи зимовья, собирает орочских ребят в школу. Но как поближе добраться к Бисянкам — не знал. Может быть, через дубовую падь? Но там, рассказывал отец, бродит большое стадо диких кабанов. Еще набредешь на секача! А если даже кабаны откочевали, до самой ночи не доберешься к Бисянке.

Что же такое придумать?

Вдруг в мерзлых кустах возник странный шум. Вася вздрогнул, насторожился. Пройдя немного вперед, увидел огромного лося. Лось чистил рога о ствол толстого кедра. Кедр качался, и на снег падали тяжелые шишки, набитые орехами.

Чтобы не испугать сохатого, мальчик решил уйти. Но куда? Уйдешь подальше в глубь тайги, погибнешь без огня и пищи. Если бы захватил с собой спички, мог бы заночевать у костра и переждать, пока учитель уедет из зимовья.

Ничего не поделаешь — надо возвращаться. И Вася, не спеша, пошел обратно.

Занятый своими мыслями, он не заметил, как подошел к распадку, где, слегка запушенные снегом, стояли капканы. Заметив издали, что на приманку попалась крупная рыжеватая лисица, мальчик даже закричал от радости. Правая передняя лапа лисицы была зажата пружиной, и зверь, отчаявшись вырваться, с ожесточением пытался ее отгрызть.

«Испортит шкурку», — испугался Вася и, подбежав, упал на лисицу, придавил ее своим телом.

Через две минуты встал, поднял пружину, освободил лисью лапу и, обнаружив на меху только две дырочки от зубов, успокоился. Вася посадил на крючок новую приманку, потуже взвел пружину и бросил на капкан несколько горстей снега. Может быть, ночью еще одна огневка попадется.

Когда Вася уже был в пятидесяти шагах от зимовья, он, к своему удивлению, увидел, что там стоит не только упряжка учителя, но чья-то еще. «Кто бы это мог приехать к отцу?» — подумал он. В ту же минуту распахнулась дверца шалаша и оттуда выбежал Колька. Вдогонку за ним кинулся Иван Бисянка. Догнав сына, сгреб его в охапку и унес обратно в шалаш.

«Неужели сам Иван Петрович привез Кольку к учителю? — с тревогой подумал Вася. — Или учитель успел за это время съездить за ним?»

Вася почувствовал себя таким беспомощным, что сердце у него сжалось и к горлу подступили слезы. Но потом решил, что вдвоем с Колей они что-нибудь придумают, и успокоился.

Им уже однажды пришлось уходить от беды. Правда, беда случилась по их вине. Просто из озорства они с Колькой залили водой костер, который развел у себя во дворе шаман Никифор Хутунка. Что-то у шамана получилось с председателем сельсовета. Озлившись, Никифор решил вызвать самых злых духов на голову председателя и развел большой костер, чтобы начать камлание.

Вездесущие Колька и Васька все это наблюдали из соседнего двора. Только Никифор зашел в дом, чтобы напялить на себя халат с побрякушками и захватить бубен, ребята перемахнули через забор, опрокинули на костер бочку с водой. Но не успели они скрыться, как из дому вышел Никифор и, схватив палку, пустился за ними следом. Добежав до реки, ребята успели столкнуть на воду оморочку и уплыли вниз по течению. Шаман постоял на берегу, погрозил озорникам и пошел жаловаться родителям Кольки и Васьки.

Двое суток мальчики бродили по тайге, боясь вернуться домой. Только на третьи сутки поздно вечером, крадучись, вернулись. Но все обошлось.

А председатель сельсовета, встретив ребят на улице, рассмеялся:

— Теперь нам от злых духов покоя не будет, наверно.

Колька махнул рукой:

— Нет никаких духов — ни злых, ни добрых. Их шаман придумал. Людям головы морочит. Лучше бы на охоту ходил, а то сидит, колотит в бубен, что-то ворчит себе под нос…

…Сняв лыжи и поставив их к стене, Вася осторожно толкнул дверь и вошел в шалаш. Сделав вид, что ничего особенного не произошло, бросил к ногам отца лисицу:

— Вот, ама, в распадке из капкана вынул. После опять схожу, может, еще одна попадется. — И, встретившись взглядом с Колькой, подмигнул ему.

Терентий Иванович взял лисицу, встряхнул ее, потом подул против шерсти:

— Добрая огневка, пушистая.

— Дай, ама, мы с Колькой с нее шкурку стянем, — поспешно произнес Вася, обрадованный возможностью вызвать своего друга из шалаша и поговорить.

— Ладно, сам сделаю, — сказал отец. — Садись.

Вася покорно сел на медвежью шкуру, искоса поглядывая то на заплаканного Олега, то на Сашу, который грыз сахар и глупо улыбался. «Вот дурачок, — в сердцах думал о нем Вася, — ему все равно, куда повезут его, лишь бы побольше сладкого давали».

Что-то слишком долго длилось молчание. Вася ждал, что учитель заговорит с ним, но тот почему-то молчал, в упор разглядывая Васю своими синими нездешними глазами, и мальчик чувствовал себя нехорошо под этим взглядом. Он нащупал в кармане трубочку, которую недавно стал курить, но вынуть ее побоялся.

— Сколько тебе лет, Вася? — наконец спросил учитель.

— Ама говорил недавно, что одиннадцать зим…

— Верно, одиннадцать, — подтвердил Терентий Иванович.

— В городах ребята в одиннадцать лет уже учатся в четвертом классе, — сказал учитель. — А вы, мальчики, только в первый класс начнете ходить. И то с большим опозданием, ведь теперь уже январь… Так что не будем терять время, поедем в Уську, в школу. Хочешь в школе учиться?

— Не знаю, — угрюмо ответил Вася и посмотрел на Кольку, которого Иван Бисянка держал за руку, будто боялся, что сын опять захочет убежать из шалаша. — Как из тайги в Уську поедем, если скоро самая соболевка начнется?..

— Я думаю, что с соболевкой управятся взрослые охотники, а детям надо учиться, — сказал Николай Павлович. — Как по-вашему, Терентий Иванович?

Акунка слегка закивал головой, прикусил черенок трубки и процедил сквозь зубы:

— Наверно, так…

— Ну, а вы как думаете, Иван Петрович? — обратился учитель к Бисянке.

— Без грамоты худо, конечно…

— Грамота освещает человеку дорогу. Человек, который умеет читать и писать, — сильный человек. Ему все видно, ему ничего не страшно в жизни. А неграмотный — что охотник без ружья, совсем слабый. Верно?

Орочи молчали.

— Идут, скажем, по тайге два охотника, — продолжал учитель. — У одного есть ружье, у второго ружья нет. Вдруг из зарослей показывается медведь. Тот охотник, который с ружьем, чувствует себя уверенно — он сильный. А который без ружья, думает, как бы удрать, — он слабый, ему нечем убить зверя…

— Бывает, что ножом тоже можно, — выпаливает Вася и взглядом просит у Коли, чтобы тот подтвердил.

— Разве тебе, Вася, случалось убить медведя ножом? — смеется учитель.

— Дяде Тихону случалось…

— Все равно без ружья худо, — говорит Терентий Иванович.

— Вот так же худо и без грамоты, — повторяет учитель. — Ну как, Вася, поедем?

Вася не торопится с ответом, выжидательно смотрит на Кольку, но тот почему-то молчит. Наконец Бисянка отпустил его. Колька подбежал к Васе и что-то шепнул ему.

— Поедем! — решительно заявил Вася. Учитель посмотрел на часы.

— Без четверти два. Зимний день — недолгий. Пора, мальчики, в путь.

Хорошо в лесу. Под ярким февральским солнцем искрами переливаются снега. Деревья, одетые в белый наряд, стоят притихшие, лишь изредка пройдет по вершинам ветерок, и в воздухе начинают кружиться голубые снежинки. Неутомимые дятлы стучат своими крепкими клювами по гулким стволам. Где-то в глубине леса неожиданно треснет от стужи сосна, и эхо сразу повторяет сухой треск, похожий на выстрел.

Передней упряжкой правит учитель. С ним на нартах двое малышей. Позади едут Вася, Колька и Саша Намунка. Они не очень спешат, стараясь держаться подальше от учителя. Поэтому Николай Павлович часто поглядывает на них через плечо.

— Скоро Горячий Ключ, — шепотом говорит Васе Коля Бисянка, жарко дыша ему в затылок.

— Остол передам Сашке, — тоже шепотом отвечает Вася.

Саша Намунка не посвящен ни в какие тайны и поэтому спокойно полулежит на нарте, натянув на себя оленью шкуру, и грызет свой сахар.

Неожиданно Вася говорит ему:

— Давай правь собаками, а то я устал.

— Пускай Коля, я потом, — отвечает Саша, которому неохота покидать теплое местечко.

— Я что-то замерз, немного побегу за нартами, — говорит Коля. — А ты, Сашка, за всю дорогу из-под меха не вылезал.

Саша неторопливо сбрасывает с себя оленью шкуру, меняется с Васей местами.

Впереди крутой подъем. Учитель на ходу соскакивает с нарты и, взявшись руками за поворотный шест, сзади подталкивает ее.

То же самое делают Коля и Вася. А Саша, заняв место каюра, машет над собаками остолом, покрикивая на них:

— Tax, тах, кхай!

Передняя упряжка уже одолела крутой подъем, учитель снова сел на свое место, и собаки, натянув постромки, пустились вскачь с отвесного склона. На несколько минут нарта учителя исчезает из виду.

— Самое время, — говорит Вася. — Как раз справа Горячий Ключ. — И, увязая по колени в снегу, бежит в заросли.

Коля — за ним.

— Куда же вы, ребята?

Но им теперь не до Саши. Они бегут в заросли, ломая мерзлые кусты, и вскоре теряются там.

Саша останавливает упряжку, спрыгивает с нарты и несколько секунд стоит в нерешительности. Бежать вслед за ребятами боится. Оставить упряжку не решается. Тогда он кричит на всю тайгу:

— Николай Павлович!

Минут через десять прибегает учитель. Застав около упряжки одного Сашу Намунку, сразу все понял.

— Давно ребята сбежали?

— Только-только…

Недолго гнался Николай Павлович за беглецами. Он застал их около Горячего Ключа — небольшой незамерзающей речки.

Ребята ждали, что учитель сейчас начнет их стыдить, ругать, но он спокойно спросил:

— Что вы тут ищете, мальчики?

— Здесь водятся выдры… — пряча глаза, пробормотал Вася.

— Эта речка не замерзает даже в самый лютый мороз, — тоже невпопад сказал Коля. — Поэтому в ней живут выдры…

— И вы решили поймать выдру? — как можно серьезней спросил учитель.

— Ловить выдр нельзя. Их только позапрошлым летом выпустили сюда, — уже более смело сказал Вася. И, глянув на Колю, добавил: — Просто решили посмотреть, как они тут живут.

— Ну, и как они тут живут?

— Хорошо, — ответил Коля. — Через две-три зимы можно будет на них охотиться.

— Тоже сказал — через две-три зимы, — возразил Вася. — Через пять-шесть, не раньше…

— Ладно, ребята, пошли, — сказал учитель. — Устроим на перевале короткий отдых. Попьем чаю — и дальше в путь. Надо до темноты успеть в Уську.

— Ничего, успеем, — заверил Вася. — А если ночь застанет, — не страшно. Наши собачки и в темноте дорогу найдут.

Пока сидели у костра, Николай Павлович о многом успел рассказать. Он рассказал о своем родном городе Владивостоке, который раскинулся на сопках у самого моря и откуда во многие страны уходят корабли. А когда он сказал, что самая высокая сопка в городе называется Орлиное Гнездо, Колька хвастливо перебил:

— И в нашей Уське Орлиная сопка есть…

— Верно, Николай Павлович, есть, — подтвердил Олег.

— А в какие страны из вашего города корабли идут? — спросил Вася, и ребята с любопытством посмотрели на учителя.

— Об этом, мальчики, долго рассказывать. Но я вам обязательно расскажу, когда соберетесь в школу, сядете за парты. Хорошо?

— Хорошо! — разом ответили ребята, а Олег мечтательно произнес:

— Съездить бы в тот большой город…

— Обязательно съездим, — пообещал Николай Павлович. — Через несколько лет, во время летних каникул, повезу вас во Владивосток и в Хабаровск. — И, сделав небольшую паузу, сказал: — Конечно, поедут только самые лучшие ученики, а тот, кто будет плохо учиться, убегать из школы, пропускать уроки, — останется дома…

«Наверно, про меня и Кольку говорит учитель», — с тревогой подумал Вася и стал мысленно ругать себя, что затеял этот глупый, неудачный побег к Горячему Ключу. Теперь даже Саша Намунка, которого они никогда не берут в компанию, показался учителю хорошим мальчиком. И, чтобы не выглядеть хуже Саши, Вася твердо заверил:

— Конечно не будем пропускать уроков!

— В городе, думаю, все ребята учатся. Кто ни читать, ни писать не умеет, того в город не пускают, — авторитетно заявил Олег.

— Пускать — пускают, — сказал Николай Павлович, — только неграмотный человек в городе будет ходить как слепой…

— У наших орочей грамотных нет, однако на охоту ходят, любого зверя бьют. А городской человек не то что от медведя или сохатого — от бурундучка бежит, — сказал Коля.

— Это ты, наверно, меня имеешь в виду? — засмеялся учитель, и Коле стало неловко.

— Что вы, Николай Павлович, — поспешно произнес Бисянка. — Вы уже таежник. — И решил про себя: «Надо попросить у него прощения. Признаться, что хотели с Васей убежать по дороге и поэтому все придумали про выдр. А он ведь добрый человек, учитель, даже ругать нас не стал…»

— Что было с нами после «лесной школы», рассказывать очень долго, — заключил Василий Акунка. — Конечно, за все годы, что мы учились там, всякое с нами случалось. Но вы самого Николая Павловича об этом спросите, он лучше расскажет вам…

Когда мы подошли к дому Сидорова, там уже был Терентий Иванович со своим тайменем. Оставив в сенях на столе рыбину, он хотел незаметно уйти, но тут из комнаты вышел Николай Павлович.

— Ну вот — опять, Терентий Иванович, — стал его укорять учитель. — Сколько раз я говорил, что не надо этого делать. Понимаете, не надо!

— Ладно, Николай Павлович, чего там не надо. Таймень совсем свежий. Жарить можно, уху, если желаешь, сварить можно. Зачем не надо? Ну, я, однако, пойду. Ай‑я бидяпи![11]

Сидоров разводит руками и, хотя мы еще не знакомы, обращается ко мне:

— Просто не знаю, как с ними сладить. Приедут с охоты — несут, рыбы наловят — несут, соберут ягод — тоже нас не обходят. И, представьте себе, все это длится годы…

А Терентий Иванович бодро шагает вдоль улицы, очень довольный, что оставил учителю тайменя.

Сидоров — среднего роста, коренастый, с открытым лицом и ясными голубыми глазами — минуту еще смотрел вслед Акунке, но во взгляде учителя было больше доброты, нежели укора. Мне даже показалось, что Николай Павлович вообще не умеет сердиться…

…Мы поднимаемся с Николаем Павловичем узкой тропинкой в горы. На склонах, свесившись над рекой, стоят вековые сосны. Когда ветер раскачивает их, кажется, что деревья сорвутся с огромной высоты и рухнут в быстрые воды.

Солнце, склонившись к закату, слегка озарило небольшие облака над горизонтом. Немного уже потемнело в лесу.

По словам Сидорова, нынче июнь на редкость теплый и солнечный. Обычно в предгорьях Сихотэ-Алиня, вблизи бурного и холодного Татарского пролива, июнь выдается капризный, с резкими ветрами, с дождем и даже градом. А в этом году тайга уже успела полностью одеться в зеленый наряд. Местами кроны деревьев сплелись так тесно, что негде пробиться дневному свету. Уже повсюду покрылась бутонами липа. Густыми звонкими роями летают над ними пчелы. Натрудившись, медленно порхают бабочки, заканчивая свой короткий дневной век.

А голоса птиц не смолкают даже вечером, перед закатом. Только недавно населили они тайгу и теперь заняты своими гнездовьями. Одни птицы только кладут яйца, другие высиживают, а многие уже кормят желторотых птенцов.

Хватает теперь забот и у зверей. В глубине леса, в укромных ямках, теснятся зайчата. Они только-только появились на свет и легко могут стать добычей хищника. Поэтому сидят смирно, ждут, пока зайчиха принесет им какое-нибудь лакомство.

А белочки предпочитают высокие кедры. Когда они подрастут, то начнут носиться по веткам, прыгать с дерева на дерево, где почти круглый год держатся шишки, набитые орехами.

Лосиха в июне начинает водить за собой красавца лосенка. Он трусит за матерью на высоких тонких ногах, на бегу обирая сочные листочки с куста.

Много красивых цветов расцвело в июньской тайге. На каждом шагу можно встретить алые саранки, ирисы, ромашку. А бледно-лилового багульника просто тьма. Он заполняет почти все горные склоны.

— Шаманьи цветы, — шутливо говорит Николай Павлович, сорвав багульник. — Когда орочи приходили за каким-нибудь советом к шаману, обязательно приносили с собой букетик багульника. Они жгли его, пахучий дым наполнял юрту, и тогда шаман начинал колотить в бубен и дико плясать. Жуткое, скажу вам, зрелище…

— Наверно, я уже этого не увижу?

— Нет. От прошлого здесь уже ничего не осталось.

— ...Орочи поселились на Тумнине около века тому назад, — рассказывает Николай Павлович. — До этого они жили на морском побережье в небольших бухточках или в устьях таежных рек, впадающих в Татарский пролив. Они и назвали эти места по-своему: Хади, Ма, Дюанка, Датта, Копи, Акур…

Орочское стойбище состояло из десяти жилых шалашей, сооруженных из древесного корья, и амбарчиков на сваях — цзали — для хранения съестных припасов. Рядом с жилищем или позади него стояли вешала, где с лета до осени вялилась рыба — юкола.

В шалашах почти никогда не потухал очаг. Дым от него выходил наружу через узкое отверстие, сделанное в берестяной крыше. Как только поднимался ветер, дым застревал в шалаше, слепил глаза, спирал дыхание. На зиму орочи обкладывали жилище толстым слоем сухой травы, плотно придавливали ее жердями, чтобы не разметала пурга. На земляном полу лежали медвежьи и оленьи шкуры, циновки из кусков кедровой коры. На полочках размещалась берестяная посуда, так называемые кондюго. Ногтем большого пальца женщины вырезали на кондюго национальный орнамент.

Орочи запасали на зиму только юколу, муку, соль. Мясо добывали в тайге свежее: охотились на лосей, медведей.

Стопятилетняя бабушка Анна Васильевна, старейшина рода Акунка, любила рассказывать легенду.

Давно-давно, даже сама не помнит когда, шла большая война. Докатилась она и до орочских стойбищ. Пришлось народу покинуть свои родовые стойбища и на ульмагдах — долбленых лодках — уплыть далеко в море. На одной ульмагде везли книгу, в ней были записаны законы народа. Неожиданно разыгрался шторм. Волны стали захлестывать ульмагду. Книга законов промокла. Когда лодку вынесло прибоем на берег, орочи разложили страницы книги на камнях, чтобы просушить их на солнце. Но тут с севера подул сильный ветер, подхватил страницы и разбросал по волнам. С тех пор — гласит легенда — остались лесные жители без грамоты и без законов… Много зим после этого никто не тревожил орочей. Но в конце прошлого века на морское побережье приехали скупщики пушнины. Они привезли яркое полотно, фарфоровые бусы, пуговицы, нитки и меняли свой товар на дорогие меха. Спиртоносы из Маньчжурии зачастили к орочам с «огненной водой». За спирт и водку тоже платили белками, лисицами, соболями, колонками. Цайдуны (купцы) из чужой страны заносили в стойбище опасные болезни, от которых в течение нескольких дней гибли целые орочские семьи. Так навсегда погасли очаги родов Бяпалинка, Дунка, Хуанка, Быхинька, Каундига, Донадига. Теперь почти не осталось и следов от их стойбищ.

Тогда-то и переселились орочи на лесистые берега Тумнина, богатые пушным зверем. Да и рыбы в эту реку во время нереста заходило столько, что на оморочке по ней, бывало, не пройдешь.

В одну из зим в долину Тумнина пожаловали царский урядник и поп. Поп крестил орочей, учил их закону божьему, наделил жестяными крестиками. За каждый такой крестик брал соболью шкурку.

Однако лесные люди по-прежнему верили в силу могучего духа — Амбы, который один властвует над всеми. Амба живет везде — в лесу, в воздухе, под водой… Когда он добр, то помогает на охоте и рыбной ловле. Когда разгневан, посылает несчастье: зимой пургу, осенью и весной — наводнение.

Только шаман умеет разговаривать с могучим духом. Поэтому люди должны ходить к шаману, слушаться и почитать его.

Орочи верили, что после смерти душа переселяется в какое-то другое царство — Будинга. Но путь в то царство долог и труден. Поэтому умершему надо дать с собой самые нужные предметы: палку, удочку, посуду… Не всякому дано попасть в царство Будинга. Только тот попадает туда, кто жил на земле справедливо и слушал шамана. А тот, кто отступает от обычаев лесного племени, попадет на собачью дорогу — инаки-хохтони...

— Все это, понятно, осталось в прошлом, — говорит Николай Павлович. — К новой жизни орочи шли охотно. Особенно молодежь. Старики, правда, не сразу расставались со своими древними обычаями и привычками. Тут нам пришлось потрудиться…

— Сколько орочских родов сохранилось?

— Девять родов. Но иные из них так малочисленны, что насчитывают лишь две-три семьи.

— Сколько же всего осталось орочей?

— Человек триста пятьдесят. — И, заметив мое удивление, говорит: — Ничего, хоть и маленький народ, но и ему есть чем гордиться. Смелые, мужественные люди орочи наши. Поживете подольше в Уське, сами увидите.

В это время из-за леса показывается орел. Сложив крылья, плавно садится на гребень скалы. Через несколько минут он опять взлетает, небольшими кругами набирает высоту, но почему-то не торопится улететь, словно поджидает кого-то. И верно: два молодых орленка срываются с гребня, несколько секунд падают, но тут же, будто опомнившись, становятся «на крыло». По-видимому, это их первый вылет из гнезда на большой простор.

Свет над тайгой

Летом 1926 года орочи писали Арсеньеву в Хабаровск:

«Дорогой друг капитан! Ты больше других знаешь нашу жизнь. Знаешь, как много было нас когда-то и как мало осталось. Ты жил в наших шалашах, ел нашу пищу, курил наши трубки. Наши люди ходили с тобой по тайге, плыли с тобой по рекам, переваливали через высокие горы. Помнишь, конечно, когда на Хуту случилась с тобой беда, совсем помирать собрался, наши орочи на ульмагде приплыли к тебе, спасли твою жизнь.

Дорогой друг капитан Арсеньев! Много слышим теперь, что за перевалом Сихотэ-Алиня новый закон жизни есть. Товарищ Ленин, самый большой человек, этот закон бедным людям дал. Знаем, конечно, почему на Тумнин новый закон еще не пришел. Дороги к нам худые совсем. По сопкам крутым ходить нужно. По быстрым рекам плыть на ульмагде. Сквозь густую тайгу пробиваться. Как закон по таким трудным дорогам быстро придет? Нет, конечно! Просим тебя, друг капитан, расскажи закону, как на Тумнин к лесному народу прийти можно.

Очень нужен орочам Ленина новый закон. Совсем худо жить стали. Все равно клещи, купчишки, в наши стойбища, откуда не знаем, ползут. Даром пушнину всю забирают, за людей не считают нас. А недавно Игнашку Акунку, знаешь его, конечно, один злой купчишка так сильно побил, что Игнашка совсем худой стал, помрет, наверно…

Ты, друг капитан Арсеньев, кому надо скажи, какая жизнь у орочей есть и какой нету. Нету, конечно, лавки, куда можно пушнину сдавать, где можно соль, спички, муку, чай, сахар, табак и порох брать и еще кое-чего из одежды. Нету у нас школы, где наших детишек читать-писать научить можно. Конечно, больницы тоже нет у нас. А болезнь у многих людей есть, а какая — не знаем. А шалаши наши, сам видел, совсем худые, темные: что день, что ночь — все одинаково.

Вот и скажи, друг капитан, кому надо в городе: пускай новый закон жизни поскорей на Тумнин придет. А если закон не придет скоро, наших лесных людей останется еще меньше.

Письмо это Кирюшка-партизан писал в юрте Алексашки Намунки, который однажды, помнишь, спасал тебя, когда с тобой большая беда случилась и ты помирать совсем собрался.

До свиданья, друг капитан! Живи долго, как тот большой тополь, что стоит на берегу Хуту и на стволе твои зарубки хранит. Помнишь, конечно?»

Инвалид гражданской войны Кирилл Иванович Рубцов, или Кирюшка-партизан, как его дружески называли орочи, увез с собой письмо в Усть-Датту, а оттуда переправил в Хабаровск. Долго шло оно из глухого таежного района в краевой центр. Еще дольше шел ответ Арсеньева на Тумнин.

Кончилось лето, пришла осень, потом зима, и только в начале весны Кирилл Иванович привез в Уську ответ из Хабаровска. Арсеньев сообщал, что ходил с письмом к большим советским начальникам, и те посоветовали, чтобы орочи послали в город своих делегатов.

— Наверно, хотят все ваши дела сразу решать, — объяснил Кирилл Иванович, когда орочи снова собрались в юрту Александра Намунки на совет.

Легко сказать — послать делегатов в город! Редко кто из орочей дальше Хади[12] побывал. А о больших городах только слыхали. Но где они, эти города, как до них добраться, не знали. Весь день просидели они на медвежьих шкурах, курили трубки, спорили. А когда над лесом занялась заря, Тихон Акунка сказал твердо:

— Больше думать не будем. Надо в город идти!

Тихону шел тогда семнадцатый год, но он не уступал в отваге самым лучшим охотникам. Среднего роста, стройный, с некрупными живыми глазами, юноша отличался сметливостью. Когда заезжие скупщики пушнины пытались обсчитать кого-либо из сородичей Тихона, он тотчас же вмешивался в дело и выводил обманщика на чистую воду. Отец Тихона, Иван Акунка, в последние годы часто болел: провалился зимой в прорубь и простудился. Юноша стал во главе большой семьи. Он стрелял белок, ловил капканами соболей и лисиц, ходил на медведя и сохатого, заготавливал впрок рыбу — и семья не терпела нужды.

В последнее время все больше доходило слухов о том, что далеко за перевалом живут другой, новой жизнью, без скупщиков и спиртоносов, что там все люди равны между собой, справедливы друг к другу, что дома, в которых они обитают, не боятся ни ветров, ни наводнения, ни пурги, что больных излечивают доктора, что не только детей, но и юношей, таких, как он, Тихон, учат грамоте…

Как ему, Тихону, хотелось научиться читать и писать! Когда Кирюшка-партизан писал письмо Арсеньеву, Тихон стоял за спиной Кирюшки и с трепетным удивлением смотрел, как тот выводит карандашом слова на бумаге. А потом, когда пришел из города ответ, Кирилл Иванович так же быстро снимал с бумаги слова и отдавал их орочам…

— Надо в город идти! — решительно повторил Тихон Акунка.

— А как его Тихон пойдет? — спросил Михаил Намунка. Ему несколько раз приходилось сопровождать экспедиции, и он лучше других представлял себе дорогу в город. — Из Хади во Владивосток пароходом плыть надо, а оттуда на машинке — в Хабаровск ехать. Много денег стоит, а денег, сам знаешь, ни у кого нет.

Денег у орочей, действительно, не было. Они даже не знали, как выглядят деньги. Скупщики брали пушнину в обмен на товары.

— Пойдем через перевал! — сказал Тихон. — Арсеньев-капитан через сопки ходил. Почему нам нельзя? — Он подвинулся к очагу, и отблеск красного пламени отразился в его зрачках.

— Думаешь, так лучше? — спросил старый Мулинка, моргая подслеповатыми глазами.

— Думаю, лучше, — ответил за Тихона Александр Намунка. — Через перевал ходить — денег не надо. Ходи — думай, отдыхай — тоже думай. Кушать, чего надо, в тайге найдем. Медведя убить можно. Сохатого можно. Рыбу ловить то же самое можно. Кушай чего хочешь. Где надо — тропкой пойдем, реку встретим — из тополя ульмагду выдолбим. Верно, долго ходить придется. Пока молодой месяц народится и вырастет большая луна, меньше полдороги позади останется.

Никто не стал возражать.

Делегаты решили взять с собой продуктов на три дня. А в стойбище Хуту-Датту, где жили орочи родов Еменка, Пунадинка и Хутунка, запастись всем необходимым до горного перевала. Дальше, за сопками, хоть и нет орочских стойбищ, зато речек, богатых рыбой, течет немало. Нынче как раз таймень и красноперка идут. Прокормятся. Была бы только мука для лепешек. Ну, и табаку, конечно, захватить надо впрок, а то без курева заскучаешь.

«Ничего, — думал Намунка, — только бы рассказать получше про письмо, что Кирюшка писал капитану Арсеньеву, да про ответ, что получили недавно. Худо, конечно, что и в Хуту-Датту нет человека, который бы с бумагой поговорил. Да что поделаешь! Не будешь с собой Кирюшку возить. У него своих дел много, а нога всего одна. Хромой. Спасибо Кирюшке, что в Уську редко-редко когда заглянет, расскажет кое-чего, добрый совет орочам даст…»

Когда все уже было готово, чтобы делегатам отправиться в путь-дорогу, вспомнили, что Ефросинья Ауканка не принесла меховые унты для подарка Арсеньеву. Послали к Ефросинье Тихона. Он застал мастерицу за работой. Юноша напустился было на старуху, но та только глянула на него и ничего не сказала. Унты уже были готовы. Осталось вышить красными нитками узор на синей сатиновой кайме. Но Ефросинья, как показалось Тихону, не торопилась.

— Люди на берегу ждут, уже ульмагду на воду столкнули, а ты, мамача[13], все возишься почему-то, — в сердцах сказал Тихон.

— Мало понимаешь, хитэ[14], — сквозь зубы, державшие трубку, процедила Ауканка. — Кому унты шью, знаешь?

— Почему не знаю — капитану Арсеньеву, — обескураженный вопросом старухи, ответил Тихон. — Ведь и я в город еду…

— Тогда не подгоняй. Надо шить ему, чтоб каждая стежка как живая была…

Хотя Тихону казалось, что слишком медленно ходит под пальцами Ефросиньи иголка с ниткой, он видел, однако, что после нескольких стежков в самом деле возникают чудесные рисунки, полные живого смысла. Вот на сатине появилась крохотная рыбка-хариус, потом лодочка-оморочка, за ней — острога с двумя развилками, а вот те три красные черточки, наверно, изображают речку. И юноша понял, что мамача не просто расшивает пестрыми нитками синюю канву, а будто рассказывает без слов одну из орочских сказок. И не стал торопить бабушку.

Часа через два Ефросинья Ауканка принесла унты. Александр Намунка взял их у нее, внимательно осмотрел, погладил ладонью по мягкому меху и, очень довольный, спрятал унты в кожаный мешок.

— Ай-я кули[15], мамача! — похвалил Намунка. — Скажу капитану Арсеньеву, что ты сшила их.

Провожали делегатов всем стойбищем. Даже шаман пришел на берег. Стоял поодаль, прислонившись к стволу каменной березы, и молчал.

Весь день плыли вверх по Тумнину и только на закате, чтобы сократить путь, свернули в узкую протоку. Устроили на берегу, в камышах, короткий привал. Не разведя костра, наскоро подкрепились пресными лепешками с юколой и двинулись дальше, чтобы успеть до темноты в Хуту-Датту.

Первым увидел бат с орочами из Уськи Филарет Пунадинка. Он в это время рыбачил с оморочки. Еще издали узнав Александра Намунку, отложил острогу, схватил весло и погнал оморочку навстречу бату.

— Ай-я гини[16], гости едут! — закричал Пунадинка. — Сородэ![17]

— Сородэ! — ответил Намунка.

Когда лодки сблизились, орочи в знак уважения друг к другу обменялись трубками.

Стойбище Хуту-Датту раза в три меньше Уськи. Десятка полтора шалашей-развалюшек с односкатными крышами, поросшими бурьяном, стоят вразброс по обоим берегам небольшой быстрой протоки. Ближе к лесу высятся на тонких сваях амбары, где орочи прячут продукты, шкуры пушных зверей, чтобы они уцелели осенью и весной во время большой воды.

Три поредевших орочских рода обосновались в Хуту-Датту лет пять тому назад и с тех пор живут оседло. Они породнились между собой, сообща охотятся, сообща ловят рыбу. Поэтому и живут лучше. В позапрошлую зиму, правда, когда в самую пору охоты на белок две недели бушевала пурга и люди отсиживались в шалашах, трудно жить было. Приходилось брать продукты у скупщиков в долг, а те такую заломили цену на муку, соль и порох, что орочи вот уже вторую зиму никак не расплатятся…

Весть о приезде делегатов из Уськи мгновенно разнеслась по стойбищу. Еще никто не знал, зачем приехали они, но десятки лодок с мужчинами, женщинами, детьми быстро переправились на левый берег протоки, где в тени старых сосен стоял большой шалаш Филарета Пунадинки.

Столько туда набилось народу, что негде было присесть. Стояли. Дым от трубок, которые курили все без исключения, до отказа наполнил шалаш — дышать невозможно.

Женщин сюда не пускали. Двух своих жен Филарет выгнал на улицу, и они сидели на траве, курили, прислушиваясь к разговору мужчин.

Время от времени то одна, то другая встанет, подойдет к костру, где в чугунном котле варилось мясо, подбросит немного валежника в огонь и бежит на свое место.

В этот вечер не до сна было и ребятишкам. Кто сидел на крыше, кто взобрался на дерево. Один мальчуган даже заснул на березе и во сне свалился с нее в колючий шиповник. Но никто не обратил на это внимания.

Вскоре пришел шаман, тощий, узкогрудый старик с острой седенькой бороденкой. Перед ним расступились, дали ему пройти к очагу. Он сел, подобрал ноги, потеребил длинными пальцами бороденку и, когда Пунадинка коротко рассказал, зачем собрались люди, потребовал, чтобы ему показали письмо Арсеньева. Но Тихон Акунка, у которого письмо было зашито глубоко в кармане узких штанов, и не думал доставать его оттуда. Зачем шаману письмо, если он так же неграмотен, как и все орочи.

Шаман снова потребовал. Тогда Тихон взорвался. Протиснулся поближе к старику и бросил ему в лицо:

— Зачем бумага тебе? Ты все равно поговорить с ней не можешь!

Шаман посмотрел на юношу злыми глазами.

— Щенок ты!

— Пускай щенок, а бумаги не дам!

— Тихон! — испуганно вскрикнул Александр Намунка. Меньше всего ему хотелось, чтобы из-за пустяка возникла ссора с хутинскими орочами, от которых ждали помощи. — Покажи ему, чего там!

В это время шаман достал из-под халата бубен, высушенную лисью лапку и заколотил ею. От этих глуховатых — то частых, то редких — ударов по бубну людям стало немного жутко. Потом шаман стал что-то бормотать под нос себе, делая при этом гримасы, и орочи поняли, что он разговаривает с духами. Минуты через три он сказал таинственно:

— Амба, самый большой дух тайги, просит показать бумагу ему.

— Дай, Тихон, раз его просит, — предложил Пунадинка. — Все-таки шаман самый главный у нас человек. Только ему с Амбой поговорить можно.

Но Тихон был непреклонен.

Орочей стало злить упрямство юноши, и они разом зашумели на Тихона. А чей-то голос в углу пригрозил:

— Смотри, однако, худо будет тебе!

Но Тихона и это не испугало. Шагнув к шаману, он закричал:

— Зачем ты, старый человек, глупости говоришь! Всю жизнь с Амбой разговор ведешь, а разве твой Амба орочам помог? Как жили худо, так и живем! Где духи твои, покажи, где они! Наш брат решил в город ехать, чтобы по новому закону жить, а ты с Амбой хочешь совет держать. Когда купчишка моего отца палкой бил, почему духи не заступились? Скажи, почему? — и выбежал из шалаша.

Шаман поднялся, вскинул над головой бубен, сильнее прежнего заколотил в него лисьей лапкой и стал приплясывать перед костром.

Орочи на несколько минут притихли, испуганно смотрели на шамана, а когда он, опустив бубен, остановился, Пунадинка спросил:

— Что Амба сказал тебе?

— Сказал, чтобы они, — он стрельнул глазами в Александра Намунку, — уходили быстро.

— Вот видишь, — произнес Пунадинка, — духи не велят, чтобы мы помогли вам. Лучше скажи ему, чтобы бумагу дал.

Положение было безвыходное. Намунка быстро вышел к Тихону и объяснил, что надо показать шаману письмо либо придется уходить отсюда без еды и без проводников.

Тихон с минуту еще колебался, потом выхватил из-за пояса нож, распорол карман, достал конверт.

— Зови его, пускай почитает!

Намунка позвал шамана, и, когда тот вышел из шалаша, Тихон потряс перед его глазами конвертом.

— На, читай громко!

Шаман взял конверт, повертел его в руках, потом посмотрел на свет.

— Читай громко! — повторил Тихон, и в глазах у него засверкали лукавые огоньки. — Ага, не можешь! — И, выхватив у него из рук конверт, быстро сунул в карман.

Шаману ничего не оставалось, как уступить. Но чтобы не быть посрамленным перед людьми, он пробормотал:

— Ладно, вижу, что бумага есть…

Делегатов снабдили юколой, вяленым оленьим мясом, дали немного муки, табаку. До перевала вызвались их сопровождать Федор Хутунка и Николай Еменка.

Узкая кривая тропа вела в глубь леса. Шли друг за другом не торопясь, слегка склоняясь под тяжестью туго набитых мешков.

Под ногами хрустел сухой валежник. Местами тропу завалило буреломом, но орочи не перелезали через него, а обходили стороной, сберегая силы.

Часа через два вышли к небольшой речке, петлявшей в ивовых зарослях, и пошли за ней. Шли долго, пока речка не привела в распадок, где стоял старенький охотничий шалаш. Тут решили устроить привал. Тихон стал разводить костер, а Михаил Намунка принялся печь лепешки. Замешал в эмалированной чашке несколько горстей муки и, когда тесто немного загустело, прикрыл чашку своей ватной курткой. Потом срезал с куста орешника десяток гибких веток, затесал их с обоих концов и воткнул в землю вокруг костра. Затем, скатав из теста лепешки, насадил каждую на острый конец ветки. Спустя короткое время, когда лепешки немного запеклись и покрылись розовой корочкой, Намунка пересадил веточки подальше от костра, но в прежнем порядке — полукругом. Прошло еще минут двадцать, лепешки затвердели, и Намунка снял их.

Сели обедать.

— До перевала, наверно, три солнца ходить? — спросил Александр Намунка Федора Хутунку, отхлебывая кипяток из жестяной кружки.

Хутунке было на вид лет пятьдесят. На нем был легкий жилет из рыбьих кож, надетый поверх синей сатиновой рубахи. Широкие рукава стянуты у запястий тесьмой. На ногах — мягкие ичиги. Точно так был одет и второй ороч из Хуту-Датту — Николай Еменка. Он и лицом был очень похож на Хутунку. Только волосы были у Еменки собраны на затылке в короткую косичку.

— Помню, капитан Арсеньев в Хуту-Датту приезжал, — сказал Еменка, вытирая рукавом вспотевший лоб. — Всю ночь у Пунадинки в юрте сидел. Думал, писал, с бумагой чего-то разговаривал. Когда спал, не помню…

Хутунка закивал головой. Выдернув колышек, на котором пеклась лепешка, стал ворошить пепел в костре.

— Когда новый закон на Тумнин придет, надо орочам одно большое стойбище строить, — сказал он после долгого раздумья. — Когда люди вместе, силы больше.

— Верно, больше, — подхватил Тихон Акунка и добавил: — Если какой купчишка обмануть захочет, его в шею гнать можно.

— Ты, однако, Тихон, зря шамана обидел, — неожиданно сказал Хутунка. — Гляди, как бы худо не было…

Юноша поставил на траву недопитый чай.

— А зачем бумага ему? Раз читать не может? Зачем она ему? — И в сердцах добавил: — Давно вижу, что врут они, шаманы.

Еменка испуганно замахал на Тихона руками:

— Что ты! Не каждый человек с Амбой разговор умеет вести, а шаман, однако, умеет…

— И Амбе не верю я, и никаким духам не верю! — громко заявил Тихон. Он хлопнул ладонью по карману, где лежало письмо Арсеньева. — Вот где правда есть. За ней в большой город едем. По ней, верно, жить будем. Только бы читать-писать выучиться! А то живем — все равно слепые. А ты, Еменка, видел когда-нибудь духов?

Еменка повел плечами, переглянулся с Хутункой и промолчал.

— Ладно тебе, Тихон, — примирительно сказал Михаил Намунка. — Давай костер заливай, дальше пойдем.

На третий день, перевалив через горный хребет, делегаты вышли на берег Хунгари. Дальше путь предстоял по воде. Надо было подумать о лодке. Оставив под навесом из корья свои мешки, они отправились искать подходящий тополь, из которого можно выдолбить ульмагду. Больше часа ходили от дерева к дереву, надрубая топором кору, ощупывая и осматривая ствол. Наконец нашли хороший, в два обхвата, тополь, не слишком суковатый, со здоровой сочной сердцевиной. Подрубили дерево у основания, потом толкнули рогатиной.

Александр Намунка измерил локтем длину ствола, сделал топором насечки. Тихон и Михаил срубили ветки, очистили ствол от коры. Затем все трое дружно взялись выдалбливать сердцевину.

К вечеру ульмагда была готова. Спустили ее на воду, прогнали вверх и вниз по реке, потом вытащили на берег, опрокинули для просушки.

В сумерки легли спать. Александр и Михаил заснули сразу, а Тихону не спалось. Мысли о городе, о предстоящей встрече с Арсеньевым и радовали и пугали его.

Тихон нащупал карман, где лежало письмо, и снова подумал: «Вот получим в городе новый закон жизни. Наверно, он тоже написан на бумаге. Как же орочи поговорят с ним? Неужели опять из Усть-Датты Кирюшку-партизана вызывать? Ну, а после как же?»

Он начал вспоминать свое детство. Когда Тихону исполнилось восемь лет, отец впервые взял его с собой на охоту. В тот день мальчик настрелял с десяток рябчиков. А уже в следующую зиму ставил капканы на лисицу, обкладывал наравне со взрослыми медвежью берлогу.

Однажды, когда скупщик пушнины пришел в юрту к Ивану Акунке и ороч отказался отдать ему несколько дорогих лисьих хвостов, скупщик ударил Ивана палкой. Тихон заступился за отца, вытолкнул скупщика вон, пригрозил, что застрелит его.

После этого случая Акунке приходилось иметь дело со скупщиком через третьи руки и немало от этого терять.

Арсеньева Тихон помнил хорошо: среднего роста, худощавый, с бритым лицом и глубокими складками вокруг рта, он привлекал сердца орочей своей спокойной речью, своей простотой. Появляясь в стойбище, он никогда не держался особняком, а любил находиться в кругу таежников. Он мог часами терпеливо выслушивать орочей и, терпеливо выслушав каждого, давал им разумные советы. Любые беды лесных жителей Арсеньев принимал близко к сердцу. А сколько он роздал больным орочам окто (лекарств) из своей кожаной сумки с красным крестом, которую носил на боку! После этих окто к больным через несколько дней возвращалось здоровье.

А ведь до этого они обращались за помощью к шаману, и хотя тот вызывал духов, просил их помочь, но духи почему-то никому не помогали. Люди бедствовали, болели, умирали…

«Нет, капитан Арсеньев много сильнее шамана!» — втайне думали орочи. И платили ему за добро добром.

Однажды во время похода к отрогам Сихотэ-Алиня Арсеньева и его спутников застала в тайге пурга. Она длилась неделю. Снегу намело столько, что собаки проваливались. Приходилось сперва прокладывать лыжами тропу, затем возвращаться за упряжкой и нартами. Запасы продуктов в экспедиции иссякли. А звери из-за снежных заносов отсиживались в своих укрытиях, так что охоты никакой не было.

Голодные, оборванные, вконец выбившись из сил, брели путешественники сквозь обледенелую, заметенную снежными буранами тайгу. Когда казалось, что спасенья уже нет, их случайно встретили на перевале охотники-орочи. Они вывели заблудившихся путников кратчайшим путем к себе в стойбище, обогрели их у жарких очагов, накормили, уложили спать на мягких медвежьих шкурах…

Примостившись в углу, при свете жирника, Арсеньев что-то долго записывал в блокнот. Тихон Акунка сел в сторонке и стал за ним наблюдать.

Арсеньев заметил мальчика, подозвал его к себе, ласково спросил, хочет ли он, Тихон, научиться читать и писать.

— А кто учить будет? — спросил Тихон.

— Верно, мальчик, некому вас учить. — И, погладив Тихона по голове, добавил: — Ничего, мальчик, не за горами время, когда в вашем лесном стойбище откроют школу. Приедет русский учитель, будет вас грамоте учить.

— А это как называется? — спросил Тихон, взяв из рук Арсеньева карандаш.

Арсеньев сказал.

— А это как? — спросил мальчик, показывая на блокнот.

Арсеньев опять объяснил.

Еще о многом хотелось Тихону расспросить доброго капитана Арсеньева, но в это время пришли из тайги охотники, и капитан вышел навстречу им.

Но Арсеньев не забыл мальчика. Перед тем как уйти из стойбища, он зашел в юрту к Ивану Акунке и подарил Тихону карандаш и несколько листков бумаги…

Засыпая, Тихон подумал:

«Узнает ли меня нынче капитан Арсеньев? Ведь с тех пор, как видел его, прошло немало зим».

…Трое суток плыли орочи вниз по Хунгари. Местами попадались большие перекаты, но, к радости путников, ульмагда выдержала все испытания. Плыли без всяких задержек, лишь два раза в день устраивали короткие привалы.

Амур встретил штормом. В горах гремел гром. Лил холодный дождь. К счастью, на берегу стояла избушка. В крохотном окошке, затянутом лосиным пузырем вместо стекла, мелькал тусклый огонек.

Хозяин избушки, Аким Помпу, радушно встретил путников, усадил их у очага и, узнав о письме, которое везли орочи, задумался.

— В город надо на большом пароходе плыть, — наконец сказал он. — На ульмагде долго очень.

— На пароход, наверно, без денег нельзя? — спросил Намунка.

— На пароходе и без денег бывает можно: дрова грузи — довезут в город.

Когда река успокоилась, Помпу доставил орочей на своей парусной лодке в Вознесенское — так называлось селение, где останавливались пароходы. Только матросы сошли с парохода на берег, к ним подбежал Тихон:

— Грузить дрова надо?

Меньше чем за час они перетаскали на палубу большую поленницу дров, а когда капитан парохода хотел заплатить им за работу, Александр Намунка сказал:

— Денег не надо, в город вези!

Они разместились на баке, тесно прижавшись друг к другу, и долго присматривались к пассажирам. Впервые жители далекой тайги увидели столько людей.

Сородэ! Друг капитан!

Пожилая русская женщина, с которой орочи разговорились на пароходе, обещала довести их до Краевого музея, где жил Арсеньев.

Пароход «Совет» бросил якорь у речной пристани в полночь, но город еще не спал. Многоэтажные дома на сопках светились огнями. Много света было и на пристани. Люди, пришедшие встречать пароход, столпились у сходен.

Непривычный шум удручающе действовал на орочей. Они испуганно оглядывались по сторонам, жались друг к другу, о чем-то между собой шептались.

— Ну что ж, друзья, пошли! — сказала женщина, берясь за чемодан. Но Тихон отстранил ее и взвалил чемодан себе на плечо.

Они поднялись по крутой лестнице, и по узкой дорожке вышли на широкую площадь. Возле собора с колокольней, уходившей позолоченным куполом в звездное небо, орочи остановились.

— Как там люди живут, — понять не могу! — удивленно воскликнул Михаил Намунка.

— На колокольне люди не живут, они вон там живут, где свет в окнах, — пояснила женщина, указав рукой на соседнее с собором пятиэтажное здание.

— Такой дом если на Тумнине поставить, всех наших орочей поселить можно, — сказал Тихон Акунка.

— Ладно тебе, думай меньше, — шепотом ответил Михаил Петрович, будто слова юноши испугали его.

С площади путники свернули на узкую улицу и пошли мимо густого темного парка. Вдали, в просвете между деревьями, блестел Амур. Возле небольшого двухэтажного дома женщина остановилась.

— Вот и музей, — сказала она. — Вы пришли. А я пойду дальше. Давайте мой чемодан.

Но Тихон не отдал чемодан.

— С тобой пойдем, — сказал он. — Тяжелый он…

— Спасибо, — поблагодарила женщина. — Но как бы вам на обратном пути не заблудиться…

— Однако, нет, — уверенно заявил Александр Намунка и, выдернув из-за пояса топорик, стал делать зарубки на деревьях, росших вдоль улицы.

Вернувшись, орочи не стали будить Арсеньева. Постояв у калитки, достали барсучьи шкурки и, расстелив их на траве, стали устраиваться на ночлег. Было прохладно, и Тихон, собрав сухие ветки, развел костер.

В это время в одном из окон первого этажа зажегся свет. Орочи испуганно переглянулись. Но тут окно распахнулось, и густой негромкий голос спросил:

— Кто здесь? Почему на улице дым?

— Сородэ! Друг капитан! — громко закричал Тихон, узнав Арсеньева.

— А-а-а! Сородэ! Пришли все-таки.

Со скрипом отворилась калитка, и перед орочами появился Владимир Клавдиевич без шапки, в накинутом на плечи пальто. Александр Намунка не успел хорошенько разглядеть Арсеньева, как тот уже обнял его, привлек к себе. Потом Арсеньев схватил руку Тихона.

— И ты пришел, маленький Акунка?

— Его большой стал, — весело заметил Александр.

— Вижу, что вырос. Настоящий охотник! Еще кто пришел?

— Намунка Михаил!

— Намунка, Михаил? Помню, помню! Смелее идите, смелее, дорогие друзья мои.

Вдруг он громко закашлялся, и острые, худые плечи его пригнулись. Отдышавшись, он вытер платком глаза и поднялся на крыльцо.

В комнате, усаживая гостей, Владимир Клавдиевич смеялся над тем, что Тихон развел на улице костер.

— Сразу видно — таежник!

А Тихон с удивлением разглядывал комнату, картины на стенах, красочные тарелки, чучела птиц, оленьи рога. Он был подавлен обилием предметов. Он переводил взгляд со стены на стену, потом смотрел на Арсеньева, и ему все еще не верилось, что этот худой, с бледным, осунувшимся лицом человек — тот самый капитан Арсеньев, который приходил к ним в стойбище.

— Что, капитан, здоровье худо? — спросил он.

— Почему худо? Би ая бави![18] Я еще в тайгу собираюсь. Скучно мне без тайги, без сопок.

— Нгендяпи хувонты[19], капитан, — оживился Александр Намунка. Он поднял с пола мешок, достал унты. — Это, капитан, тебе! Носи долго!

— Спасибо, друзья мои, спасибо! — Арсеньев рассматривал унты, особенно орнамент, вышитый разноцветными нитками. Пожав руку Александру Лазаревичу, спросил: — Кто же их сшил?

— Ефросинья Ауканка. Помнишь?

— Как же, помню. Лучшая ваша мастерица! Как ее муж, Трофим Ауканка, поживает?

— Худо ему, — сказал Михаил Намунка. — Всю зиму болел. Шаман Никифор лечил.

— И что же, вылечил?

— Нет, конечно! — поспешно сказал Тихон.

Принесли на подносе небольшой, до блеска начищенный самовар. Он шумел, из дырочек струился пар. Михаил Намунка быстро отодвинулся от самовара.

— Шумит, ровно амба…

Когда стали пить чай, Арсеньев сказал:

— Вот что, друзья мои: ваше письмо, что Кирилл Иванович писал, недавно обсуждали большие советские начальники. Решили послать на Тумнин инструктора. Он уже на днях выехал. Зовут его Иванов Василий Иванович. Высокий такой мужчина, с усами… — Арсеньев показал, какие у инструктора большие усы. — Жаль, что вы с ним разъехались.

— Э-э-э, худо… — протянул Михаил Намунка. — Где его ульмагду возьмет?

— Зачем ему ульмагда? Товарищ Иванов выехал поездом до Владивостока. Оттуда на пароходе — до Хади. Из Хади — катером в Датту. Товарищ Иванов приедет на Тумнин, выяснит на месте, в чем нуждаются орочи, а Советская власть, закон Ленина, даст им все, что нужно. Думаю, что и наши экспедиции не зря через перевал Сихотэ-Алинь ходили. Придет время, и там, где шумела глухая тайга, вырастут города, проложат железную дорогу, на Тумнин побежит поезд… — И, ласково посмотрев на Тихона Акунку, добавил: — Может быть, ты и поведешь сквозь таежные дебри тот первый счастливый поезд…

— Верно, Тихон, давай! — засмеялся Александр Намунка. — Капитан Арсеньев знает, что говорит…

Но Тихон не поверил, что может случиться такое чудо. Опустив голову и зажав в кулаке давно погасшую трубочку, он думал о главном, что его волновало: «Догадаются ли городские начальники прислать на Тумнин учителя?»

Они еще долго сидели за столом. Время за беседой шло незаметно. Тихон не очень прислушивался к тому, что говорили между собой старшие. Его занимали свои думы. Он отодвинул стакан с недопитым чаем, встал, подошел к стене, где висели фотографии, и с любопытством стал их рассматривать. На одной карточке он увидел пожилого таежника, лицом и одеждой похожего на ороча. Тихону даже показалось, что он где-то встречал его, но не мог припомнить, где именно.

— Этот — кто есть? — спросил он Арсеньева.

— Дерсу Узала.

— Не слыхал.

Арсеньев протянул руку к этажерке, достал оттуда книжку, полистал ее.

— В этой книге я написал о моем лучшем друге, Дерсу Узала. Он был моим спутником в походах по тайге. Однажды Дерсу спас меня от верной гибели. Возьми эту книгу себе, юноша. Когда выучишься грамоте, почитаешь ее. Думаю, тебе интересно будет узнать, какой замечательный человек был мой гольд. Ведь и ты тоже отважный таежный следопыт. Может быть, и тебе, Тихон, когда-нибудь придется сопровождать экспедиции по тайге и сопкам…

Тихон взял книгу, полистал страницы и спрятал под сорочку.

— Спасибо, капитан. Когда вернусь в Уську, попрошу хромого Кирюшку, чтобы почитал ее мне. Его, знаешь, шибко здорово читает!

— Вот как дело наше было, — заключил свой рассказ о походе в город к Арсеньеву Тихон Акунка. — Товарищ Иванов, правда, в Уську приехал, и орочи стали жить хорошо. — И, посмотрев на Сидорова, добавил — После Николай Павлович к нам приехал, мы стали жить еще лучше.

— Что вы, что вы, Тихон Иванович, — пытался возразить Сидоров.

— Прости, Николай Павлович, однако, я правду сказал! — еще более твердо заявил Акунка.

Мечты сбываются

В отделе народного образования Сидоровым предложили на выбор несколько школ. Как опытного педагога, его хотели оставить в городе, но Николай Павлович отказался. Они с Валентиной Федоровной уехали из Владивостока, мечтая попасть в какую-нибудь глухую северную школу.

— Есть в районе одно место, — сказал, наконец, заведующий. — Но там тайга, глушь, школа плохонькая. Там живут орочи — маленькое племя охотников. За три года в той школе сменилось несколько учителей. Этим летом опять двое уехали. И ученики, глядя на своих воспитателей, стали по тайге разбегаться. Ведь у орочей мальчики в десять-двенадцать лет уже охотники. Ну как, товарищ Сидоров, не о такой ли школе вы мечтали?

— В чем же дело? Почему оттуда уезжают учителя? — спросила жена Сидорова.

— Дело в том, что у орочей нужно быть не только учителем детей, но и учителем взрослых. Придется решать и вопросы хозяйственные, бытовые, культурные, — одним словом, все! Ну как, согласны ехать к орочам?

— Конечно, — сорвалось у Валентины Федоровны. Но, заметив, что Николай Павлович задумался, спросила мужа: — Как, мы согласны?

— Да, поедем в Уську!

Стоял ноябрь, а Тумнин все еще не замерзал. Холодные ветры гнали шугу. Неожиданно ночью ударил сильный мороз, шуга остановилась, и лед накрепко сковал реку.

Сидоровы не совсем понимали, почему им нужно ехать в Уську-Орочскую по реке — неужели нельзя берегом? Но вскоре убедились, что проезжих берегов здесь почти не существует. Река — единственный путь среди хаотического нагромождения скал и сплошных зарослей тайги.

Мохнатая, вся в изморози, лошадка шла по ледяной реке, и стук подкованных копыт отдавался эхом в горах.

Николай Еменка то сидел ссутулившись, свесив ноги с саней, то спрыгивал и бежал за санями. Вожжей в руки он не брал, а подбадривал лошадь, как собачью упряжку, гортанным криком:

— Tax, тах, кхай!

Валентина Федоровна лежала с ребенком под теплой медвежьей шкурой, которую захватил с собой в дорогу Еменка. Когда сани начинало швырять по торосам, ребенок просыпался, плакал.

Николай Павлович сидел задумавшись. Его беспокоило, как он будет работать в таежном поселке среди незнакомых людей, которые еще верны своим древним, диким обычаям. Скорей всего они не поверят, что новые учителя решили надолго поселиться в Уське-Орочской.

Вчера, когда он ужинал с Еменкой, тот не слишком охотно рассказывал о делах в стойбище. А когда Николай Павлович спросил, может ли он, Еменка, читать и писать, ороч посмотрел на Сидорова удивленными глазами.

— Это детишкам учиться надо. А нам, пожилым людям, зачем? Стрелять лесного зверя — грамоты не надо. А наш брат ороч все время в тайге, на охоте.

— Неужели среди ваших людей нет ни одного грамотного?

Подумав, Еменка сказал:

— Тихон Акунка мало-мало знает.

— Кто же учил его, Тихона?

— Когда в Уське почту открыли, туда русская девушка приехала. Настей звать ее. Она и учила.

— Значит, у ваших людей есть желание учиться?

— Кто захочет, а кто не захочет…

— Ну, а вы, Николай Петрович, хотите?

Еменка промолчал.

«Что ж, утром мы будем заниматься с детьми, а вечером — со взрослыми», — думал Сидоров.

И, вспомнив, что большинство мальчишек разбежалось по охотничьим становьям, решил, что сразу же, как только приедет, отправится в тайгу и соберет ребят в школу. Николай Павлович понимал, что нелегкое это будет дело, что иных калачом туда не заманишь, но именно с этого, как ему казалось, и следует начинать.

Сидоровы ужаснулись, когда в сумерках Еменка подогнал сани к ветхой завалившейся избушке и объявил:

— Это, однако, школа будет!

Внутри помещение выглядело еще хуже. Один-единственный класс был разделен фанерной перегородкой. Вместо печи здесь стояла железная бочка из-под нефти с закопченной трубой. Труба была без заслонки. Стены в классе, парты, стол, доска покрыты толстым слоем сажи. Бочку давно не топили. Около нее на полу стояло ведро со льдом и небольшой обледеневший чайник. А в потолке, куда выходила железная труба, сквозило небо.

Сидоровы заняли крохотную комнату по соседству с классом. Здесь тоже стояла железная бочка. Вся она обледенела. Валентина Федоровна постучала по ней кулаком, внутри что-то загрохотало, посыпалось.

Орочки, пришедшие взглянуть на новых учителей, молчали.

— Ну что же, возьмемся за уборку, — сохраняя спокойствие, сказала Валентина Федоровна. — Я думаю, вы поможете привести в порядок помещение.

Женщины нерешительно потоптались и стали тесниться к выходу.

В это время дверь резко открылась и вошел ороч, небольшого роста, коренастый, очень подвижный, с давно небритым скуластым лицом и черными глазами, глядевшими исподлобья. Прежде чем поздороваться с Сидоровым и его женой, он тут же у порога скинул с себя меховую полудошку, шапку-ушанку и, оставшись, несмотря на жуткий холод, в сатиновой сорочке, сказал бодрым голосом:

— Сейчас буду дело делать! — И, только теперь вспомнив, что не успел назвать себя, произнес громко: — Я, однако, Тихон Акунка буду.

— Здравствуйте, товарищ Акунка, — протянул ему руку учитель и назвал себя и жену. — Рад познакомиться с вами.

— Пускай, чего там! — И стукнул по бочке: — Сейчас, однако, топить будем.

С этими словами он выбежал во двор и через несколько минут вернулся с большой охапкой березовых дров. Надрав немного бересты, сунул ее в бочку, поджег, а когда береста загорелась, положил на огонь несколько тонких поленьев.

Когда железная бочка накалилась докрасна, со стен потекла вода. Дым из покосившейся трубы почти не выходил наружу, оставался в комнате. Стало трудно дышать. Заплакал ребенок.

— Нет, ему тут не годится, — спохватился Тихон. — Ты, Валентина Федоровна, ко мне в дом неси его. — И, распахнув двери, показал на небольшой бревенчатый дом напротив: — Там ему теплей будет…

Тихон помог Сидорову заделать отверстие в крыше. Потом они смели в одну кучу мусор и на листе фанеры вынесли из помещения.

— Ну, а теперь согреем чай, посидим, побеседуем, — предложил Николай Павлович.

— Посидим, чего там, — согласился Тихон и закурил трубку. — Завтра Михаил Намунка из тайги придет, с ним решим, что дальше тебе делать.

— А кто он, Намунка?

— Председатель сельсовета будет.

Когда вода в чайнике закипела, Николай Павлович бросил туда несколько щепоток чаю, достал из корзины фарфоровые чашки, сахар, хлеб, банку мясных консервов.

— Ты у нас гость, Николай Павлович, — засмеялся Тихон, поставив на ладонь чашку и отхлебывая горячего чаю, — нам тебя угощать надо…

— Ничего, Тихон Иванович, обживемся — к вам в гости приду.

— Давай, чего там. Наш брат ороч гостю всегда рад…

До позднего вечера они сидели у огня, и Николай Павлович слушал рассказ Тихона о его лесном народе. Перед русским учителем прошла вся жизнь орочей, их долгие кочевки по берегам таежных рек, их большие беды и маленькие радости, их древние обычаи и поверья.

— Старики говорят, когда-то нас много больше было, — сказал Тихон. — Я и сам помню: на речке Ма целое стойбище Дунка жило. Добрые были охотники. Как зима придет, каждый по две сотни белок добывал, соболей много, лисиц… Наши Акунки в худой год у них в долг шкурки брали. Потом весной вдруг злое поветрие на Ма пришло. И знаешь, еще лед на реках не прогнало, Дунки померли от болезни, а от какой — не знаем, конечно. После говорили, оспу ветер пригнал. — И, пососав остывшую трубку, печально добавил: — Наших Акунков тоже немало погибло, а давно когда-то три больших стойбища было нас. Вот нашу старую атану[20] спросишь. Она скоро сто зим живет. Много кое-чего помнит.

— Еменка говорил, что только вы один, Тихон Иванович, учились грамоте. А вот ваш председатель сельсовета Михаил Намунка умеет читать и писать?

— Намунка не умеет. Прежде, когда бумага из города придет, он меня помогать звал. Я, однако, тоже не каждую бумагу понимаю. Нынче из Усть-Датту девчонку в сельсовет прислали.

— В Уське все ваши орочи живут?

— Нет, не все.

— Почему?

— Домов мало в Уське. Когда новые дома построят, люди потянутся…

Николай Павлович посмотрел на часы.

— Ну, спасибо за помощь, за беседу, Тихон Иванович. Идите отдыхать…

— Пойду, чего там, — поднимаясь, сказал Акунка. — Завтра Намунка из тайги придет, еще поговорим.

В морозном небе стояла большая луна. На сопках, тесно обступивших долину, голубыми искрами переливались снега.

Проводив Тихона, Николай Павлович подбросил в бочку дров, постелил на топчане ватное одеяло, не раздеваясь лег, но долго не мог заснуть.

Он был взволнован рассказом Тихона. Сидоров отлично сознавал, как нелегко будет ему здесь на первых порах. Но мысль о том, что они с Валентиной Федоровной прибыли к орочам в такое время, когда маленький народ особенно нуждается в помощи, окончательно убедила Николая Павловича, что он не ошибся, решив поехать в Уську-Орочскую.

Несмотря на поздний час, в доме у Тихона, кроме Галочки Сидоровой, никто не спал.

Только Валентина Федоровна пришла туда, чтобы накормить и уложить ребенка, следом явились соседки. Сели на корточках вдоль стены и, дымя трубками, молчаливо смотрели на учительницу. Им было в диковину, как она, обвязав чистым платочком шею и грудь Галочке, поит ее с блюдечка чаем, дает откусывать хлеб с маслом и каждый раз вытирает ей губки белоснежной марлей.

Сперва Валентина Федоровна не обращала внимания на то, что женщины курят, а когда комната наполнилась дымом, попросила их погасить и спрятать трубки.

— Ребенку нехорошо от дыма, — сказала она, — ему нужен свежий воздух.

Женщины удивленно переглянулись.

— Ну пожалуйста, прошу вас, — как можно ласковее опять попросила она.

— Ладно, раз говоришь, не будем, — сказала полная женщина лет тридцати, в коротком синем халате. Густые черные волосы были у нее зачесаны назад и перехвачены чуть повыше лба металлической дужкой. В ушах болтались длинные серьги — серебряные монеты на латунной цепочке. Придавив пальцем пепел в трубке, она спрятала ее в рукаве халата.

Ее примеру последовали и другие.

Накормив девочку, Валентина Федоровна уложила ее в углу на топчан, который застелила чистой простынкой. Потом задернула ситцевый полог, отделяющий угол комнаты, и вернулась к столу.

— Может быть, гостьи чаю хотят? — спросила она и посмотрела на жену Тихона, которая уже начала убирать со стола.

— Поздно, однако, — без всякого смущения ответила та, — завтра придут чай пить.

— Что ж, пусть завтра. — И обратилась к полной женщине: — Придете завтра?

— Наверно, — как-то неопределенно ответила орочка и добавила: — Мы часто ходим сюда. — И показала рукой на окно: — Тут близко живем.

— Соседи?

Та кивнула головой.

— А как зовут вас?

— Евдокия Акунка буду.

— А вас как зовут? — спросила учительница старую женщину с широким скуластым лицом, которая сидела на полу, подперев кулаком подбородок, и с каким-то удивлением смотрела на Валентину Федоровну.

— Ефросинья Ауканка буду! — Она по привычке стала набивать табаком трубку, но не торопилась закурить. — Завтра девочке твоей унтики сошью, хочешь, нет?

— Верно, сшей унтики, — подхватила Евдокия, — а то девочке холодно будет по улице бегать.

— Спасибо, — поблагодарила Валентина Федоровна. — Сшейте моей Галочке унтики, я заплачу вам.

Старушка быстро замахала руками:

— Что ты, разве надо!

Валентине Федоровне показалось, что Ефросинья обиделась, и она переменила разговор:

— Скоро мы устроимся, будете часто к нам приходить, получше друг друга узнаем.

— Зима пройдет, уедешь, наверно? — неожиданно спросила Ефросинья.

— Нет, милая, мы с Николаем Павловичем приехали к вам надолго.

Лицо старушки оживилось.

— Айя-кули! Хорошо, что надолго. — И, подумав, спросила: — Разве в твоем городе худо было, что к нам в тайгу приехала?

— Ведь мы с Николаем Павловичем учителя. А учитель должен в школе работать. Детей учить. Вот мы и приехали учить ваших детей.

— Разве в твоем городе школы совсем нету?

— Почему нет? В городе много школ. А вот у вас, в Уське, школа есть, а учителей нет.

— Были, да уехали, — сказала Евдокия.

Ауканка уперлась кулаками в пол, медленно поднялась, постояла немного на согнутых коленях, потом выпрямилась и заковыляла к двери.

— Пойдем, однако, Евдокия.

Валентина Федоровна проводила их.

— Спокойной ночи!

— Ладно, пускай будет! — ответила бабушка и, взяв Евдокию под руку, чтобы не поскользнуться, пошла с ней через улицу.

Вскоре домой вернулся Тихон.

— Давай спи, с дороги устала. Твой Николай Павлович давно спит. — И, стянув унты, лег на медвежью шкуру посреди комнаты.

Свой топчан он уступил Валентине Федоровне.

«Что там, за перевалом?»

Не прошло и двух недель после приезда учителей, как школа преобразилась. Первым делом Николай Павлович починил крышу. Потом взялся за железную бочку, заменявшую печь. Заделал пробоины, наставил трубу, смастерил в трубе задвижку, чтобы тепло не так быстро улетучивалось. Помогали Николаю Павловичу ребята. Они месили глину, стругали доски, гнули железные скобы, выполняли все указания учителя.

Тем временем Валентина Федоровна с девочками занималась уборкой: мыли парты, драили полынными швабрами пол, а потом белили стены.

Смотреть, как белят класс, пришли орочки со всей Уськи. Старухи просто сели на пол, закурили трубки и не сводили глаз с учительницы, которая ловко работала короткой толстой кистью. Лица у старух были забрызганы мелом, но они, казалось, не обращали на это никакого внимания.

— Ну как, нравится побелка? — спросила Валентина Федоровна.

Орочки молча переглянулись, а одна из них, бабушка Адьян, призналась:

— Первый раз видим. В юртах никогда стен не мазали.

— То в юртах, а ведь нынче многие из вас в домах живут.

— А в новых зачем мазать?

— В некоторых домах, я видела, стены уже закоптились, а ведь скоро Новый год — праздник. Надо побелить. Кто захочет к празднику побелить, мы с девочками придем, побелим.

— Никто не захочет, — сердитым голосом сказала молодая женщина в сатиновом халате с яркой вышивкой. Она схватила за руку свою девочку, разводившую мел, и потащила ее к двери. — Иди, однако, хватит тебе мазаться.

— Ну, зачем, Глафира Петровна, уводите Наташу? Ведь для себя девочки школу белят. Разве плохо, когда ученики сядут за парты в чистом, уютном классе? Вашей дочери, Глафира Петровна, много лет в школу ходить придется. Так что оставьте ее, пускай поработает.

— Пускай, Глафира, чего там, — вмешалась бабушка Адьян. — Детишкам забава есть.

Глафира подумала и отпустила Наташу.

Старушкам надоело сидеть на полу. Они встали, и каждая подходила к свежевыбеленной стене, проводила по ней ладонью и удивленно качала головой.

— Стена еще не просохла, — объяснила Валентина Федоровна. — Через два-три дня приходите, тогда увидите, как хорошо будет…

— Ладно, придем, — пообещала бабушка Акунка и, опираясь на суковатую палку, вышла. За ней вышли и другие, только Адьян пожелала остаться.

— Я мало помогу тебе, — сказала она и, взяв у учительницы кисть, обмакнула ее в ведро с мелом и начала белить.

Назавтра Валентина Федоровна пришла вместе с девочками в дом, где жили старые орочи. Вынесли на двор слежавшиеся медвежьи и оленьи шкуры, выколотили их, повесили на весь день на морозе. Принялись за побелку. Помогала им уже не одна Адьян, но и другие старухи.

Наташа по секрету рассказала учительнице, что мама Глафира тоже решила к празднику побелить в доме. Но боится, как бы шаман Никифор Хутунка, который жил по соседству, не заругал ее.

— Он вчера заходил к нам, — рассказывала Наташа, — говорил маме, что праздник Новый год вы сами выдумали, что у наших орочей такого праздника нет.

Валентину Федоровну насторожило сообщение Наташи. Она слышала и от других девочек, что шаман собирается устроить под Новый год большое камлание и что, вероятно, многие орочи придут послушать, как Никифор будет разговаривать с духами.

Но все обошлось. На новогодний вечер в школу были приглашены все жители Уськи-Орочской, так что к шаману никто не пошел. Говорили, что сам Никифор Хутунка, то ли из любопытства, то ли потому, что надоело одиночество, по-воровски, задними дворами, подкрался к школе и в темноте заглядывал в окна.

Назавтра он заманил к себе двух старушек, которые были на празднике, усадил их около очага и целый час колотил лисьей лапкой в бубен. Шаман вызывал злых духов, просил их наказать русских учителей.

Уроки грамоты длились порой до поздней ночи. Случалось, что, израсходовав запас свечей, люди сидели в темноте и, затаив дыхание, слушали увлекательные рассказы Николая Павловича о просторах родины, о ее городах, о Москве, о трудовых делах советских людей. С каждым занятием все дальше и дальше от предгорий Сихотэ-Алиня уходили мысли орочей.

Почти все взрослое население Уськи приходило на занятия. Люди, не занятые охотничьим промыслом и проводившие всю зиму в поселке, старались не пропускать ни одного урока. Каждый уже знал свое место за партой, у каждого был свой букварь и тетрадки, свой карандаш и своя ручка. Приходили на урок даже те, кто не числился в списке, — дряхлые старики и старухи, среди которых была столетняя бабушка Анна Васильевна Акунка. Тяжело опираясь на палку, с важным видом входила она в класс.

Задолго до прихода учителя орочи рассаживались на корточках вдоль стен класса и шепотом переговаривались между собой. Но говорили они не о посторонних делах, а о том, чему выучились: они знали, что Николай Павлович обязательно спросит, как они усвоили пройденное, и перед началом урока проверяли друг друга.

— Скажи, Мария, какая буква на колесо похожа? — спрашивает старую орочку Иван Уланка.

— На колесо? — задумывается Мария и, заглядывая в тетрадку, отвечает: — Это будет буква «о».

— Верно!

Помолчав, Уланка опять спрашивает:

— Скажи, как «Ольга» пишется — с большого колеса или с маленького?

Мария Ивановна перелистывает свою тетрадку и, не найдя нужного слова, обращается к рядом сидящей Ольге Бисянке:

— Ольга, тебя как пишут-то — с большой буквы или с маленькой?

— Николай Павлович говорил — с большой. «Ольха» — с маленькой пишут, а вот «Ольга» — с большой.

— Верно! — подтверждает Уланка таким тоном, словно давно уже все это знал. — Все имена с большой пишутся. И мое тоже! — добавляет он с важностью.

Анна Васильевна внимательно прислушивается к разговору, одобрительно кивает головой. Потом склоняется к Ольге и шепчет ей на ухо:

— Скажи, Ольга, как же «мамача» пишется?

— «Старуха» с малой буквы пишется, — отвечает Бисянка, но, видя на лице бабушки недовольство, успокаивает ее: — А имя твое — «Анна» — с большой конечно!

— Ай-я гини!

Теперь бабушка довольна. Она берет в руки букварь, раскрывает и долго смотрит в него.

— Совсем плохо вижу. Почитай, Ольга.

Но в это время в дверях появляется Николай Павлович.

— Сородэ! — разом произносят орочи и встают.

Удивительно ведут они себя на уроке!

Бесстрашные охотники, в поединке побеждающие медведя, меткие стрелки, точным выстрелом в глаз снимающие с высоких кедровых вершин изворотливых белок, смелые рыбаки — они тут, в тишине класса, становятся робкими, застенчивыми, как малые дети.

— Сидор Иванович, что написано на доске? — обращается учитель к пожилому охотнику с седой бородкой.

Сидор Иванович откидывает крышку парты, встает и, переминаясь с ноги на ногу, тихо читает:

— Москва, однако.

— «Однако» тут не написано, написано только «Москва», — поправляет Николай Павлович.

— Москва, — послушно повторяет Сидор Иванович.

— Москва — столица нашей Родины, — медленно, по складам, диктует учитель и терпеливо ждет, пока все напишут. Если у кого-нибудь не получается буква, Николай Павлович осторожно берет ученика за руку и вместе с ним выводит эту букву.

Орочи изучают русский язык, арифметику, географию и историю родной страны.

Услышав, что Земля круглая и вращается, они начинают тревожно шептаться. Тогда Николай Павлович дает каждому подержать глобус.

— Так вот и Земля наша вращается! — показывает учитель.

— Страшно! — Федор Бисянка почесывает затылок и моргает испуганными глазами.

Учитель успокаивает его, долго объясняет, почему этого не следует бояться.

Наконец Бисянка понял:

— Бывает, конечно, идешь по тайге, а земля кружится — ничего не видно…

Павел Еменка, который дальше Датты нигде не бывал и считал, что берег Татарского пролива есть конец света, спрашивает учителя:

— Скажи, Николай Павлович, за морем земли нет, конечно?

Вслед за ним спрашивает бабушка Акунка:

— Скажи, что за перевалом есть?

— За перевалом Хабаровск есть, атана, — отвечает за учителя Тихон Акунка, считая, что из уважения к старейшей рода именно он должен отвечать на все ее вопросы.

— А за Хабаровском что есть? — любопытствует старушка.

— Москва, атана, — опять говорит Тихон.

— Москва, однако, больше всех городов! — замечает Архип Тиктамунка. — Скажи, Николай Павлович, наш Тумнин далеко от Москвы бежит?

— Сейчас далеко, а когда из Комсомольска в Совгавань железную дорогу проведут, Тумнин к Москве ближе будет. Поезд мимо нашей Уськи пойдет. Кто захочет в Москву поехать, — пожалуйста, поезжай!

— Можно, чего там! Теперь у орочей деньги есть. Хватит до Москвы доехать, — с важностью говорит Архип Тиктамунка.

— Что же ты в Москве делать будешь? — спрашивает его Еменка.

Лицо Архипа становится серьезным:

— Найду, что в Москве делать!

И хотя с каждым уроком орочи узнавали много нового, о чем прежде не имели никакого представления, а необыкновенные, как им казалось, рассказы учителя рождали у них светлые, радостные чувства, люди все же с трудом, неохотно отказывались от диких обычаев и поверий. Правда, они все реже стали обращаться к шаману, а иные даже вступали с ним в открытую борьбу, однако Никифор Хутунка кое над кем власть еще имел.

Умерла престарелая Мария Антоновна Намунка. У старухи много лет хранились в сундуке дорогой халат на лисьем меху и пышное одеяло из заячьих шкурок. Валентина Федоровна предложила, чтобы вещи отдали сиротке Тане, правнучке Намунки. Но орочки, снаряжавшие Марию Антоновну в царство Будинга, не согласились: по древнему обычаю лесного народа, вещи умершей нужно разорвать на мелкие лоскутья и положить в гроб, а для покойницы надо сшить новую одежду.

— Разве не жаль вам испортить вещи? Сколько лисьих хвостов ушло на халат! Сколько заячьих шкурок — на одеяло! Пусть останется у Тани на память от бабушки.

Лукерья Ауканка, худенькая, с желтым, высушенным лицом, распоряжавшаяся погребением Марии Антоновны, не желала и слушать уговоров учительницы.

— Нельзя! Зима лютая — что покойница делать будет! Ей самой теплые вещи нужны! — И принялась рвать на куски лисий халат и одеяло.

Делали они это не торопясь, с какой-то строгой расчетливостью разбросав по всему телу Марии Антоновны мягкие, пушистые лоскутья.

Таня с грустью глядела на орочек, и в глазах у нее стояли слезы.

Девушка жила у чужих людей, занимая темный угол. Спала на оленьей шкуре, никогда не убиравшейся с пола. Не всегда ела досыта, потому что в доме, где ее приютили, были еще три девочки. Зато работы хватало: с утра до вечера хлопотала по хозяйству — стряпала, стирала, таскала воду из Тумнина и, когда ложилась спать, не чувствовала ни рук, ни ног.

Евдокия Акунка, жившая по соседству с девушкой, однажды пожаловалась учительнице на Танину судьбу.

— Я ей сказала, чтобы к тебе обратилась, а она почему-то боится.

К радости Акунки, Валентина Федоровна ответила:

— Я уже говорила с Николаем Павловичем о Тане. Скоро мы ее устроим.

— Вот видишь, значит, я правильно пришла к тебе.

И орочки не удивились, когда через несколько дней Валентина Федоровна пришла к сиротке, помогла ей собрать в баульчик свои скудные пожитки и отвела в интернат.

Там отвели ей крохотную комнатку рядом с кухней, поставили койку, выдали со склада две смены белья.

— Будешь, Таня, учиться поварскому делу у Ефросиньи Петровны. Согласна?

— Согласна, — тихо и благодарно сказала девушка.

— А вечерами ходи на уроки грамоты. Ты молодая, вся твоя жизнь впереди. Надо учиться. Старые люди и то учатся.

— Буду! — прежним голосом сказала Таня.

Валентина Федоровна вырезала из белой бумаги занавеску, повесила ее над окном. Показала Тане, как нужно умываться с мылом, как чистить зубы порошком, как застилать постель, и взяла с нее слово, что каждое утро будет подметать комнату, а раз в два-три дня мыть пол.

— Ну, желаю тебе успеха!

Таня схватила руку учительницы, прижалась к ней щекой.

— Спасибо, эне![21]

Переселившись год назад из ветхих шалашей в добротные бревенчатые дома, лесные жители не сразу освоились с непривычной обстановкой. Просторные, светлые комнаты казались им неудобными: надо подметать и мыть полы, протирать стекла, топить плиту... Много лишних хлопот прибавилось! Впрочем, орочи не слишком утруждали себя уборкой жилищ. Новоселы даже умудрились перенести в дом старые юрты из корья, в которых они прожили большую часть жизни. И хотя у них теперь была мебель: стулья, столы, железные кровати, — спали и ели в юрте.

У иных появилась страсть к обмену квартирами. В течение недели обменивались по нескольку раз. А Василий Хутунка умудрился в один день трижды переменить свое жительство. И каждый раз разбирал и собирал юрту. Узнав об этом, Николай Павлович пришел к Хутунке.

— Садись, гостем будешь, — любезно сказал ороч.

— В юрту?

— Куда хочешь.

— Нет, Василий Иванович, так не годится делать.

— Почему не годится? — удивился Хутунка. — Юрта ничего себе, собрал недавно.

— Наверно, еще и очаг разведете в ней?

— Можно, чего там.

— А дым куда выходить будет? Неужели в комнату?

Хутунка, подумав, сказал:

— Зачем в комнату? Дыру проделать можно, — и посмотрел на потолок.

— Никто не позволит вам портить новый дом, — серьезно сказал Сидоров. — Проломаете крышу, сельсовет оштрафует. Поняли?

— Мой дом, что захочу, могу сделать.

— Нет, Василий Иванович, этот дом для вас государство строило. Много денег потратило. Его беречь надо, в чистоте содержать. Вас из старых, темных юрт переселили, чтобы по-новому жить начали, а вы опять к старому тянетесь. Не хотите по-новому…

— Почему не хотим? Не хуже других живу.

— Нет, хуже, — решительно заявил Николай Павлович. — Вы сходите к Тихону Ивановичу или к Петру Петровичу, посмотрите, как у них хорошо, чисто в доме. И обедают за столом, и спят на кроватях. А вы вздумали в юрте жить. Не могу быть вашим гостем. Прощайте. — И повернулся к выходу.

Вечером Хутунка пришел к Сидорову.

— Понял, Николай Павлович, — сказал он, став у дверей и переминаясь с ноги на ногу.

— Что поняли? — нарочито холодно спросил учитель.

— Не буду крышу ломать. — И, посмотрев на строгое, замкнутое лицо Сидорова, произнес: — И юрту из дома убрал. Так что приходи, пожалуйста, в гости…

— Спасибо, как-нибудь зайду, — не сразу ответил Николай Павлович.

Из дома Хутунка юрту вынес, но поставил ее во дворе. Теперь садились обедать в комнате за стол, а спать все еще отправлялись в юрту, где по старой привычке жена Хутунки разводила на ночь дымный очаг.

Поэтому Сидоровы все еще не приходили к Хутунке в гости. А пришли через две недели, когда юрта была убрана со двора и сожжена на костре.

Окто

Доктор Петр Степанович Шарак ничуть не удивился, когда в первый же день его приезда два пожилых охотника пришли в больницу и попросили:

— Дай окто![22]

Ведь Николай Павлович предупредил его, что орочи ждут не дождутся русского доктора.

Но Сидоров несколько ошибся: не лечиться пришли они в больницу, а посмотреть на доктора. Им хотелось узнать, как он выглядит, такой ли он уж огромный и сильный, что сможет один остановить любые болезни.

Увидав молодого человека, они сразу усомнились в нем. Правда, белый халат и белая шапочка на его русых волосах отличали доктора от всех прочих людей, но этого было недостаточно, чтобы победить недоверие.

Первое время многие приходили в больницу только из любопытства. Станут около дверей и с удивлением смотрят, как доктор кипятит на спиртовке в блестящей металлической ванночке инструменты, как расставляет по полочкам склянки с разноцветными жидкостями.

— Что же вы стоите, заходите, кто болен, — говорил Шарак.

Никто не двигался с места.

— Значит, все здоровы?

Опять молчание.

Первыми поверили в доктора братья Дюанки — Кирилл и Парамон. В свое время оспа почти начисто погубила обитателей семи берестяных шалашей, стоявших в ряд на берегу лесной реки Дюанки. Лишь семьи Кирилла и Парамона случайно спаслись и ушли на Тумнин.

Было это давно, но страшная весна 1916 года до сих пор жила в памяти братьев.

Теперь для семей Дюанки строился новый дом в Уське. Русские плотники из Датты подводили бревенчатый сруб под крышу. Братья дружно помогали плотникам.

— Люди к русскому доктору ходят, — сказал как-то Парамон младшему брату. — Надо бы и нам тоже.

— Мапа[23] не задрал тебя, зачем же ходить? — возразил Кирилл.

— Николай Павлович говорил недавно, у доктора сильное окто есть от худой болезни.

Кирилл задумался.

— Сходим, чего там, — опять сказал Парамон, — посмотрим, какое у него окто есть.

— Никакого нет, наверно, — хмуро произнес Кирилл. — Сам видишь, мало кто ходит к доктору.

Но старший брат настоял, и Кирилл уступил.

— Ладно, сходим, расскажем ему про наших сородичей.

Они, конечно, не предполагали, что доктор уже знает о жителях Уськи: о том, сколько людей насчитывает каждый орочский род, откуда и когда переселился на Тумнин.

Братья Дюанки подошли к больнице и, поднявшись на крыльцо, остановились, постояли несколько минут в раздумье. Затем старший брат снял шапку, стряхнул опилки с ичигов. То же самое проделал и Дюанка-младший.

— А как звать-то его? — спросил он.

— Наверно, товарищ доктор.

Пока они шептались, навстречу им вышел Шарак.

— Здравствуйте, товарищ Дюанка, — сказал он. — А это, наверно, ваш брат?

— Наверно, — пробормотал Парамон, изумленный тем, что доктор их уже знает.

— Ну вот, хорошо, что пришли, — сказал доктор и проводил их в приемную комнату.

Не говоря лишних слов, он засучил Парамону левый рукав, ощупал кожу на руке и быстро нанес перышком три легких царапины.

— Ну как, больно? — с улыбкой спросил он. Парамон промолчал, полагая, что самое страшное еще впереди. Когда же доктор подозвал Дюанку-младшего, Парамон сразу приободрился:

— Иди, Кирилл, не бойся, это все равно, что комар укусит!

— Если бы лет двадцать тому назад сделали такую прививку вашим сородичам, весь род Дюанка остался бы в живых, — сказал Петр Степанович.

Эти слова потрясли братьев. Откуда, размышляли они, доктору известно о судьбе рода Дюанка? Ведь Парамон только собирался рассказать об этом.

— Ну, ничего, — продолжал доктор, — теперь оспа вам не страшна. Не дадим вашим людям умирать!

Братья переглянулись. А Дюанка-младший подумал: «Неужели эта пустяковая царапина на руке — комар и то больнее кусает — может спасти от худого поветрия?»

С этого дня братья Дюанки разнесли добрую молву о русском докторе. Они ходили из дома в дом, показывали прививку, повторяли слова, которые говорил им Петр Степанович, и еще много хороших слов добавили от себя. Люди потянулись в больницу.

Когда уже казалось, что всему населению Уськи-Орочской оспа привита, Шарак, проверяя список, обнаружил, что не явился Никифор Хутунка. Пришлось обратиться за помощью к председателю сельсовета.

— Он шаман, не будет, — заявил Намунка.

— Как это не будет! — возмутился доктор. — Советский закон велит всем прививку делать.

— Шаман по своему закону живет, — равнодушно ответил председатель. — Когда ты в Уську приехал, он собрал стариков и старух, всю ночь камлание делал. Так разве придет он к тебе, если другим не велел!

— Непременно должен прийти. Прививка для всех без исключения нужна. Представьте себе, товарищ Намунка, вдруг Никифор заболеет оспой. От него могут заразиться другие. Пускай себе шаманит, а в больницу обязан прийти, — настаивал доктор. — А не придет, оштрафуйте его на сто рублей.

— Ладно, приведу Никифора, — пообещал председатель.

Но шамана и след простыл. Дочь Никифора, Матрена, когда ее спросили, где отец, только руками развела:

— Наверно, ночью в тайгу ушел…

Намунка отправил на поиски шамана Тихона Акунку и Николая Еменку. Они спустились на ульмагде до Третьего кривуна и, причалив к берегу, пошли по охотничьим тропам. Часа два бродили по лесу, пока увидели сидевшего в распадке около костра Никифора. Он держал перед собой бубен, колотил в него лисьей лапкой и сам с собой разговаривал.

— Хватит шаманить! — крикнул Еменка. — Давай быстро в Уську поедем.

— Заболел кто? — не сразу догадавшись, зачем явились за ним, спросил шаман.

— К доктору поедем, — сказал Тихон. — Прививку от оспы делать.

— Тихон! Духи накажут тебя. Кто к доктору ходил, умрет скоро!

— Ладно, потом скажешь. Вставай!

Старик продолжал сидеть. Тогда Тихон и Николай взяли его под мышки и приподняли. Как ни отбивался, как ни кричал шаман, вырваться ему не удалось.

— Не поедешь, свяжем тебя, — предупредил Тихон.

— Вяжи, а сам не поеду!

Волей-неволей пришлось им связать его и положить на дно ульмагды.

Так, связанного, и приволокли шамана в больницу. В присутствии председателя сельсовета доктор сделал ему прививку.

Но вот случилась беда с охотником Михаилом Копинкой, и кое у кого вера в доктора поколебалась.

По словам Тимофея Акунки, который был в тот день с Копинкой на охоте, дело происходило так:

— Рано утром к протоке Хуту подошли два сохатых воду пить. Напились, постучали копытами по камню и ушли. Потом еще один пришел — старый, с большими рогами. Тоже напился, тоже постучал копытами и в заросли уходить стал. В это время Михайло Федорович на оморочке сквозь заросли плыл. Там лопух густой растет. Михайло в лопухе спрятался, ждет. Сохатый прямо на него. Михайло копьем и запустил зверю в шею. Сохатый, однако, удрал и копье с собой унес. Копинка за ним в оморочке погнался. Догнать, однако, не мог. Так копье и пропало. Я в это время еще дальше в тайге ходил. Михайло ждал-ждал меня и в оморочке спать лег. Так сильно спал, что оморочку опрокинул и в Хуту вывалился. Я, когда пришел, вижу, Михайло в речке спит крепко. Стал будить его, а он не хочет. Вытащил из воды его, гляжу — а он, однако, покойник. Во сне помер, наверно.

Долго возился Петр Степанович с Копинкой, делал ему искусственное дыхание, выкачивал из него воду, но спасти не мог — слишком долго пробыл тот в реке.

— Сколько лет на охоту ходим, в оморочках плывем, никогда не тонули! — со злорадством говорил Никифор Хутунка и разнес слух, что несчастный случай с Михаилом произошел из-за прививки. От прививки, мол, помер.

— Зачем Михайло в оморочке заснул? Мог на берегу поспать, — возразил Тимофей Акунка. — Прививку делали всем людям, и никому еще худо не было. Шаман и сам ведь прививку сделал, однако ничего с ним не случилось. Жив, здоров. Не похудел даже. Видит, что духи, которых он вызывает, слабее окто, вот и злится…

— Конечно, сам виноват он, Михайло, — поддержал Тимофея Павел Еменка. — А Никифор, — он махнул рукой, — совсем, однако, заврался.

Орочи уже привыкли, что и доктор, и учитель частенько заглядывают к ним домой, следят, чтобы люди умывались с мылом, чистили щеточкой и порошком зубы, каждую неделю ходили в баню, меняли белье. Ведь многие ни разу в жизни в бане не были, не знали даже, как она выглядит, годами носили одну и ту же одежду. Вот разве что летом, в жару, иные подойдут к реке, пополощутся, освежатся.

И в субботние дни горячо натопленная баня поначалу простаивала пустой.

— Зачем в баню ходить? Понять не могу! — дивился Кирилл Копинка. — Охотнику в баню ходить не надо: после бани — тело тонкое, зимой в тайге замерзнуть можно. А не пойдешь в баню — тело всегда толстое. Какой мороз ни возьми — не холодно. Верно?

— Нет, неверно. Кирилл Васильевич. Кто в баню ходит, тот меньше болеет, живет дольше, — возражал Николай Павлович.

Копинка смеется:

— Полсотни зим живу, ни разу в баню не ходил, а болезни, однако, не было.

— А вы все же попробуйте, сходите. Уверен, что вам понравится, а я помогу вам помыться.

И, уже дважды сегодня помывшись в бане, Николай Павлович идет туда снова, на этот раз с Копинкой. Если у кого и станет «тонкое» тело, то это у доктора и учителя. Ведь сейчас только утро, а весь день еще впереди.

Но с тех пор как орочи убедились, что баня очень приятна, они с нетерпением ждали субботы, когда их опять пригласят принимать окто.

Окто, как вы уже знаете, на их языке — лекарство…

Доклад… в картинках

Председатель сельского Совета Михаил Петрович Намунка не пропускал ни одного урока ликбеза. В дни занятий он старался не уезжать в тайгу и с самого утра садился за учебники. Он уже умел считать до ста, читал по складам букварь, научился ставить свою подпись на справках, которые выдавал в сельсовете.

В ту ночь, когда из района пришла телеграмма, Михаил Петрович долго не мог заснуть. Ворочался с боку на бок, тяжко вздыхая, вставал, ходил туда-назад по комнате и беспрерывно курил.

Если бы телеграмму принесли не так поздно, Намунка давно сходил бы к Николаю Павловичу за советом. Но учитель, наверно, спал, и тревожить его среди ночи Намунка не решался.

Настя Уланка, принеся с почты телеграмму, два раза вслух прочитала ее Михаилу Петровичу, но ему захотелось прочесть самому.

Присев к столу и придвинув поближе лампу, Намунка долго всматривался в мелкие буквы на телеграфном бланке, пытаясь разобрать их. Он уже стал сердиться на Настю, что она неразборчиво написала, но, вспомнив, что все грамотные люди пишут так (Настя полгода училась на курсах телеграфисток), успокоился. А в телеграмме было вот что: «Пятнадцатого января два часа дня вам надлежит быть на сессии райисполкома тчк Подготовьте подробный доклад тчк Будут приняты решения отпуске средств на строительство школы-интерната зпт клуба зпт улучшение быта орочского населения тчк Председатель райисполкома Кононов».

Михаилу Петровичу приходилось бывать в городе несколько раз. И на сессии райисполкома присутствовал. Но тут прямо говорится, чтобы он, Намунка, подготовил подробный доклад. Шутка ли, сколько бумаг писать надо, сколько разных цифр говорить! Если бы на год раньше учиться начал, тогда бы, понятно, знал больше. А тут телеграмму прочитать не может — и уже велят доклад делать!

«Схожу к Тихону, может быть, уговорю его поехать, ведь Тихон Акунка член сельского Совета и грамотней меня».

Он натянул на ноги унты, надел меховой жилет и вышел на улицу.

Было темно и холодно. Над тайгой висели низкие тучи. Ветер мел поземку. Было похоже, что опять собирается пурга. Третьего дня пурга так бушевала, что на крышах упали железные трубы. Кое у кого повалило цзали — свайные амбарчики. Сегодня весь день было тихо, даже солнце немного выглянуло из-за облаков, а теперь вроде опять пуржить начинает.

Охваченный тревожными думами, Михаил Петрович шел медленно, покуривая трубочку. Когда завернул за угол, к радости своей увидел, что в доме Сидорова светится окошко. Значит, Николай Павлович еще не спит. Сидит, верно, за столом и проверяет тетрадки. Может быть, в этот момент перед ним тетрадка его, Намунки, — ведь третьего дня, после диктовки, учитель собирал у орочей тетрадки, сказал, что дома проверит их.

Михаил Петрович вспомнил, как учитель во время диктовки прохаживался между партами и, заметив, что Намунка вместо буквы «щ» написал «ц», сказал строго:

— В речи многие из вас «цокают», а писать надо правильно. Ну, давайте повторите за мной громко: «Мальчик вытащил из речки щуку».

Намунка откинул крышку парты, встал:

— Мальцик вытясцил из рецки сцуку!

— Опять не так, дорогой мой, — мягко сказал учитель и развел руками. — Почаще повторяйте эти слова…

Михаил Петрович подошел к дому Сидорова. Постоял с минуту за окном, потом слегка постучал.

Отодвинулась занавеска, и глаза Намунки встретились с глазами Николая Павловича.

Учитель побежал в сени.

— Что случилось, Михаил Петрович?

— Худо дело, сказать страшно…

— Кого-нибудь опять медведь в тайге задрал?

Вместо ответа тот протянул учителю телеграмму.

Николай Павлович быстро пробежал ее глазами и, к удивлению Намунки, весело заулыбался.

— Отлично, совсем не вижу худого.

Намунка спросил тихо, точно самого себя:

— Может, не ехать? Доклад делать — сколько читать-писать нужно!

— Подумаем, как быть с докладом, — возразил Николай Павлович, — а ехать обязательно надо.

Намунка угрюмо молчал.

— Может, Тихон Иванович поедет? — опять сказал он после тяжелого раздумья. — Он член сельского Совета. Грамотный много больше меня.

— Поедете вы, Михаил Петрович, — твердо заявил учитель. — А я вам помогу подготовиться к докладу. — И взял со стола тетрадку: — Ведь большие успехи делаете. В последней диктовке у вас всего две ошибки. Молодец! А теперь идите спать, Михаил Петрович. Утро вечера мудренее.

Николай Павлович проводил расстроенного Намунку и еще долго сидел за столом. Свет в его окне погас только под утро.

Намунка шел не спеша и думал:

«С каждым годом все больше орочей начинают жить по-новому, с удивлением вспоминают прежнее время. Правда, еще не все идет хорошо. От старого как будто ушли далеко, но еще не все правильно думают. У Софьи Сеченки в комнате железная кровать есть, а спит Софья на полу. То же самое у Елизара Ауканки. С вечера ложится на кровать, ночью на пол перебирается, а утром, чуть свет, опять в кровать лезет. Многому еще наших людей учить надо. Зато охота идет неплохо. Рыбная ловля тоже хорошо идет. Немало сдаем государству пушнины, колхоз у нас крепкий стал. У орочей всегда деньги есть. Что твоей душе угодно купить можно в лавке: муку, сахар, чай, соль, спички, керосин, табак. Одежду тоже какую хочешь купить можно. Посуду привезли — сразу раскупили женщины. И детишки наши живут весело — здоровы, сыты, в школу ходят, в интернате на всем готовом. Смотришь на детишек — сердце радуется. Большими, умными людьми вырастут.

Наверно, и это все записать в доклад надо? Много очень, не смогу, однако. Увижу утром, что Николай Павлович придумает. Раз обещал, что-нибудь, верно, придумает…»

…Доклад, который подготовил Сидоров для председателя сельсовета, был очень прост. Он состоял из множества картинок, нарисованных тушью, и против каждой из них стояла цифра. На картинке, изображавшей охотника в меховой зимней одежде с ружьем за плечами, стояла цифра 110. Это означало, что в Уське числится 110 охотников, промышляющих зверя. На другой картинке нарисована женщина орочка в национальном халате и меховых торбазах и стоит цифра 100. Значит, по записям в книге сельсовета, в поселке проживает 100 женщин.

Таких картинок было тридцать. Изображены на них были дети, дома, школа, олени, собачьи упряжки — и на каждой стояла цифра.

— Вот, Михаил Петрович, ваш доклад. Садитесь рядом, слушайте, что я вам буду рассказывать.

Намунка сел на краешек табуретки, облокотился на стол.

Учитель пронумеровал картинки, сложил их в стопочку. Потом снял верхнюю и объяснил, что надо будет по ней говорить.

— Ясно?

Намунка закивал головой.

Так учитель «прошел» с Михаилом Петровичем все тридцать картинок.

— Ну как, все запомнили? Может быть, повторим?

— Давай повторим.

Намунка вставал и с серьезным видом говорил:

— Товарисци депутаты, разрешите, однако, передать привет от всех жителей Уськи-Ороцкой… — И, обернувшись к учителю, спрашивал: — Так, однако?

— Отлично, только поменьше вставляйте в свою речь «однако». Оно здесь совсем не к месту. И старайтесь не «цокать». Ну, давайте повторяйте за мною: «Товарищи депутаты!..»

— Товарищи депутаты…

— Ну вот и молодец! Дальше: «Разрешите передать от жителей Уськи-Орочской…» Ну, повторите, смелее.

И Намунка повторял.

— Отлично. Теперь получше присмотритесь, в каком порядке будут лежать картинки. И не берите их сразу по нескольку штук, а по одной, сверху.

Когда картинки были опять сложены в том порядке, как это требовалось к докладу, Николай Павлович спрятал их в папку и завязал тесемки.

— Ну, пэдэм нэйво![24] — сказал учитель по-орочски.

— Спасибо, Николай Павлович, без тебя пропал бы, наверно.

— Ничего, дорогой, все будет хорошо. Только оденься потеплее в дорогу. Ветер холодный.

В городе Михаила Петровича Намунку сразу же устроили в общежитии, в небольшой комнате на двоих, и дали талоны в столовую. Придя с обеда, он сел на койку, достал из портфеля папку с картинками и долго задумчиво рассматривал их. Намунка стал перебирать в памяти события последних лет, и ему показалось, что картинок у него слишком мало, а разговор предстоит большой.

Да, многое переменилось за это время! Конечно, райисполкому должно быть все это известно. Ведь осенью из города приезжал в Уську инструктор, прожил там две недели, беседовал с людьми. Потом с охотниками в тайгу ходил, в Датту на рыбалку ездил. Много помог орочам тот инструктор. А когда в Уське бумага кончилась и Николай Павлович стенную газету на бересте выпустил, инструктор похвалил учителя и потом эту берестяную газетку увез с собой. Наверно, хотел показать ее в городе.

А нынче город опять лесных жителей вспомнил: будет большой доклад слушать.

Он подошел к окну, отодвинул занавеску. На улице было темно. Но тут зажегся высокий электрический фонарь и осветил улицу. Внимание Михаила Петровича привлекли провода. Он вспомнил, как весной в Уську-Орочскую приезжали работники связи и просили дать им проводников, знающих тропы в горах Сихотэ-Алиня.

«Телефонную линию будем тянуть, — объяснили связисты. — Тогда можно будет прямо из Уськи-Орочской вести разговор с городом».

Выйдя из дому, долго стоял у телеграфного столба, прислушиваясь, как гудят на ветру провода, и думал: «Идет, наверно, важный разговор, иначе бы провода не гудели так сильно. А как это люди говорят по ним, понять не могу. Приеду домой — спрошу Николая Павловича. Он-то, наверно, все знает».

Намунка явился в райисполком, когда заседание уже началось. Тихонько вошел в зал, сел у дверей. Когда председатель спросил, здесь ли товарищ Намунка, Михаил Петрович встрепенулся:

— Тут!

— Пожалуйста, вам слово!

Намунка окинул взглядом присутствующих, неторопливо прошел к трибуне. Принял деловой вид, положил перед собой папку, развязал тесемки.

Перебирая одну за другой картинки, начал тихим неуверенным голосом:

— Однако, охотников в нашей Уське-Орочской сто и еще десять. Женщин будет — сто. Детишек то же самое. — И рассказал об эвенкийских семьях, перекочевавших на Тумнин. — Оленей у наших эвенков семьдесят пять. Собачек ездовых в колхозе «Ороч» восемьдесят. Да у людей свои упряжки есть. Школа — одна. Совсем, однако, старая. Днем детишки учатся, а по вечерам пожилые люди к Николаю Павловичу ходят…

Он рассказал, сколько охотничьих бригад находится в тайге, каких промышляют зверей и сколько по плану будет сдано за сезон пушнины.

— О передовых людях расскажите! — попросил председатель.

— Можно, конечно. — Он отыскал несколько картинок и назвал по имени и отчеству активистов орочей. — Что нам еще нужно? Чего не хватает? — произнес он громко, заглядывая в картинки. — Нужна новая школа на семь классов. Клуб, однако, нужен. Почту новую надо. Десять новых домов построить надо. Орочи из Копи и Акура хотят в Уську переехать.

— А сколько семей живет в Копи и Акуре? — опять спросил председатель.

— Копинка Василий Иванович, Быхинька Никанор Васильевич, Пунадинка Емельян Тарасович… — загибая пальцы на левой руке, перечислял Намунка. — Наверно, восемь семей будет.

— Скажите, товарищ Намунка, всем доктор прививку сделал?

— Всем, конечно! Прежде Николай Павлович с детишками к доктору пришел. Потом и другие потянулись.

— Были такие, что поначалу уклонились от прививки?

Намунка отрицательно покачал головой:

— Закон всем велит прививку делать.

— И шаман тоже к доктору пришел?

— Сперва не хотел, однако притащили его. Никифор Хутунка — совсем слабенький шаман. Он, как худая собака в упряжке, — мало-мало за вожаком тянется! — сказал Намунка и засмеялся, видимо довольный неожиданным сравнением.

— Что слабенький он — это правильно, а все-таки на некоторых людей еще влияет. Когда старушку Марию Антоновну хоронили, он велел лисий халат и дорогое одеяло на куски рвать. Верно это?

— Было дело, старухи рвали!

— И кое-кто по ночам в бубен колотит. Правда?

— Правда. Когда у старух кости ноют, мало-мало колотят. Думают, легче станет. — И, посмотрев на председателя, добавил: — Прежнее время без доктора жили, к шаману лечиться ходили…

— Ну, а новым учителем народ доволен? Помогает вам товарищ Сидоров?

Михаилу Петровичу стало не по себе: как же это он ничего не сказал о Николае Павловиче? Намунка быстро перебрал картинки, искал нужную, чтобы ответить на вопрос председателя, и не нашел. От волнения на лбу выступил пот. Неужели выпала из папки? Но тут же успокоился: наверно, про самого себя учитель картинки не нарисовал.

Захлопнув папку, поспешно сказал:

— Очень добрый человек Николай Павлович! Спасибо!

Доклад получился обстоятельный. Пока его обсуждали, Михаил Петрович все ждал, что кто-нибудь, наверно, начнет упрекать его, председателя сельского Совета: вот, мол, главный человек среди орочей, а говорит по картинкам… Но, к радости Михаила Петровича, все обошлось. Все, что просил в докладе, обещали дать. Все записали в решении. Значит, никто картинок не заметил.

Он возвращался в общежитие в десятом часу вечера. Дул холодный, резкий морской ветер. С мглистого неба падали хлопья мокрого снега. Намунка шел, покуривая трубку, и все еще не мог успокоиться.

Он вспомнил, как однажды учитель сравнил неграмотного человека с охотником, у которого нет ружья. Верно! Без грамоты человек слабый, с грамотой — сильный! Потом он вспомнил свою жизнь, год за годом перебирая ее в памяти, и пожалел, что слишком рано родился на свет.

«Ладно, чего там, — мысленно рассуждал он, — теперь все старое позади. Новая жизнь на Тумнин пришла. О ней теперь думать надо. Совсем малый народ орочи, — однако заботы о нем у советской власти большие».

Намунка шел, и в голове его возникали мысли одна лучше другой. А радостное чувство, охватившее его, рождало слова, которые он не мог произнести спокойно. Он шагал навстречу ветру и пел:

Тумнин-му, река отцов моих,

Светлая река отцов моих,

Долгая река отцов моих,

Живая река отцов моих,

Орочей родная река…

Больше суток Намунка добирался на нартах до Уськи. Он нигде не задерживался, давал собакам самый короткий отдых и гнал их дальше по ледяной реке. Ему не терпелось поскорей попасть домой и обо всем рассказать Николаю Павловичу.

Он вернулся в Уську вечером. На горизонте догорал закат. Ранние зимние сумерки окутали тайгу. Подогнав упряжку к дому Сидорова, он спрыгнул с нарты и постучал остолом в дверь.

— Приехал! Намунка приехал! — закричала Валентина Федоровна.

Председатель понял, с каким нетерпением здесь ждали его возвращения из города.

Не успел Намунка начать свой рассказ, как в дом набилось полно людей. Всем хотелось узнать, какие новости привез из города председатель сельского Совета. Достав свои трубки, орочи сели на пол, закурили и приготовились слушать.

— Так вот как дело-то было… — начал председатель сельсовета.

Он рассказал, где в городе жил, что ел, что видел, как докладывал по картинкам. Когда начал вспоминать, какие вопросы ему задавали после доклада, то с сожалением сказал, обращаясь к Сидорову:

— Почему-то, Николай Павлович, твоей картинки у меня не было. Забыл дать, наверно. Ну, ничего, Николай Павлович, не печалься, я про тебя тоже все сказал.

Орочи одобрительно загудели:

— Наверно, сказал!

— Сказал, чего там!

Сидоров посмотрел на жену и тут же перевел разговор на другую тему.

— Забыли мы с тобой, Михаил Петрович, одно важное дело. О сберегательной кассе забыли. А ведь пора и у нас открыть ее.

Намунка наморщил лоб, задумался:

— Однако, Николай Павлович, про сберкассу картинки тоже не было.

— Не было. Забыл нарисовать, — признался учитель.

Оказывается, квартира Сидорова давно уже превратилась в сберегательную кассу.

Вот как это произошло.

Охотники, сдавая государству пушнину, получали довольно крупные суммы. Круглый год в кооперативе было много разных товаров, и орочи покупали все, чего только душа пожелает. Но у них еще оставался излишек денег, на который они обычно покупали спиртные напитки. Надо было как-то сберечь их трудовые деньги. Учитель искал удобного случая, чтобы поговорить об этом серьезно.

Узнав однажды, что у Еменки собрались, на веселье, Сидоров пришел туда.

— Сородэ! Праздник у вас тут, я вижу! — сказал он, переступая порог. — Шел мимо, слышу — веселый шум, дай, думаю, загляну.

— Сородэ! Садись, пожалуйста! Ты всегда у нас добрый гость! — Хозяин налил учителю в стакан спирта, пододвинул тарелку с вареным оленьим мясом.

— Ну что ж, будем здоровы! — Сидоров поднял стакан. — За новую жизнь!

— Ай-я кули!

— Ай-я гини!

Когда хозяин стал опять наливать, Николай Павлович решительно отказался:

— Много пить нельзя!

Орочи переглянулись: неужели два стаканчика ему много? Сами они успели изрядно выпить, а на столе стояли еще две нераскупоренные бутылки.

— Деньги есть, почему не можно? — спросил Мулинка, склонив набок большую, давно не чесанную голову, которая сидела у него, как гриб, на тонкой короткой шее.

— Вот и плохо, что тратите свои деньги на водку. А польза от нее какая? У пьяного человека в голове туман. Ничего не соображает. — Учитель посмотрел на часы. — Вечером у нас урок арифметики. Будем учиться цифры складывать. А вы, по-моему, пальцев на руке теперь не сосчитаете…

— Сосчитаем, чего там, — уверенно заявил Еменка и поднес к глазам руку с растопыренными пальцами. — Пять, однако…

— И для здоровья много пить вредно. Доктор вам уже рассказывал, какие болезни бывают у человека от водки и спирта.

— Говорил, — закивал головой Парамон Дюанка, сидевший на полу, подобрав под себя ноги. — Наш брат ороч в прежнее время пил…

— А нынче мы с вами новую жизнь строим. От прежних привычек отказываться надо… И потом, — учитель помедлил, — плохой пример своим ребятишкам показываете… Отпустили мы из интерната вашего Петю, вы и его водкой угостили. Петя после этого весь день в кровати провалялся. Уроки пропустил… Помните?

— Было дело…

— Разве хорошо это?

— Худо, конечно…

— А куда же лишние деньги девать? — после краткого молчания спросил Мулинка, уставившись узкими хмельными глазами на учителя.

— Я вам скажу, куда девать деньги, — ответил Сидоров. — Есть в нашей стране такая касса, где советские люди хранят свои деньги, а когда нужно, берут их полностью или частями. А касса за деньги, которые хранит, выплачивает вкладчику проценты. Поняли?

— Нет, не понял, — признался Дюанка и приложил ладонь к уху.

Учитель стал объяснять:

— Скажем, вот вы, Парамон Иванович, положили в сберегательную кассу сто рублей. Так? А через год вы получите больше — сто три рубля. Теперь понятно?

— Зачем больше дает? — Парамон расстегнул тесный ворот сорочки, вытер ладонью шею. — Недавно Тихон у меня сто рублей в долг брал, после то же самое сто отдал.

— Значит, еще три рубля должен тебе! — воскликнул Еменка.

— Так то Тихон, — сказал Сидоров, — а сберкасса государственная. На деньги, что она берет в долг у вкладчиков, государство строит новые города, заводы, школы, больницы. Поэтому и выплачивает проценты. — И, помолчав, спросил: — Ну как, договорились? Будем хранить излишки денег в сберкассе?

Орочи не ответили. Понуро сидели за столом, думали.

Сидоров поднялся:

— Мне пора.

— Посиди, чего там, — предложил Еменка. — Еще кое-чего расскажи.

— В другой раз поговорим, когда будете трезвые. А теперь идите проспитесь. — И предупредил: — На урок можете не являться…

— Ладно, в другой раз придем, — сказал Мулинка.

Николай Павлович не слишком был уверен, что этот разговор пойдет на пользу. Во-первых, не так-то просто отучить таежников от спиртных напитков. Во-вторых, в Уське не было сберкассы и неизвестно, когда ее откроют.

Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло…

До поздней ночи друзья гуляли у Еменки. Когда хозяин дома, совершенно захмелев, заснул, уронив на стол голову, Мулинка и Дюанка собрались уходить. Поддерживая друг друга, они брели в темноте, заплетаясь ногами, во все горло спорили и на берегу реки разошлись: Парамон пошел вправо, а Мулинка почему-то повернул на Тумнин, хотя ему нужно было идти вдоль берега. Не успел он сделать и десяти шагов, как провалился по грудь в прорубь. Мгновенно весь хмель вылетел из головы. Мулинка попытался выбраться из воды, но руки скользили по льду и он еще глубже уходил в ледяную воду. Позвал на помощь Парамона, но тот уже успел уйти далеко. К счастью, на крик Мулинки со всех дворов отозвались громким лаем собаки.

В ближних домах проснулись люди. Выбежали на улицу, кинулись к реке и вытащили из проруби окоченевшего до костей Мулинку. Хорошо еще, что в первую, неглубокую прорубь попал. Дальше были еще две — там сразу бы под лед затянуло.

Ночное купанье не прошло даром для Мулинки. На следующий день его отвезли в больницу с крупозным воспалением легких.

Тогда-то Еменка и Дюанка вспомнили все то, что им говорил русский учитель. Призадумались: в самом деле, не положить ли излишки денег в кассу, которая за сто рублей выдает сто три? Но где же она, эта удивительная касса? Наверно, в доме у Николая Павловича?

Рано утром, когда Сидоровы еще спали, раздался стук в дверь. В комнату вошли Еменка и Парамон Дюанка. Достав из кармана объемистые пачки денег, положили их на стол:

— Бери, Николай Павлович, храни!

Валентина Федоровна хотела возразить, но муж остановил ее взглядом. Учитель понимал, что, отказавшись принять на хранение деньги, разочарует людей. В будущем это могло бы иметь плохие последствия. Ничего страшного, если чужие деньги полежат у него. Если похлопотать, в Уське-Орочской кассу откроют.

— Сколько тут денег? — спросил он Дюанку.

— Немало!

Николай Павлович пересчитал.

— Одна тысяча двести рублей!

У Еменки оказалась ровно тысяча.

Учитель выдал первым вкладчикам расписки.

Дня через два еще три человека принесли деньги на хранение. Потом еще два, и еще пять. Вкладчиков стало так много, что Сидоров встревожился. Пришлось завести на каждого специальную карточку и в отдельном конверте держать его деньги.

Он даже смастерил сундучок из листового железа — «несгораемый шкафчик», запиравшийся на большой висячий замок.

Потом вкладчики стали приходить за деньгами. Брали их небольшими частями, и Николаю Павловичу волей-неволей пришлось начислять проценты.

Что ни день учитель менял свои крупные деньги на серебро и медь, но их не всегда хватало, ибо «сберкасса» работала бесперебойно и вкладчиков становилось все больше.

Учитель выполнял роль контролера. Валентина Федоровна — кассира. Когда в конце месяца подсчитали наличность, то ужаснулись: сумма вкладов достигла многих тысяч рублей.

Только весной в Уське-Орочской открыли государственную сберегательную кассу…

Дары северной земли

На уроках биологии Валентина Федоровна рассказывала детям о сельском хозяйстве. Ребята с нетерпением ждали весны, когда можно будет вскопать огород. Ведь орочи никогда не видели свежих овощей. Иногда в лавку завозили овощные консервы и сушеный картофель, но редко кто покупал эту, как здесь говорили, «слабую пищу». Лишь однажды, в гостях у русского учителя, орочи отведали вареной картошки. Она им понравилась.

В хозяйстве школьного интерната появилась корова и несколько поросят. Когда учительница выгребала из сарая навоз, женщины посмеивались:

— Ты гляди, что делает, а еще малых детишек учит.

— Весной вскопаем огород, будем удобрять навозом. Без навоза овощи растут плохо!

Орочки брезгливо морщились:

— Никто твоих овощей кушать не будет! Разве можно еду из навоза брать! Худое дело говоришь.

К сараю, где мычала корова, подбегал шаман и, всплескивая руками, как хищная птица крыльями, начинал орать:

— Зверя в дом привели! Скоро сохатого и медведя приведут. Охотникам в тайгу ходить будет не надо.

Орочи испуганно пятились. Они ведь впервые видели корову.

— Не зверь она вовсе, а доброе домашнее животное, — возражала шаману учительница и выводила из сарая черную рогатую буренку с белым пятном на лбу. Она обнимала ее за шелковистую, в блестящих складках шею, ласково хлопала по спине, давала ей с руки корку хлеба и говорила орочкам: — Ну что же вы, подходите, потрогайте буренку…

Но никто не тронулся с места.

— Вечером буду ее доить, — спокойно продолжала учительница. — Приходите смотреть… И парного молока попьете. А кто из вас пожелает подоить корову — пожалуйста…

Несколько дней орочки не решались близко подойти к буренке, не то что прикоснуться к ее вымени. А когда бабушка Адьян, поборов страх, подошла, села на скамеечку и стала доить, на старушку накинулся шаман:

— Смотри! Злые духи накажут тебя! — И стукнул ее по спине бубном.

Но угрозы не испугали смелую, умную бабушку Адьян. Надоив в банку молока, она обернулась к женщинам и отпила несколько глотков.

— Вкусно! — Утирая губы рукавом халата, передала банку Ефросинье Еменке. Та, отпив, протянула банку Дуне Копинке. Но Дуня не захотела пить и выплеснула молоко.

— Ну разве можно так! — возмутилась учительница. — Не хотите пить, передали бы баночку Глафире.

— Ладно, я сама, — сказала Глафира. Подобрав халат, села на место Адьян и принялась доить.

Порывалась сесть на скамеечку и Матрена Хутунка, дочь шамана, но только она шагнула к корове, Никифор подбежал к Матрене, схватил ее за косу и потащил к дому.

— Как не стыдно вам, Никифор! — заступилась за молодую орочку учительница. — Не смейте так делать, слышите?

Встретив решительный взгляд учительницы, Никифор отпустил Матрену, но злобу затаил.

Вместе с Федором Копинкой, которого шаман подговорил, они среди ночи во время последней мартовской пурги подкрались к сараю, сбили замок и выпустили корову. Они гнали ее через торосистый лед реки, потом берегом в глубь снежного леса и, оставив там, как ни в чем не бывало, вернулись в поселок.

Едва стало светать, Тихон Акунка, проходя мимо сарая, заметил, что дверь распахнута настежь и на снегу валяется замок. Заглянул в сарай — нет коровы. И сразу побежал к учителю.

— Корову твою угнали!

Тут в интернате проснулись ребята. Узнав, в чем дело, решили отправиться на поиски.

— Мы, Николай Павлович, быстро найдем ее! — заявил Вася. — Далеко она уйти не могла…

— Где-то на том берегу бродит! — отозвался Коля и повернулся к Кириллу Батуму: — Захвати, Кирка, ружье…

— Зачем?

— Может быть, на корову волки напали или медведь-шатун…

— Верно, в тайге все может случиться. — И Кирилл побежал за ружьем.

Одних ребят Николай Павлович не отпустил. С ними отправился он сам и Тихон.

Ночная метель замела лед на реке. Местами образовались сугробы, а когда вошли в лес, Кирилл сразу обнаружил следы на снегу. Долго искать буренку не пришлось. В километре от берега она лежала, зарывшись в снегу, и вся дрожала. Увидав людей, жалобно замычала, словно просила поскорей вывести ее из леса и вернуть в теплый сарай.

Ребята смеялись и кричали от радости. Они очень полюбили свою буренушку, по очереди ухаживали за ней, таскали для нее воду из проруби, задавали на ночь сена. И вдруг кто-то угнал ее в тайгу!

— Надо, Николай Павлович, узнать, кто это сделал, — предложил Кирилл Батум.

— Шаман, наверно? — отозвался Вася.

— Шаман старый, сам не угнал бы, — сказал Тихон. — Кого-то подговорил.

— Кого же он мог подговорить? — вслух подумал Коля.

Никифора вызвали в сельсовет, и Намунка с Тихоном учинили ему допрос, но шаман ни в чем не признался.

— Его зверь, а зверь всегда в тайгу хочет…

— А кто замок сбил с дверей?

— Не знаю, в ту ночь пурга сильно мела. Я спал крепко…

Однако спустя два месяца, когда, казалось, случай с коровой уже был забыт, неожиданно все выяснилось.

Весна выдалась дружная. В конце мая сошел снег. Вскрылся Тумнин, и в течение нескольких дней река унесла в море весь лед. Стало тепло, и Валентина Федоровна со своими юннатами принялась за огород.

Посмотреть, как сажают овощи, пришли чуть ли не все жители Уськи. Одни смотрели на учительницу с недоверием, другие, наоборот, не только верили ей, но вызвались помогать.

— Из этих семян, что мы кладем в землю, вырастет не меньше пуда морковки, — говорила она.

И вот кое-кто решил проверить, правду ли говорила учительница. Федор Копинка, тот самый, кто вместе с шаманом угнал корову, пробрался ночью на школьный огород, разрыл руками грядки и, не найдя ни одной морковки, крадучись побежал к шаману. Тут перед ним и появились Вася и Кирилл.

— Что на огороде делал? — спросил Кирилл.

— Ничего не делал.

— Правду говори, дядя Федор. Что делал? — настаивал Кирилл.

Копинка оттолкнул ребят и хотел было пойти дальше, но в это время подбежали и Коля, и Олег, и Саша.

Они окружили Копинку. Видя, что дело плохо, старик сказал:

— Врет учительница. Говорила, что пуд морковки вырастет, а я ни одной там не нашел…

— Так ведь только вчера посадили! — с возмущением закричал Вася. — Она только к лету вырастет! А ты, дядя Федор, всю грядку испортил…

— Ничего не портил…

— Нет, испортил. Мы видели, — вмешался Олег. — Надо Николаю Павловичу сказать.

Назавтра весь поселок узнал, что Федор Копинка разрыл две грядки на школьном огороде. Старика вызвали в сельсовет. Когда ему пригрозили штрафом, он тут же во всем признался. Рассказал, как шаман подговорил его и корову угнать, и огород разрыть…

С этого дня вера в шамана окончательно поколебалась. Даже старики и старухи, которые частенько приходили к нему на камлание, начали сторониться Хутунки.

Хороша дальневосточная осень!

Весь день над тайгой стоит чистое, светлое небо. Редко когда набежит на него облачко. А если набежит, то не задержится, а проплывет по краю небосвода, ничуть не омрачив его. Солнце, поднимаясь из-за горных вершин, золотит буйную зелень леса, и она кажется чуть пожелтевшей. Присмотритесь к тайге, и вы увидите, что это не желтизна осени, обычная в эту пору, скажем, в среднерусской полосе. Листва таежных деревьев в сентябре не вянет, а как бы покрывается по краям загаром; нигде на таежных просеках еще не видно опавших листьев. В полдень, когда солнце достигнет зенита, уже не чувствуется зноя, и легко вдыхаешь напоенный медом терпкий воздух тайги. Как он прозрачен и чист! От звонких горных ключей и стремительных водопадов, с шумом несущихся с отвесных сопок, веет живительным холодком.

А какие вечера здесь осенью! Какая сказочная луна плывет над тайгой, как светел лес! Ветер слегка покачивает столетние дубы, тополя и клены, и, переливаясь серебром, весело шумит на них листва…

Праздник урожая был назначен на воскресенье. Рано утром, едва взошло солнце, школьники вышли украшать площадь. Они подмели дорожки, посыпали их желтым песком, развесили на заборе бумажные флажки.

Вышел на крыльцо Саша Намунка с гармонью, которую Сидоров недавно привез ему из города. Стоило Саше растянуть мехи, как на площадь стали стекаться люди.

Орочи полюбили новые, советские праздники, которые стали отмечать с приездом Сидоровых. Хорошо прошло Восьмое марта. Потом два дня гуляли в мае. В конце учебного года устроили большой школьный бал и тоже пригласили на него всех жителей Уськи. И вот опять — праздник урожая.

В чем будет заключаться этот новый праздник и почему его так назвали, не все догадывались. Но раз площадь украсили флажками и с утра играет музыка, — будет веселье. Кое-кто, перед тем как пойти на площадь, подмел у себя на дворе и вывесил красный флаг на крыше.

Оделись по-праздничному.

Многие никогда не видели гармони и, обступив музыканта, старались постичь тайну этого удивительного инструмента.

— Сто зим живу, наверно, а в первый раз вижу такой веселый ящик! — говорила бабушка Акунка, садясь на нижнюю ступеньку крыльца. — Ай-я гини! Помирать совсем неохота!

— Зачем помирать? — сказал Тихон. — Живи, атана, сколько хочешь.

— Ладно, чего там, — закивала головой бабушка и принялась раскуривать трубку. — Однако, танцевать не могу.

Пришли Сидоровы, доктор Шарак. Орочи подходили к ним, здоровались за руку.

— Наверно, говорить будешь? — спросила учителя старушка Адьян. На ней был синий сатиновый халат, расшитый розовым узором. На голове — белый, в горошину, ситцевый платок.

— После, Лукерья Ивановна. Пускай народ погуляет, повеселится.

В это время к учительнице подбежал Кирилл Батум.

— Вальс, Валентина Федоровна.

— А наступать на туфли не будешь?

— Не буду. Научился.

А Валя Акунка пригласила на тур вальса доктора.

— Ну, а ты, Николай Павлович, чего стоишь? — спросила Адьян.

— Никто, не берет, — пошутил учитель. — С вами, что ли, потанцуем?

Старушка попятилась, но учитель тут же подхватил ее и пошел кружиться.

В самый разгар веселья на площадь въехала телега, разукрашенная цветами и лентами. Цветной бумагой были обернуты оглобли и дуга, под которой глухо звенел жестяной колокольчик, снятый с оленя. Телегу тащила низкорослая лошадка. Грива у нее была заплетена в две тугие косички с алыми лентами. Лошадь вел под уздцы Тихон, которого никто не узнал, потому что на лице у него была маска — сердитая медвежья морда с оскаленной пастью.

На телеге лежали тщательно вымытая морковь, куски кочанной капусты, картофель в мундирах (его рано утром сварила интернатская повариха).

Саша заиграл туш.

Николай Павлович поднялся на телегу. Орочи подошли, обступили ее со всех сторон.

— Друзья мои, — сказал учитель, — осень — хорошее время года. Она вознаграждает людей за труд на земле. За перевалом Сихотэ-Алиня труженики полей отмечают праздник урожая. Вот и мы тоже решили отметить наши первые успехи. Земля, которую до сих пор считали бесплодной, к которой никогда не прикасались руки таежников, оказалась доброй, плодородной. Смотрите, какая картошка, какие овощи выросли! Пожалуйста, отведайте, угощайтесь… — И он стал раздавать картофель и овощи.

Только теперь Тихон сорвал с лица маску.

— Бери, чего там! — закричал он. — Всем хватит. — И, взяв с телеги картофелину и несколько морковок, передал атане — старейшине рода Акунка.

— На празднике медведя едят мясо, — сказала старушка, — а на празднике земли — картошку.

Потом учителя сменил доктор.

— Почему в старое время в стойбищах было много больных и слабых людей? Потому что всю жизнь ели только рыбу и мясо и совсем не ели овощей и картошки. А теперь, я думаю, у каждого из вас будет свой огород. — И, заметив, что Федор Копинка сунул в карман морковку, обратился к старику: — Ну, а вы, Федор Васильевич, почему не пробуете?

— Он никому не верит! — крикнул Кирилл, решив напомнить Копинке, как его ночью поймали на огороде.

— Нельзя, Кирилл, старого человека обижать, — сказала учительница. — Что же вы, Федор Васильевич, не пробуете?

Старик заморгал глазами:

— Никифор Хутунка просил. Тоже хочет…

— Пожалуйста, и ему дадим! — И, взяв с воза картофелину, кусок кочана и морковку для шамана, передала Копинке. — Снесите ему.

До позднего вечера не прекращалось веселье. Неутомимый Саша играл без перерыва. Когда над долиной опустились сумерки, ребята спустили на воду ульмагды и оморочки и уплыли вниз по Тумнину.

Вернулись только в полночь.

С тех пор прошло много лет. Ежегодно в Уське празднуют День урожая. Орочи полюбили этот радостный осенний праздник. Теперь здесь не встретишь ни одного двора, где бы не было огорода.

Вот на широкой грядке желтеет просо «родина». Его вырастили ученики пятого класса во главе с Валентиной Акункой. А вот пшеница «эриторсперум». Хозяйка здесь — ученица шестого класса Лида Акунка. Поодаль от пшеницы разбиты грядки с бобовыми культурами. Тут и горох пяти сортов, и чина, и чечевица. Ими ведает звеньевой Гриша Акунка. Морковь, огурцы, редис находятся на попечении ребят из младших классов, а звеньевым у них Борис Хутунка, хлопотливый, не по годам серьезный мальчик. Самый ответственный участок — ветвистая пшеница — у Фомы Сеченки. Пшеница эта появилась в таежной Уське недавно, но уже имеет богатую историю.

Валентина Федоровна как-то написала письмо в Москву, в Тимирязевскую академию, с просьбой прислать немного зерен ветвистой пшеницы.

Долго ждали ответа из Москвы. И вот однажды, рано утром, с почты прибежала Уланка и вручила Валентине Федоровне заказное письмо. На конверте стоял штамп московской академии. В письме оказалось… пять зерен ветвистой пшеницы. Когда, прослышав о письме, прибежали юные мичуринцы и учительница высыпала крохотные мохнатые зернышки на блюдечко, ребята были обескуражены.

— Мы думали, целый пакетик из Москвы пришлют, а оказывается, всего пять штук…

— Из этих пяти зерен мы должны вырастить по крайней мере пятьдесят колосков.

— Из каждого зернышка по десять колосков? Разве можно?

— Конечно, можно. Завтра же с утра начнем готовить почву. Фому Сеченку назначаю ответственным за ветвистую пшеницу.

— Надо на грядках чучело соорудить, а то Алитет зерна склюет, — сказала Валя Бисянка.

— Нечего все на Алитета сваливать! Мало ли какие птицы из тайги прилетают, — обиделся за своего питомца Сеня Тиктамунка. Недавно Сеня принес из тайги мохнатого ворона, приручил его и назвал Алитетом.

Как и предполагала Валентина Федоровна, пять зерен дали добрый урожай — пятьдесят семь колосков. На следующий год вместо прежней узенькой делянки отвели под ветвистую пшеницу делянку в два квадратных метра. А ныне засевают делянку в двадцать шесть квадратных метров.

Каждую осень отправляют юннаты семена ветвистой пшеницы, выращенные на берегу Тумнина, и в Москву, и в другие северные школы Дальнего Востока, причем не в конвертах, а в маленьких берестяных коробочках.

«Лесная школа»

От старого ветхого помещения, где прежде была школа, осталось одно название — «лесная». Теперь для нее построили новый большой дом с широкими светлыми окнами на Тумнин.

Все делалось заново: парты, классные доски, наглядные пособия. Ребята собирали старую бумагу, варили ее в котле над костром, а Николай Павлович из папье-маше мастерил макеты вулканов и речных долин, горных хребтов и озер.

Впервые оборудовали и мичуринский уголок. Здесь были разные овощи, картофель, мохнатые колосья ветвистой пшеницы, снопы овса, соя, чечевица. Все, что давала людям земля Севера, было собрано здесь и хранилось в специальных шкафах под стеклом.

Отвели уголок и для представителей таежной фауны. Пока, кроме чучела филина, там ничего не было. Но мальчики заверили учителя, что скоро убьют и сохатого, и лису, и медведя, а если попадется тигр, то не упустят и амбу. Что же касается птиц, то пусть Николай Павлович не беспокоится — даже орленка добудут с вершины Северной сопки!

— За медведем не пущу вас в тайгу, — предупредил Николай Павлович. — Попросим старых охотников, они добудут для вас медвежонка.

— Почему, Николай Павлович? — удивился Ким Пунадинка. — Кирилла Батума можно пустить. Кирилл — самый меткий стрелок в Уське. Прошлой зимой двух медвежат из берлоги выгнал. А когда на него медведица пошла, он и ее с двух выстрелов уложил.

Кирилл подмигнул Киму, чтобы поменьше говорил. Мол, сам знаю, что делать.

Назавтра, к удивлению учителя, Кирилл и Ким принесли в школу молодого орленка, филина и двух летучих мышей. Встали чуть свет, переплыли на оморочке на тот берег и поохотились с мелкокалиберной. Правда, с орленком возились долго. Ждали, пока улетят орел и орлица, а когда они скрылись за опушкой леса, Кирилл и Ким взобрались на сопку, набросили петлю на шею маленького орленка и вытащили из гнезда.

За филина и мышей Николай Павлович похвалил, а за орленка рассердился. Рискованно.

Фома Акунка рассказал Кириллу, что знает нору, где скрывается барсук.

И верно, ребята поставили у норы капкан с приманкой, и, когда зверек вечером вышел на добычу, схватил приманку, пружиной ему прищемило передние лапы.

Словом, все шло хорошо. В зоологическом уголке уже было больше десятка разных чучел. Смастерил их по просьбе ребят старый охотник Сеченка. Чучела зверей и птиц, которые он делал, были как живые.

Николай Павлович в это время сооружал «вечный умывальник».

Обычно по утрам подле старого умывальника выстраивалась длинная очередь, и нередко случалось, что у стоявших позади не хватало терпения ждать, и они потихоньку шли в столовую не умывшись.

Теперь учитель установил над быстрой рекой большой деревянный диск с прикрепленными к его ободу банками из-под рыбных консервов. Диск, наподобие мельничного колеса, вращался силой течения. Банки зачерпывали воду и опрокидывались над деревянным желобком. По желобку вода бежала в жестяную трубу, уложенную горизонтально на стойки, и вода беспрерывно струилась сквозь проколотые в трубе отверстия. Вот вам и «вечный умывальник» — сразу на пятнадцать человек!

Потом Николай Павлович взялся за перекладку печи, у которой была слабая тяга. А справившись с печью, хотел было доштукатурить один из учебных кабинетов. Но тут ребята напомнили, что пора отправиться в поход к Горячему Ключу.

— Верно, чуть не забыл, — засмеялся учитель. — Надо, пожалуй, в тайгу сходить.

У школы были свои долбленые лодки. За зиму они рассохлись. Ребята латали их кусками белой жести, конопатили, промазывали смолой. Путь предстоял дальний, против быстрого течения.

В погожий день рано утром четыре ульмагды отчалили от берега. На «флагмане» старшим был Кирилл Батум. Второй лодкой командовал Ким Пунадинка, третьей — Рома Акунка. Николай Павлович замыкал кильватерную колонну «тумнинской флотилии». Он стоял на корме с длинным шестом и, погружая его до дна, толкал вперед тяжелую ульмагду.

Лодки шли медленно вдоль лесистых берегов. Ярко светило солнце. Легкий ветер сквозил в зарослях чернотала, склонившихся над водой. Поверхность реки была гладкой. Не видно течения. Но стоило кому-нибудь на минуту зазеваться, пропустить один-два замаха шестом — и лодку тут же относило назад. Местами попадались бурные перекаты, и на них особенно трудно было править.

На последней ульмагде, прижавшись друг к другу, сидели два большеголовых мальчика — Костя Мулинка и Петя Акунка. Костя перешел в третий класс, а Петя — во второй. Они не были родственниками, но в Уське их называли «братиками». Когда они начинали возиться, Николай Павлович кричал им:

— Братики, тихо, а то с вами опять случится беда!

— Теперь вода теплая — не страшно, — весело ответил Петя и добавил: — Не оставим друг друга в беде.

— Нет уж, братики, второй беды не нужно, — возразил учитель.

Случилось это зимой после уроков, когда мальчики высыпали на лед Тумнина. Кто катался с горы на широких, подклеенных мехом лыжах. Кто играл в хоккей, гоняя самодельными клюшками консервную банку вместо шайбы. Костя и Петя так увлеклись игрой, что ушли километра за три вверх по реке.

Они не заметили, как наступили сумерки. Но возвращаться домой не хотелось. Гоняя перед собой консервную банку, Петя пустился вслед за ней и в нескольких метрах от берега попал в полынью.

— Костя! — успел закричать Петя, хватаясь за тонкую ледяную кромку, но окоченевшие руки соскользнули с нее, и мальчик ушел под воду.

Костя кинулся к полынье и, чтобы не обломать лед, лег на живот и стал ползти.

Он подполз к самому краю полыньи. Как только вода на мгновение вытолкнула Петю наверх, быстро подал ему клюшку и стал тянуть ее. Лед под ним трещал, проламывался, но Костя все же понемногу отползал от полыньи и тянул за собой тяжелого из-за намокшей одежды Петю. Ни встать, ни идти Петя уже не мог. Он весь покрылся льдом и превратился в бесформенную белую глыбу. Поднять его и нести Косте было не под силу. Он тащил его то за рукав, то за полу короткой шубенки, а когда устал, принялся толкать его вперед. Когда через час за поворотом реки показались огни поселка, Костя стал кричать. Услышав крик о помощи, на берег побежали люди. И тут Костя зашатался, упал.

Ни он, ни Петя уже не слышали, как чьи-то сильные руки подняли их со льда реки и понесли в дом.

Четыре дня они оба пролежали с простудой, а потом вместе пришли в школу. За то, что Костя не оставил в беде товарища и, рискуя жизнью, спас его, учитель перед всем классом похвалил малыша. С тех пор друзья стали неразлучными. Поэтому их и называли «братиками».

…Часа три ульмагды двигались вверх по Тумнину, и, когда вдали показалась песчаная отмель, Николай Павлович велел Кириллу причаливать к берегу.

Ребята принялись сооружать шалаши. Кривыми охотничьими ножами срезали с толстых кедровых стволов морщинистую кору. Потом нарубили ивовых веток, затесали их, вбили в землю. Спустя час под тенистым склоном сопки выросли три вместительных шалаша.

Рома Акунка, захватив небольшую сеть, отправился рыбачить. Кирилл Батум взял со дна лодки ружье и пошел пострелять рябчиков на ужин.

За Кириллом увязался его младший брат Мишка.

Тем временем Ким Пунадинка развел костер. Все уселись вокруг огня, и отсвет пламени заиграл на скуластых лицах ребят. Некоторое время сидели молча. Потом Коля Копинка попросил:

— Николай Павлович, почитайте нам «Бежин луг»!

— Нет, лучше «Дед Архип и Ленька», — предложила Валя Бисянка.

— Ох, нехороший он, дед Архип, — злой очень! — вмешалась Галина Мулинка, шустрая девочка с живыми, быстрыми глазками. — У Ваньки Жукова дедушка куда лучше!

Ким подбросил сухих веток в костер, и пламя с треском рванулось вверх.

Солнце все опускалось. На горизонте вспыхнула полоса заката. Но было еще светло. Где-то печально прокричала сова. Рябчики, вспугнутые огнем, небольшими стайками перелетали с ветки на ветку, не находя себе места. Порой ветер доносил из зарослей какие-то странные шорохи, словно там притаился кто-то. Ребята настораживались.

— Николай Павлович, а приехал дедушка к Ваньке Жукову? — спросила Валя Бисянка, прижавшись к Соне Ауканке, своей подружке.

— Конечно, приехал, — уверенно ответил за учителя Витя Еменка. — Ванька Жуков, наверно, неглупый — в деревню заказное письмо послал.

Сидоров молчал. «Пускай, — думал он, — ребята гадают. Значит, книги, которые я даю им читать, волнуют».

— Ну как же он приехал? — рассердился Ким Пунадинка. — Письмо-то Ванька бросил в ящик без адреса. Просто написал: «На деревню дедушке».

— Верно, совсем забыла, — вздохнула Валя. — Жаль Ваньку.

Пока ребята беседовали у костра, Кирилл Батум пробирался сквозь таежные заросли. За ним, чуть вразвалку и широко размахивая руками, шагал Мишка.

Можно было подумать, что вблизи не было рябчиков и поэтому охотники зашли так далеко. Но не рябчики интересовали их теперь: едва войдя в лес, Кирилл обнаружил свежий след сохатого, и юным таежником завладела охотничья страсть.

«Вот это здорово, — думал про себя Кирилл, — догнать бы побыстрей сохатого, подстрелить его. Мясо привезу в столовую тете Глаше, а из шкуры дедушка сделает для нашего музея чучело. — Но тут же, нащупав за плечом дробовик, с грустью вздохнул: — Жаль, что настоящего ружья не захватил».

— Миша, замечай, куда идем! — приказал он брату, и Миша, неотступно следуя за ним, все время надламывал кусты.

— Здесь и медведь прошел, — вдруг шепотом сказал Кирилл, показывая брату пятипалый след на траве. — Не отставай!

— Кирилка, давай лучше рябчиков стрелять! — жалобно заскулил струсивший Миша. — Ни сохатого, ни медведя из этого ружьишка не убьем. Гляди, беда будет!

— Не бойся, медведь здесь два дня назад шлялся, — уверенным тоном успокоил его Кирилл. И верно: след был несвежий, трава, примятая лапами зверя, местами уже распрямилась.

Вышли к горному ключу. Напились, умылись студеной водой, сели передохнуть.

Уже собрались было идти дальше, но вдруг неподалеку захрустел валежник, и они увидели, как, сбивая рогами ветки, продирается сквозь заросли сохатый. Опустив голову, он подошел к ключу и, испугавшись собственного отражения, отпрянул. Но в следующую минуту, поняв, в чем дело, припал мохнатыми губами к воде. Напившись, сохатый выпрямился, осмотрелся по сторонам и, вдруг заметив людей, насторожился, приготовился к прыжку. Кирилл словно ожидал этой минуты, и, прицелившись, выпустил заряд дроби прямо в морду сохатому.

Зверь взревел, замотал головой, облизнул кровь с верхней губы. И не успел охотник выстрелить еще раз, как сохатый пошел прямо на него. Кирилл прыгнул за толстый ствол тополя, плотно прижался к нему всем телом, а Миша полез на соседнее дерево.

С разбегу сохатый с такой силой ударил рогами в ствол, что старый могучий тополь, за которым стоял Кирилл, дрогнул, закачался. Кирилл крепко стиснул в руках ружье, решив, если сохатый снова пойдет на него, выстрелить прямо в глаза зверю и ослепить его. Однако сохатый, оглушенный ударом о ствол, обломав кусок рога, зашатался и, раскидывая ноги, медленно побрел в заросли. Опасность миновала.

— Зачем стрелял, если дробью не убить его? — приглушенным голосом, словно боясь, что его услышит зверь, спросил Миша, слезая с дерева. — Лучше бы не стрелял!

— Жаль, упустил его, — хмуро проворчал Кирилл, недовольный собой.

— Пойдем, однако, обратно, а то Николай Павлович заругает.

Кирилл и сам понимал, что слишком далеко ушли они от бивака, что, пожалуй, пора возвращаться. Да разве можно показаться Николаю Павловичу без рябчиков! Хоть бы штук десять настрелять.

Мишка и слушать ничего не хотел. Зная отчаянный характер брата, он был почти уверен, что Кирилл так просто из тайги не вернется. Обязательно что-нибудь опять придумает.

— Что же ты так тихо идешь?

— И не надо было тебе тащиться за мной в тайгу, — рассердился Кирилл. — Просто беда с тобой, честное слово. И в кого ты удался такой плаксивый, понять не могу.

Мишка угрюмо промолчал.

Пока возвращались к реке, Кирилл убил семь рябчиков. Попав на стайку, сразу снял с ветки трех птиц, через несколько минут — с другого дерева — еще четырех.

— Ладно, пошли. Николаю Павловичу на ужин хватит.

— Идут! Идут! — радостно закричала Соня Ауканка, завидев их издалека.

Братья сразу догадались, что их долгое отсутствие беспокоило Николая Павловича.

— Садитесь ужинать! — строго сказал он.

После ужина Кирилл Батум рассказал все, что случилось в тайге.

— Кто же с дробовиком идет на сохатого?

— А что было делать, Николай Павлович? Ведь другого ружья не было.

— И не надо было его задевать! Напился бы сохатый воды и побрел бы себе дальше.

Но мальчики, понятно, были на стороне Кирилла Батума. Они, вероятно, поступили бы так же, как он. Не часто случается, чтобы сохатый вдруг очутился так близко от людей.

А Кирилл молчал.

Спать легли в сумерках. Костер был уже раскидан и залит водой, но от золы все еще струился жидкий дымок.

Тихо стало в тайге. Изредка слышался то далекий, то совсем близкий полет птицы. Каждый взмах крыльев напоминал всплеск воды на реке.

Горячий Ключ, куда пришли на следующий день, представлял собой небольшое озерцо, поросшее по краям высокой травой. Над ним, словно легкое марево, клубился пар. Озерцо пополнялось горячими струйками воды. Она пробивалась из-под невысокой, но очень крутой сопки. Вокруг Горячего Ключа росло много ягод, особенно жимолости.

Девочки ушли по ягоды. Мальчики, у кого были дробовики, разбрелись по тайге. А остальные отправились рыбачить.

Дежурными остались Мишка Батум и «братики» Петя и Костя. Они поддерживали костер. Чистили картошку, кипятили в котелках воду.

К обеду все вернулись на привал. Даже Кирилл Батум на этот раз не опоздал: принес живого коршуна, которому перехватил ремешком крылья и спутал ноги. В клюв хищнику он загнал тугой пучок травы, чтобы не клевался. Но коршун, видимо, дался Кириллу нелегко. Рубашка была у мальчика разодрана, руки исцарапаны в кровь.

— Вот красивое чучело сделает из него дедушка, — с восхищением сказала Валя Бисянка.

— Никакого чучела не будет, — отрубил Кирилл.

— Как это?

— А вот так. Пусть живет коршун при школе. Будет живой экспонат.

— Что же ты его — на цепи или на веревке держать будешь?

— Без всякой веревки никуда не улетит. Подрежу крылья ему, буду кормить два раза в день, он и приручится. Николай Павлович, я думаю, не одни чучела нам нужны. Можно держать и живые экспонаты.

— Где же ты их будешь держать?

— Очень просто. Смастерим из ивовых прутьев клетки. Поймаем лисиц, бурундуков, белок… Наловим птиц разных. Пускай живут.

— Вот это здорово, Кирилл, — поддержал Ким Пунадинка. — Галки у нас уже есть. Ворон Алитет тоже. А теперь этот коршун. Николай Павлович, сколько дней проживем у Горячего Ключа?

— Еще дня два-три.

— Тогда много можно успеть. Давай, Кирилл, составь бригаду: ты, я, Вася, Коля, Рома… Как, Николай Павлович, можно?

— Ладно, ребята, сегодня вы уже побродили по тайге. Отдыхайте. А завтра утром решим, — учитель на минуту задумался и заключил шутливо: — Если вас, озорников, отпустить далеко, потом за неделю обратно не соберешь.

…Солнце стояло высоко в небе и щедро бросало раскаленные лучи на густую зелень деревьев, на которой еще блестели капли утренней росы. Небо было чистое, и лишь у горизонта, где его, казалось, подпирала дальняя гряда сопок, проплывали небольшие легкие облака.

Тайга в этот ранний час летнего дня всегда выглядит торжественно. Все радуется, живет, тянется вверх к беспредельному светлому небу. В траве кузнечики неутомимо стучат тоненькими молоточками по крохотным звонким наковальням. То здесь, то там, будто соревнуясь между собой, на разные лады поют птицы — здесь громче, там тише, — и вдруг разом все умолкают, чтобы через минуту продолжить пение. Где-то, совсем неподалеку, вдруг захрустит валежник и застучит камень о камень. Сразу можно догадаться, что к водопою идет лось, сбивая рогами крепкие ветки каменной березы. Под валежником копошатся муравьи, занятые своей кропотливой работой.

А воздух в тайге так густо настоян на тысячах разных трав, цветов, листьев, что трудно понять, какой он! Сама природа, взяв от каждого растения понемногу, так искусно приготовила этот воздух, чтобы человеку легко дышалось, радостно жилось!

Как грустно было бы, если бы не было леса! Высохли бы реки, истощилась бы от зноя и ветра земля. Любите лес! Дальневосточная тайга щедро делится с вами своими богатствами. Она дарит вам семена своих самых дорогих пород — редчайшего бархатного дерева, маньчжурского дуба, амурского тополя, неповторимой аралии. Она стоит зеленым щитом у порога вашего счастья. Любите лес!..

После завтрака Кирилл представил учителю «бригаду охотников».

— К вечеру, чтобы все, как один, были здесь! — предупредил Николай Павлович.

А те, кто остались у Горячего Ключа, сели в тесный круг и принялись обсуждать, кем они станут в будущем. Особенно любили помечтать девочки. Сперва говорили тихо, потом страсти разгорелись. Когда не могли друг друга переспорить, начинали кричать так громко, что чуткое лесное эхо повторяло этот крик по всей тайге.

— Буду-у-у-у учительницей! — объявила Уля.

— Я врачо-о-ом! — кричала Валя.

Учитель еле успокоил их:

— Нет, друзья мои, мечты такими дикими воплями не выражают. Давайте говорить тихо и не все сразу… Ну, вот ты, Валя, мечтаешь быть врачом. Расскажи толком, спокойно: почему врачом?

Валя откинула назад волосы, прихватила их стальной дужкой:

— Я хочу стать первым орочским врачом. Лечить наших людей, чтобы они больше никогда, никогда не болели. Почему осталось нас, орочей, так мало? А потому, что в прежнее время здесь не было доктора!

— Теперь у нас доктор есть, — перебил Мишка.

— Он не ороч!

— Все одинаково!

— Пускай одинаково. А я все равно хочу на доктора выучиться…

— Правильно, Валя. Молодец! Ну, а ты, Уля?

— У меня, Николай Павлович, то же самое, что у Вали, только она будет доктором, а я — учительницей. Мне очень нравится, как нас учат в школе учительницы. Сижу на уроке и все время смотрю на них, а сама думаю: очень интересно знать много и учить других, чтобы они тоже знали. — И, чтобы не обиделся Сидоров, добавила: — Вот и вы тоже, Николай Павлович… Наверно, когда еще ходили в школу, вы тоже завидовали своим учителям. Поэтому, наверно, и стали потом учителем.

Сидоров не стал возражать. Ведь, в сущности, Уля была права. И то, что девочки убедительно и серьезно выражали свои мысли, радовало его.

А когда очередь дошла до Саши Мулинки, он коротко ответил:

— Хочу гнать большие корабли по морским волнам!

— Верно, Саша, нам с Петей тоже хочется поплавать, увидеть, какие другие страны есть, — сказал за себя и за «братика» Костя.

— Нет, я прежде хочу Москву посмотреть, — возразил Петя. — Ленина мавзолей посмотреть. Красную площадь. Парад военный. Пока только по радио парад слышал, однако оно шумит, трещит — понять трудно. Лучше всего самому все посмотреть. — И с грустью вздохнул: — Наверно, не придется в Москве побывать.

— Почему не придется? — удивился Мишка. — Скоро, говорят, поезд в нашу Уську придет — тогда, пожалуйста, поезжай.

— Ждать долго. Теперь хочется. Вы, Николай Павлович, наверно, в Москву уже много раз ездили?

И тут учитель совершенно разочаровал ребят:

— Нет, я еще ни разу в Москве не был.

— Почему?

— Я тоже жду, пока поезд в Уську придет…

Наступило молчание. Его нарушила Соня Ауканка:

— Так ведь скоро поезд сюда придет. Мой папа с изыскателями на перевал ушел проводником. Говорят, скоро наши сопки начнут рвать динамитом. Железную дорогу проведут. Верно, Николай Павлович?

Учитель рассказал, что железная дорога свяжет таежный край с Комсомольском, Хабаровском, со всей страной.

— Будет и станция Уська-Орочская! — гордо заявил Витя Еменка. — Повесят большой колокол на станции и, когда придет поезд, будут звонить три раза. Я, наверно, поступлю на станцию работать.

— В колокол звонить? — спросил Мишка.

— И в колокол тоже.

— Нетрудное это дело, — настаивал Мишка. — Любой может подойти и позвонить…

— Вот чудак, честное слово. Думаешь, колокол без начальника будет?..

— Откуда ты про станцию знаешь, если ее у нас еще не было и в колокол еще никто не звонил?

— В книжке читал, — признался Витя. — Встречать и отправлять поезда не хуже, чем корабли по волнам гнать! Поезда гораздо быстрей бегают. Не каждый сохатый поезд догонит…

Николай Павлович и сам размечтался и даже мысленно представил себе тот неблизкий день, когда его ученики покинут стены лесной школы, разъедутся по разным городам, будут учиться в институтах и техникумах и, уже совсем взрослыми, вернутся на работу в родную Уську. А если не в Уську, а в другие места пошлют их — тоже не беда! Лишь бы настоящими людьми выросли…

Он посмотрел на часы.

— Что-то наших таежных следопытов давно нет.

— Скоро придут, — уверенно сказал Витя. — Раз вы не велели, чтобы далеко уходили, — не уйдут. Потом… они ведь знают ваш характер.

Николай Павлович рассмеялся.

— А какой же у меня, Витя, характер?

— Ну, такой… Ребята знают, какой…

И верно, охотники вернулись на привал, как и обещали, к вечеру. Но трофеев принесли мало: одного маленького, не умевшего летать филина, двух бурундуков и пять рябчиков.

Ночью разразилась гроза. Хлынул сильный дождь. Раскаты грома, казалось, сотрясают горы. Поблизости от бивака молния ударила в старый тополь, отсекла вершину.

В эту ночь было не до сна. Сидели в шалашах, тесно прижавшись друг к другу, и переговаривались шепотом.

Только в третьем часу ночи стало тихо. Дождь еще, правда, шумел, но под ровный шум его хорошо спалось.

Когда проснулись, на небе не осталось ни тучки. Оно стояло высокое, чистое. Промытый дождем лес стал еще ярче, свежей и распространял чудесный аромат.

После завтрака учитель скомандовал:

— По ульмагдам, друзья! Пора в путь-дорогу!

— По ульмагда-а-ам! — повторили ребята и принялись сталкивать лодки на воду.

Тумнин — река быстрая. Если вверх, против течения, до Горячего Ключа идти долго, то вниз этот же путь сокращается в несколько раз. Только не зевать! По реке стоймя плывут коряжины, и нужно обладать большой сноровкой, чтобы не налететь на какую-нибудь чурку. Но раз впереди опять Кирилл Батум, можно плыть спокойно.

Тумнин нес длинные, широконосые ульмагды с необыкновенной легкостью. Девочки плели венки. Цветов было много, и каждой досталось по большому венку.

Из-за горного хребта вылетел самолет и пошел над тайгой в сторону океана.

— Из Москвы! Из Москвы! — закричала Уля. Она высоко задрала голову, следя за самолетом, быстро замахала руками и уронила венок в воду. — Мой папа, когда в первый раз увидел самолет, спрятался в дупло старого тополя. Так он испугался! — И весело засмеялась.

Валя спросила:

— Николай Павлович, а в Москве знают про нас, орочей?

Учитель не успел ответить: с передней лодки раздался тревожный крик Кирилла Батума:

— Внимание, Николай Павлович, впереди две коряги!

— Есть внимание!

Девочки запели:

Утро красит нежным цветом

Стены древнего Кремля,

Просыпается с рассветом

Вся советская земля.

На всех четырех ульмагдах подхватили песню и, как это всегда бывает на реке, песня звучала громко, отчетливо, перекатывалась от берега к берегу и отдавалась громким эхом далеко в тайге:

Кипучая,

Могучая,

Никем непобедимая,

Страна моя,

Москва моя,

Ты самая любимая!

На охотничьих тропах

В роду Акунка было три Ивана Федоровича, и, чтобы не путать их между собой, одного из них почему-то прозвали Бомба́.

Как ни старался учитель выяснить происхождение этого странного прозвища, ему никак не удавалось. Даже сам Бомба́ ничего не мог объяснить.

Что было делать, когда все три сородича имели не только одинаковые имена-отчества, но и внешне были друг на друга похожи: небольшого роста, коренастые, с красноватыми широкими лицами, с мохнатыми, кустистыми бровями и даже с одинаковыми бородками. Небольшая разница в годах была незаметна, и частенько старшего Акунку принимали за среднего, а среднего — за младшего.

Я встретился с Бомбо́й, когда тот зашел к учителю просто на огонек.

В квартире Сидоровых почти всегда можно было застать орочей. Они приходили сюда и в минуты радости, и в минуты сомнений, и просто так, чтобы справиться о здоровье Николая Павловича и Валентины Федоровны. Часто бывает: спешит куда-то человек, но, проходя мимо дома учителя, обязательно остановится, заглянет в дверь или приоткроет окно и скажет громко:

— Сородэ! Они бису?[25]

Бомба́ вошел, поздоровался, присел на край кушетки. Странными, почти неестественными показались мне его движения. Двигался он как-то боком, выставляя правое плечо, которое было выше левого, а если внимательно присмотреться, то левое плечо будто и вовсе отсутствовало. На лбу и на подбородке у Акунки пролегли шрамы. А когда он снял шапку, я увидел еще один шрам, на голове.

Акунка достал трубку, набил ее табаком, но закурить не торопился.

— В газетке чего есть, чего нету? — спросил он.

— Ты, Иван Федорович, сам газету получаешь, значит, должен знать новости, — мягко сказал учитель. — Федя твой пишет?

— Пишет. В Уську, пишет, ехать не хочет. В школу механиков, пишет, хочет.

— Что ж, будет твой сын морским офицером.

— Пускай! — согласился Акунка и добавил: — Потом еще смотри, что есть.

Иван Федорович достал из кармана фотографию.

На открытке был Федя в форме военного моряка и с ним девушка, очень хорошенькая, с пухлыми губками и большими глазами.

— Гляди-ка, какая красавица! А мне Федя почему-то ничего не писал. Что она — невеста, жена?

Иван Федорович развел руками.

— А как зовут девушку?

— Ольга.

— Ну что ж, поздравляю.

— Ладно, чего там.

— Стареем мы с тобой, Иван Федорович. Давно ли я за Федей в тайгу ездил? Помнишь? В школу-интернат привез его. — И, передав мне фотографию, с гордостью сказал: — Смотрите, какие орлы здесь у нас выросли! Тоже наш ученик.

Сели пить чай.

Валентина Федоровна принесла отварную рыбу, картошку, огурцы.

— Дома есть кто? — послышалось вдруг в сенях.

— Мулинка идет! — обрадовался Бомба́.

Вошел Федор Мулинка и, увидав сидящего за столом Акунку, стал объяснять:

— Заходил к тебе, Бомба́! Марья говорит: «К Николаю Павловичу пошел». Подумал: «Давай и я зайду — давно у Николая Павловича не был».

Федор Васильевич, несмотря на пожилые годы, был бодр, полон сил и считался активистом. Он одним из первых признал и оценил все новое, что принесли в стойбище русские люди, и горячо защищал это новое. Когда учитель стал собирать детей в школу, Мулинка первый привел в интернат своих девочек. Организовали уроки ликбеза — Мулинка и здесь был первым. Стали разводить огороды, — пожалуйста, Мулинка взялся за огород. При столовой завелись поросята — Мулинка поехал в Усть-Датту и купил поросенка. А когда шаман Никифор Хутунка стал бродить по ночам под окнами и пугать детей, поступивших в школу, Мулинка крепко проучил шамана: спрятался за амбарчиком и, как только Никифор подошел к соседнему дому, спустил на него собак. Однажды он даже привел шамана в сельский совет и потребовал, чтобы Хутунку отправили в город и передали властям.

— Пускай меня пугает, а детишек зачем пугать? — горячился Мулинка, стуча по столу кулаком.

После этого Никифор Хутунка долго не показывался на глаза Мулинке. Как говорили соседи, он вызывал злых духов и просил их наказать Федора.

— Где духи его? — узнав об этом, смеялся Мулинка. — Советская власть духов его разом кончила…

После того как выпили по стакану чаю, учитель заговорил об охоте. Он недавно побывал в тайге и видел, что кедры густо усыпаны шишками, туго набитыми орешками, — значит, много будет в этом году белок. А в предыдущую зиму их почти не было.

— Богато будет, — подтвердил Мулинка.

— Жаль, далеко ходить не могу, — тяжело вздохнул Бомба́.

— А мы с тобой близко, в кедровик, сходим, — успокоил его Мулинка. — На медведя, конечно, подальше надо…

— Опять на медведя! — удивился учитель. — Смотрите, друзья мои, чтобы снова не приключилась беда.

Бомба́ отрицательно мотнул головой.

— Не пойду, однако.

И тут я узнал историю о том, как два закадычных друга — Мулинка и Акунка — позапрошлой зимой встретили шатуна.

Немало на своем веку убил Бомба́ медведей, а вот последнего не мог одолеть. Выстрелил, а пуля попала, как говорят орочи, в сало. Раненый зверь одним прыжком настиг охотника. Завязалась борьба. Акунка, улучив момент, хотел выдернуть из-за пояса нож, но медведь опередил: бросил охотника на снег, прижал одной лапой, а другой сорвал у него кожу с головы… Акунка стал терять сознание.

В эту минуту прибежал Мулинка. Медведь хотел было и его сгрести, но раздался выстрел, и шатун упал в пяти шагах от охотника.

Мулинка кинулся к Ивану.

— Бомба́, живой? Бомба́!

Он осторожно расправил кожу на голове товарища, расстегнул на нем меховую куртку и положил на сердце несколько горстей снега.

Раненый застонал.

— Живой!

Мулинка подбежал к убитому зверю и стал быстро свежевать его. Потом поднял Бомбу́ и закутал его в теплую, покрытую изнутри толстым слоем жира медвежью шкуру.

— Теперь полежи, Бомба́, а я в Уську за доктором слетаю, — говорил он торопливо и ласково, и из глаз его бежали слезы.

Он стал на лыжи, закинул за спину ружье и побежал вдоль узкой просеки, широко размахивая руками. До поселка километров десять. Хорошей дороги не было. Только узкая, местами запорошенная снегом тропинка вела туда. Но Мулинка решил сократить путь и резко взял влево. Он бежал между деревьями, по снежным сугробам, через завалы бурелома, лишь бы поскорей успеть к доктору.

Он знал, что дорога каждая минута. Кроме того, он чувствовал себя виноватым перед товарищем. Не отлучился бы, не пошел бы проверять капканы, был бы все время с Иваном, — ничего бы не случилось.

Уже во втором часу ночи, задыхаясь и совершенно выбившись из сил, Мулинка подбежал к больнице.

— Петр Степанович! Доктор! — закричал он и так сильно принялся стучать кулаками в окно, что выбежавшая на крыльцо медсестра обмерла от страха.

— Кто здесь? Почему так стучите? Разбудите больных!

— Софья, беда! — хриплым голосом произнес Мулинка. — Зови доктора!

— Сегодня доктор не дежурит. Что случилось?

— Бомбу́ шатун задрал. Наверно, Бомба́ помер уже…

Они побежали к доктору, разбудили его. Пока собирали в упряжку собак, весь поселок уже узнал о несчастье. Вышел на улицу и шаман Никифор. Прислонился спиной к забору и заворчал:

— Прежнее время ко мне бежали. А теперь к доктору. Его разве с духами говорить умеет? Помрет, наверно, Акунка Иван…

— Ладно тебе, старый! — прикрикнула на отца Матрена. — Только и ворчишь…

— Матрена! Уйду скоро! — погрозив ей кулаком, сказал шаман.

Но дочь не обратила на его слова никакого внимания и тоже побежала к дому доктора, где уже собралась большая толпа.

Рано утром Бомбу́ доставили в больницу; у него было сломано два ребра, поврежден череп. Но охотник благополучно перенес операцию и вскоре стал поправляться. Через месяц он уже начал ходить.

— Бомбу́ наш доктор починил, — с восхищением рассказывал каждому встречному Мулинка.

Когда-то, очень давно, орочи устраивали в тайге праздник медведя. Даже старые люди теперь уже плохо помнят этот праздник.

Только столетняя бабушка Анна Васильевна, когда еще была девочкой, случайно попала на такое торжество. Как раз в те дни ее купил в жены молодой охотник Зогду Акунка. Зогду вез свою юную жену к себе в стойбище. По пути они и попали на праздник.

Мы с Николаем Павловичем попросили бабушку рассказать нам какие-нибудь подробности.

И вот что она смогла вспомнить.

Орочи называют медведя уважительно «мапа», что значит «старик».

День охоты на медведя держали в тайне. Говорить о предстоящем выходе в тайгу не полагалось. Разговаривали о чем-нибудь другом, не имеющем отношения ни к охоте, ни к медведю.

Говорили о погоде, о прошедшей недавно пурге, о том, что много за зиму навалило снега и как бы весной не вышли из берегов таежные речки.

Шли на охоту не спеша, держась друг от друга на некотором расстоянии. У каждого в мыслях было одно: поскорей напасть на след медведя. Когда кто-нибудь нападал на след, он немедленно сообщал остальным; при этом орочи делали вид, что ничего особенного не случилось, и молча брели дальше, не сводя, однако, внимательного взгляда с медвежьих следов. Шли долго, иной раз целый день, не выказывая при этом ни усталости, ни тревоги, хотя предстоящая встреча с «уважаемым стариком» волновала всех.

Завидев, наконец, медведя, охотники не сразу пускали в него смертоносные копья. Сперва обращались к зверю с краткой речью, справлялись о его здоровье, о новостях, какие произошли в тайге. Медведь рычал, сердился, но орочи словно не замечали этого. Когда же копье, пущенное рукой охотника, пронзало сердце мапы и «старик» падал, орочи подходили к нему, обнимали и громко говорили: «Пришел, здравствуй, спасибо!»

Затем начинался обряд над убитым зверем. Охотник, пустивший копье, снимал с себя ремень, затягивал им шею зверя и привязывал к молодой елочке, заранее обвитой инао — стружками. Потом по очереди срезали с этой елочки по ветке и зажигали ее.

Пока синий пахучий дым клубился над тушей зверя, охотники несколько минут стояли молча, с нарочитым равнодушием поглядывая на свою жертву. Даже выколов медведю глаза — так полагалось по обряду, — орочи делали вид, что это не они, а какая-то невидимая птица слетела с высокого дерева и выклевала у зверя глаза. Чтобы мапа в это поверил, орочи начинали свистеть по-птичьему, и часто бывало, что на их пронзительный свист и впрямь слетались с деревьев птицы.

После этого приступали к обряду свежевания.

Медведя брали за ноги, поворачивали на спину, клали поперек брюха четыре палочки — «застежки». Разрезав острыми ножами палочки, как бы «отмыкали застежки». Затем по прямой линии вспарывали шкуру и сдирали ее, оставляя только на голове и передних лапах.

Священное мясо медведя ели только мужчины, женщинам давать его было запрещено. Не кормили им и ездовых собак. Варить мясо уходили в более глухое место, густо заросшее кустарником.

Когда мясо было готово, его вынимали из котла и в кипящую воду бросали медвежью голову. В костер подкладывали побольше хвои, чтобы ветер как можно дальше распространял пахучий дым.

Голова варилась долго, пока мясо не отделялось от костей. Вынутый из котла череп украшали стружками и подвешивали на дереве с обрубленной вершиной.

Кости медведя сохранялись как реликвии.

Связки одинаково подобранных косточек охотники приносили в стойбище, дарили женщинам. Эти амулеты многие годы хранились в юртах и переходили по наследству женщинам рода.

Долгие годы хранила Анна Васильевна Акунка ожерелье из медвежьих косточек. Теперь оно у кого-то из ее прапраправнучек, а у кого именно — не может вспомнить.

— Да, было дело, — вздыхает бабушка, собрав на лбу глубокие темные морщины. — Нынче, однако, получше праздники есть! — И только теперь заметив, что на полу сидят ребятишки, говорит им: — А вам, дети, я сказку расскажу. Много я разных сказок помню.

Она выколачивает пепел из трубки, снова набивает ее табаком из кожаного кисета, закуривает.

— Почему у бурундука на спине черные полоски? А вот почему. Давно когда-то бурундук и медведь очень дружили, в гости часто ходили друг к другу. Однажды захотелось им узнать, как солнышко всходит. Долго спорили, кому из них первому увидеть восход, и решили так: бурундук сядет мордой к заходу, а медведь — к восходу солнца. Вот сели они друг к другу спинами, ждут, глядят на небо. Только лучи солнца осветили вершины сопок, бурундук как закричит: «Я первым увидел восход! Я первым!» Медведю стыдно стало, что маленький бурундучок раньше его увидел солнце, рассердился на приятеля да как царапнет его когтями по спине! Так с тех пор и остались на спине у бурундука пять черных полосок.

— Атана, еще расскажи сказку! — просят дети. — Расскажи, почему у зайца и у медведя маленький хвост, а у лисицы — большой.

— Ладно, я знаю почему, — отвечает бабушка, посасывая трубку. — Тоже давно когда-то дело это было. Хозяин тайги раздавал всем зверям хвосты. Узнали об этом звери, поскакали к нему. Лиса, медведь и заяц бежали вместе. В дороге лиса решила обмануть медведя и зайца. Она и говорит им: «Вы, приятели, полакомьтесь малиной, вон за той сопкой малины тьма! А я пойду раздобуду какую-нибудь птичку на обед: дорога долгая — подкрепиться надо». Поверили заяц и медведь хитрой лисе. Заяц, верно, малины не ел, но остаться один побоялся и пошел вслед за медведем в малинник. Пока медведь лакомился сладкой ягодой, а заяц ожидал его, лиса быстро побежала к хозяину тайги и получила самый большой хвост. Когда же пришли медведь с зайцем, то у хозяина тайги остался всего один хвост. Ничего не оставалось, как разорвать этот хвост пополам. Одну часть хозяин тайги медведю дал, вторую — зайцу. Вот почему у лисы длинный хвост, а у медведя и зайца хвосты совсем короткие.

— Атана, еще расскажи! — опять просят дети, ничуть не смущаясь тем, что мы с Николаем Павловичем стоим у дверей и тоже слушаем.

Бабушка милостиво соглашается рассказать еще одну, последнюю сказку.

— Однажды пришла ворона в гости к выдре. Та угощать ее стала. Налила воды в большой котел, поставила его на огонь. Только вода нагрелась, — нырнула выдра в котел. Стоит ворона, глядит в воду и понять не может, куда хозяйка девалась. Вдруг выдра вынырнула, да не одна, а с большим-большим тайменем. Рыбу выдра оставила в котле, сама выскочила и села возле гостьи. А когда таймень сварился, хозяйка угощать стала ворону. Назавтра ворона позвала выдру в гости. Когда подружка явилась, ворона тоже налила воды в котел, повесила его над костром. Только вода закипать стала, ворона, как делала вчера выдра, нырнула в котел, а из котла уже не вынырнула. Сварилась там. Вот так и закончилась старая дружба между вороной и выдрой.

— Глупая ворона, верно? — говорит одна из девочек. — Выдра всегда в воде живет, ей нырять можно, а вороне разве можно? Вот глупая птица!

— Наверно, глупая, — смеется бабушка. — Ну ладно, дети, идите гулять. Я мало-мало посплю.

Она, кряхтя, встает с меховой подстилки, тихо идет к кровати. А трубка в зубах у нее дымится. Кажется, что старушка еще ни разу за свою долгую жизнь не расставалась с ней.

Ивану Афанасьевичу Уланке на вид можно дать лет пятьдесят пять. Он ниже среднего роста, худощавый и узкогрудый, с давно не бритым скуластым лицом и очень живыми, быстрыми глазами. От сорочки болтаются длинные рукава, но Иван Афанасьевич почему-то не засучивает их, отчего руки его кажутся слишком короткими.

Но этот тихий, несколько замкнутый и молчаливый человек ни разу в своей жизни не терялся в опасных поединках с дикими зверями. Глаз у него меткий, ноги крепкие, а кажущиеся короткими руки легко управляют ульмагдой на быстрых перекатах, а случалось — и сохатого хватали за рога.

Иван Афанасьевич и рассказал мне две короткие истории об охоте на лося.

…В предрассветных сумерках к Уське подкатила дрезина. Приехал железнодорожный техник Нагибов. Его бригада целый месяц укладывала около поселка рельсы. И орочи приходили смотреть на работу путейцев. Нагибов не только отвечал им на множество вопросов, но никому не отказывал в просьбе прокатиться на дрезине. И орочи привязались к молодому веселому технику. Приглашали его в гости, рассказывали об охоте, а Уланка даже пообещал сходить с ним на сохатого.

Вот он и приехал.

Собирались недолго. Переплыли на оморочке Тумнин и пошли в сторону горного перевала. Пройдя километра четыре сквозь густые заросли, Нагибов начал уставать, и Уланка посмеивался над ним.

— Еще совсем молодой паря, а ходить долго не может. На дрезине ехать привык, да? А на дрезине на сохатого разве можно?

— Ничего, Иван Афанасьевич, посижу малость — и дальше пойдем.

Но Уланка замахал на него руками и таинственно зашептал:

— Что ты, сохатый обидится!

Видя, что тот не шутит, Нагибов послушно пошел дальше.

Они перевалили через высокую сопку. Нагибов совершенно выбился из сил, натер ногу и уже едва тащился за Уланкой. Но тот и не думал об отдыхе.

— Сколько мы прошли, Иван Афанасьевич?

— Мало, километров десять…

— А сохатого что-то не видно…

— А-а-а, быстро хочешь, — усмехнулся Уланка. — Думаешь, зверь к тебе сам придет? Нет, не придет. Его догонять надо.

Нагибов подумал: «Кого догонять, если еще не напали на след?»

И, точно разгадав мысли Нагибова, Уланка вдруг остановился, присел на корточки и принялся разглядывать вмятины на траве.

— Недавно прошел молодой сохатый. Теперь отдыхать будем.

— Раз напали на след, зачем же отдыхать? — удивился Нагибов.

— А как гнаться за ним будешь, если устал? Посидим тихо, мало покушаем…

— Так ведь сохатый уйдет…

— Пускай идет, мы с тобой тоже пойдем, — прежним серьезным голосом сказал Уланка.

С четверть часа посидели у ручья, перекусили. Закурив трубку, Уланка объяснил Нагибову:

— Сохатый потому далеко не уйдет, что его драться хочет.

— С кем драться?

— С сохатым тоже.

— А где же другой?

— Где-то близко тут бродит.

— Откуда вы знаете?

И Уланка объяснил, что след сохатого идет не прямо, а как бы вкруговую, что вся полянка истоптана копытами и на деревьях рогами зверя содрана кора.

— Рога свои чистил. Понял или не понял? Значит, уже дрался немного. И еще хочет…

Они прошли с километр. Вдруг из глубины зарослей донесся трубный звук. Его протяжно повторило лесное эхо, и вслед за тем послышался стук, словно там дробили камень.

— Дерутся, — сказал Уланка и спрятался за толстый ствол тополя. — О, сильная драка!

Нагибов тоже притаился.

Стараясь не хрустеть валежником, Уланка, крадучись, пошел вперед. Нагибов осторожно двинулся за ним. Под его тяжелыми сапогами затрещали ветки.

— Тихо ходи, сохатые услышат!

На невысоком холме, сцепившись крупными ветвистыми рогами, дрались два лося. Спины у них были в рыжих пятнах пены, они тяжело дышали, жадно вбирая воздух раздутыми ноздрями. Они так переплелись рогами, что без посторонней помощи, казалось, и не разойдутся.

— Помогать надо! — тихо сказал Уланка и, вынув из-за пояса охотничий нож, торопливо шагнул к лосям.

Они испуганно шарахнулись в сторону и тут же повалились на землю.

Уланка прирезал одного лося и прикладом ружья отбил у другого две ветви на рогах. Лось, ожидая участи своего соперника, покорно вытянул шею. Но Уланка и не думал убивать его.

— Ну, иди, чего не идешь! — произнес Уланка.

Лось не уходил. Тогда Уланка всплеснул перед ним руками. Лось вздрогнул, вскочил на ноги, отбросил на спину рога и прыгнул в заросли.

Нагибов стоял в десяти шагах от Уланки, и сердце его учащенно билось. Он не ожидал, что Уланка отпустит зверя.

— Пускай его гуляет, — великодушно сказал Уланка, — нам с тобой одного хватит.

Иван Афанасьевич, освежевав сохатого, подтащил тушу к прохладной горной речке, утопил ее около берега.

— Тут вода холодная, мясо не испортится. После приеду — заберу…

…А другая история с сохатым произошла зимой, в конце января.

Стоял ясный морозный день. На снегу неподвижно лежали узорчатые тени деревьев. Уланка шел на лыжах и расставлял капканы на лисиц. Вырыв ямку поглубже, он ставил в нее капкан с приманкой, покрывал белой бумагой и посыпал тонким слоем снега. Рядом на стволе дерева делал топором зарубку, чтобы запомнить, где стоит капкан.

Выйдя в тайгу рано утром, Уланка шел, как говорят охотники, следом за солнцем. Вскоре солнце обогнало его. Оно стало садиться, и тени на снегу слились. Охотник вошел в узкий распадок между двумя отвесными сопками и заметил следы сохатого. Дальше он увидел, что лось проваливался по брюхо в сугроб и, выбираясь из него, обломал несколько кустов шиповника; еще дальше — он чесал спину о ствол лиственницы, дерево при этом качалось и с веток осыпалась хвоя.

Солнце село еще ниже. На горизонте вспыхнули багровые полосы. Уланка заторопился. Ветер был попутный, и лыжи, обтянутые гладким мехом, быстро скользили по насту.

По рельефу местности охотник определил, куда примерно мог уйти сохатый. Впереди возвышались сопки, покрытые мелколесьем, а справа от них была узкая длинная падь, занесенная снегом. Уланка устремился туда. Вскоре он увидел лося. Сохатый, проваливаясь по брюхо в снег, уходил.

Уланка вскинул ружье, хотел выстрелить. Получилась осечка. Видимо, в дуло набился снег. Тогда Уланка решил загнать лося. Больше часа гнался он за ним, пока зверь, совершенно обессиленный, задыхаясь, упал. Подходя к нему, Уланка заметил, что огромные рога на голове оленя держатся слабо, — очевидно, он уже приготовился сбросить их. А две верхние ветви на левом роге были обломаны.

Иван Афанасьевич сразу догадался, что перед ним лежал тот самый лось, которого он осенью отпустил на волю…

— Вот видишь, как наш брат ороч на охоту ходит, — заключил свой рассказ Уланка. — Одного лося летом кушали, второго — на зиму оставил. Помнишь, я тебе говорил, тайга охотнику родной дом. А в доме хозяин есть. Он всегда знает, когда что брать. Понял или не понял? — И коротко рассмеялся.

Вот какие сильные, смелые люди живут в далекой Уське-Орочской, на берегах Тумнина.

Могила тигра

Проходили годы.

Однажды, склонившись с оморочки над горной протокой, чтобы попить по-охотничьи воды с весла, учитель неожиданно обнаружил на висках седину. Стало грустно. Он положил на колени весло, доверив оморочку небыстрому течению, и впервые за много лет весь день провел в глухой тайге. Давно уже хотелось ему остаться наедине со своими мыслями, но всегда что-нибудь отвлекало, мешало сосредоточиться. Ведь, помимо школы, у Николая Павловича хватало других забот.

Ни одно мало-мальски серьезное дело не решалось без участия Сидорова, хотя теперь в Уське были и сельсовет, и партийная и комсомольская группы, и правление колхоза. Так уж повелось с тех давних лет, когда учитель был здесь единственным советчиком и все, что он говорил и делал, убеждало орочей в его правоте. Николай Павлович очень дорожил этим доверием, близко к сердцу принимал все нужды маленького народа, радовался, видя, как люди постепенно начинают жить по-новому.

Он уже давно не отделял своей судьбы от судьбы орочей, и ни разу за все это время у него не возникало мысли, что он может покинуть таежную Уську.

В одном из писем во Владивосток к старушке матери Сидоров писал: он потому чувствует себя счастливым, что принес за эти годы хоть немного счастья другим.

«Ты ведь, дорогая мама, всю свою жизнь трудилась над шитьем, чтобы дать сыну образование. Помнишь, ты не расставалась с мечтою дожить до радостных дней, когда я стану учителем. А учитель должен оставаться с народом».

Эти слова, что «учитель должен оставаться с народом», Сидоров как бы поставил эпиграфом ко всей своей жизни. Мысленно перебирая ее год за годом, он все больше убеждался, что именно из лесной школы орочи, как из чистого, живого родника, черпали и знания, и культуру, и вообще все то новое, что со временем пришло в их дома. И то, что в этом благородном деле есть частица труда его, Сидорова, наполняло сердце учителя радостью.

Потом Николай Павлович вернулся к своей давней мечте — устроить при школе хотя бы крохотный этнографический музей. Ведь пройдет десяток лет, и от прошлой жизни орочей не останется и следа — вот и нужно собрать в одно место и сохранить для будущих поколений старые орочские одежды, предметы домашнего обихода, разные коврики с национальным орнаментом, а если удастся раздобыть, то и костюм шамана. Когда-нибудь сами орочи с удивлением все это будут рассматривать в музее и с трудом верить, что так бедна и примитивна была в прошлом их жизнь в кочевых стойбищах.

Когда учитель недавно заговорил о музее, ребята так обрадовались, что обещали собрать как можно больше экспонатов. А Феня Хутунка, внучка Никифора, даже взялась уговорить дедушку, чтобы он подарил музею все свои шаманьи предметы: юбочку, отороченную мехом, бубны, высушенные лисьи лапки, костяные и железные побрякушки…

— Он теперь совсем редко шаманит, — сказала Феня.

Поглощенный мыслями о музее, Николай Павлович не заметил, как оморочку вынесло в небольшой распадок, где на холмистом берегу протоки стояла хуми — могила тигра: квадратный зеленый холм под высоким свайным амбарчиком.

«Вот и хуми соорудим в нашем музее», — подумал учитель и, достав из кармана блокнот, нарисовал на листке могилу тигра.

До самого вечера бродил Николай Павлович в тайге, вспоминая годы, прожитые в Уське-Орочской, мысленно заглядывая в будущее, и, хотя все трудности как будто остались позади, у него почему-то не было полной уверенности, что он всегда действовал правильно. Вероятно, где-то у него были ошибки. И, может быть, поэтому кое-кто так неохотно, так мучительно расстается со старыми привычками: боится перешагнуть решающую черту.

Ну, взять хотя бы историю с тигром…

Шаман Никифор был на редкость упрямым. Можно было подумать, что он не согласен с новой жизнью потому, что лишился богатства. Но у Хутунки никакого богатства не водилось. Это был бедный человек, всю жизнь проживший в дымном берестяном шалаше. Да и шаманил он в последние годы от случая к случаю, и все больше для стариков и старух. Почти не выходил из дому, сидел весь день на вытертой оленьей шкуре, курил.

Две внучки Никифора — Феня и Маша — учились в лесной школе, жили в интернате. Частенько они забегали домой, хватали из шкафа то пирожок с черемуховым вареньем, то леденец и спешили на улицу.

Старшая — Феня — была бойкой на язык, носила красный галстук с пионерским значком и всегда находилась в компании мальчишек.

Однажды Феня стала упрекать деда:

— Сидишь тут, на улицу не выходишь. Все старики в клуб ходят, кино смотрят, а ты, дедушка, прилип к оленьей шкуре и трубкой коптишь. Из-за тебя Ким Пунадинка недавно обозвал меня «шаманья внучка».

Никифор погрозил Фене, но промолчал.

А когда внучка ушла, он заявил дочери:

— Матрена, гляди, какие дети пошли. Скоро стариков совсем гнать будут! Уйду, однако, от вас…

— Куда же ты, старый, уйдешь?

— В Копи уйду, к брату Анисиму!

— Зачем уходить? Никто не гонит тебя. Ты бедный человек, почему не хочешь жить по-новому? Старая Акунка тоже шаманить умела, да бросила. На ликбез ходит, новую жизнь полюбила. Ты погляди вокруг! Внучки твои вырастут, большими людьми станут, а ты просидишь тут темный, злой…

Он и дочери погрозил.

Через несколько дней Феня опять забежала домой. Увидев у нее в руках книжку с картинками, Никифор спросил:

— Что говорит она?

— Это сказка про Ивана-дурака, дедушка!

Старик вроде не понял.

— Хочешь, почитаю?

— Садись, читай.

Феня села на пол напротив деда и стала громко читать.

— Все понял? — спросила она, закрыв книжку.

— Какой конь, как птица, летать может?

— Так это же сивка-бурка, дедушка. Это не простой конь.

Старик не поверил. Взял у внучки книгу и долго рассматривал картинки.

— А еще чему учат вас?

— Арифметике, русскому языку, грамматике, зоологии, ботанике, истории, — затараторила Феня так, что старик зажмурил глаза.

— Не кричи, а то в голове шум.

Феня схватила с плиты пшеничную лепешку, обмакнула ее в мед.

— Дедушка, — сказала она с полным ртом, — знаешь что? У нас в школе скоро будет музей. — И объяснила, что такое музей. — Ты подари нам в музей свой бубен, кости, халат. Правда, дедушка, подари! Николай Павлович сказал, что в музее нужно и шамана поставить.

Никифора словно обухом ударило. Он вздрогнул, побледнел, испуганно посмотрел на дочь.

— Матрена-а-а! Слышишь, Матрена-а-а! Отца твоего в музей ставить хотят!

— Опять не понял, — возмутилась Феня. — Шамана мы из глины вылепим. Нам одеть не во что чучело…

— Глупости говоришь, — перебила Матрена. — Разве можно из родного дедушки чучело делать! Он уже давно шаманить бросил. Никому зла не делал. Люди прежде ходили к нему, просили помочь, он и помогал.

Феня всплеснула руками.

— Я и говорю, раз шаманить бросил, пусть подарит нам все, в чем прежде шаманил. А чучело мы из глины-ы-ы вылепим. Из глины-ы-ы, понятно?

Мать, кажется, теперь поняла.

— Ладно тебе, беги в интернат.

Феня постояла, посмотрела на деда и вышла, хлопнув дверью.

…Назавтра Никифор сложил в мешок из рыбьей кожи свой шаманий халат, отороченный мехом, бубен, кости, какие-то железки на ржавой проволоке, пошел к реке, отвязал свою латаную ульмагду и поплыл вниз по быстрому Тумнину.

Матрена постояла на берегу, поплакала и, как только лодка скрылась за поворотом, ушла домой.

Только спустя четыре года нежданно-негаданно вновь появился Никифор Хутунка в Уське-Орочской.

Узнав случайно, что охотники убили тигра, он прилетел на самолете хоронить священного зверя.

— Лететь, однако, много стоит! — заявил он, когда в дом к Матрене собрались соседи, чтобы взглянуть, что стало с Никифором. — Пускай соберут деньги! — И только после этого спросил: — Где амба?

Когда ему — сказали, что тигра давно нет, что старики похоронили его на берегу протоки, Никифор сделал вид, что не слышит, и приготовился шаманить.

Действительно, тигра уже не было. На месте, где зарыли его кости, старики соорудили, как того требовал древний обычай, высокий амбарчик на сваях.

Тигр считается у орочей священным зверем. Охотиться на него запрещено. Стрелять в амбу разрешается лишь в том случае, если он напал на человека. Когда сраженный пулей хищник падает замертво, орочи долго не подходят к нему. А приблизившись, молча стоят перед убитым амбой, внушают себе, что не они, орочи, а кто-то другой, не причастный к ним, поднял руку на великого царя тайги.

— Не нужно было стрелять, — тихо, словно подумав вслух, говорит один.

— Верно, не нужно! — говорит другой.

Но тут слышится голос третьего:

— Почему не нужно? Зачем к людям приходил, зачем угрожал?

Словом, осудив тигра, орочи решают: хоть и виновен амба перед людьми, все равно надо хоронить его с почестями.

Тигра в старину хоронили так: задние лапы амбы засовывали в меховые штаны, на передние надевали рукавицы. На голову зверя напяливали шапку-ушанку. Потом несли тушу к месту погребения. Чтобы тигр на том свете не был одинок, охотники убивали собаку и зарывали ее рядом.

Могила тигра, или хуми, — место священное. Каждую зиму, прежде чем отправиться в тайгу на соболевку, охотники приходили сюда, просили у амбы — великого духа лесов — удачи на охоте…

Три охотника — Сидор Акунка, Арсений Тиктамунка и Петр Бисянка случайно убили тигра. Полдня просидели они в глубоком молчании около мертвого хищника. Наконец Акунка сказал:

— Надо хуми строить.

— Худо, шамана нету, — ответил Тиктамунка. — Как без шамана хуми строить, понять не могу.

— Можно, чего там, раз нету его, — сказал Бисянка. — Никифор сам из Уськи ушел, старики не гнали его. Тут хуже дело: новый закон велит шкуру амбы в контору сдать…

— Что ты, Петр, — замахал на него руками Акунка. — Разве можно с амбы шкуру снимать?

— Закон велит. Трогать закон, знаешь, нельзя.

— Надо в Уську сбегать, Николая Павловича спросить. Послушаем, как его скажет.

— Все равно скажет: нельзя закон трогать, — настаивал Бисянка. — Хорошая у амбы шкура, — наверно, контора много рублей даст.

Эти слова заставили задуматься. Через несколько минут спор возобновился. Тиктамунка решительно отказался свежевать амбу. Говорил, что бог лесов увидит, пошлет самых злых духов, а поговорить с ними некому, шамана из Уськи прогнали.

— Старики не гнали его, сам ушел, — опять сказал Бисянка.

Спорили долго, наконец пришли к решению: сдать шкуру тигра на заготовительный пункт, а освежеванную тушу похоронить как положено. Тогда и советский закон не будет нарушен, и древний обычай соблюден.

Тигру связали ремнями ноги, просунули в петли толстую жердь и понесли к реке. Но ульмагда оказалась слишком мала для огромной туши, и охотники решили соорудить плот.

Прибыли в Уську только к вечеру. Встречать охотников с такой редкой добычей прибежали на берег все жители поселка. Пока снимали с тигра шкуру, стало совсем темно, и решили отложить похороны на завтра. За ночь свора собак так обглодала тигровую тушу, что к утру от царя лесных зверей остался один скелет.

Ничего не поделаешь. Облачили скелет в погребальную одежду, погрузили в лодку и отправились на протоку хоронить амбу…

Слухом земля полнится. От Уськи до Копи, где жил последние годы Хутунка, добрых сто километров. Но и туда быстро дошла весть об убитом тигре. Бывший шаман встревожился: как это без него хуми строить будут? И он решил ехать в Уську. Гнать ульмагду шестом против течения очень долго. Но тут в Копи прилетел самолет с почтой. Узнав, что оттуда самолет полетит в Уську, Хутунка, поборов страх, упросил пилота взять его, старика, с собой.

— Дочь у меня там, Матрена, внучки…

Пока летел, вспомнил, как много лет тому назад, когда впервые над Уськой пролетел самолет, сам испугался насмерть и людей напугал. Весь день тогда шаманил. А теперь в самолете сидит привязанный к сиденью ремнями, и вроде ничего, живой. Только гудит очень, уши болят. И земля внизу другая совсем. И тайга на себя не похожа. Деревья стоят крохотные, и река между ними вьется узкой полоской — на оморочке по такой не пройдешь…

Однако не успел обо всем подумать, как самолет снижаться стал. В глазах все закачалось; небо стало на место земли, земля — на место неба, потом переменилось все: где что — не понять.

И старик закрыл глаза…

В Уську Хутунка попал только через неделю после того, как похоронили тигра, но он все же решил пошаманить.

В дом к Матрене собралось много людей.

Пришли посмотреть, что стало с Никифором. Оказалось, что он все такой же, только в бородке седины прибавилось.

— Зажигай плиту, Матрена, — сказал он строгим голосом.

Когда в плите вспыхнул огонь, старик бросил туда багульник. Комната сразу наполнилась пахучим дымом.

Пока Тиктамунка грел над плитой бубен, Хутунка сел на меховую подстилку, заморгал, почесался и с видом отрешенности уставился глазами в дальний угол.

Федор Копинка настрогал тонких стружек из черемуховых веток, сплел из них нечто вроде венка и возложил на голову Никифора. Затем напихал ему стружки за ворот халата, обвил ими руки шамана чуть пониже локтей. Хутунка сидел неподвижно, будто не замечал, как его украшают, и продолжал безучастно глядеть в угол. Когда Копинка рассовал все стружки, Хутунка поднялся, поправил юбочку, которая пришлась ему выше колен, привязал к ней разные побрякушки и, взяв у Тиктамунки нагретый бубен, ударил в него высушенной лисьей лапкой.

Закрыв глаза и запрокинув голову, Хутунка стал приплясывать, и все, что висело на нем, глухо забренчало. Это было только вступлением. Вдруг, дернувшись всем телом, точно его снизу ткнули шилом, шаман заплясал быстрее, высоко поднимая и далеко выбрасывая ноги. Пот градом стекал со лба, слепил маленькие полузакрытые глаза, струился по морщинистым щекам. Копинка зачерпнул в берестяную чумашку воды из ведра и плеснул в лицо шаману.

Так повторялось несколько раз. Наконец, совершенно выбившись из сил, Хутунка перестал плясать и, покачнувшись, упал на оленью шкуру. Копинка подошел к нему, вытер тряпкой мокрое лицо и замахал полынным веником. Едва отдышавшись, Никифор сел, подобрал под себя ноги и, покачиваясь, что-то забормотал под нос. Старики поняли: разговаривает с духами.

После этого двое суток пролежал Никифор. Матрена подумала, что отец заболел, что умрет, наверно. Хотела бежать за доктором, но старик не позволил.

На третий день шаман поднялся, велел позвать внучку Феню. Когда девочка прибежала, он даже не узнал ее — так она выросла за эти годы.

— Сородэ, эпэкэ![26] — крикнула Феня. — Ты звал меня?

Вместо ответа Хутунка передал ей старый мешок из рыбьей кожи, завязанный розовой тесемкой.

— Возьми, хитэ[27], в музей. Тут все: халат, бубен, кости. Возьми, скажи Николаю Павловичу, что твой эпэкэ шаманить кончил.

— Ай-я гини! — воскликнула Феня. — Теперь будешь как все люди. Хочешь, я позову Николая Павловича, ты с ним сам поговоришь.

— Не надо. Я тебе все сказал. Днем обратно в Копи уеду.

Феня испуганно посмотрела на него.

— Почему уедешь?

Он не ответил.

— Ну, скажи, эпэкэ, почему уедешь? — в голосе Фени были слезы.

— Чужой я вам человек.

— Почему чужой? Ты нам родной дедушка! Не надо уезжать. Оставайся. Тебе с нами хорошо будет. — Она кинулась к нему, обвила руками шею и поцеловала в жесткие морщинистые щеки.

Потом постояла, вытерла кулачком слезы, улыбнулась ему и, схватив мешок, вышла на улицу.

— Не уезжай, я скоро вернусь, эпэкэ! — крикнула она в открытое окно…

Когда Феня через час вернулась, она уже не застала деда. Не было дома и матери. Девочка побежала на берег и увидела, что мать сидит у реки на камне и плачет.

— Что, эне, уехал он?

Матрена сердито посмотрела на Феню.

— Как не стыдно вам! Придумали старого человека обижать. Наверно, еще не такому научат вас в школе. Сегодня деда из дому прогнали, завтра, глядишь, родную мать из Уськи куда-нибудь прогоните…

— Да что ты, эне!

— Не пущу вас в интернат!

Феня испугалась.

— Почему не пустишь, там наши ребята живут…

— Пускай живут, а вас не пущу!

И верно, несколько дней держала своих девочек под замком.

Вспомнив эту историю, Николай Павлович подумал, что совершенно напрасно передоверил дело с шаманьими побрякушками Фене. Надо было самому поговорить с Никифором, растолковать ему что к чему, но учитель закрутился с делами и не сделал этого.

К счастью, потом все уладилось.

Матрена осенью съездила в Копи, привезла отца, и с тех пор старый Никифор, последний орочский шаман, доживает свой век в Уське и даже не хочет вспоминать о прошлом…

«Сын гвардии старший сержант…»

1

В июле 1941 года в орочской лесной школе состоялся первый выпуск. Шла Великая Отечественная война. С фронтов приходили тревожные вести. Многие орочи были призваны в армию.

Поздней осенью, когда немцы приблизились к Москве и на ее подступах разгорелись ожесточенные сражения, думы всего советского народа были обращены к столице нашей Родины. «Всё для фронта! Всё для победы!» — этот призыв приняли близко к сердцу и орочи. Втрое больше охотничьих бригад уходило в тайгу добывать пушнину. По два-три годовых плана рыбы за сезон ловили рыбаки на ставных неводах.

В фонд обороны орочи несли не только облигации, но и шкурки соболей и лисиц, которые многие годы, еще со времен заключения родовых браков, хранили у себя, как святая святых. Ничего не было жалко для Родины, давшей маленькому лесному народу счастье. Теперь это счастье было в опасности…

Воспитанники Николая Павловича, окончившие семилетку, решили идти на фронт добровольцами.

Дети охотников, они отлично владели ружьем, метко, без промаха, стреляли лесных зверей, и теперь их снайперское мастерство могло пригодиться на войне.

Собравшись однажды на берегу Тумнина, вдали от поселка, юноши провели там весь день, что-то обсуждали между собой, записывали в тетрадку.

Вечером они пришли к Сидорову, молча уселись на кушетку, долго не решались заговорить. Учитель понял, что ребята пришли по серьезному делу, и первый нарушил тишину.

— Ну, друзья, рассказывайте, что у вас? — спросил он Кирилла Батума и с удивлением заметил, что обычно спокойный, уравновешенный юноша нервно теребит свернутую в трубку тетрадь. — Ну, ну, смелее! Говорите же, в чем дело?

Кирилл встал, посмотрел на своих друзей и, развернув тетрадку, стал читать:

— «Письмо нашему учителю от группы бывших учеников орочской лесной семилетней школы.

Дорогой Николай Павлович! С первого класса вы учили нас, орочей, любить Родину — Союз Советских Социалистических Республик. Вы рассказывали нам, как велика и богата наша страна. Мы хорошо запомнили ваши слова и с детских лет гордимся нашей отчизной, крепко любим ее. Только в нашей свободной стране мы, орочи, люди далекой тайги, получили счастье и стали равноправными гражданами СССР. Дорогой Николай Павлович, вы много раз говорили нам, что в грозное для нашей Родины время мы должны стать грудью на ее защиту, что это наш священный долг. И вот, дорогой Николай Павлович… — Тут у Кирилла дрогнул голос. Он умолк, вытер рукавом вспотевшее лицо, перевел дыхание. — Дорогой Николай Павлович, большое спасибо вам за все, что вы сделали для нас! Будьте счастливы с Валентиной Федоровной. А мы уходим на фронт защищать Москву. Верьте нам, Николай Павлович, что мы вас никогда не подведем…»

— Кто это писал? — спросил учитель.

Ребята почему-то подумали, что письмо написано не так, как нужно, и не сразу ответили.

— Что же вы молчите?

Тогда из-за спины Кирилла Мурга Тиктамунка сказал:

— Все вместе писали. С самого утра ушли на Тумнин и писали.

Учитель взял у Кирилла тетрадь, пробежал глазами письмо и несколько секунд стоял молча. Его всегда открытое лицо неожиданно замкнулось, сделалось строгим, а в уголках глаз собрались морщинки.

Ребята с ожиданием смотрели на учителя.

Они, конечно, догадывались, что творится у него на душе, и были уверены, что он ничего не скажет против их желания уйти на фронт, но то, что Николай Павлович слишком медлил с ответом, заставило их подумать, что в письме сказано не все, что они чего-то недоговорили.

— Хорошо, мальчики, — наконец сказал он негромко и взволнованно, прижимая тетрадку к сердцу. — Я верю вам… Это очень дорогое для меня письмо.

Ребята оживились. А Кирилл признался:

— Мы еще раньше, когда школу кончили, думали на выпускном вечере с письмом к вам обратиться. Пробовали составить — не получалось.

— Разве усидишь в Уське, — воскликнул Филипп Быхинька, — когда война такая идет! В газетах читаем про фронтовых снайперов, как они в цель стреляют и на своем счету по двадцать убитых немцев имеют. А мы, орочские ребята, сами знаете, Николай Павлович, с детства метко зверей бьем. А уж в таких диких зверей, как фашисты, думаю, не промахнемся. Верно, Кирилл?

— Верно, Филя, — поддержал Мурга, — только бы в руки получить снайперскую винтовку. Я читал, что она с оптическим прицелом, не то что наши охотничьи берданы.

— Только, мальчики, давайте договоримся: раз в две недели каждый из вас будет писать нам, — сказал Николай Павлович.

— Живы будем — напишем, — пообещал Кирилл. — Коротко: жив, здоров, воюю!

Разошлись в первом часу ночи. Над тайгой стоял молодой, недавно народившийся месяц. С моря дул холодный осенний ветер. Он срывал с деревьев сухие, пожелтевшие листья, кружил их в воздухе.

2

Зимой стали приходить в Уську-Орочскую сложенные треугольничками короткие солдатские письма:

«Здравствуйте, дорогие пионеры моей любимой лесной школы!

Посылает вам свой боевой комсомольский привет ваш земляк снайпер Кирилл Батум. Я не забуду вас, как не забуду цветы, что растут в нашей тайге. Мои милые ребята, в боях на фронте я защищаю вашу жизнь. Бью врагов беспощадно. Я такой же здоровый, каким был в школе. Передайте всем нашим охотникам, что стрельба идет хорошо. Боевой сердечный привет моим дорогим учителям. Если останусь жив, то скоро встречусь с вами, потому что победа наша близка. До свидания, пионеры!

Старший сержант

Кирилл Батум».

«Здравствуйте, дорогие Валентина Федоровна и Николай Павлович!

Прошу принять от меня горячий боевой привет. Спешу сообщить Вам, что я живу хорошо и служу хорошо. Дорогая Валентина Федоровна, я всегда вспоминаю Вас как родную мать, а Николая Павловича как родного отца. Вы воспитали меня и наш лесной народ в любви к нашей Родине. Спасибо!

Жму крепко Вашу руку.

Ваш бывший ученик

Ким Пунадинка».

«Дорогой Николай Павлович!

Недавно читал в газете, что Вас наградили орденом Ленина. Я плакал от радости, уходя в бой. Если не погибну, напишу в Москву, какой Вы души человек. Писать дальше некогда, гремит бой, идем в атаку.

Гвардии пулеметчик, ороч

Сеченка Владимир».

«Мои дорогие Николай Павлович и Валентина Федоровна!

Долго не писал, потому что был ранен осколком. Теперь опять жив-здоров. Спешу в родную роту, потому что там без меня скучает моя верная снайперская винтовка. Не беспокойтесь за меня, я в боях закалился. Когда есть время, всегда о Вас думаю. До свидания.

Ваш ученик

Филипп Быхинька».

Весной 1943 года Кирилл Батум прислал учителю номер красноармейской газеты. На первой странице было напечатано письмо писателя Ильи Эренбурга лучшему снайперу Н‑ской дивизии.

«Вы — подлинный рыцарь!

Дорогой товарищ Кирилл Батум!

Я хочу Вас поблагодарить от всей души. Вы сделали большое дело. Вы освободили землю от 38 человеконенавистников.

Сын небольшого, но отважного народа, далеко от украинских степей Вы били пушного зверя. Вы были мирным гражданином мирной страны. Вряд ли Гитлер знает, что живут на свете эвенки. Он плохо разбирается в географии, невежественный и сумасшедший ефрейтор. Для него карта мира — это карта кушаний. Он смотрит, что можно сожрать. Если бы фашистам сказали, что на далеком севере живут эвенки, фашисты, вероятно, решили бы, что звенки — дикари. Я знаю, товарищ Кирилл Батум, что Вы любите стихи Маяковского. Вы — гражданин просвещенной и свободной страны. Вы били зверя. Теперь, когда фашистские дикари напали на наши города и села, Вы бьете фашистов. Вы были охотником. Вы стали судьей.

Вы знаете искусство снайпера: у Вас спокойствие, которое страшнее гнева. У вас ясен глаз и тверда рука. Но в сердце Вашем огонь. Вы бьете фашиста потому, что Вы — друг детей, защитник жизни и покровитель слабых, потому что Вы, дорогой Кирилл Батум, подлинный рыцарь.

Вас благодарят все женщины, все матери России, и с гордостью я, русский писатель, жму Вашу благородную руку. Вы говорите с каждым фашистом только один раз. Вы говорите с ним коротко и ясно. После такого разговора фашист больше никуда не пойдет. Вы умеете поставить в конце точку. Вы ставите ее пулей.

Я желаю Вам боевого счастья. Я желаю Вам покарать последнего фашиста в тот изумительный час, когда над нашей измученной землей встанет солнце Победы.

Илья Эренбург».

Но радость вскоре сменилась печалью.

Поздним вечером, когда все уже собирались ложиться спать, кто-то тихо постучался к Николаю Павловичу и вызвал его на улицу. Когда он открыл дверь и увидал старого Батума с заплаканными глазами и трясущимся подбородком, сразу почувствовал недоброе.

Батум молча протянул учителю распечатанный конверт.

— Что-нибудь с Кириллом? — спросил Николай Павлович, но отогнал тревожную мысль.

Вечер был светлый, лунный, и учитель тут же на улице прочитал письмо:

«Дорогой Николай Петрович!

Командование части сообщает Вам, что Ваш сын, гвардии старший сержант Кирилл Николаевич Батум, при наступлении на высоту 185, проявив геройство и отвагу в бою, погиб смертью храбрых. Разделяя с Вами отцовскую печаль по поводу дорогой потери, мы одновременно сообщаем, что Кирилл Батум был гордостью нашего подразделения. Его мужество и бесстрашие в самых горячих схватках с ненавистными врагами всегда служили примером для товарищей. Светлый образ Вашего сына и нашего боевого друга мы сохраним в своих сердцах надолго. Входим с ходатайством о зачислении гвардии старшего сержанта снайпера Кирилла Николаевича Батума навечно в списки личного состава нашего подразделения.

Вечная слава герою!

Прощайте, родной отец!»

— Зайдите в дом, Николай Петрович, — сказал учитель, обняв за плечи эвенка и пряча от него лицо.

Мать Кирилла еще ничего не знала. Николай Петрович, получив на почте письмо и прочтя его там же, сразу же побежал к Сидоровым. Он знал, что здесь, как это уже бывало не раз в его жизни, найдет утешение и в этот горестный час.

3

Когда Кириллу было шесть лет, старухи орочки пожаловались на него.

— Твой хусе хитэни[28] совсем озорник, прямо в зубы стрелял нам. Унять не можешь его! — ворчала орочка, держась за подбородок.

— Мэчэлайви?[29] — удивился отец Кирилла. — Он еще в руках ружья не держал. — И крикнул жене: — Эне, пошли ко мне мальчика!

Батум недавно переселился из тайги на Тумнин с несколькими эвенкийскими семьями и в присутствии орочек говорил на их языке, подчеркивая этим свое уважение к добрым соседкам.

Мать Кирилла вышла из шалаша, провела ладонями по заспанному лицу, прищурила глаза от солнца, окликнула сына. Кирилл не отозвался. Он видел, что старушки пошли на него жаловаться, и спрятался.

Как только старухи ушли, он, прячась в кустах, побежал за ними вслед. Только они уселись на бревне посудачить и покурить, Кирилл прицелился из рогатки в крикливую старуху и вышиб у нее изо рта трубку. Старуха испуганно всплеснула руками, закричала, упала с бревна.

Вечером отец забрал у Кирилла рогатку, сказал, что выпорет ремнем, и велел сыну пойти попросить у орочек прощения.

— Недавно на Тумнин перекочевали. Люди приняли нас, помогли, а ты обижаешь соседок. Нехорошо так. Если рогатку сделал, ходи в лес, рябчиков стреляй…

— Ладно, верни рогатку, пойду рябчиков стрелять.

— Ты прежде пойди к старушкам, скажи, что больше не будешь.

И Кирилл пошел.

— Больше стрелять не буду, — виновато опустив голову и не глядя на соседок, произнес он.

Старушка, у которой Кирилл вышиб изо рта трубку, сердито сказала:

— Как не стыдно тебе старых людей тревожить! Посидеть нам тихо не даешь.

— Сказал — не буду! — тоже сердито ответил Кирилл.

Солнце стало садиться, над тайгой зажегся закат, мохнатые вершины деревьев порозовели. В это время много рябчиков на ветках. Кирилл сшибал их рогаткой, а когда это наскучило ему, стал ловить их живьем. Привязал к палке шпагатину, сделал на конце петлю и забросил на ветку. Как только рябчик засунет голову в петлю, Кирилл дернет палочку, затянет петлю — и рябчик был таков.

— Черный рябчик — глупый рябчик, сам в петлю лезет, — весело смеялся Кирилл.

Рос мальчик вольно, без присмотра, как, впрочем, росли все дети лесных жителей. Кирилл выделялся среди сверстников смышленостью, смелостью и озорством. Он был зачинщиком всех игр, и даже ребята постарше тянулись к нему. Кирилл учил их набрасывать навыт[30] на рога оленей. Однажды он взобрался на старого оленя — и тот понес его в заросли и сбросил возле речки. Кирилл покатился со склона сопки в ледяную воду и с трудом выбрался из нее. Умел он темной ночью находить в тайге тайные тропки, о которых не знали даже старики. Умел быстро разжигать костры в ветреную погоду: по-особому складывал хворост и поджигал его первой же спичкой.

Рано Кирилл взял в руки ружье. Когда отец доверил ему бердану, мальчик был счастлив. Но вместо настоящей охоты он стал озорничать. Кирилл ставил к дереву мальчишек, клал им на голову спичечный коробок и, отойдя шагов на пятьдесят, сбивал коробок пулей.

Пошли на него жалобы: еще застрелит кого-нибудь. Тогда Кирилл стал давать мальчишкам медный пятак, велел как можно выше подбросить — и на лету сбивал пулей монету. Сверстники восхищались Кириллом, готовы были идти за ним в огонь и в воду. Он и уводил их частенько в глубь тайги, и по нескольку дней они не возвращались в стойбище. А однажды пропали на целую неделю. Поднялась паника. Кто-то даже сказал, что видел по следу медведя человеческие кости. Женщины подняли крик. Пришлось отправить на поиски охотников. Двое суток они бродили по тайге и на горном перевале, в темной пещере, обнаружили ребят.

Оказывается, мальчики решили поиграть в разбойников и обосновались в пещере.

Днем отсыпались, а ночью, вооружившись рогатками и шестами, выходили «разбойничать». Ловили филинов, сов, летучих мышей… А один раз чуть не поймали медведя. Хорошо, что медведь оказался молодым и, когда ребята стали его окружать, со всех ног пустился к реке. А попался бы старый, злой шатун, — досталось бы «лесным разбойникам».

В школу Кирилла привели поздней осенью. Впервые попав на урок, он ни за что не хотел сесть на заднюю парту. Всегда считался главным среди мальчишек, а тут сажают его последним, да еще с девчонками. Обиделся. Но других мест в классе не было, и Кирилл упрямо простоял весь урок.

Однажды, когда прозвенел звонок и ученики сели за парты, место Кирилла оказалось пустым. Учительница послала Мургу узнать, что с Батумом, не болен ли. Мурга вернулся и сообщил, что Кирилла в интернате нет и ружье его на стене не висит.

— Наверно, ушел на охоту, — заключил Мурга, — давно собирался.

Вернулся Кирилл из тайги вечером, но не в интернат, а домой.

— Что, сынок, отпустили с урока тебя? — спросил отец.

— Нет, сам сбежал, — честно признался Кирилл. — Ружья жалко стало, долго без дела на стене висит.

— Где же добыча твоя?

— Сохатого поймал.

— Где же он, твой сохатый?

— Там, в тайге остался. Пойдем, отец, покажу.

— Далеко?

— Нет, близко, у первой протоки.

До первой протоки было километра полтора, и Николай Петрович решил сходить туда, посмотреть, действительно ли Кирилл убил лося. Стали на лыжи — и пошли.

Каково же было удивление старого охотника, когда увидел привязанного ремнем к дереву рогатого зверя!

— Как же он живым дался в руки тебе?

— А я сперва в переднюю ногу выстрелил, потом в заднюю. А когда он упал, я и привязал его к дереву…

— Просто не знаю, что поделать с тобой. Без озорства жить не можешь. Зачем сохатого мучил, ведь он пропадет? И кто тебя на охоту посылал? Смотри, сын, заругает Николай Павлович за то, что из школы сбежал. Все мальчишки в классе сидят, а ты по тайге бродишь.

— Ничего, догоню мальчишек.

— Ладно, беги в интернат, а то худо будет.

Кирилл вернулся в интернат ночью. Тихо отворил дверь, прошмыгнул в темную комнату, разделся и лег, укрывшись с головой одеялом.

Назавтра учитель сказал:

— Юный пионер, который нарушает дисциплину, самовольно уходит с урока, не достоин носить красный галстук!

Кирилл побледнел, губы у него задрожали. Он почувствовал на себе десятки глаз.

— Выйди к доске, объясни свой вчерашний поступок, — потребовал учитель.

Кирилл откинул крышку парты, пошел к доске.

— Конечно, плохо я поступил… Простите меня, Николай Павлович… И вы, ребята, простите. Больше это не повторится…

— Как решит класс? — спросил Николай Павлович.

— Надо простить, — первым отозвался Вася Акунка.

— Верно, простим, — поддержал Мурга.

— Ты, Кирилл, дал твердое слово всему коллективу, всем своим товарищам. Учти, если нарушишь обещание…

— Честное пионерское, не нарушу!

Довольные, что все обошлось, ребята на перемене обступили Кирилла, расспрашивали, как это он поймал живого лося. Но Кирилл не стал рассказывать — ему было неприятно вспоминать об этом.

Научившись грамоте, Кирилл пристрастился к чтению.

Читал он много, книгу за книгой: ему хотелось побольше узнать о мире, который простирался далеко за пределами Тумнина.

Однажды Мурга застал Кирилла плачущим над книгой.

— Что случилось, Кирка?

Кирилл быстро вытер рукавом слезы и, передав Мурге «Хижину дяди Тома», взволнованно заговорил:

— Разве другая кровь у негров под черной кожей? Конечно нет! Я вижу, что они гораздо лучше белых людей в этой книжке. Жаль, далеко дело происходит. Взял бы свое ружье и поехал бы неграм на помощь! Как ты думаешь, можно так?

Мурга еще не читал «Хижины дяди Тома» и поэтому не понимал, о чем говорил Кирилл.

— Знаешь, Кирка, давай попросим Николая Павловича, чтобы вслух прочел нам эту книжку!

— Я слушать не буду!

— Почему?

— Я страшно злой!

Вечером, когда Кирилл сдавал книгу, учительница спросила, что бы он хотел еще прочитать.

— Никакой мне книги не надо! Не могу больше!

— Отчего это? — удивилась учительница: мальчик всегда так охотно брал книги.

— О неграх думать буду, а помочь им все равно не могу. Расскажите лучше, где живут они?

Выслушав рассказ учительницы, Кирилл еще более заволновался. А когда узнал о трагической судьбе негритянских юношей из американского штата Алабама, казненных на электрическом стуле, не удержался и зарыдал. Не стыдясь своих слез, зашагал по комнате.

— Неужели такое бывает на земле? — и повернулся к учительнице. — А у нас, глядите, в нашей лесной школе: я — эвенк, Мурга — ороч, Котька Соколов — русский. Все мы дружки! Приехал бы в Уську негритянский мальчик, был бы тоже дружком нашим. Нет нигде лучше, чем у нас. Верно?

4

Школьные годы бежали быстро. Кирилл с круглыми пятерками перешел в шестой класс.

Он вырос, стал шире в плечах, лицо обрело мужественные, строгие черты. Его черные как смоль волосы были зачесаны на пробор. Некрупные, узко поставленные глаза глядели остро, проницательно.

В эту пору в жизни Кирилла Батума произошло большое событие.

Школьники Приморского края собирались ехать в Москву. Предложили и директору орочской школы выделить в число экскурсантов лучшего ученика.

Телеграмму принесли ночью. На улице лил дождь. Ветер гнал по небу черные тучи. Шумела тайга. В такую погоду никто из дому не выходит, но Николаю Павловичу не сиделось.

Надел брезентовый плащ с капюшоном, высокие резиновые сапоги и пошел на почту выяснить расписание пароходов. Узнав, что пароход «Сима» грузится и отойдет во Владивосток через два дня, Николай Павлович встревожился. Еще предстояло на учительском совете выбрать достойного кандидата для поездки в Москву. Ведь никто из местных жителей никогда не был в большом городе, не то что в столице. И он решил зайти к председателю сельского Совета.

Шлепая в темноте по лужам, Сидоров еле добрался до квартиры Михаила Намунки. Разбудил его.

— Что за дело у тебя, Николай Павлович? Или большая вода к Уське подошла?

Как раз в эти дождливые дни ждали наводнения.

— Какая там большая вода, Михаил Петрович! Tyт дело большое решить надо. — И показал ему телеграмму.

Намунка оживился.

— Вопрос серьезный, Михаил Петрович, надо обдумать вместе.

— Давай вместе, чего там.

Намунка закурил трубку.

Когда после недолгого молчания учитель назвал Кирилла Батума, Михаил Петрович возражать не стал.

— Что ж, он мальчик грамотный. Озорной, правда. Как бы кое-чего не натворил.

— Как раз это меня не волнует. Кирилл в последнее время стал дисциплинированным, толковым. Учится на пятерки. Но и другие ученики не хуже.

Подумав, Намунка сказал:

— Ладно, пускай Кирилл!

Утром на первом уроке Николай Павлович рассказал ребятам о телеграмме и о решении послать в Москву Батума.

— Тебе, Кирилл, выпала большая честь: ты первым из жителей Уськи-Орочской побываешь в Москве. Все, что увидишь в столице, старайся хорошо запомнить. Веди дневник. По возвращении придется обо всем, что увидел, рассказать народу.

— Спасибо, Николай Павлович, — только и мог ответить Кирилл.

Уже изрядно поредевший осенний лес, промытый долгими дождями, дышал прохладой. Вода в Тумнине за эти дни сильно поднялась, а местами, где был низкий берег, подошла к самым домам. В другое время никто бы не решился гнать ульмагду в Усть-Датту, но случай был особенный, и об опасности не думали. Тем более, что с Кириллом будет такой опытный и смелый человек, как Тихон Иванович. Да и сам Кирилл не из робкого десятка.

Провожали его все жители Уськи-Орочской. Даже древние старушки — Акунка и Адьян — пришли на берег в праздничных халатах.

Последним явился Мишка Батум. Спотыкаясь на скользких кочках, он гордо нес на плече чемодан брата. Положил его на дно ульмагды.

— Пэдэм нэйво![31] — сказала бабушка Акунка, когда ульмагду сдвинули на воду и Тихон взялся за весло.

Лодка скрылась за поворотом, а народ все еще стоял на берегу.

Девочки, сойдясь в кружок, громко запели:

Москва моя,

Страна моя,

Ты самая любимая…

Теперь ждали возвращения Кирилла.

Многое повидал Кирилл Батум. Будто целых сто книг прочитал. И самая замечательная из всех книг — Москва. Ходил по ней и не верил, что видит ее наяву. Все казалось ему, что чудный сон снится. Потом привык.

Три вечера собирались орочи в клуб слушать его. В первый вечер Кирилл читал по тетрадке — сколько городов проехал и что в городах видал. А когда дошел до Москвы, отложил тетрадку в сторону.

— В Москве такие дома есть, что прямо в облако крышей упираются. Наверно, раза в два или в три выше нашей Орлиной сопки.

В зале возник шум. А кто-то спросил удивленно:

— И на самой верхушке люди живут?

— Живут!

— Сказку нам говоришь!

— Почему сказку? — обиделся Кирилл. — Сам с ребятами на верхушке такого большого дома жил.

— Что же вы, на крыльях туда летали?

— Почему на крыльях? — засмеялся Батум. — Внизу ящик такой есть: заходишь в него, кнопку, какую надо, нажмешь и на верхний этаж мигом взлетаешь.

— Это называется лифт! — подсказал Николай Павлович.

Кирилл быстро заглянул в тетрадку.

— Верно, лифт! — Отпив воды из стакана, Кирилл продолжал: — Много очень людей в Москве. Что днем, что вечером, что ночью — все одинаково. В другой раз пройти трудно. В тайге, думаю, деревьев меньше, чем в Москве людей.

— Однако, не потерялся! — крикнул кто-то с задней скамейки.

— Видишь, не потерялся, — улыбнулся Кирилл, — обратно в Уську живой-здоровый вернулся.

У Кирилла, казалось, не хватало слов, чтобы обо всем рассказать, и он стал изображать жестами, мимикой. Так он изобразил, как ехал в автобусе на Красную площадь, как стоят часовые у ленинского мавзолея.

— Ровно живой, товарищ Ленин в мавзолее лежит. Мимо него длинной цепочкой прошли. Потом за нами другие потянулись. А когда из мавзолея на Красную площадь вышли, там еще тьма народу очереди своей ждала…

— В Кремль тоже заходил, конечно? — спросил Бомба́.

— Наверно, заходил, — сказал Копинка.

— Зачем подгонять мальчишку! — сердито глянув на Бомбу́, говорит Тихон. — Его до Кремля дойдет еще!

Передохнув, Кирилл признался:

— В само́м Кремле не был…

— Вот видишь, — разочарованно и в то же время с упреком опять сказал Бомба́. — Хитэ, потому и не был там. Если бы в Москву взрослый человек ехал, сходил бы в Кремль, наверно!

Кто-то из друзей Кирилла крикнул:

— Вот и поезжай, Бомба́, там тебя давно дожидаются…

В зале раздался смех. Когда успокоились, Кирилл продолжал.

— Около Кремля много раз близко ходили. Там тоже есть чего посмотреть. На высокой башне, что Спасской называется, большие часы видел. — Он хотел показать, какого размера эти часы, и описал в воздухе круг, но сделал он это слишком быстро, и люди попросили показать еще раз. — Вот такие они, часы. Когда отбивают время, слышно по всей стране. И в нашей Уське-Орочской тоже слышно. Вот в Москве полночь будет, двенадцать ровно, а у нас утро будет, семь ровно. Каждый по радио услышать может те большие часы.

— Слышали, чего там! — крикнул Акунка. — Только не видели, какие они, а слышать — слышали.

Кирилл взял со стола тетрадку.

— Дальше на выставке были. Называется она Всесоюзная сельскохозяйственная… Все, что земля родит, все туда собрали. Капусту, пшеницу, картошку, морковь, саго — все туда собрали. Потом коров, лошадей, овец, чушек. Таких, понятно, не везде увидишь. Только там.

— А пушных зверей разве нет?

— Есть и звери, — улыбнулся Кирилл. — Лисиц черно-бурых и красных видел. Колонков и норок видел. Белок то же самое видел. В клетках живут.

Охотники оживились. В зале поднялся шум.

— Ишь ты, пушных зверей там видел!

Кирилл подождал немного, пока люди успокоятся.

— А мехов разных там тьма. Много мехов видел. И медвежьи шкуры лежат, и тигровые — разные.

— Ясно, раз пушнину в контору наш брат сдает, значит, и шкуры там есть, — заключил Мулинка. И, поискав глазами директора заготконторы, спросил его: — Игнат Павлович, пушнину, что тебе сдаем, в Москву тоже посылаешь?

— Как же, весь товар в Москву отправляем, — подтвердил директор.

Потом Кирилл рассказал, где экскурсанты жили, что ели, какие кинокартины смотрели.

Из отдельной тетрадки читал про московский планетарий.

— Только зашли туда, — увидели небо. На улице оно без луны, без звезд, серое, туманное. А как туда зашли — совсем другое. Луна плывет, звезд тьма, ровно как у нас сегодня. И каждая звездочка имя свое имеет… Правда, про Большую и Малую Медведицы да про Венеру я прежде знал. А про многие другие только в планетарии услышал. И откуда берутся они, услышал. И как далеко от Земли стоят, узнал. Оказывается, наша Земля, на которой живем, тоже есть планета.

— Это мы знаем! — крикнула Уля. — Учили.

— Ты знаешь, а старые люди не знают, — обиженно сказала бабушка Адьян. — Я сколько зим прожила, однако, не знала этого. В первый раз слышу.

— Ты скажи еще, как в Москве люди под землей ездят? — спокойно спросил Тихон. — В газете давно пишут про это. Наверно, вас тоже под землей возили?

— Возили, дядя Тихон! — радостно воскликнул Кирилл и стал поспешно листать тетрадку. — Нашел! Сколько дней в Москве жили, столько раз на метро ездили. А в иной день даже очень часто.

— Вот и расскажи!

— Сейчас, дядя Тихон, — заторопился Кирилл. — Как в метро заходишь, надо первым делом билет купить…

— Много стоит? — слышится чей-то голос с заднего ряда.

— Наверно, немного. Сами, конечно, билеты не покупали. Нам их руководитель брал. Пока нас вперед пропускали, он билеты, кому надо, показывал. И вот, — Кирилл удивленно мотнул головой, лицо его расплылось в улыбке, — станешь на ступеньку лестницы, а она сама тебя вниз возит. Только держись!

— А куда возит?

— Сейчас скажу куда. — Кирилл заглянул в тетрадку: — В вести… буль…

— Не поняли…

— В вес-ти-бюль, — по складам прочитал Кирилл и посмотрел в зал. — Ну, как сказать, чтобы поняли… Такой светлый дворец, не хуже, чем в самом Кремле, говорят. Ламп там горит не меньше сотни, и светло от них, как днем…

— Под землей это? — с удивлением воскликнул Бомба́. — Ты, хитэ, правду говори, тут старые люди сидят.

— Честное пионерское, правда! — стукнув себя кулаком в грудь, крикнул Кирилл.

— Ладно, говори дальше…

— Так вот, дальше как было. Пока туда-назад по дворцу ходили, поезд быстро подскочил. Мы к нему. В это время двери перед нами открылись, и мы в вагон вошли. Кому место досталось, кому нет. Мне как раз место досталось. Ну, когда все люди в вагоны вошли, двери опять сами закрылись — и поезд пошел. Сперва, понятно, тихо пошел, а потом так помчался, что ветер над головой засвистел.

— И все под землей?

— Метро только под землей бежит. В одном месте, правда, под рекой поезд мчался, однако мы реки не видели. Река, говорили, наверху осталась.

Кто-то от удивления вздохнул.

— Все равно сказку говорит!

— Почему сказку?

— Поверить не могу!

— Своими глазами Кирилл видел!

— Наверно, видел!

Так громким шепотом переговаривались между собой две старые орочки.

Кирилл отодвинул тетрадку в дальний угол стола, обвел взглядом сидящих в зале.

— Устал, наверно? — спросил Тихон.

— Мало устал, — виновато улыбнулся Кирилл. — Может, на сегодня хватит?

Николай Павлович подошел к Батуму, усадил его на стул.

— Ну, как, друзья, перенесем отчет Кирилла на завтра?

— Пускай, чего там! — согласился Еменка.

— Конечно, раз не все рассказал.

— Половину только, — произнес Кирилл. — Еще в музей ходили картины смотреть, потом в кино много раз водили нас. На горах, что Ленинскими зовутся, тоже полдня пробыли…

— Не забыл, все помнишь? — спросила бабушка Адьян.

Кирилл закивал головой.

Расходились из клуба в полночь. Шли медленно, обсуждали услышанное от Кирилла и не могли успокоиться.

Орочи, жившие по соседству с Батумом, еще долго стояли с ним около дома и все расспрашивали о Москве.

— Ладно, пускай его поспит, — сказал наконец отец Кирилла, Николай Петрович Батум. — Завтра дальше расскажет.

Над долиной Тумнина в звездном синем небе бродила большая луна. Переполненная голубым сиянием река несла свои громкие воды в каменных отрогах Сихотэ-Алиня. Притихший лес, казалось, прислушивается к этому ровному, струящемуся гудению…

5

В прошлом году пришло в Уську-Орочскую письмо на имя директора лесной школы Сидорова. Писал подполковник запаса, инвалид Отечественной войны.

«Многоуважаемый Николай Павлович!

Пишет Вам бывший начальник политотдела гвардейской части, где в годы войны служил Ваш воспитанник Кирилл Николаевич Батум. Очень хорошо помню этого отважного, мужественного снайпера-разведчика. Подвиг гвардии старшего сержанта Кирилла Батума, который он совершил вместе со своим другом, разведчиком Потапом Русских, потрясающий и равен подвигу таких народных героев, как Александр Матросов и капитан Гастелло.

Посланные в ночную разведку в глубокий тыл врага, Батум и Русских обнаружили штаб крупного вражеского соединения. Там шло совещание. Фашистские генералы и полковники сидели над картой. Разведчики решили уничтожить вражеский штаб. Дом, где сидели немцы, был под усиленной охраной часовых. А наших воинов — всего двое. Но смельчаки не дрогнули. Они решили вызвать артиллерийский огонь на себя. Устроив около штаба засаду, дали условный сигнал. Когда через несколько минут грянули залпы наших орудий, во вражеском штабе поднялась паника.

Не дав немцам опомниться, разведчики под разрывами снарядов подскочили к дому, бросили в окна гранаты. Несколько вражеских офицеров тут же за столом упали. Другие, охваченные страхом, кинулись на улицу, но были встречены очередями из автоматов.

Все это произошло так быстро, так неожиданно, что часовые, охранявшие штаб, растерялись и несколько минут не могли прийти в себя.

В этом коротком дерзком бою наши воины уничтожили большую группу вражеских офицеров.

В неравной схватке с превосходящими силами геройски пали Кирилл Батум и Потап Русских. Но они ценой своей жизни открыли нашим войскам дорогу для наступления на сильно укрепленную высоту 185.

Случилось это в украинских полях, в окрестностях города Изюм.

Дорогой русский учитель!

Вот таким был ваш ученик Кирилл Николаевич Батум.

Простите, что сообщаю Вам об этом спустя столько лет после войны.

Из-за тяжких ранений на фронте я лишь недавно обрел силы ясно мыслить и выражать свои мысли на бумаге. И первое, что я вспомнил, — это беспримерный подвиг Кирилла Батума и Потапа Русских. Они были большими друзьями — русоволосый паренек из-под города Кирова и эвенк из таежной Уськи-Орочской.

Вместе они защищали родину, вместе боролись с врагом и во имя нашей победы, как герои, погибли».

…Если кому-нибудь из вас придется побывать в Уське-Орочской или просто проехать мимо, то из окна вагона увидите около станции четырехгранный обелиск, увенчанный красной солдатской звездой. «Сын гвардии старший сержант Кирилл Николаевич Батум» — крупно написано на обелиске.

А чуть пониже стоят имена других воинов-орочей, погибших на войне.

Этот скромный, из кирпича и бетона, памятник сооружен руками учителя Сидорова.

Памятник его славным ученикам.

Много лет назад он привел их сюда в лесную школу, отсюда провожал на войну…

Поезд бежит сквозь тайгу

Рано утром раздался взрыв. Тайга наполнилась гулом. Эхо далеко повторило его. Тумнин пошел волнами. Высокая каменная сопка на правом берегу дрогнула, раскололась, рассыпалась на куски. Древние, в три обхвата, кедры взлетели в воздух, рухнули на соседние горы.

Звери в лесу обезумели; тигр мчался рядом с лосем, кабарга — вместе с рысью, лисы смешались с колонками. Оглушенные взрывом, попадали с веток птицы. В таежных речках всплыли мертвые рыбы…

Тысячелетия гордо высился хребет Сихотэ-Алинь, могучий, недоступный, не подвластный стихиям.

Пришел строитель дорог, сдвинул каменные горы, врубился в вековую тайгу.

Взрыв чудовищной силы, разразившийся в то осеннее утро, однако, не испугал людей: они давно ждали его, готовились к нему.

Еще неделю назад дорожный техник Нагибов побывал в домах, велел заклеить оконные стекла бумажными лентами.

— Сопку взрывать будем, — объяснил он, — много динамита заложили. Сильный будет взрыв.

Свою долю труда в строительство железной дороги внесли и орочи. Природные следопыты, они вели изыскателей по диким, нехоженым местам, через тайгу и сопки.

А весной, когда реки вышли из берегов и изыскательские партии, отрезанные друг от друга большой водой, попали в беду, на помощь им отправились охотники. Они доставили им продукты, вывезли из опасных районов.

Рельсы уже протянулись вдоль берега Тумнина, обогнули Уську-Орочскую и устремились дальше в сторону моря.

По нескольку раз в день приезжала дрезина. Едва завидев ее, мальчишки бежали к железной дороге, садились на дрезину, наперебой кричали:

— Дядя Костя, прокатите!

Один раз моторист завез их так далеко, что вернулись только к вечеру.

Не отставали от ребят и старые люди. Первые дни смотрели на дрезину со страхом, а потом и сами захотели прокатиться.

Моторист никому не отказывал:

— Привыкайте, граждане. Скоро поезд в Уську придет.

Все свободное время орочи проводили у железнодорожной насыпи, незаметно для самих себя включались в общий труд. Помогали укладывать шпалы, перетаскивали рельсы, забивали на стыках костыли, завинчивали гайки.

Частенько приходили сюда и Николай Павлович с Валентиной Федоровной, и доктор Шарак.

— Кому дорогу строим? — спросил Еменка учителя, ловко работая гаечным ключом, и сам ответил: — Себе, конечно! Давай научу тебя, как дело делать.

Учитель взял у Еменки ключ, но работа не ладилась: ключ то и дело соскакивал с гайки.

— Теперь, однако, я твой учитель буду! — засмеялся Еменка. — Гляди, как надо ключиком вертеть…

Зима пришла холодная, вьюжная. Долину Тумнина замело снегом. В некоторых местах сугробы стояли вровень с железнодорожной насыпью, а кой-где и вовсе скрывали ее. Орочи боялись, что снежные заносы помешают прийти поезду, и вышли на расчистку пути. Но поезд не приходил. Просили у учителя объяснений.

— Может быть, потому не приходит поезд, что еще не везде водокачки построили? Паровозу ведь нужна вода.

Архип Тиктамунка подумал, что учитель шутит.

— Это лось по тайге бежит, ему, верно, пить надо. А поезду зачем? Ты, Николай Павлович, город спроси. Скажи: орочи давно поезда ждут. Кому в Датту ехать надо, кому в Монгохту. Сам знаешь, конечно, какие у наших людей дела есть…

После этого трое суток бушевала пурга. Путейцы отсиживались в домах, ждали, пока распогодится. Вскоре они и вовсе ушли из Уськи навстречу бригадам, которые вели путь со стороны моря. Редко стала приезжать дрезина.

Опять пришли люди к учителю, требовали объяснений: почему тихо стало, почему так долго поезда нет. Но Николай Павлович знал не больше орочей. Сам строил догадки.

И вот однажды вечером на улице раздался крик:

— Охотники из тайги бегут! Опять беда, наверно!

Два лыжника бежали по льду реки. Они были без головных уборов, в одних меховых жилетах. Руками размахивали так, что сразу видно было: очень спешат.

Когда они подбежали к поселку, Сеченка, задыхаясь, закричал:

— Поезд идет! Скоро в Уське будет!

— Разве ты быстрее поезда бежал? — с недоверием спросил Бомба́. — Его лось не перегонит, а ты перегнал...

— Совсем тихо поезд идет, — сказал второй лыжник, Дорофей Ауканка. — Мало-мало пойдет — станет. Опять пойдет — опять станет. Ровно боится чего-то…

— А дым такой из трубы пускает, что неба не видать! — сказал Сеченка.

— Говори, где встретили его? — опять спросил Бомба́.

— Стали капканы проверять. Двух соболей вынули, третьего вынуть захотели, и тут по всей тайге свист какой-то пошел. Напугал — прямо беда! Бросили с Дорофеем капканы, стали на лыжи — и к новой дороге во весь дух кинулись. Только к рельсам подбежали, видим: из-за кривуна поезд показался. Ждать, конечно, не стали его. Говорю Дорофею: «Пока поезд вокруг сопок петлять будет, мы прямиком через кедровник скорей добежим!» И верно: мы много раньше в Уську прибежали…

Вот в чутком морозном воздухе раздался гудок паровоза. Люди от неожиданности вздрогнули, притихли. Через несколько минут над опушкой леса появился султан черного дыма. Застучали за поворотом колеса. Потом, выбросив из-за сопки широкий сноп яркого света, показался паровоз. Медленно надвигался на долину. Казалось, идет прямо на поселок, на дома, на площадь, где собралась толпа народу. Но в ту же минуту резко повернул и пошел, пыхтя и отдуваясь, мимо. Люди не успели оглянуться, как перед глазами замелькали вагоны. Поезд остановился.

Не сразу подошли к нему орочи. Несколько минут стояли, с удивлением присматривались. А когда Николай Павлович приблизился к паровозу и поздоровался с машинистом, стали подходить и они. Каждый считал своим долгом пожать руку человеку, который привез первый поезд.

Ребята принесли из школы красное знамя.

Поднявшись на подножку вагона, учитель сказал:

— Друзья мои, вот и пришел в Уську-Орочскую первый поезд. Отныне он свяжет наши глухие таежные места со многими городами, со всей нашей страной. Кому захочется ехать в Совгавань, тот купит билет, сядет в вагон и через несколько часов будет в Совгавани. Кому надо в Комсомольск ехать, — назавтра приедет. А из Комсомольска в Хабаровск другой поезд идет. А из Хабаровска — еще дальше, в Москву… Так что, друзья мои, и наша глухая тайга оживилась. Как видите, жизнь не стоит на месте. С каждым годом она приносит все новое и новое в наши далекие места. Словом, друзья, поезд — это большое счастье!

— Спасибо-о-о-о! — хором закричали школьники и подняли знамя.

— Верно Николай Павлович говорит!

— Ай-я гини!

— Ай-я кули!

— Пускай дальше едет, там его тоже ждут! — крикнул Бомба́.

И тут выяснилось, что поезд дальше идти не может. Сильный мороз, долгая езда не по расписанию, крутые подъемы оставили паровоз без воды. В районе Уськи еще не была пущена водокачка, а ближайшая находилась где-то у Монгохты, за двадцать километров отсюда.

— Кто тут у вас главный начальник? — спросил машинист.

— Учитель! — сказал Тихон.

— Мне председатель сельсовета или парторг нужен. Требуется помощь ваших людей.

— Все равно к Николаю Павловичу надо, — упрямо повторил Тихон и подвел его к Сидорову.

— Хорошо, — сказал Николай Павлович. — Сейчас подумаем, посоветуемся с людьми, как лучше помочь. — И стал объяснять Тихону и Михаилу Намунке: — Товарищ машинист говорит, что паровоз израсходовал запас воды. Котлы пустые. Поезд дальше идти не может. Надо нам организовать подачу воды из Тумнина.

Как ни объясняли орочам, что поезд без воды дальше не поедет, а стоять долго здесь не может, некоторые не только не поверили, но подумали, что над ними шутят.

— До Уськи ехал, а теперь вдруг нельзя? — удивился Еменка, сдвинув на затылок шапку-ушанку.

— Поезд помощи нашей просит: он пить хочет… — серьезно сказал Тихон.

Эти слова вызвали веселый смех. Послышались голоса:

— Зачем вода ему?

— Чем он пить будет?

— Что он, сохатый или медведь?

— А сколько воды надо ему?

— Две чумашки хватит?

Через полчаса на реке вспыхнули костры. Когда была выдолблена прорубь, оказалось, что до воды не дотянуться и просто ее не зачерпнешь. Тогда пустили в ход ремни.

— Становись, друзья, в две цепочки! — скомандовал Сидоров и опустил ведро в прорубь. Зачерпнув воду, он передал ведро Тиктамунке, тот — Матрене Хутунке, та — Валентине Федоровне, учительница — Василию Акунке. Так и пошло ведро по цепочке из рук в руки. Следом пошла берестяная чумашка, за ней другое ведро, снова чумашка… А вторая цепочка возвращала на реку пустые чумашки и ведра.

Над заснеженной тайгой медленно догорал закат. Вершины деревьев, долго стоявшие в алой изморози, вдруг погасли. Из-за сопок над потемневшим лесом показалась луна.

— Много, однако, пьет! — заметил старый Мулинка, подавая ведро доктору Шараку.

— Пускай пьет, был бы только здоровый! — пошутил доктор.

В работе время шло быстро. Луна уже успела подняться над долиной. Туманное облачко, скрывавшее ее вначале, рассеялось, и теперь, круглая, полная, она спокойно лила свой белый свет на Тумнин.

К десяти часам вечера на паровоз было подано более тысячи ведер воды.

— Хватит, пожалуй! — крикнул машинист.

Начальник поезда хлопотливо забегал вдоль вагонов, отдавая какие-то распоряжения. Затем пошептался с машинистом.

— Кому нужно в Совгавань ехать, — пожалуйста, садитесь! — предложил начальник.

— В Совгавань не надо, а вот детишек прокатить надо! — сказала Матрена.

Ребята уже успели забраться в вагон. Потом не спеша сели пожилые люди и даже старики со старухами.

Медленно, затем все быстрее задвигал паровоз стальными рычагами и, обогнув Северную сопку, набрал скорость.

Через час поезд задним ходом вернулся из Монгохты в Уську. Постоял минут пять, пока пассажиры сошли, и на всех парах помчался по своему маршруту.

— Пэдэм нэйво! — закричали ему вслед. — Спасибо!

Бабушка Адьян, которая тоже была в числе первых пассажиров, подошла к Валентине Федоровне, не скрывая своего восторга.

— Такое счастье поезд, что сказать не могу!

Она взяла под руку ожидавшую ее столетнюю Анну Васильевну и повела в дом для престарелых.

— Жаль, плохо вижу я, — вздохнула Анна Васильевна. — Большой праздник этот поезд!

— Такого в Уське еще не было! — одобрительно закивала Адьян. — А ты, мамача, не горюй, что плохо видишь. Теперь в большой город съездить можно, там глаза твои быстро вылечат.

На лице самой старой орочки весело задвигались морщины.

В доме, где жили на покое престарелые орочи, в эту ночь никто не спал. Сидели на полу на меховых подстилках, курили и вспоминали свою прошлую кочевую жизнь. В этом просторном доме, который содержится за счет государства, находились не только старейшины орочских родов, как Анна Васильевна Акунка. Главным образом здесь обитали совершенно одинокие люди, единственные представители когда-то больших родовых стойбищ. Такими были бабушка Адьян, старый Быхинька, хромой, ходивший на костылях.

Они говорили о первом поезде, как о каком-то великом, сверхъестественном чуде, жалели о прошедшей жизни, делились мыслями о настоящем и не боялись заглядывать в будущее.

…Много зим тому назад была и у бабушки Адьян семья. Муж погиб на охоте. Дети один за другим умирали маленькими. Оставшуюся в живых единственную дочь купил в жены охотник из рода Голунка. Но не прошло и двух лет, как этот род весь вымер от оспы.

Адьян в ту роковую весну гостила у дальних родичей. А вернувшись к дочери в начале лета, она уже не застала стойбища Голунка. Там начисто сожгли все юрты, чтобы худая болезнь не перекинулась к соседям…

С тех пор Адьян жила у разных людей. Нянчила детишек и получала за это кров и пищу. Когда орочи начали селиться в Уське, переехала туда и Адьян. Первое время по-прежнему ютилась у чужих, а когда построили дом для «безродных», попросилась туда.

— Спасибо, дожила до хороших дней, — посасывая морщинистыми губами трубку, сказала она. — Буду еще жива, в город поеду. Много денег не надо, чтобы в город поехать. Шкурку выделаю, тапочки сошью, продам и соберу деньги на билет…

— Я, однако, тоже в город поеду, — сказал Быхинька. — Доктор говорил, в городе вместо костылей ногу приделать можно. На костылях стало худо. Зимой, когда снегу навалит, трудно пройти.

Только в третьем часу ночи бабушка Адьян поднялась с меховой подстилки и повернула выключатель. Но еще долго не могла уснуть.

А когда на рассвете уснула, приснился ей счастливый сон: будто собрала всех своих детей и мужа в поезд и повезла их далеко-далеко, в большой сказочный город…

Летит время…

Тихон Акунка любит пофилософствовать. Как-то вечером, когда мы сидели вдвоем на берегу, он заговорил доверительно:

— Годы, знаешь, бегут быстро, как горная речка в тайге. Где ровно бежит, до самого дна светлая, а где шумит, пенится на перекатах. А зимой, думаешь, на одном месте стоит? Нет, конечно! Мороз схватит ее, пурга снегу навалит, а она все равно подо льдом куда надо бежит… Никто не считал, сколько лесных речек впадает в Тумнин, реку отцов наших, орочей родную реку. Много, наверно, вобрал в себя, иначе бы так не спешил в близкое море влиться. Вот так и наша, орочей, жизнь. Понял или не понял? В прежние годы, старики помнят, она как малая проточка текла. А нынче, сам видел, как наши люди живут. — Он выколотил из трубки пепел, прочистил ее, заправил новой порцией табаку и, закурив, продолжал: — Конечно, больше всех Николай Павлович помог нам. Только сердится он, когда мы так говорим. А как не скажешь, если наш лесной народ скоро тридцать зим, наверно, к нему тянется. Когда радость у нас, — к Николаю Павловичу идем; когда печаль, — то же самое! — И, посмотрев на меня, Акунка спросил: — Понял или не понял?

— Понял, Тихон Иванович!

— Вот видишь! — и одобрительно закивал головой.

По-разному сложились судьбы и первых учеников Сидорова. Ведь с тех пор, как они перешагнули порог лесной школы, тоже прошло порядочно лет.

Одни, как вы уже знаете, не вернулись с войны, погибли смертью героев. Другие разъехались по городам Дальнего Востока в институты, техникумы, мореходные училища. Но они не забывают таежную Уську, родной Тумнин, учителей и особенно Николая Павловича, которого молодые орочи давно уже называют самым дорогим словом — «ама»…

Ну и людно же в доме Сидоровых летом, во время студенческих каникул! Сойдя с поезда, прямо со станции бегут студенты показаться Николаю Павловичу и Валентине Федоровне.

Только и слышишь:

— Сородэ! Они бису?

— Ай-я кули!

— Би ая бави!

…Час назад приехал из Биробиджана, где окончил курсы клубных работников, Петр Ауканка. Не заходя домой, сразу же отправился к Сидорову. Юноша был особенно привязан к учителю.

Когда Петру было четыре года, он поскользнулся на льду и сильно ушиб спину. Старухи лечили его таежными травами Не помогло. Тогда отец обратился к шаману, и тот устроил камлание — стал «выгонять» из тела ребенка болезнь. Тоже не помогло, и родители поняли, что мальчик останется калекой. Отец был в отчаянии; орочи очень дорожат сыновьями, ведь мужчина — охотник.

Мальчик рос болезненным, хилым. Спина перестала болеть, но поврежденный позвоночник искривился. Время было упущено, и теперь уже врачи ничем не могли помочь. Целыми днями просиживал Петя у окна, с завистью смотрел, как на улице играют детишки. А когда они веселой гурьбой бежали в школу, Петя садился у порога и молчаливо, с грустью провожал их взглядом.

Посоветовали поить Петю медвежьим жиром. Отец ушел в тайгу, выгнал из берлоги медведя, застрелил.

Натопили целый пуд жира и три раза в день давали Пете по стаканчику. Вскоре мальчик окреп, стал веселым, выходил на улицу играть. Как раз в один из дней, когда Петя лепил на дворе снежную бабу, его увидал Николай Павлович.

— Почему, молодой человек, не ходишь в школу? — спросил учитель. — Может быть, ждешь особого приглашения?

Пете показалось, что учитель смеется над ним. Он заплакал, побежал в дом, лег на медвежью шкуру, зарылся в нее с головой.

— Плакать, мальчик, не надо, — входя в дом, ласково сказал учитель. — Надо в школу ходить.

— Не берут его, — сказала Петина мать. — Болезнь у него. Совсем он у нас худой, слабенький. Пускай дома сидит…

— Завтра же приведите его в школу!

В школу!

Петя приходил туда раньше всех. Еще до звонка занимал свое место за партой. На уроках сидел тихо. В образцовой чистоте держал учебники и тетрадки. Никогда не откладывал уроки на после, а делал их ежедневно в одно и то же время. Недаром учитель ставил в пример Ауканку. Конечно, и Пете хотелось побегать с ребятами по льду реки, лететь с отвесной сопки на санках так, чтобы дух захватывало. Но Пете нельзя было ни быстро бегать, ни кататься с ледяной горы — и он все свободное время отдавал учебе, чтению разных книжек с картинками.

Вскоре в Уське открыли интернат. Петя стал жить в интернате. Но тут опять с мальчиком приключилась беда: отнялась правая рука. Она стала у него как деревянная. Он не мог перелистывать букварь, не мог держать карандаш. Повели к доктору Петру Степановичу. Тот посмотрел руку и сказал, что попробует лечить.

— А пока пиши левой рукой.

— Разве можно левой?

— При желании можно! Каждый день в четыре часа будешь приходить в больницу. Знаешь, когда четыре часа?

— Знаю, конечно! В школе нам часы объясняли.

Целую зиму лечил доктор Петину руку. Она стала действовать. Потом Петя, по совету врача, тренировал ее. Колол дрова — ничего, работает. Пробовал остолом гнать собачью упряжку — тоже нормально. Петя был счастлив. Радовался и Николай Павлович.

Когда учитель стал собираться в тайгу с агитнартами — походным клубом, — он решил взять с собой и Петю Ауканку.

Хорошее дело придумал Николай Павлович.

Охотники на всю зиму уходили в тайгу. Ни радио, ни газет там, конечно, не было. И никаких лекций им не читали. На целых три-четыре месяца отрывались люди от Уськи. Как наступит вечер, сидят в шалашах у костра, трубки свои курят… Вот и пришла учителю в голову мысль соорудить походный клуб.

Поставил на обыкновенную нарту кабину из фанеры с двумя маленькими окошечками. С наружной стороны оклеил ее плакатами, украсил орочским орнаментом. В кабине были разные книжки, газеты, шахматы, шашки, домино. Словом, настоящий клуб на полозьях! Одна собачья упряжка легко везла его по зимней дороге.

Когда агитнарты отправлялись в первый рейс, старики шутили: «И чего только не придумает Николай Павлович! Как бы своим клубом лисиц и соболей не испугал». — «Не испугаю, — отшучивался учитель. — Поможем охотникам план пушнины выполнить! Работа у них веселей пойдет!»

Как раз день выдался солнечный. Выехали в тайгу утром. Учитель доверил Пете остол, а сам ехал в кабине. Петя еще ни разу не бывал на дальних охотничьих зимовках, но упряжка дорогу знала. Подгонять собак не надо было. Они бежали по просеке, а когда уставали, сами останавливались и ложились на снег. Тогда вместе с учителем Петя кормил их, давая каждому псу по вяленой рыбе — юколе.

Приехали на зимовье уже в сумерках.

Люди стали возвращаться с охоты в свои шалаши. Пришел и Анисим Ауканка, Петин отец. Увидев сына, обрадовался:

— А ты как же попал сюда?

— Он у нас директор походного клуба! — сказал учитель.

— Спасибо, Николай Павлович, что сыну моему тоже помог. Теперь, вижу, человеком станет…

Петя похвастался отцу, что правую руку доктор вылечил, что действует она хорошо и всю дорогу гнал он, Петя, упряжку остолом.

— Хочу теперь попробовать пострелять. Никогда еще ружья в руки не брал. Не сумею, наверно.

— А ты попробуй, — посоветовал Николай Павлович, — возьми у отца ружье и постреляй.

— Если промахнусь, стыдно будет…

— А ты заранее не думай, что промахнешься.

— Ладно, попробую. Тут кедровник близко, наверно, белки водятся.

Отец дал ему ружье.

Петя стал на меховые лыжи, пошел в кедровник. Минут через десять раздались два выстрела.

— Стреляет, — радостно произнес отец Пети и посмотрел на учителя.

Вскоре Петя вернулся с добычей — убил двух белок.

— Вот видишь, без промаха, — похвалил учитель. — Два выстрела — и две белки…

Лицо у парня сияло от счастья.

— Николай Павлович, можно мне на каникулы в тайгу ехать? Буду отцу помогать. Белки что? На сохатого пойду!

— Пожалуйста, не возражаю, — сказал учитель. — Ты по тайге соскучился.

— Слышишь, ама, Николай Павлович говорит, что можно.

— Слышу, — ответил тот, — только не забудь из дому ружье второе захватить…

Окончив школу, Петр Ауканка снова затосковал. Надо было заняться каким-нибудь делом, а в Уське ничего подходящего не было.

Вскоре начали поговаривать о строительстве нового клуба, и Николай Павлович посоветовал юноше поехать на курсы культурных работников.

— К тому времени, когда закончишь курсы, построят клуб.

— Боюсь, родители не отпустят, ведь здоровье у меня все еще слабое.

— Посоветуемся с доктором!

К радости юноши, Петр Степанович разрешил, но время было упущено, и пришлось еще год провести в Уське. Зато Ауканка за зиму так подготовился, что сдал все экзамены.

…Пришла к Сидоровым повидать своих сверстников Дарья Намунка. Она в свое время окончила в Николаевске-на-Амуре техникум народов Севера. Сколько было волнений, когда первого сентября пришла в лесную школу — и не ученицей, как когда-то, а педагогом!

Уже прозвенел звонок. Ребята сели за парты. А Намунка стоит растерянная у раскрытых дверей, не решаясь войти в класс. Ученики встали, чтобы встретить новую учительницу, а она все еще стоит в нерешительности, прижимая к груди журнал.

Вдруг за ее спиной кто-то тихо и ласково сказал:

— Ну, Дарья Филипповна, что же вы…

Она испуганно обернулась и увидела Николая Павловича.

— Смелее, дорогая, ребята ждут вас, — опять сказал Сидоров и, взяв ее под локоть, проводил к учительскому столу.

Села на краешек табуретки, открыла журнал, проверила, все ли ученики на месте. А когда подошла к доске и взгляд ее упал на парту, где прежде сидела девочкой, опять заволновалась.

Дети ожидали, что она напишет на доске буквы алфавита, и держали перед собой раскрытые буквари. Но, к изумлению ребят, Дарья Филипповна стала говорить о своем детстве, о том, как мать много лет назад привела ее, Дашу, в первый класс и усадила вон за ту парту, где теперь сидит Лена Ауканка.

Намунка понимала, что не так, как это нужно, начала урок, но не могла остановить себя. Слова шли помимо ее воли, а когда неожиданно прервала свой рассказ, испуганно, виноватыми глазами посмотрела на Николая Павловича.

— Что же вы, Дарья Филипповна, остановились? — с мягкой улыбкой произнес Сидоров. — Продолжайте. Дети слушают вас. Желаю удачи. — И вышел из класса…

— А я, Даша, и теперь утверждаю, что твой первый урок прошел чудесно, — подсаживаясь на кушетку к Намунке, сказал Сидоров.

— Ой, что вы, Николай Павлович, мне до сих пор вспомнить страшно. Рассказываю ребятишкам про всякое-разное, а сама со страхом гляжу на вас. Вот, думаю, глупая, что понесла. Я после всю ночь проплакала.

— Неужели?

На самом деле он все знал, потому что чуть свет к нему прибежала расстроенная мать Даши.

— А я стою на своем, — решительно заявил Николай Павлович. — Помнится, ты своим рассказом так увлекла ребятишек, что они ловили каждое твое слово. Пойми, Дарья Филипповна, мы должны учить детей не только наукам, но и жизни. А последнее, думается мне, гораздо трудней. Сложная штука — жизнь! — И посмотрел на молчаливо сидевшую в углу девушку в простеньком платье, с задумчивыми, чуть раскосыми глазами. — Вы согласны со мной?

— Согласна, — тихо, несколько смущенно ответила она.

— Кстати, друзья, прошу познакомиться. Это наша новая учительница. Только недавно из института. И тоже Дарья…

— Иннокентьевна, — подсказала девушка.

— Вот, вот… Дарья Иннокентьевна. Прослышала, что в нашей Уське эвенки живут, и захотела к нам.

— Ведь я сама эвенкийка, — смущенно сказала девушка. — Здесь, правда, все смешалось. Не отличишь эвенка от ороча…

— А вот и Саша Мулинка к нам идет, — говорит Сидоров, увидев в окно молодого ороча в щегольском морском кителе и фуражке с золотистым крабом во всю тулью. — Знаменитый наш моряк…

Судьба у Александра Мулинки сложилась удивительно. После окончания школы он, по совету учителя, уехал во Владивосток в мореходное училище. Он с детства был влюблен в море, не расставался с мечтой стать моряком. И своего добился. Успешно окончив «мореходку» (так он в письмах к Сидорову называл свое училище), Саша был зачислен в торговый флот и совершил на океанском пароходе кругосветное плавание. Много морей и океанов переплыл Мулинка, в десятках стран побывал, а сердцу нет милее родных берегов Тумнина. Вот он и «заскочил» на денек-другой в Уську-Орочскую, благо от порта Ванино, где пришвартовался пароход, всего четыре часа езды пассажирским поездом.

Да, быстро летит время!

Из кухни входит Валентина Федоровна.

— Все-таки интересно, кто же это принес рыбу? Открываю кладовку, а там целая связка хариусов. Кто-то опять тайно подбросил…

— Вот кстати, — смеется Василий Акунка. — А рыба, известно, посуху не ходит. Поэтому разрешите мне отлучиться…

— Правильно, Вася, отлучайся, — в тон ему говорит Мулинка. — Только ненадолго. Одна нога тут, другая там…

Вскоре Акунка вернулся с пакетом.

— Это для встречи друзей! — И поставил на стол две бутылки шампанского.

Появилась закуска: масло, сыр, огурцы, моченая брусника, варенье из жимолости. Потом Валентина Федоровна принесла сковородку с жареной рыбой.

Николай Павлович разлил по бокалам вино.

— Ну, друзья мои, желаю вам удачи в жизни! Ай-я бидяпи!

— Ай-я бидяпи!

— Будьте здоровы!

Петр Ауканка налил по второму бокалу и уже хотел было произнести тост, но Мулинка опередил:

— А теперь за здоровье Николая Павловича и Валентины Федоровны — наших самых дорогих, самых любимых. За все доброе, что вы для нас, орочей, сделали, — спасибо!

— Спасибо! Ай-я бидяпи!

Над тайгой догорал закат.

Тумнин громко нес свои золотисто-алые воды на север, в бурный Татарский пролив.

Сотни, а может быть, тысячи других горных рек вливались в море, и, возможно, родная река орочей добавляла туда самую малость.

Но как нужна была большому морю и эта живая струя!..

Ее унесла река

1

Дарья Иннокентьевна, или, как ее звали по-эвенкийски, Дарпэк, не случайно приехала сюда. Узнав от Василия Акунки, что в Уське живут и эвенки, она уже в поезде решила, что поедет в Уську-Орочскую.

Кроме того, она была наслышана о русском учителе Сидорове, который, по ее убеждению, совершил подвиг, связав свою жизнь с орочским народом, и ей хотелось поработать у такого опытного педагога, как Николай Павлович.

Когда в один из вечеров мы сидели с Дарьей Иннокентьевной на берегу Тумнина, она и рассказала мне о своей жизни, которая сложилась у нее необыкновенно.

…Девочку кусали комары. Вечер был сырой и душный, и комары тучей кружились над тундрой. Даже в тесной юрте не было от них спасения, хотя на земляном полу горел очаг из пахучего стланика.

Девочка в кровь исчесала лицо, ручки, заливалась слезами, и мать никак не могла ее успокоить. Тогда отец посоветовал положить ее в лодку. Девочку закутали в оленью шкуру, вынесли к реке и положили на дно старого бата. Отец столкнул его на воду и привязал к ерниковой березке. Девочка успокоилась и заснула.

Никто не слышал, как в предутренней темноте поднялся ветер, как взбудоражилась река, как сорвало с привязи бат и унесло течением.

Когда, разбуженный оленьими колокольцами, отец открыл глаза и увидел в дыре, куда выходила труба, кусочек утреннего неба, он повернулся спиной к жене и закурил. Жена знала, что муж не выйдет из юрты, прежде чем не выкурит трубку, и не торопила его идти проведать девочку.

Он встал, подбросил в очаг стланика и долго раздувал полуистлевшие угли. Когда огонь запылал, он не спеша надел унты, меховой жилет, плеснул из чеплашки на лицо немного воды и, вытираясь на ходу, вышел.

«Пора и мне вставать», — вслух подумала жена. Но в эту минуту услышала отчаянный крик мужа:

— Мэнгукчана, нашу девочку унесла река!

Еще не веря несчастью, она вскочила и, придерживая рукой распущенные волосы, побежала к реке.

Там, где прежде стоял бат, плескались волны. Мэнгукчана хотела крикнуть мужу, чтобы он позвал сына Лядэ, но Тэрганэй, схватив чаут — лассо, уже бежал к оленям. С ходу набросив лассо на рога белого верхового укчака, Тэрганэй сильным рывком выхватил его из стада и сразу же хотел оседлать, но укчак не давался. Несколько минут эвенк успокаивал оленя; наконец, оседлав, сел на него верхом и помчался вдоль холмистого берега, надеясь догнать и перехватить бат.

Мэнгукчана проводила его взглядом, а когда муж скрылся за поворотом, опустилась на сырой от росы ягель и закрыла руками лицо.

Два часа скакал Тэрганэй на белом олене, и за это время трижды поворачивала река. Перед тем как руслу реки повернуть в четвертый раз, навстречу поплыл такой густой туман, что в десяти шагах ничего не было видно. Ослепший от тумана олень стал припадать на передние ноги, и, как ни бился с ним эвенк, укчак бежать уже не мог.

Когда ветер немного разогнал пелену тумана и снова показалась река, путь неожиданно преградили горы. Оставив оленя, эвенк стал взбираться на гору. Склон был отвесный, поросший сырым мхом. Тогда Тэрганэй выхватил из-за пояса нож, просовывал его в расщелины и подтягивался на руках. Достигнув наконец вершины, Тэрганэй долго всматривался вдаль, но не увидел бата. Только крупные белые чайки лениво кружились над водой.

С тяжелым сердцем спустился он с горы и, забыв про оленя, медленно побрел назад. Олень, глухо побрякивая жестяным колокольцем, шел следом, сбивая копытами ягель и на ходу подбирая его.

Над долиной уже взошла луна, когда Тэрганэй вернулся в стойбище. Мэнгукчана видела, что он пришел без девочки, и не поднялась с земли. Рядом с ней, опустив голову, сидел Лядэ.

— Река бежала быстрее белого оленя, — сказал Тэрганэй упавшим голосом. — Потом дорогу заслонили горы…

Жена посмотрела на него отсутствующим взглядом и ничего не ответила.

— Я поднялся на самую высокую гору, — продолжал он прежним голосом. — Там река бежала еще быстрей…

Отослав Лядэ стеречь оленей, Тэрганэй сел на его место и обнял жену за плечи. Так они просидели молча всю ночь. Едва забрезжил рассвет, разобрали юрту и откочевали к горному хребту, куда они собирались перебраться гораздо позже — с первыми заморозками.

Девочку в это время уносила река…

Когда заря разбудила ее, девочка протерла кулачками глаза, улыбнулась. Она ждала, что скоро появится мать, заберет ее в юрту и напоит теплым оленьим молоком. Но мать долго не приходила, и девочка заплакала. Она раскутала оленью шкуру, ухватилась ручками за борт, встала. Берега, бежавшие навстречу, показались ей чужими. Там, где они жили, на берегу стояли две юрты, а у самой воды на жердях, воткнутых в песок, сушилась рыболовная сеть. На холме была клетка с лисенком, которого ей недавно подарил Лядэ. Каждое утро она приносила лисенку остатки молока и долго возилась с ним. Недавно зверек выскользнул из ее рук и побежал в тундру. Девочка закричала. На крик прибежал Лядэ. Узнав, в чем дело, пустился догонять лисенка и, поймав его, бросил в клетку и запер ее.

— В другой раз не поймаю, — строго предупредил Лядэ.

Мысль о лисенке, который ждет ее, заставила забыть про все остальное, и девочка немного успокоилась. Ей стало холодно. Она легла на дно бата, натянула на себя оленью шкуру. По небу плыли редкие облака. Они то сходились в одно сплошное облако, закрывая солнце, то расходились, и в узкие просветы опять пробивались жаркие лучи. Потом из-за сопки вылетели гуси. Девочка вспомнила сказку про диких гусей, которую ей часто рассказывала мать. Сказку про маленькую девочку, заблудившуюся в тундре, и про то, как старая гусыня подобрала девочку, посадила на крылья и принесла в стойбище.

«Если мама долго за мной не придет, — думала девочка, — гусыня на крыльях принесет меня к ней».

Но гуси быстро пролетели и скрылись за облаком.

Девочку стал мучить голод. Она опять ухватилась за борт, встала. Холодный ветер дул ей в лицо, в грудь, задирал рубашонку. Едва держась на ногах, она вглядывалась в берега и опять не узнавала их. Теперь уже не холмы с колючкой бежали ей навстречу, а высокие темные горы. Ей было страшно, и она хотела крикнуть. Но у нее почему-то пропал голос. Окоченевшие ножки сами сгибались в коленях, а руки едва держались за борт. Новая сильная струя ветра на повороте ударила в грудь. Девочка упала на дно бата, раскинув ручки.

Гораздо позже она узнала, что река несла ее весь день и всю ночь, и лишь на рассвете следующего дня, когда бат вынесло течением в горловину лимана, его заметил с горы и перехватил пастух.

Пастуха, который спас девочку, звали Лекэ. Он еще в начале весны покинул стойбище и все лето кочевал с оленями.

Лекэ не заметил, что в бате лежит девочка, и несколько минут провожал его взглядом. Неожиданно течение круто повернуло бат к песчаной косе: Лекэ подумал, что, пока будет жить у воды, бат может ему пригодиться, и решил перехватить его.

— Ай-ай, как далеко унесло тебя, маленькую! — сокрушался пастух и, взяв ее на руки, отнес в юрту.

Он положил ребенка на оленью шкуру около очага, натер спиртом, напоил горячим чаем. Девочка открыла глаза. Пять дней не отходил от нее Лекэ, доверив оленье стадо своим верным собакам-лайкам. Только по ночам он ненадолго отлучался из юрты.

Когда девочка немного поправилась, Лекэ сшил ей из мягкого меха оленьего выпоротка унтики, курточку, шапку-ушанку и водил ее за собой. Девочка привязалась к доброму пастуху и почти не вспоминала о родителях. Но, как ни бился с ней Лекэ, он так и не узнал, кто она, откуда и как случилось, что ее так далеко унесла река.

Долог путь оленьих кочевок. Когда Лекэ пригнал стадо к стойбищу, откуда ушел весной, тундру уже покрыл глубокий снег. Жена вышла встречать Лекэ и, увидев, что с ним девочка, всплеснула руками.

— Ушел пасти оленей один, а вернулся с ребенком. Чья она, где встретил ее?

И Лекэ рассказал.

— Ладно, у нашего Гарпани нет сестренки, пускай эта девочка заменит ее, — сказала Бэра, взяв девочку на руки.

В тот же день Бэра назвала девочку Дарпэк и сказала сыну, что отец привез ему сестренку.

Мальчик обрадовался.

Он водил сестренку за собой в тундру, показывал разные диковины, катал на маленькой нарте, которую сам смастерил.

Однажды, когда они в сумерках прибежали домой и мать, накормив их ужином, уложила спать, Гарпани спросил:

— Верно отец говорил матери, что тебя к нам река принесла?

Дарпэк заплакала.

— Ладно, не говори, не надо, — испугался брат. — Это отец, наверно, про другую девочку рассказывал. А ты сестренка мне будешь, Дарпэк. — И натянул ей на плечи оленью шкурку.

Спала девочка плохо. Всю ночь ворочалась, кричала во сне, и Бэра два раза вставала к ней.

Проснулась Дарпэк раньше всех. Полежала немного с открытыми глазами, прислушиваясь к страшному шуму в тундре. Потом перелезла через Гарпани и вышла из юрты. Вдоль берега густым темным облаком двигались олени. Они стучали рогами, брякали колокольцами, обволакивая друг друга белым паром от дыхания.

Когда стадо приблизилось, девочка увидела: Лекэ несет на руках белого олененка.

— Ночью олениха отелилась. В юрту несу теленочка, чтобы не замерз. Будешь смотреть за ним, молоком поить. Хочешь?

Дарпэк молчала.

— Ты, наверно, не выспалась?

— Я во сне опять гусей видела. Просила гусыню, чтобы меня к маме унесла, а гусыня пролетела мимо…

— Разве Бэра не мама тебе?

— У меня, помню, другая была, Мэнгукчана. А к Бэре меня река принесла.

— Это ты сама надумала?

— Нет, Гарпани ночью говорил. Потом я вспомнила, как Мэнгукчана в бате меня укладывала, чтобы комары не кусали.

— А разве тебе у нас плохо?

— Нет, не плохо. — И, помолчав, попросила: — Лекэ, когда я подрасту, ты меня отвезешь к Мэнгукчане?

Тут из юрты вышел Гарпани. Протерев заспанные глаза, улыбнулся сестре:

— А я и не слышал, как ты из юрты ушла. — И перевел взгляд на отца: — Отелилась белая олениха?

— Сам видишь, — сердито сказал Лекэ, недовольный, что сын болтал сестре ненужное.

2

Прошло пять лет.

Дарпэк уже почти не вспоминала, как ее унесла река. Ей было хорошо в семье Лекэ и Бэры, которые заменили ей отца и мать, а Гарпани — брата Лядэ.

Гарпани четвертую зиму жил в дальнем поселке в школьном интернате, но не забывал сестры. Посылал ей в конвертах цветные картинки, которые вырезал из журналов, и Дарпэк развешивала их в юрте. А приезжая на каникулы, привозил ей разные безделушки, леденцы, галеты.

— Отец говорил, что через два снега и меня отвезет в школу, — похвасталась брату Дарпэк. — Тогда мы опять вместе с тобой будем.

Одна зима прошла спокойно, а вторая принесла большое горе. Однажды ночью на оленье стадо напали волки. Лекэ в это время спал в юрте, которую поставил на горном склоне, чтобы меньше задувал ветер. Собаки, стерегущие оленей, подняли страшный лай.

Лекэ схватил ружье, выбежал из юрты. Он видел, как огромный старый волк гнался за единственной белой оленихой — и вот-вот, казалось, догонит ее. Лекэ вскрикнул, быстро вскинул бердану и, не успев прицелиться, выстрелил. Волк, прекратив погоню за оленихой, стремительно побежал на Лекэ. Он не успел перевести затвор, как навстречу блеснули острые зеленые огоньки волчьих глаз, и в ту же секунду хищник одним длинным прыжком настиг Лекэ. На крик его подскочили собаки. Лекэ выдернул из-за пояса нож и с размаху всадил в оскаленную волчью пасть.

Больше часа собирал Лекэ разбежавшихся испуганных оленей. Пока гнался за ними, не чувствовал боли. А когда немного успокоился, не мог двинуть левой рукой: она повисла как плеть.

«Волк перекусил!» — с ужасом подумал он, и по спине у него пробежал холодок.

Доверив стадо собакам, он сел на нарту и помчался в стойбище.

Бэра туго перевязала ему руку повыше локтя оленьими жилами, и Лекэ стало немного легче. Он даже хотел отправиться к стаду, но Бэра не пустила и чуть свет сама уехала в тундру. Когда она на второй день вернулась, Лекэ был так плох, что едва узнал свою жену. Он метался в жару, терял сознание, бредил, и Бэра была бессильна ему помочь.

Тогда она решила везти его к доктору.

Быстро бежали олени, брякая жестяными колокольцами, и этот звон отдавался болью в сердце Бэры.

Лекэ лежал на спине, вытянувшись вдоль нарты, и сквозь смерзшиеся ресницы смотрел на зарю. Он тяжело дышал, и пар от дыхания, замерзая, ложился инеем на жестких, колючих усах и узкой бородке. Его бросало то в жар, то в холод. Когда он начинал ворочаться, Дарпэк, сидевшая у изголовья отца, крепко обнимала его своими короткими ручонками и говорила шепотом:

— Лежи тихо, отец, скоро приедем…

Она доставала из-под теплого меха флягу с чаем, давала отцу отпить два-три глотка и рукавом своей меховой кухлянки вытирала ему потрескавшиеся, посиневшие губы.

Дорога заняла весь день. Когда, наконец, вдали показался поселок, там в домах уже горел свет. И это была последняя дорога Лекэ. Через три дня, не приходя в сознание, он умер от заражения крови.

Перед тем как уехать обратно в стойбище, Бэра зашла в поселковый Совет посоветоваться, как дальше жить. Председатель сельского Совета Кастэкан приходился сродичем Бэре.

— Пасти большое стадо трудно тебе, — сказал Кастэкан. — Оленьи кочевки, сама знаешь, долгие: от снега до снега… Да и девочка у тебя. Попрошу директора интерната, чтобы взял Дарпэк в интернат, а тебя туда же уборщицей или поварихой устроим. Согласна?

Бэра посмотрела на Кастэкана тихими, печальными глазами и ничего не ответила.

«Наверно, председатель прав», — думала она и в душе была ему благодарна за участие, но ей было страшно изменить свою привычную жизнь.

— Около своих детей будешь, — продолжал Кастэкан. — Все равно через зиму девочку надо в школу отдать. Тогда одна останешься…

В это время прибежали Гарпани и Дарпэк.

— Мама, — сказал сын, — Дарпэк хочет со мной остаться. Дядя Кастэкан, можно так, чтобы моя сестренка со мной в интернате жила?

— Если мама твоя согласна, попросим Петра Федоровича, чтобы оставил ее…

Дарпэк, перехватив печальный взгляд матери, подошла в Бэре, прижалась к ней…

— Я маму одну не оставлю…

Наступило молчание.

Гарпани растерялся. Переводил испуганные глаза с сестры на мать, потом на Кастэкана, не зная, что ответить.

После короткого молчания Бэра сказала:

— Оставайся с братом, доченька…

Днем она уехала в стойбище. Всю дорогу думала о том, что скоро наступят мартовские метели и оленей надо будет перегнать в сопки. Потом придет весна — и, значит, новая кочевка. А летом, когда вся тундра загудит от комаров и гнуса, надо угнать оленей еще дальше, к морю…

Такие кочевки ей не по силам. Да и от детей уходить не хотелось. Если бы Гарпани с ней был, тогда другое дело. Но сын и после школы не захочет к оленям вернуться. Захочет поехать в город, дальше учиться.

Пожив неделю в стойбище, она отправилась к бригадир Азмуну, попросила его, чтобы приехал принимать оленей, потому что она, Бэра, перебирается жить в поселок.

…Незаметно бежали годы. Одна зима сменяла другую, и былое горе постепенно улеглось в сердце Бэры. Но она не забывала мужа. Когда выдавалось свободное время, она приходила на его могилу и, как с живым, разговаривала с ним: рассказывала ему о себе, о детях, об оленьих кочевках, словно верила, что муж слышит ее.

Подросли дети. Гарпани возмужал, вытянулся, стал юношей. Дарпэк, хотя и не вышла ростом, но по уму и способностям далеко обогнала своих сверстниц. Бывало, учительница из-за простуды не приходила на уроки — ее заменяла Дарпэк. И ученики, к удивлению Петра Федоровича, сидели тихо, не баловались, слушали ее. Наверно, поэтому заветной мечтой Дарпэк было стать учительницей.

А Гарпани готовился в пилоты.

В те редкие дни, когда в поселок прилетал почтовый самолет, Гарпани как одержимый бежал три километра на посадочную площадку и проводил время с летчиками. Он помогал им заливать в бак горючее, расчищал от снега взлетную полосу, а однажды улетел с ними в районный центр и застрял там из-за пурги на целых пять дней.

Когда в интернате хватились Гарпани, подумали, что парень попал в пургу и заблудился. Начались поиски. Хорошо, что Кастэкан догадался позвонить в район.

В конце концов он своего добился. Поступил в летную школу. Когда от него приходили письма, Дарпэк прибегала к матери, усаживала ее рядом с собой и громко, не торопясь, читала.

Недавно брат прислал фотографию: сидит в кабине учебного самолета в кожаной на меху куртке и в шлеме, положив на штурвал руки. «Это я перед вылетом», — подписал Гарпани на карточке.

Но лицо матери почему-то не выражало радости.

— Что с тобой, мама?

— Скоро и ты, дочка, уедешь, я тут одна останусь.

— Я тоже часто писать буду тебе. И карточки свои присылать буду. А когда стану учительницей и меня пошлют в какую-нибудь дальнюю школу, ты, мама, ко мне приедешь…

— Ждать долго, дочка, не доживу, наверно.

Слова Бэры испугали Дарпэк.

— Не надо так говорить, мама…

Но как ни была Дарпэк привязана к Бэре и Гарпани, повзрослев и узнав свою судьбу, она все чаще вспоминала далекий берег, где когда-то жили ее родные. А тут еще и подружки нет-нет да и спросят, как это ее так далеко, на другой конец земли, унесла река.

— Не знаю, девочки, — отвечала Дарпэк, — я ведь тогда маленькая была.

— А почему твои родные столько лет не ищут тебя?

— Наверно, решили, что я утонула, — и печально разводила руками.

Всю ночь после этого не могла заснуть. Все думала, и, как сквозь туман, в памяти смутно возникал холмистый берег большой реки, бат, несущийся по волнам, высокие темные горы и особенно — гуси, летящие меж облаков…

3

После окончания семилетки, когда девушки стали собираться в город на подготовительный курс пединститута, Дарпэк не захотела оставить Бэру. Мать в последнее время часто хворала, и, кроме дочери, некому было за ней ухаживать.

Проводив летним вечером подруг, Дарпэк грустная вернулась домой и, чтобы не слышала мать, забилась в темный угол комнаты и целый час давилась слезами. Ей почему-то казалось, что и на будущий год она никуда не поедет, что никогда не осуществится ее заветная мечта окончить институт. И чем больше она думала об этом, тем тяжелее становилось на душе.

Назавтра она пошла к директору школы поделиться своим горем и очень удивилась, когда Петр Федорович, даже не выслушав ее до конца, сразу же предложил Дарпэк вести начальные классы.

— Что вы, Петр Федорович, разве я смогу?

— Уверен, что сможешь. А в будущем, когда поступишь в педагогический, тебе это очень пригодится.

— Мне кажется, что никогда не поступлю…

Но Петр Федорович резко оборвал ее:

— Непременно поступишь!

Ребята полюбили ее и на уроках сидели тихо. Даже самые отчаянные озорники, вроде Кешки Тасуна, с которым прежняя русская учительница изрядно повозилась, слушались Дарпэк.

Невысокая, тоненькая, скромная, в коричневом платье с отложным кружевным воротничком, с выложенной вокруг головы черной косой, она внешне сама еще походила на школьницу, но с первых же уроков сумела войти в доверие к ребятам, и ей было легко с ними.

Почти все свободное время она старалась быть с ними. Затевала игры, устраивала викторины, читала разные интересные книги, от которых дух захватывало.

Однажды, только улеглась пурга и выдался тихий солнечный день, Дарпэк увела ребят на лыжах далеко в тундру, к излучине единственной в этих местах реки. Мальчики быстро натаскали стланика, развели на торосистом льду большой костер, потом выдолбили несколько лунок и запросто, закидушками, наловили ведро сигов. Варили уху, пили чай с леденцами, которые Дарпэк захватила с собой.

Все было бы чудесно, не спроси вдруг учительницу толстый Кешка, который всюду совал нос, правда ли, что тетя Бэра ей вовсе чужая мать, а Гарпани вовсе не родной брат?

Дарпэк вздрогнула.

— Кто это тебе говорил, Кеша?

— Сестра Нази, помню, говорила, что зря вы из-за Бэры в город не поехали, ведь она чужая вам…

— Правда это? — стали спрашивать ребята, для которых это было неожиданностью.

— Неправда, — тихо сказала Дарпэк, — у меня нет другой матери. — И ребята заметили, что в ее длинных ресницах смерзаются слезы.

В середине февраля, когда установилась ровная погода и в поселок стали прилетать почтовые самолеты, пришло сразу два письма: от Гарпани и от Нази.

Брат сообщал, что, как только весной закончит летную школу и получит назначение (скорей всего — в Магадан), он сразу же приедет за Бэрой.

А Нази писала, что если Дарпэк все же надумает ехать в институт, то на подготовительный ее примут, потому что до сих пор с Дальнего Севера приезжают девчата и еще никого не отсылали назад.

Дарпэк на письмо Нази даже не ответила.

4

Хотя среди студентов-северян было много эвенков и Дарпэк быстро подружилась с ними, она никому из них не поведала о своей судьбе. Когда ее спрашивали, откуда она родом, отвечала просто: с Охотского побережья. Иногда ей хотелось рассказать им то немногое, что помнила из своего раннего детства, узнать, не слышал ли кто об эвенкийской девочке, которую когда-то унесла река. Но в то же время она боялась расспрашивать о своих родных. Ведь с тех пор, как она потерялась, прошло больше пятнадцати лет, и за это время отец с матерью могли умереть. И Дарпэк было бы страшно узнать об этом.

А вот о брате Лядэ она с каждым годом вспоминала все чаще, особенно теперь, когда жила одна в большом городе, вдали от Бэры и Гарпани, от которого редко — раз в полгода — приходили коротенькие письма.

Когда студентов распределяли на практику, Дарпэк хотели оставить в городе, но она попросилась в какую-нибудь северную школу.

В конце августа, когда она добралась до Чубигана, по ночам уже выпадал иней. Все реже сквозь низкие облака проглядывало солнце. Дули резкие, холодные ветры. Два раза прошел снег. Теперь он уже не растаял и выбелил всю тундру.

Узнав в районном центре, что в далеком эвенкийском поселке Лебедином есть начальная школа, Дарпэк решила поехать туда. Оказии долго не было, и девушка, чтобы не опоздать к началу занятий, хотела отправиться в дорогу на лыжах. Однако ее отговорили. Назавтра она встретила ветфельдшера, который собирался в Лебединый.

Ветеринарный фельдшер, молодой человек лет двадцати пяти, сидел спиной к Дарпэк, свесив с нарты ноги, обутые в торбаза. Он часто через плечо поглядывал на девушку, справлялся, удобно ли ей сидеть, и его глаза добродушно улыбались из-под пушистого капюшона.

— Впервые в этих краях?

— В этих впервые, — ответила Дарпэк. — А вы?

— Вторую зиму!

— И правите собаками, как настоящий каюр.

— Приходится, — и коротко рассмеялся.

Собаки бежали быстро, выпятив грудь, до отказа натянув постромки и отбрасывая на дорогу короткие тени.

Уже отпылал на западном горизонте закат, небо густо вызвездило, и над тундрой поднялась большая луна.

— Вы уже ездили в Лебединый? — спросила Дарпэк.

— Прошлой зимой.

— Что он собой представляет?

— С десяток чумов на берегу очень живописного теплого озера, которое почти не замерзает даже в самую лютую зиму. Но на это озеро, говорят, со всей тундры слетаются зимовать лебеди. Отсюда и название поселка — Лебединый. А вы надолго туда?

— На зиму.

— Как лебедь белая? — пошутил он.

— Наверно, — в тон ответила Дарпэк.

При ярком свете луны видно, как расходятся в разные стороны узкие тропинки, проложенные собачьими упряжками, и Дарпэк стала гадать, на какую из них свернет ветфельдшер. Но он, к ее удивлению, за всю дорогу ни разу не взмахнул остолом, целиком доверившись собакам. И они, пригибая потные спины и выдыхая густые белые клубы пара, быстро бежали прямо к горизонту, который казался то очень близким, то слишком далеким…

Ровно в полночь, обогнув излучину реки, упряжка подскочила к одинокому чуму. Сразу оттуда вышел худой старик в меховом жилете, без шапки. Он поздоровался с приезжими и пригласил их в чум, где и без того было полно людей. Они сидели на полу вокруг очага и пили чай из больших жестяных кружек. Когда вошли ветфельдшер с Дарпэк, им уступили место, поставили перед ними кружки с чаем, подвинули галеты.

— С дороги, однако, согреться надо, — сказал старик; видимо, это был хозяин чума.

Только теперь Дарпэк заметила, что около приемника примостился на корточках молодой пастух и что-то настойчиво и внимательно ловит в эфире. Приемник трещит, зеленый глазок подмигивает, то зажигаясь, то угасая.

— Вот он, Хабаровск, — говорит улыбаясь молодой эвенк, — можно послушать.

Диктор читает краевые известия.

— А теперь, Лядэ, Москву поищи, — советует старик, — она где-то совсем близко…

«Лядэ!» — мысленно повторила Дарпэк, и у нее почему-то дрогнуло сердце.

Она быстро поставила на ящик кружку с недопитым чаем, подвинулась к юноше, еще ничему не веря.

— А вот и Москва, — сказал он, и глаза его встретились с глазами девушки. Вспомнив, что не успел познакомиться, протянул ей руку: — Бригадир Лядэ из Лебединого.

— Дарпэк.

Несколько секунд она в упор смотрела в его веселое, открытое лицо с небольшими блестящими скулами и вдруг, совершенно не помня себя, кинулась к Лядэ, обвила его шею руками и сквозь слезы, душившие ее, крикнула:

— Лядэ, братик мой!

— Йола? Сестричка? — спросил он, испуганно отстраняясь и не понимая, почему эта девушка, назвавшая себя Дарпэк, вдруг признала его родным братом. — Так ты верно Йола?

Но она ничего не могла ответить, впервые за столько лет услышав свое настоящее имя.

Заметив в ее глазах слезы, Лядэ крепко обнял ее худенькие, вздрагивающие плечи, прижал девушку к себе и, обернувшись к сидящим в чуме эвенкам, каким-то чужим голосом стал объяснять:

— Это родная сестричка моя. Ее, маленькую, от нас унесла река.

До рассвета бродили брат с сестрой около юрты, рассказывали друг другу все, что им пришлось пережить за эти долгие годы.

Лядэ рассказал, что, после того как сестричка пропала, Мэнгукчана лишилась рассудка. По целым дням носилась она вдоль берега, разговаривала с рекой, просила ее вернуть девочку. Отец гнался за Мэнгукчаной, приводил в юрту, запирал ее там, но мать все равно убегала. Вскоре она слегла, проболела месяц и умерла. А через три снега умер Тэрганэй. Оставшись один, Лядэ перегнал оленье стадо за пятьсот километров, в совхоз, и с тех пор работает там бригадиром.

В небе уже погасли звезды, опустилась над горным хребтом луна, а они все еще не могли наговориться.

С восходом солнца они уехали в Лебединый.

Около трех месяцев Дарья Иннокентьевна жила у брата и работала в школе.

Лядэ был женат. В позапрошлом году у них родилась девочка. Ее назвали Йолой — по имени сестрички, которую унесла река…

— Ну, вот и все про мою жизнь, — грустно улыбнулась она. — Наверно, скажете, что в такое трудно поверить. Жаль только, что Тэрганэя и Мэнгукчану не пришлось увидеть. Зато с Лядэ вижусь каждое лето. На днях я ему сообщила, что в Уську-Орочскую назначили меня. Думаю, что приедет повидаться…

— А Бэра и Гарпани?

— С ними все по-прежнему. Пишут изредка, я отвечаю им. Может быть, маму Бэру к себе заберу. Пускай старенькая со мной свой век доживает. А то Гарпани все время в полетах и некому за старушкой нашей смотреть.

Больших вам удач, милая Дарья Иннокентьевна, на берегу Тумнина…

Старик Дунка

Историю ороча из рода Дунка мне рассказал капитан Скиба по дороге из Комсомольска-на-Амуре в Совгавань…

…Все считали, что он давно умер, потому что с тех пор, как его в последний раз видели на соболиной охоте, прошло порядочно зим, Дунка уже тогда выглядел немолодым человеком. Рассказывали, что он был трижды женат и трижды овдовел и каждая жена оставила ему по два сына. К пятидесяти годам снова овдовев, он надумал жениться в четвертый раз.

Прослышав, что в далеком стойбище Гуанка есть на выданье девушка, Афанасий Дунка решил поехать туда.

До осени, поры заключения браков, ждать оставалось недолго: одну луну. За это время он успеет выдолбить новую ульмагду. Путь предстоял долгий, а старая лодка прохудилась, дала течь.

Пока он нашел в долине реки подходящий тополь с сочной сердцевиной и превращал его в ульмагду, в небе успел народиться молодой месяц. Мысль о том, что кто-нибудь другой явится с выкупом к Гуанкам раньше, чем он, Дунка, заставила его поторопиться. Ничего не сказав сородичам, он уложил в кожаный мешок три связки соболиных шкурок и, на ночь глядя, отправился в дорогу.

Семь горных рек проплыл он от истока до устья и на утро пятого дня причалил к заветному берегу. Когда пришел в юрту к Трофиму Гуанке и увидел за шитьем Лолу, сердце Афанасия Дунки забилось от волнения.

Не говоря ни слова, он достал из мешка тридцать шкурок — неслыханный по тому времени тэ[32] — и бросил их к ногам девушки.

— Если мало, еще привезу! — сказал Дунка.

— Пускай ама скажет тебе, — смущенно ответила Лола, разглядывая меха, но до прихода отца побоялась прикоснуться к ним.

Трофим Гуанка был строгим человеком и соблюдал обычаи рода. Он заявил гостю, что Лола с детства обручена со своим двоюродным братом и что отец мальчика давно внес ему, Трофиму, половину тэ: пять лисьих хвостов, чугунный котел и четыре копья.

На лице Дунки появилась улыбка. Прикусив черенок трубки, он процедил сквозь зубы:

— Твоя дочь много больше стоит.

— Наверно, — тихо произнес Трофим, и беспомощно развел руками, — однако, так с братом моим сошлись…

— Лучше со мной сойдемся, — быстро заговорил Дунка. — Еще соболей привезу после. А вместо копий ружье свое дам и патронов оставлю. — И выжидательно посмотрел на растерявшегося Гуанку.

Тот промолчал.

Дунка протянул ему ружье. Трофим долго рассматривал новую централку: пробовал затвор, гладил отполированное до блеска ложе, заглядывал в дуло. Возвращая гостю ружье, сказал с сожалением:

— Никогда не держал в руках такое ружьишко. Много стоит…

— И соболи мои много стоят, — хвастливо сказал Дунка. Он стал перебирать одну за другой пушистые шкурки, пропуская мех сквозь быстрые пальцы так, что заиграла каждая остинка.

У Лолы разбежались глаза. Она вырвала из рук Дунки шкурку, накинула на шею и, приплясывая, закружилась по юрте.

— Бери, ама!

Отец сердито посмотрел на девушку.

— Чужие они! — И, отняв соболя, выгнал дочь из юрты.

У Дунки была фляга со спиртом. Когда орочи выпили, гость опять заговорил о свадебном тэ, который он собирался увеличить, если Трофим отдаст за него Лолу.

Гуанка, захмелев, сказал примирительно:

— Позову младшего брата. Объявишь ему свой тэ. Если брат не даст столько, твоя правда будет.

Когда пришел Гуанка-младший и Дунка тряхнул перед ним соболями, тот понял, что такого дорогого выкупа ему не собрать, даже если будущие три зимы принесут удачу на соболиной охоте. И он решил сбить спесь с залетного гостя словами, которые оказались поострее копья.

— У тебя, Афанасий Дунка, — сказал он, — жены не держатся долго. Три жены похоронить уже успел. Наверно, и четвертая недолго с тобой проживет.

Эти слова ударили в сердце Лолиного отца. Сразу весь хмель вылетел из головы Трофима. Он испуганно замахал руками, потом стал хватать с пола собольи шкурки и быстро засовывать их в мешок.

— Иди, ничего не надо!

Братья выпроводили гостя из юрты и ради приличия прошли с ним до реки. Не успел Дунка сесть в ульмагду, они разом столкнули ее с песчаной косы на воду.

Но Афанасий Дунка был не робкого десятка. Он задумал украсть Лолу. Пока братья стояли на берегу, он энергично работал шестом, вонзая его в дно реки и толкая лодку против течения. Только Гуанки ушли в стойбище, Дунка круто направил ульмагду в узкую протоку, над которой густо срослись ивы, и сменил шест на весло.

До самого вечера блуждал он по протоке, ожидая, когда Лола придет к реке. Заметив сквозь заросли, что она бежит по тропинке с двумя берестяными чумашками, Дунка быстро поплыл ей навстречу.

— Лола! — окликнул он ее.

Девушка испугалась.

Оставалось три взмаха веслом до берега, чтобы выпрыгнуть из лодки и схватить Лолу, но тут подоспел Гуанка-младший. Сразу догадавшись о коварном замысле гостя, он поднял крик и побежал в стойбище звать сородичей.

Дунка еле успел юркнуть в протоку и скрыться в густых ивах.

Гнаться за ним не стали, потому что у Дунки было ружье.

Быстро разнесли Гуанки по тайге недобрую весть об Афанасии Дунке. Орочи стали бояться его, и в какое бы стойбище он ни приезжал со своим богатым тэ, ему везде отказывали.

Тогда он ушел на север к оленным эвенкам. Переждал у них большую весеннюю воду и в начале лета, когда таежные реки вернулись в свои берега, увез эвенкийскую девушку.

Всего две зимы прожил он с новой женой, а на третью потерял и ее. Решив, что злые духи преследуют его, Афанасий Дунка навсегда покинул стойбище и переехал на морское побережье.

Выбрал защищенную сопками бухточку, поставил у самого моря шалаш из корья и стал жить одиноко.

Много лет ничего не знали об Афанасии Дунке. Сородичи считали его погибшим и вскоре забыли о нем. Да и сам он не хотел показываться им на глаза. Тайга и море кормили его. Ловил рыбу, охотился. Меха, которые он добывал, складывал в высоком свайном амбарчике. Там хранились шкурки соболей, лисиц-огневок, колонков, норок…

А для чего скопил такое богатство — и сам не знал. Продавать шкурки не собирался. Когда кончались продукты, Дунка наловит полную лодку морских окуней и плывет к дальнему рейду, где дважды в году — весной и осенью — останавливались пароходы. Рыбу у ороча брали охотно, но от денег Дунка отказывался. Вместо них просил муку, соль, табак, спички.

Однажды, поздней осенью, едва только выпал первый снег, Дунка, выйдя утром из шалаша, обнаружил следы лося. Они перерезали бухточку и по горной тропе уходили в глубь тайги. Мясо у Дунки было на исходе, и он решил преследовать лося и застрелить его.

Быстро оделся, захватил ружье и пошел.

Но — странное дело — на горном перевале следы лося неожиданно оборвались. Их продолжали следы медведя — широкие, пятипалые, вихляющие…

Дунка в нерешительности остановился, огляделся вокруг. Стал думать, куда мог исчезнуть лось, но так и не понял. Неужели медведь задрал его? Но на памяти старого охотника такого еще не бывало. И он просто из любопытства решил пойти дальше. Перевалил через лесистую сопку. Потом медвежьи следы повели через глубокую падь и на берегу небольшого озера кончились На самом озере, где тонкий лед слегка припушен первым снегом, было чисто.

«Неужели медведь в птицу превратился и озеро перелетел?» — подумал Дунка, и ему почему-то стало жутко.

Он даже подумал, что это бог лесов все еще преследует его с тех пор, как Дунка одну за другой потерял своих жен. Или мстит ему за сыновей, которых он, Дунка, оставил без призора. И старик пожалел, что не захватил с собой бубна и лисьей лапки, чтобы поговорить с богом лесов, сказать ему, что годы одиночества провел он тихо, никому не делал зла.

В самом деле, кому мог он сделать зло, если за эти годы ни разу не встречал людей ни из рода Дунка, ни из других орочских родов? А если бы даже встретил кого-нибудь из них, разве не пригласил бы к себе в шалаш на ночлег, не обогрел, не накормил досыта?..

Поборов в себе страх, Дунка подошел к старому кедру, прислонился спиной к толстому стволу и дрожащими руками стал закуривать трубку.

В эту минуту на дереве слегка закачалась вершина.

«Рысь!» — мелькнуло в голове охотника.

Он не успел рвануть из-за спины ружье, как сверху всей своей тяжестью на Дунку навалился человек, сбил его, стиснул руками горло. У Дунки перехватило дыхание. Несколько минут они катались по снегу, по очереди подминая друг друга.

Дунка чувствовал, что он гораздо слабее этого длинного, сытого человека, который, как зверь, напал на него. Но со зверями старый ороч встречался в тайге не раз. Даже медведя-шатуна одолел однажды. Когда противник снова оказался наверху и, прижав Дунку к земле, решил покончить с ним, ороч изловчился, согнул ноги в коленях и сильно ударил его в живот. Бандит вскрикнул, закрыл глаза. Не дав ему опомниться, Дунка швырнул его в сторону, и тот стукнулся затылком о широкий пень.

Дунка вскочил, быстро отстегнул ремень и связал бандиту ноги у щиколоток.

— Ай-ай, зачем на старого человека напал, — начал его укорять Дунка. — Его тихо живи, никому зла не делай.

Вдруг он заметил, что на ветке кедра, с которого спрыгнул бандит, висит брензентовый вещевой мешок. Дунка снял его, развязал зубами тугой узел и вытряхнул на снег ходули: лапы медведя и копыта сохатого.

— Так вот какой его зверь есть! — вслух с удивлением подумал Дунка, впервые в жизни увидев так искусно сработанные ходули.

Живя вдали от людей, от всего большого мира, Дунка не понимал, зачем понадобилось человеку маскироваться под лесных зверей, протаптывать чужие следы и тем более нападать на одинокого мирного старика, который никому худого не делал.

Афанасий Дунка даже стал проникаться жалостью к человеку, который теперь лежит на снегу в беспамятстве. Но в то же время другой голос говорил орочу, что это чужой, нехороший человек, что пришел он сюда с недобрыми намерениями, иначе бы так хитро и зло не поступил.

«Что же теперь с ним будет?» — мучительно думал Афанасий Дунка.

Оставить в тайге — пропадет. Нести его к себе с шалаш — не хотел. Решил сложить в стороне из сосновых веток шалашик, перетащить туда человека — пускай лежит там, пока не придет в себя.

Дунка приступил к делу.

Когда через час шалашик был сложен и старик хотел развести в нем костер, в глубине тайги неожиданно послышался странный шум. Дунка снял ружье, спрятался за широкий ствол дерева и стал ждать. Вскоре из мерзлых зарослей выскочила овчарка и, принюхиваясь к снегу, повела за собой вооруженного человека в зеленой фуражке. Позади еще двое в таких же зеленых фуражках ехали верхом.

«За кем-то гонятся», — решил Дунка, не сразу догадавшись, что тот, которого преследуют военные люди, давно лежит около пня со связанными ногами. А когда эта мысль пришла ему в голову, Дунка с облегчением вздохнул, будто тяжесть свалилась с плеч.

Он смело вышел навстречу пограничникам. Тот, который держал на поводу овчарку, резко осадил ее, направив на ороча пистолет. Верховые тоже вскинули ружья.

Но Афанасий Дунка не испытывал страха и продолжал идти.

— Стой! Бросай оружие! Руки вверх! — закричал проводник служебной собаки и отпустил поводок.

Дунка не успел бросить ружье и поднять руки, как овчарка прыгнула ему на грудь и, словно поняв, кто такой Афанасий Дунка, тут же отпустила его и побежала к нарушителю границы.

Верховые, узнав старика, который давно живет в распадке у моря, спешились, подошли к нему.

— Здравствуйте, товарищ! — сказал один из них, протягивая руку.

— Сородэ! — растерянно пробормотал Дунка.

— Расскажите, как вы задержали его, — и взглядом показал на бандита, которого приводил в чувство проводник служебной собаки: натирал ему снегом уши, тыкал в нос флакончик с нашатырным спиртом.

Старик передал пограничнику ходули.

— Все ясно. Спасибо вам, товарищ! Как вы себя чувствуете?

— Ай-я кули! — ответил по-орочски Дунка.

Когда прибыли на заставу и капитан Скиба объявил старику благодарность за поимку диверсанта, Дунка, кажется, не понял, что говорил начальник. Просто догадывался, что доброе дело сделал, иначе бы так не хвалили его, незнакомого человека.

Ему и в голову не приходило, что пограничники давно знают о нем, что много раз видели его, когда он выходил в море рыбачить и когда отправлялся в дальний рейд со своей добычей. Знали, что в Тихой бухте в крохотном шалаше из корья добрый, честный человек живет, и поэтому ни разу не тревожили его. Правда, никто на заставе не знал, что заставило старика жить в одиночестве.

— Мне, однако, ходи можно? — спросил Дунка не очень уверенно.

— Нет, дорогой Афанасий Иванович, в таком виде мы вас не отпустим, — сказал начальник заставы.

Когда капитан вызвал старшину и приказал свести товарища Афанасия Ивановича Дунку в баню и одеть во все чистое, старику сделалось не по себе.

— Не надо, начальник, — взмолился он, — его в бане никогда не был.

Но старшина уже взял Дунку под руку и повел в жарко натопленную баню.

Не говоря лишних слов, снял с него черную, как сажа, изодранную одежду из рыбьих кож, поднял, как маленького, на руки и положил на полок. Плеснул на раскаленные камни воды из шайки, наддал пару и с ожесточением принялся хлестать Афанасия Ивановича полынным веником.

Дунка ворочался, кряхтел, отмахивался руками, наконец притих.

После бани его позвали в столовую. Дунка шел через широкий зеленый двор бодрый, как бы помолодевший, одетый во все новое — кирзовые сапоги, брюки, гимнастерку с белым подворотничком, и солдаты, весело улыбаясь ему, говорили: «С легким паром». Но Дунка никогда не слыхал таких слов и, не зная, что на них полагается ответить, только кивал головой.

В столовую пришел начальник заставы. Садясь рядом с Дункой, спросил:

— Ну как, понравилась баня?

— Наверно, — сказал старик утвердительно, и его скуластое с седенькой бородкой лицо оживилось.

Дежурный по столовой поставил перед Дункой котелок с борщом, тарелку с перловой кашей. Но старик подождал, пока принесут обед капитану, и только тогда принялся за еду. Ел он не спеша, со стариковской степенностью, оглаживая бородку тылом руки.

— Много лет живете в тихой бухте? — спросил капитан Скиба, чтобы вызвать Дунку на откровенный разговор.

— Наверно, много.

— И все время один?

— Да, капитан.

— Что же вас заставило уйти от родных? Или никого из них в живых не осталось?

— Не знаю…

— А в Уське-Орочской, где живут ваши люди, вам не приходилось бывать?

Дунка промолчал.

— Если хотите съездить в Уську, мы вас туда свезем.

— Не надо. — И, посмотрев на начальника из-под своих кустистых бровей, добавил: — Слушай, что его скажет…

И впервые за долгие годы Афанасий Иванович открыл свою душу. Всю свою жизнь, год за годом, поведал он капитану Скибе и удивлялся вниманию, с каким тот слушает его.

— Теперь его про Дунку все знает, — заключил он свой рассказ и стал закуривать трубку.

Уже смеркалось, когда Афанасий Иванович собрался уходить. Ему дали с собой смену белья, шинель, шапку-ушанку, а в карманы насовали махорки.

— Приходите к нам почаще, товарищ Дунка, — сказал на прощание капитан Скиба.

Старик обещал.

Он возвращался к себе, и в душе его творилось непонятное. У него даже мелькнула мысль, не съездить ли в Уську показаться орочам и заодно узнать о своих сыновьях, которых он оставил маленькими. Но, вспомнив о худой славе, которую разнесли о нем Гуанки, решил, что никуда не поедет.

Он вернулся в бухту, развалил старый, покосившийся от времени шалаш и на том же месте соорудил новый, из больших кусков кедровой коры. Но жить как прежде, вдали от людей, Дунка уже не мог.

Только народится на горизонте новый, молодой месяц, Афанасий Иванович выходит на своей парусной лодке в море, закидывает сеть и назавтра чуть свет с богатым уловом морских окуней и щук отправляется на заставу.

Часовой, завидя его с дозорной вышки, вызывал по телефону дежурного и сообщал:

— Товарищ Дунка идет!

Сдавая старшине рыбу, Афанасий Иванович просил:

— В баню веди, начальник.

И если в этот день баня стояла холодная, старшина приказывал дневальному затопить ее специально для Дунки.

— А вы, Афанасий Иванович, с тех пор как стали к нам приходить, заметно помолодели, — сказал однажды капитан Скиба.

— Это твой человек вениками старость мою прогнал, — шуткой ответил Дунка.

Но не только баня, которую так полюбил Дунка, влекла его к пограничникам. Каждый раз, приезжая к ним, он узнавал столько нового и интересного, о чем прежде не имел представления. Правда, после этого приходилось много думать, и порою очень мучительно думать, ибо многое из того, что узнавал Дунка, не укладывалось в его привычные понятия.

Так в один из своих приездов Афанасий Иванович узнал, что началась большая война. Хотя шла эта война где-то очень далеко отсюда, но тревога чувствовалась и здесь. Капитан Скиба, пригласив Дунку в канцелярию, долго беседовал с ним и, проводив до ворот, просил, чтобы старик повнимательней поглядывал за морем. Если вдруг появится незнакомая шхуна или лодка, пусть немедленно сообщит на заставу.

— Понятно, — кивал головой Дунка, — чтобы худой человек опять не пришел.

И старик ничуть не удивился, когда дозоры, ходившие до этого горной тропой, по ночам спускались в Тихую бухту, долго наблюдали за морем, прислушивались к шуму прибойных волн.

Перестал спать по ночам и Дунка. Как только стемнеет, выйдет из шалаша, сядет на валун и в раздумье покуривает трубку. Многого, конечно, он не понимал. Но сердцем чуял, что в мире происходят очень важные события, от которых и ему, одинокому старику, нельзя стоять в стороне. Недавно слышал он, все люди помогают фронту. «Как это — понять не могу, — мысленно рассуждал Афанасий Иванович. — Где-то далеко идет война, а люди отсюда нашим воинам помощь оказывают. Схожу к капитану, узнаю».

Не застав начальника, Дунка зашел к замполиту. Тот развернул свежий номер районной газеты и прочитал вслух о том, что охотники-орочи из Уськи сдали в фонд обороны два годовых плана пушнины. Дунка заволновался.

— Спасибо, начальник, все понял. — И собрался уходить.

— А в баню, Афанасий Иванович, не хотите? — спросил замполит. — Как раз сегодня банный день…

— Приду скоро, начальник, — сказал Дунка и заторопился в дорогу.

Он вернулся в бухту, когда над морем догорал закат. Не заходя в шалаш, Афанасий Иванович поднялся по лесенке в высокий амбарчик, быстро перебрал шкурки, пересчитал их, сложил соболя к соболю, лисицу к лисице, колонка к колонку, засунул все это богатство в кожаные мешки. Потом снес их в лодку, тщательно укрыв лежавшей на дне травой, но пуститься в дорогу из-за позднего времени не решился.

Дунка принес из шалаша оленью шкуру, постелил ее на песчаной косе около лодки, лег. Но мысли, одна тревожнее другой, не давали ему заснуть. Скоро пришла ночь — тихая, душная, темная. Небо сплошь усеялось звездами, и они еще больше подчеркивали аспидную тьму. Нарождавшийся молодой месяц робко выглянул из-за скалистых сопок, слегка посеребрив на вершинах небольшие гольцы.

Чувствуя, что не скоро заснет, Дунка закурил и сквозь сизый дымок от трубки прищуренными глазами смотрел на звездное небо и думал о неожиданных переменах, которые за последнее время произошли в его жизни. К добру ли это?

Ведь он уже давно привык к спокойному, бестревожному течению времени, когда один год похож на другой, как похожи были круглые, отточенные прибойными волнами камни на береговой отмели.

Больше всего пугало его то, что память все чаще возвращалась к далекому прошлому, к женам, которых одну за другой забирал у Дунки бог лесов, к сыновьям, которые никогда не призна́ют его, Дунку, отцом…

«Может быть, — думал Афанасий Иванович, — бог лесов еще не все кончил со мной?»

Но старик, с тех пор как стал ходить на заставу, все больше чувствовал себя привязанным к людям в зеленых фуражках, которые, не хуже бога лесов все знают, все видят, а на добро отвечают добром.

Он повернулся на другой бок, подобрал ноги, чтобы получше уместиться на оленьей шкуре, и скоро заснул.

Едва забрезжил рассвет, Дунка укрепил на лодке мачту, расправил парус и поплыл в сторону пограничной заставы.

Дул попутный ветер, и лодка неслась быстро, оставляя за собой пенистый бурун. Дунка сидел на корме с трубкой в зубах и задумчиво смотрел вдаль, где на горизонте вставало солнце.

Мысль о том, что и его одинокая, прежде, казалось, никому не нужная жизнь может пригодиться людям, радовала и придавала старику новые силы…

Узнав, что я собираюсь сойти на станции Уська-Орочская, капитан Скиба попросил меня:

— Если встретите там орочей по фамилии Дунка, узнайте, не сородичи ли они Афанасия Ивановича.

— Разве его уже нет в живых?

— Нет. Старик умер пять лет тому назад. До последнего дня трудился. Утром вернулся с моря с богатым уловом рыбы, а вечером умер. Почувствовал себя плохо, лег на топчан и уже не встал. Мы хоронили его с воинскими почестями. Если вам придется побывать в Тихой бухте, увидите могилу Дунки. На ней стоит деревянный столбик с красной солдатской звездой. — И с грустью добавил: — Жаль, хороший был человек Афанасий Иванович. Большой души человек…

Последняя из Каундига

1

Орочи были удивлены, когда я высказал желание отправиться в Усть-Датту не поездом, а старым дедовским способом — вниз по Тумнину на ульмагде. Но меня поддержал Тихон Акунка:

— Раз надо тебе, поедем. — И согласился сопровождать меня.

С вечера он приготовил лодку, и назавтра, чуть свет, когда на реке еще лежал туман, мы отчалили от берега.

Тихон сидел на корме без шапки, ловко работая коротким веслом, и почему-то часто поглядывал на небо. «Вероятно, — подумал я, — будет дождь», — и хотел надеть резиновый плащ с капюшоном. Но Тихон сказал:

— Скоро Тумнин чистый будет.

И верно: спустя час плотная сизая пелена, лежавшая на реке, вдруг заколыхалась и рваными клочьями поползла навстречу нам, обнажив гладь реки.

Я впервые увидал как следует левый берег. Пустынный, низкий, с торфяными марями, уходящими к горизонту, он показался непривлекательным. Зато правый — гористый, с крутыми, почти отвесными скалами — был величествен и красив.

Мы плыли у самого подножия горного хребта, где базальтовые выходы принимали на себя стремительное течение реки. В расщелинах, заросших вейником, гнездились крохали. Вспугнутые нами, они вылетали оттуда, шумно хлопали крыльями, а когда лодка отплывала, торопливо возвращались в свои гнездовья.

Порою казалось, что впереди горная цепь замыкает реку, и я с тревогой думал, как будем плыть дальше.

— Тихон Иванович, Тумнин вроде кончился?

Он круто забирает веслом, и за поворотом вновь во всей красе открывается долина реки. Уже встает из-за лесистых горных вершин жаркое солнце. Отсвечивают янтарем прямые стволы сосен, отбрасывая на воду длинные тени.

Ровно в полдень, когда солнце стояло в зените, Тихон направил ульмагду в тесный распадок. Здесь, на узкой песчаной косе, он развел костер, зачерпнул в медный чайник воды из родника и повесил его над огнем.

Стали чаевать.

Пока я выпил, обжигаясь, одну кружку чая, Тихон одолел четыре. Причем пил он чай без сахара, с соленой кетой.

— Что, сахар не любите?

— С рыбой слаще, — серьезно сказал он и, вытерев рукавом вспотевший лоб, добавил: — Больше выпьешь.

После обеда, задумавшись, долго курил трубку.

— Ты из самой Москвы будешь? — неожиданно спросил он.

— Нет, из Ленинграда.

— Его тоже большой город, наверно?

Я стал ему рассказывать о Ленинграде, о Неве.

— А его река побольше нашего Тумнина будет или поменьше?

— Думаю, что Нева побольше…

— Недавно Николай Павлович нам газету читал. Пишут, что есть большая река Волга. И еще пишут, что люди ее назад повернули. Как так можно — понять не могу. Послушаешь газету, потом ночь не спишь, думать много приходится…

— Когда-нибудь придет время, и ваш Тумнин назад повернут. Гидростанцию построят — и повернут. А в тайге на месте Уськи-Орочской большой город вырастет…

— Думаешь?

— Конечно.

— Старики не захотят.

— Почему?

— В тайге пушного зверя не останется. — И коротко засмеялся. Потом, подумав, сказал: — С тех пор как мы в город к капитану Арсеньеву ходили, многое, знаешь, нового на Тумнин пришло. Прежде у каждого ороча одна забота была: как сохатого или медведя убить, как юколу на зиму впрок заготовить. А нынче, сам видел, как наши люди живут. Правда, и нынче забот много, только они, знаешь, другие. За весь колхоз думать надо: сколько пушнины сдавать, сколько рыбы. А людей в тайге и на рыбалке с каждым годом все меньше. Молодые, сам видел, в городе — кто на учителя хочет, кто на доктора… Так что скоро, наверно, придется Тумнин назад поворачивать, тогда наш брат ороч по-городскому жить начнет. — И тяжело вздохнул: — Жаль только, не увижу того, что говорил…

— А сколько вам лет, Тихон Иванович?

— Немало.

— Все-таки сколько?

— Скоро шестьдесят зим, наверно.

— Столько вам и не дашь. Если проживете до ста лет, как ваша атана Акунка, своими глазами увидите и новый большой город на берегу Тумнина, и то, как Тумнин назад повернут…

Он промолчал.

В третьем часу дня мы обогнули последний кривун. Отсюда горный хребет пошел на убыль, а вскоре и вовсе пропал. Подул ветер.

— Море близко, — сказал Акунка.

Все шире раздвигались берега, а когда мы вошли в лиман, ульмагду стало сильно качать.

Вскоре он повернул ульмагду к песчаной косе, где стояли в ряд избушки даттинских рыбаков.

Тихон привел меня в домик к старому рыбаку Кончи, а сам ушел куда-то по своим делам.

2

На толстой коряжине, разутая, стоит женщина и смотрит на морской прибой. К коряжине подкатываются волны, плещутся у ног женщины, обдавая брызгами, а она стоит неподвижно — высокая, стройная, будто отлитая из бронзы. Одной рукой она придерживает распущенные волосы, в другой у нее орочская трубка с длинным черенком.

Над морем заходит солнце. Близкий горизонт охвачен пламенем. Все вдали горит: редкие облака, пена на гребнях волн, чайки…

— Мария! — окликает женщину с порога дома пожилой рыбак. Он в короткой зюйдвестке, в резиновых сапогах. — Мария! Иди, тебя Стилла зовет.

Она спрыгивает с коряжины и бежит к дому, шурша галькой.

— Наверно, большая заря разбудила ее? Гляди, давно не было такой!

Муж не ответил.

Мария вынесла Стиллу, посадила ее на песок. К девочке подбежала лохматая, с остро торчавшими ушами лайка. Стилла схватила ее за хвост, потянула к себе. Собака взвизгнула, ткнулась мордой в грудь девочки и опрокинула ее.

— Смотри, укусит! — сказала Мария и, подойдя к мужу, спросила: — Что на неводе?

— Сама видела. Якоря сорвало.

— Пойдешь в море крепить?

— Надо!

Она побежала в дом и через две минуты вернулась оттуда с огромной рыбой — чавычей. Бросила ее на ящик и принялась разделывать коротким кривым ножом. Распорола брюхо, извлекла внутренность, осторожно отделила икру. Затем слегка подрезала у головы и плавников кожу и чулком стянула ее.

В это время подошел Тихон.

— Сородэ!

— Сородэ! — ответила Мария, улыбнувшись.

— Как на неводе?

— Худо, Тихон Иванович! — И рассказала, как двое суток рыбаки боролись со штормом, дежурили на неводе, крепили центральник и переметы. Но устоять перед разбушевавшейся стихией было трудно. Огромные, высотой в три этажа валы ударяли в невод, раскачивали его. Казалось, вот-вот сорвут это зыбкое строение и унесут вместе с людьми. Бригадир поднял на берегу тревожный флажок: «Снять ловушки, уйти с невода!».

В сумерках рыбаки наконец пробились к берегу. Всю ночь они просидели здесь, с тревогой смотрели на бушующее море, на невод, отданный во власть стихии. И только утром, шатаясь от усталости, ушли отдыхать.

Вот почему великолепный закат солнца, так восхитивший Марию, у мужа вызвал чувство тревоги: море затихло и, стало быть, к ночи кета вновь соберется в косяки и на раннем рассвете двинется в лиман, а оттуда вверх по таежным рекам — на свои нерестилища. А на неводе якоря перерублены, и он вышел из строя.

Рыбакам предстояла трудная ночь…

Мария пригласила ужинать. Когда мы сели за стол, она спросила Тихона:

— Не встречал в Уське наших детишек?

— В школе, наверно.

Двое детей Марии — сын и старшая дочь — учатся в лесной школе, живут в интернате. Когда начались каникулы, приехали к родителям, пожили дома неделю и попросились обратно в Уську.

— В поход пойдем с Николаем Павловичем, — объяснили ребята. — Потом новые посадки, говорила Валентина Федоровна, будем делать.

— Наверно, им в Уське веселей, — говорит Мария — Пускай, у них там своя жизнь. Моя хуже была.

Наскоро поев, муж Марии Петр Егорович ушел на берег. Там уже слышались голоса рыбаков.

— А вы посидите еще, — обратилась она ко мне и к Тихону. — Чаю выпейте с вареньем. Успеете на берег. Они там всю ночь работать будут.

3

Марии Ефимовне сорок три года.

Она не помнит ни отца, ни матери, ни сородичей своих из рода Каундига. Когда вспыхнула эпидемия оспы, в течение нескольких дней умерли жители большого стойбища на берегу горной реки. А девочку в это время увел лосенок.

Маленький, без рогов, на тонких ножках лосенок шел к реке, по дороге обирая зеленые листики с кустов. Девочка вспомнила, что отец обещал ей привести с охоты лосенка, и побежала в заросли. Лосенок был такой же глупый, как Мария, и не испугался. Подпустил ее к себе. Девочка обняла его за тонкую шею и хотела поцеловать, но лосенок не дался. Мотнул головой, освободился и стал пить воду. Напившись, побрел в заросли. Мария пошла за ним. Так лосенок завел девочку в глубь тайги. Совершенно выбившись из сил, она отстала и вскоре потеряла лосенка из виду.

Изнуренная зноем, усталая, голодная, девочка легла на траву и сразу заснула. Проснулась она вечером, когда солнце уже село за горным хребтом.

— Эне! — закричала она. — Эне!

Но мать не отзывалась.

— Ама! Ама!

Но и отец не отвечал.

Назавтра повторилось то же самое. Днем бродила по тайге, собирала ягоды, орехи, с жадностью ела их, а к вечеру, усталая, свернувшись под деревом калачиком, засыпала. Утром набрела на охотничий шалаш. В углу, на берестяной полочке, нашла несколько сухарей, две небольшие юколы и очень обрадовалась.

Однажды утром невдалеке от того места, где девочка спала, затрещал валежник. Она подумала, что возвратился лосенок, и побежала навстречу. Но тут из кустов вышли два незнакомых человека: один — старый, другой — юноша.

— Хитэ, чья ты, куда идешь? — спросил старый охотник.

Девочка испугалась, заплакала.

— Где твой ама, где эне твоя?

— В тайге, — ответила девочка, вытирая кулачками глаза.

— Ты потеряла их, да?

— Нет, я домой иду.

— Где же твой дом?

— В тайге…

Старик подошел к ней, внимательно, но с недоверием оглядел.

— Куда же ты шла?

— Мне ама лосенка пригнал, я за ним иду…

— Где же твой лосенок?

— Недавно тут был, — сказала девочка и поискала вокруг глазами. — Недавно тут мой лосенок был…

— Ама, возьмем с собой девочку, — попросил юноша.

Но старик промолчал.

— Оставлять ее одну разве можно? — продолжал юноша. — Тигр почует — унесет. А если медведь-шатун встретит ее, — задерет насмерть.

— Может быть, близко ее сородичи живут? — вслух подумал старик. — Тогда отвезем к ним. Наверно, там уже по тайге ищут… Ты лучше расспроси, как отца ее зовут.

Юноша склонился к девочке, погладил ее по головке.

— Как отца твоего зовут?

Но вместо ответа девочка обвила своими тонкими ручонками шею юноши.

— Отнеси меня домой, а то я устала очень. Ножку наколола.

— Так ты скажи, где дом твой?

Девочка задумалась.

— Помню — наша юрта у самой воды стоит… А близко от нее — сопка…

— В тайге не одна сопка. И вода часто попадается… Ты лучше вспомни, как твоих родных зовут.

— Каундига, — наконец вспомнила девочка.

— Каундига? — переспросил старик.

Девочка качнула головой.

— Стойбище Каундига не близко отсюда будет. Ну и далеко увел тебя лосенок…

— А где, ама, стойбище Каундига? — спросил юноша.

— Отсюда вверх по реке три солнца плыть надо, а река быстрая очень.

Когда на утро третьего дня приплыли к стойбищу Каундига, старик издали увидал, что там побывала беда. Он и сам не вышел на берег, и сына с девочкой не пустил.

— Давай греби обратно. Уходить надо. — И шепотом, чтобы не слышала девочка, объяснил, что стойбище все вымерло.

— Я и сам подумал, что худое поветрие там побывало, — тоже шепотом сказал юноша. — Что-то уж тихо там очень…

— Хорошо, что лосенок девочку в тайгу увел, а то бы тоже погибла…

Юноша передал весло отцу, сел рядом с девочкой и начал рассказывать ей разные небылицы. Она так была увлечена его рассказом, что ни разу не спросила, скоро ли приедут к родному стойбищу.

А старик, подгребая веслом, сидел мрачный, тихий, с замкнутым лицом. Мысль о судьбе рода Каундига не выходила у него из головы.

В конце пути он и назвал девочку Стиллой, что по-орочски значит «последняя».

Старика звали Серафимом Копинкой. Юношу — Ноко.

Старушку Фросю Стилла называла «атана», что означает родная бабушка, а Серафима — по-разному: иногда «ама» — отец, иногда «мапача» — дедушка.

В двенадцать лет Стилла стала помогать бабушке Фросе по хозяйству. Мяла шкуры сохатого, выделывала рыбьи кожи, мастерила из моченой бересты разные чумашки и кондюго. Веселая это была работа. Дедушка привозил из тайги большие куски белой, в коричневых прожилках бересты. Атана осторожно снимала с берестяного листа верхний и нижний слои, а средний — цвета темного янтаря — скатывала в трубку и держала над котлом с кипящей водой. Бересту так прохватывало паром, что она становилась мягкой, как ситец. Потом бересту распрямляли, утюжили на столе и оставляли на сутки, чтобы немного затвердела. Ногтем большого пальца правой руки, который специально с детства отращивали, мастерицы вырезали на выделанной бересте причудливые рисунки. Бабушка Серафима славилась своей работой, и все свое искусство передавала Стилле. Правда, ноготь у девочки был еще недостаточно крепким и не очень длинным, но лепестки цветов и рыбки, которые она вырезала на чумашках и кондюго, выглядели как живые…

Вскоре в юрту Серафима Копинки пришло несчастье. Бабушка простудилась и слегла. Два раза ездил к шаману Серафим, десять лисьих хвостов свез ему, просил, чтобы вылечил Фросю. Но шаман не помог. К весне больная умерла.

Всем стойбищем проводили ее в царство Будинга. Два дня просидела Стилла, забившись в темный угол, горевала о бабушке.

Через год женился Ноко. Поехал с отцом в дальнее стойбище и купил в жены пятнадцатилетнюю девушку Кьясу. Но жить в отцовской юрте молодые не захотели. Поставили свою на берегу реки.

Стилла осталась вдвоем с дедушкой. Сама вела хозяйство, варила пищу, обшивала, провожала его на охоту. Но мапача тоже стал слаб здоровьем. Сказались годы кочевок. В сырую погоду страшно болела спина, ноги. На медведя и сохатого ходить не мог. В последнее время только перелетных гусей и уток стрелял да рыбу ловил осенью, когда кета в речку на нерест заходила.

Однажды Стилла сказала:

— Ты, мапача, уже слабый, трудно тебе ходить на зверя. Научи меня метать копье, стрелять из ружья. Буду тебе помогать.

Сперва дедушка не соглашался, потом уступил:

— Что ж, собирайся, погляжу, какая ты на охоте есть!

Они сели в ульмагду, поплыли вниз по реке. Старик с гордостью смотрел на девушку, как она ловко управляет лодкой на перекатах, как пьет воду с весла, — настоящий охотник!

Вдруг Стилла спросила:

— А далеко то место, где наши Каундиги жили?

— Хочешь съездить туда?

— Хочу, ама.

— Как солнце начнет заходить, приедем туда. Только, думаю, там ничего не увидишь.

— Почему?

— Когда люди узнали, что в стойбище Каундига дурное поветрие побывало, пришли, сожгли его, чтобы болезнь не пошла дальше. Так всегда делали.

Лицо девушки стало печальным.

— Я помню лосенка, что в тайгу увел меня.

— Давно дело было, — сказал дедушка. — Твой лосенок большим сохатым стал. Много пар рогов сбросил. — Он чуть было не сказал, что этого лося, наверно, давно убили охотники…

— Может быть, он тогда тоже от матери отбился, поэтому один приходил к реке воду пить, — вслух подумала Стилла.

— И так бывает, хитэ.

Они прошли до устья протоки и за деревьями увидели высокую, заросшую орешником сопку. Стилла круто повернула лодку, направила ее на песчаную отмель. Сошли на берег. Дедушка долго водил ее по лесу от дерева к дереву, искал на стволах старые зарубки, но нигде их не обнаружил. За эти годы на стволах стала толще кора, отметины затянуло. Пошли дальше. Наконец набрели на обгоревшие пни — все, что осталось от когда-то большого, шумного стойбища.

— Вот тут твои Каундиги жили.

Стилла не ответила. Она с грустью осматривалась по сторонам, потом присела на корточки, обхватила руками обгоревший пень и залилась тихими слезами.

Старик погладил ее по спине. Стилла поднялась, вытерла глаза.

Обратно надо было толкать лодку шестом, и девушка очень устала.

— Дай мне шест, хитэ, — попросил Копинка.

— Ну какой же я ребенок, — возразила Стилла. — Когда ты с Ноко встретили меня, я, верно, была хитэ. А теперь я уже совсем большая. — Она мотнула головой, отбросила назад волосы.

Дедушка оживился и даже пошутил:

— В роду Копинка еще не было такого, чтобы девушка на изюбра или медведя ходила. Люди увидят — смеяться будут.

— Так я ведь не Копинка, ама, я — Каундига!

4

Зимой дедушка умер. Ноко звал Стиллу жить у него, но она не захотела. Она привыкла к тесной старенькой юрте, где прошло детство, и ей было жаль покинуть ее. И хотя временами было жутко одной, особенно зимой во время пурги, Стилла никогда не жаловалась. Всегда находила работу: шила меховую обувь соседским детям, мастерила берестяную посуду. В свою очередь и соседи не забывали сиротку. Не оставлял и Ноко. Возвращаясь с охоты, приносил сестре то кусок оленины, то медвежью ногу, то рябчиков.

Однажды Ноко сказал:

— Елизар Копинка хочет прийти к тебе.

Стилла насторожилась.

— А зачем приходить шаману? Что надо ему?

— Придет — сам скажет тебе. — И почему-то предупредил: — Он самый сильный человек у нас. Что захочет — всегда добьется…

— А чего он добиться хочет? Разве не говорил тебе?

— Говорил. Говорил, что сын у него вырос. А тебе, говорил, довольно одной жить.

Стилла вздрогнула. В глазах сверкнули недобрые огоньки.

— Так ты, Ноко, скажи ему, чтобы не приходил, — решительно заявила она. — Все равно не пущу его в юрту. А сын у него кривой, горбатый. Кому такой муж нужен? Тебе, Ноко, разве не жалко отдать меня за кривого? Жил бы дедушка, не отдал бы, конечно.

— Как знать? Елизар много сильней дедушки.

Стилла с укором посмотрела на брата.

— Лучше я к дедушке уйду, чем кривого, горбатого мужа себе возьму. — И, посмотрев на него презрительно, прибавила: — Удавлюсь!

— Что ты, что ты, разве так можно? — испуганно замахал на нее руками Ноко. — Наших девушек орочи из других стойбищ в жены покупали себе, и ни одна так не говорила. При тебе старый Быхинька Настю далеко в Ма увез, а Настя, помнишь, молчала. Мало-мало поплакала, однако поехала к старику третьей женой. Потому что Быхинька большой тэ внес за нее. А Настя много моложе тебя была.

— Верно, ты за меня большой тэ от шамана получить хочешь, если решил за кривого урода отдать…

— Не говори так!

— Ты много хуже сказал мне!

— Всегда так наши Копинки жили…

— А я, сам знаешь, не из рода Копинка. Я — Каундига.

— А разве у Каундига иначе было? Разве ваших девушек в жены не покупали? Ты маленькой была, когда Каундиги умерли, и ничего не помнишь. — И сказал примирительно: — Ладно, сестра, после подумаем, как быть. Может, Елизар малый тэ даст за тебя — и я не соглашусь. А если старик придет к тебе, ты пусти его в юрту.

— Не пущу! Даже близко не пущу!

Впервые видел Ноко свою сестру такой упрямой. Совсем не такая она, как другие девушки рода Копинка. В самом деле, еще не пустит в юрту шамана да обругает его. Тогда беда будет.

— Никак нельзя не пустить! — встревожился Ноко. — Скажешь шаману, что за кривого не пойдешь, а пустить все же надо.

— Не пущу!

Ноко обозлился:

— Люди узнают — сердиться станут на тебя, помогать не будут.

— Дедушка мне ружье оставил. Капканов тоже пять штук есть у меня. Сама на охоту ходить буду!

— Гляди, люди из стойбища прогонят тебя. Куда одна зимой денешься?

По лицу девушки прошла усмешка.

— К тебе жить пойду; помнишь, ты звал меня?

— Когда все люди пойдут против… как смогу я?

— Не знала я, Ноко, что ты такой слабый! — усмехнулась Стилла.

— Слабый? — переспросил Ноко и развел руками. — Все наши люди такие.

— А почему шаман над всеми вашими людьми хозяин? Он хитрый, здоровый, в юрте на медвежьей шкуре сидит, в бубен стучит колотушкой, все люди на него работают. А польза какая людям от него? Никакой! Все равно люди болеют, умирают. Ничего шаман сделать не может им!

— Много лет так живем. Без шамана нельзя, наверно, — угрюмо пробормотал Ноко.

— Почему нельзя? — воскликнула Стилла. — Что с того, что много лет так жили? Раньше Каундиги погибли. После так могут Копинки погибнуть. Сам видишь, совсем мало осталось нас…

— По старым законам живем, других не знаем. — И в упор посмотрел на Стиллу. — А ты разве знаешь? Скажи, если знаешь!

Она промолчала.

Никаких новых законов Стилла не знала. Только видела, как худо люди живут, и внутренне, сердцем протестовала против такой жизни. А теперь решила высказать вслух все, что накопилось в ее душе протестующего, гневного. Кроме того, она была очень привязана к Ноко, считала его умным, добрым, справедливым. И теперь с горечью поняла, что он такой же, как все: слабый, покорный; и впервые чувство неприязни к брату вспыхнуло в сердце девушки.

— Что ж ты молчишь? Говори, если знаешь!

Стилла опустила руки:

— Не знаю!

Ноко оживился:

— Так что не говори больше…

Но Стилла резко прервала:

— Все равно говорить буду, что по-старому жить нельзя! И сама так жить не буду! А ты, Ноко, слабый ты человек, уйди от меня!..

Она бросилась на меховую подстилку, закрыла руками лицо и зарыдала.

Ноко постоял в нерешительности, потом вышел, хлопнув берестяной дверью.

Весь день Стилла не выходила из юрты. Не подкладывала хвороста в очаг, не варила пищи. Кусок оленьей грудины, который принес Ноко, Стилла бросила на корягу за дверью: не нужно ей!

Стилла лежала на полу и усталым, отсутствующим взглядом смотрела в темный угол, где висело ружье дедушки Серафима. Потом она подумала о кривом уроде — сыне шамана Елизара. Ясно представила себе его странную медвежью походку, высокий горб на спине, приплюснутый красный нос и маленькие, злые, как у лисы, попавшей в капкан, глаза. Она брезгливо скривила губы, содрогнулась.

Ей хотелось войти в юрту к человеку смелому, доброму, красивому, и она верила, что, когда придет счастливый день, Ноко вынесет ее на руках, как того требовал древний обычай лесного народа, из юрты дедушки и передаст в руки будущему мужу.

При всей смелости, которую она проявила в разговоре с Ноко, Стилла в то же время чувствовала себя беспомощной. В самом деле, что она могла сделать одна? Ничего решительно. Никто не захочет ссориться из-за нее с шаманом, озлоблять его, тем более что она, Стилла, не из рода Копинка, а пришлая, и меньше всего смеет заявлять о каких-то своих правах.

И она опять, как на единственное свое спасение, посмотрела на висевшее в углу ружье. Встала, откинула назад упавшие на глаза волосы, шагнула в угол и сняла ружье.

Пока она думала, как поудобней пристроить его, чтобы вернее выстрелить себе в висок или в сердце, на улице заскрипел снег. Она подумала, что это опять идет Ноко, и поставила ружье к стенке.

Она решила, что не пустит его больше в юрту, и, подбежав к двери, закрыла ее на засов.

Но тут она услышала незнакомый голос:

— Совсем не бедная невеста — оленье мясо собакам бросила.

Приоткрыв дверь, она увидела Елизара Копинку. Заложив за спину руки, шаман смотрел, как лохматая собака, чавкая, грызла зубами мясо.

— Стилла Копинка!

Девушка перешагнула порог, заслонив собой вход в юрту.

— Здесь нету такой! — громко, с вызовом сказала она.

— А кто же есть?

— Каундига!

Шаман протер глаза рукавом халата, заморгал и с усмешкой произнес:

— Совсем слепой стал я — никакой Каундиги не вижу! А Стиллу Копинку вижу.

У девушки перехватило дыхание.

— Я — Каундига! Что надо тебе?

Шаман, все еще думая, что над ним шутят, приблизился к девушке и хотел потрепать ее по щеке. Она резко отстранилась:

— Зачем пришел?

— Зайдем в юрту, сядем, поговорим тихо — тогда узнаешь.

— Не пущу в юрту!

Елизар схватил тонкую руку девушки и так сжал ее, что Стилла чуть не вскрикнула от боли. Но оттащить от двери не мог.

— Не пущу! Все равно не пойду за твоего сына: злой он, горбатый, глядеть страшно! — сквозь слезы, задыхаясь, кричала она. — Умру лучше.

Она изловчилась, вырвала руку и изо всех сил толкнула шамана ногой в большой круглый живот. Елизар упал в сугроб, забарахтался в снегу и не скоро поднялся. Девушка заперла дверь на засов.

Ночью она ушла.

5

Когда ее хватились, Стилла уже была далеко от стойбища.

Она шла на лыжах, подклеенных мехом, почти всю ночь, изредка останавливаясь и прислушиваясь, нет ли за ней погони. На рассвете, выбрав в зарослях глухое место, села на барсучью шкурку, прислонившись спиной к дереву. Ей было жарко, хотелось пить. Расстегнула кухлянку, съела несколько горстей снега. Стало клонить ко сну, но она пересилила себя. Долго задерживаться здесь она боялась. Чего доброго, шаман пошлет людей искать ее.

«Еще дальше уйду, замерзну в тайге, но не вернусь обратно», — решила она.

Стилла поднялась, раздвинула мерзлые кусты и увидала зарю. Длинная огненная полоса протянулась по горизонту. Осмотревшись, она подумала, что дальше надо идти вдоль какой-нибудь речки. Речка обычно ведет к жилому месту. Но все лесные реки в эту пору скованы льдом, и невозможно узнать, какая из них куда бежит. Постояв несколько минут в раздумье, Стилла пошла сквозь заросли куда глаза глядят, лишь бы уйти еще дальше.

Она вспомнила свой разговор с Ноко, и прежнее чувство неприязни к брату сменилось жалостью к нему. Теперь шаман всю свою злобу выместит на Ноко, с него ответ потребует. Волей-неволей Ноко придется отправиться на поиски сестры. Ведь он старший брат и, значит, хозяин над ней.

Потом она вспомнила, как дедушка привел ее на место стойбища Каундига, как она бродила от дерева к дереву, искала на них зарубки сородичей и как она, Стилла, припала к обгоревшему пню и плакала. «Может быть, снова пойти туда, поставить крохотный шалашик и начать новую жизнь на родном берегу? Но где тот берег? Кто скажет, как зимой добраться туда?»

Вскоре ей попался охотничий шалаш. Он стоял в распадке, прилепившись к каменистому склону горы, до половины заметенный снегом. Стилла протоптала к нему тропинку, выбила жердь, подпиравшую дверь из кедровой коры, и вошла внутрь. Она не удивилась, увидав на земляном полу погасший очаг, а у стены топчан, покрытый старенькой, вытертой оленьей шкуркой. В углу на полочке стояли два берестяных кондюго; в одном было несколько горстей риса, в другом — соль. Значит, шалаш недавно служил пристанищем соболевщикам. О том, что люди скоро могли вернуться сюда, Стилла не думала. Она так устала от долгой ходьбы и волнений, что нуждалась хотя бы в коротком отдыхе.

Девушка сняла ружье и кожаную сумку, положила их на топчан и принялась разогревать очаг. Когда огонь разгорелся, со стен потекла вода. Но девушка твердо решила приспособить шалаш себе для жилья. Уходить дальше не было смысла, в пути могла застигнуть пурга, а здесь она выспится, отдохнет, подкрепит свои силы. А если лыжня приведет сюда Ноко, она примет брата. Если же сам Копинка явится, так просто в руки не дастся ему: его застрелит и себе пустит в сердце пулю…

Она достала из мешка котелок, вышла и набрала в него снега, потом повесила котелок над огнем. Когда вода закипела, села завтракать. Она съела две пресные лепешки с куском юколы, запила крутым кипятком и тут же у огня легла и проспала весь день.

Она проснулась на закате, когда в очаге не осталось ни уголька. Стилла вышла собирать валежник.

Через распадок переходило стадо диких кабанов. Впереди шел, потупив морду с острыми клыками, старый кабан — секач. Шерсть на нем была длинная, обвисшая с боков. За ним вразброд двигалось все стадо. А позади, повизгивая, то и дело проваливаясь по брюхо в снег, брел молодой кабанчик. Когда стадо миновало распадок, Стилла кинулась к кабанчику, быстро набросила ему на шею ремень, чтобы не визжал сильно, и унесла в шалаш.

Ночью разыгралась пурга. Ветер с диким воем обрушивался на деревья, слышно было, как где-то поблизости, переламываясь, трещали стволы. Но шалашик стоял у самого подножия каменной сопки, как за щитом, и пурга почти не коснулась его.

Хворосту она натаскала впрок, спички были, мяса тоже надолго хватит. Так что пока ни о чем беспокоиться не надо.

Ну, а как же потом? Не жить же всю зиму в одиночестве! Надо же пробиться к настоящему жилью, к людям… К утру пурга стихла.

Стилла быстро собралась, закинула за спину ружье, встала на лыжи. Лес после пурги выглядел ужасно: голые деревья, раскинув черные ветки, стояли притихшие, ободранные, словно просили помощи. Особенно поразила Стиллу молодая сосна с переломленным тонким стволом. Зеленая вершина склонилась, но еще не упала на землю, еще держалась на весу, но стоит сильно подуть ветру, как она упадет, погибнет…

«Вот так же и моя судьба», — печально подумала девушка.

Она подошла к дереву, прижалась щекой к холодному, покрытому крупной изморозью стволу и, впервые за время скитаний по лесу, залилась слезами.

Когда успокоилась и пошла дальше, зарубки на деревьях привели ее к горному перевалу. Здесь она увидела свежую лыжню и, не задумываясь, двинулась по ней. Вдруг она почуяла запах дыма. Ветер принес этот запах так неожиданно, что Стилла замерла от удивления. Но она не побежала назад, а смело пошла навстречу людям…

У костра сидели три охотника. Один был пожилой, лет пятидесяти, с узкой бородкой, склеенной изморозью. Он ворошил тростинкой розовую золу, — видимо, выбирал уголек, чтобы разжечь трубку. Второй — помоложе — держал на ладони кружку и медленно отхлебывал горячий чай. А третий — совсем юноша — сидел на пенечке и чинил лыжу.

— Сородэ! — тихо поздоровалась она.

— Сородэ! — разом ответили все трое, а пожилой добавил: — Как раз к чаю пришел.

На Стилле были штаны, заправленные в торбаза, меховая кухлянка, шапка-ушанка, и охотники не сразу угадали, что перед ними девушка.

— Куда твоя лесная дорога идет? — спросил пожилой ороч. — Много добыл соболей?

— Не стреляла, — смущенно ответила она, снимая шапку. Длинные черные волосы рассыпались по плечам.

— Гляди, ты девушка есть! Наверное, в твоем стойбище охотников не осталось, что соболевать послали тебя?

— Никто не посылал, сама пошла.

— Ладно, садись, чаю попей, потом расскажешь. — И, показав рукой на юношу, объяснил: — Это Петр будет, сын. А это — Тимофей — брата моего тоже сын.

Стилла закивала головой.

Тимофей поднялся, освободил место у костра. Она села, достала из мешка кусок юколы, лепешку.

— Кто будете вы, из какого стойбища? — робко спросила Стилла, когда ее глаза встретились с глазами Петра.

— На реке Ма стойбище наше. Пунадинки мы. Слышала?

Стилла не знала, где находится речка Ма, но о роде Пунадинка слышала от дедушки Серафима. Она и сказала об этом.

— Так ты Копинка? Серафима дочь? — спросил Пунадинка-старший.

Она промолчала.

— Ладно, покушай, после расскажешь.

И она поняла, что ей придется обо всем рассказать.

— Дальше опять сама пойдешь или с нами? — спросил Петр, когда Стилла закончила рассказ.

— А можно с вами?

— Почему нет? — ответил Петр и посмотрел на отца, как бы прося его подтвердить, что девушке можно пойти с ними.

— Конечно, чего там.

Пунадинка-старший взял у Стиллы с колен ружье, внимательно осмотрел.

— Это ружье мапача мне оставил, — сказала Стилла.

— Помню его. Два раза, наверно, на охоте встречались. А один раз у костра ночь провели. Добрый был человек. — И погодя спросил: — Говоришь, всю дорогу никто за тобой не гнался?

— Никто!

— Может, гнался, да пурга лыжню смешала. В другую сторону повела…

Петр насторожился.

— Все равно не пошла бы обратно, — перехватив тревожный взгляд юноши, решительно заявила Стилла.

— Твое дело, конечно, — сказал Пунадинка-старший . — Однако, Копинки все равно не забудут, что ушла от них.

— Я — Каундига! — твердо заявила она. И охотник сказал примирительно:

— Вижу, ты смелая девушка есть. Сама думай, как тебе лучше.

Петр подхватил:

— А что, ама, думать ей! С нами пойдет!

Отец промолчал. И его молчание восприняли как согласие.

Через час они тронулись в путь.

С этого дня для Стиллы Каундиги началась новая жизнь, полная тревог и забот, однако не лишенная счастья.

Войдя в семью Пунадинки, она полюбила Петра и дала согласие стать его женой.

В конце весны, когда таежные реки очистились ото льда, старый Пунадинка отправился на оморочке в стойбище Копинка к Ноко, просил его приехать помириться с сестрой и, как положено по орочскому обычаю, вынести ее на руках из юрты и передать в руки Петру.

Ноко все еще помнил обиду, нанесенную ему Стиллой, и долго отказывался ехать. Но потом уступил. Взял с собой жену и двух детей, отправился на далекую реку Ма. Отказался от выкупа, выдал сестру за Петра и остался жить на новом месте, в стойбище рода Пунадинка.

А спустя три зимы, когда Пунадинки перебрались на морское побережье, Ноко тоже поехал с ними.

Он решил никогда больше не расставаться с сестрой, потому что не было у него дороже человека, чем Стилла. Только не любил, когда ее называли Мария.

«Откуда, — думал Ноко, — это новое имя у сестры?»

Я спросил Марию Ефимовну:

— Почему вы дали вашей младшей девочке имя Стилла, ведь она не последняя из рода Пунадинка?

— Мой брат Ноко так захотел. Мы с мужем согласились. Пускай, чего там! Теперь наша Стилла на счастье растет.

— А я помню твоих Каундига, — вдруг сказал Тихон Акунка. — И Ефима Платоновича, отца твоего мало-мало помню. Добрый охотник был, ох добрый! Бывало, на медведя пойдет — ружье в снег бросит и за копье берется. Сильно метал копье, ай-я гини! Прямо в сердце зверю!

— Скажи, Тихон Иванович, а с виду какой отец был?

Акунка внимательно посмотрел на Марию.

— Глаза у тебя Ефима Платоновича есть.

— А у Стиллы, скажи, тоже глаза отца моего?

— И так может быть. С одного кедра орешки близко падают.

Море шумело, волны захлестывали сизую, усеянную галькой косу.

С берега доносились громкие голоса. При свете мигающих фонарей рыбаки нагружали камнем широкие сетки-пикули, вывозили их на кунгасе в море, к неводу.

Близкое утро сулило богатую добычу.

Врач из рода Акунка

В семь утра на комоде зазвонил будильник. Проснувшись и открыв глаза, Валентина не сразу вспомнила, что с вечера, по студенческой привычке, завела часы на семь. Могла завести на девять, ведь торопиться сегодня некуда. В больницу она начнет ходить с завтрашнего дня.

Валентина полежала, понежилась в постели, но сон больше не шел. Она неторопливо встала, подошла к открытому окну. Над рекой клубился туман. Быстрая вода шумела на перекатах, плескалась у прибрежных камней.

Река сразу потянула к себе. Девушка перемахнула через подоконник и побежала на берег. Прыгнула на большой ноздреватый валун и несколько минут вглядывалась вдаль. На горизонте уже просвечивала заря.

Три лета не приезжала она домой, соскучилась по родным местам. Сдав в институте государственные экзамены и получив диплом врача, считала дни, когда вернется в Уську. Да и жители поселка давно ждали первого орочского врача. Вчера вечером, когда поезд подходил к станции, Валентина не сразу поверила, что это ее пришли встречать столько людей. Не успела выйти из вагона, как к ней потянулись десятки рук.

— Сородэ, Валентина!

— Сородэ, мамка-доктор!

— Когда больных принимать будешь?

— Наверно, завтра будешь?

Она не успевала отвечать. Растроганная встречей, шла домой. Но и дома ее ждало не меньше людей, чем на станции. Кому не хватило места за столом, расселись на полу.

Когда пришел Николай Павлович, все встали, приветствуя учителя. А Валина мать подошла к Сидорову и со слезами радости сказала:

— Спасибо, Николай Павлович, наша дочь доктором вернулась.

— Вам спасибо, Евдокия Степановна, — ответил учитель, — она ваша дочь…

— Все равно, ты нашим орочским детишкам как отец был… У тебя в интернате жили, дома редко когда бывали. После, когда подросли, в большой город уехали…

— А помните, Евдокия Степановна, как Валентину в интернат привели, как она первое время дичилась, скучала, рвалась обратно домой? И когда вы пришли за дочерью, я долго уговаривал вас, чтобы оставили девочку.

— В то время, сам знаешь, я темная была, много чего не понимала, — призналась Евдокия.

Ему было понятно волнение матери: из восьми детей она потеряла маленькими семерых. Одна Валентина осталась.

А несколько лет назад умер от воспаления легких муж Евдокии.

Над тайгой поднималось солнце. Все меньше оставалось на реке тумана. Ветер погнал рваные клочья к сопкам. Тумнин стал виден до самого дальнего кривуна. А там, где в него впадала Бидями, от берега к берегу пролегла темная полоса, так знакомая Валентине с детства.

Кажется, ничего здесь не изменилось за три года, и все же волнение не покидало Валентину. Может быть, потому было так неспокойно на душе, что с этого дня начиналась для девушки новая жизнь.

Подумав, что мать уже проснулась, она спрыгнула с валуна и побежала к дому. Но мать еще спала. Чтобы не будить ее, Валентина снова полезла в окно.

Достала слежавшиеся в чемодане платья, белый докторский халат, шапочку и включила утюг. Надо было приготовиться к первому рабочему дню.

В это время мать проснулась.

— Старушка Адьян от нашей атаны приходила. Атана просит, чтобы ты скоро зашла к ней.

Доктор Акунка приходилась старейшине рода Анне Васильевне прапраправнучкой. Когда Валентина родилась, старушка на радостях пришла к учителю.

— Скажи, Николай Павлович, сколько теперь моих Акунков будет?

— Сами должны знать своих сородичей, Анна Васильевна, — ответил Сидоров.

— Всех знаю, конечно, а сосчитать не могу, помоги.

— Ну, давайте сосчитаем вместе. — И стал называть всех ее сородичей, старых и пожилых орочей уважительно, по имени-отчеству, а молодых просто по имени. — Сорок два человека — вот сколько…

— Ай-я кули! Наверно, так!

Род Акунка, по словам Николая Павловича, считался у орочей самым большим. По берегам многих рек когда-то кочевали Акунки, отмечая свои пути зарубками на деревьях.

На глазах Анны Васильевны рождались и умирали сородичи. Она пережила своих детей и многих своих внуков.

Не желая быть никому в тягость, старушка попросила учителя устроить ее в дом для престарелых. С тех пор и доживала она свой век в этом просторном доме, в одной комнате с безродной бабушкой Адьян.

Но сородичи не забывали свою атану. Часто навещали ее, приносили подарки, а на праздник брали ее к себе.

Вчера, когда орочи шли на станцию встречать своего доктора, бабушке тоже хотелось пойти, но ее не взяли. В последнее время она чувствовала себя совсем слабой.

Адьян встретила Валентину в сенях:

— Атана давно ждет тебя. — И подвела доктора к постели Анны Васильевны.

Валентина присела на край кровати, обняла бабушку за сухие узкие плечи, поцеловала ее в желтую и жесткую, как пергамент, щеку.

— Сородэ, атана!

— Сородэ, аса хитэни![33] — И, пожевав остывшую трубку, тихим голосом сказала: — Долго, однако, живу я. Устала. А ты, наверно, совсем большая стала. Сказки говорить уже не надо тебе. Помнишь, какие сказки тебе говорила?

— Я, атана, твои сказки не забыла.

— Ладно, детишкам своим расскажешь.

— Я еще не замужем, атана.

— А тебе сколько зим, аса хитэни?

— Двадцать пять, атана.

— А меня, когда тринадцать зим было, в жены продали.

— Это больше ста лет назад было?

— Наверно. Я в то время на речке Хуту жила. Когда мой старший брат Петр из шалаша на руках вынес меня и мужу в руки передал, помню, муж уронил меня. Старики испугались. Говорили — долго не проживу. Однако, многих пережила я. Наверно, старше меня никого в нашей Уське нет. — И, погодя минуту, спросила: — Ты, хитэни, верно доктором стала?

— Конечно, атана.

— Может быть, глаза мне вернешь?

— Не знаю, атана. Глаза лечить не могу. Глаза другой доктор лечит. Но я, атана, посмотрю тебя, сердце твое послушаю. Скажу, какое оно. Лекарство тебе пропишу, если надо.

— Ладно, послушай сердце.

Валентина приподняла бабушку, проверила пульс. Потом выслушала сердце, простучала молоточком грудь. Анна Васильевна смотрела на доктора открытыми невидящими глазами, зажав в ладони остывшую трубку, с которой, кажется, не расставалась всю жизнь.

— Ты, атана, молодец, — сказала Валентина, укладывая бабушку на подушку. — Еще много зим проживешь. Буду через день приходить к тебе, уколы делать.

— Приходи, расскажешь кое-чего, — по-своему поняла старушка слова Валентины и попросила спичку, чтобы разжечь трубку.

— Много, атана, куришь. Надо бы совсем бросить.

— Не говори так. Без трубки не могу. Я девочкой курить начала. Ни разу не бросала.

Валентина дивилась памяти старушки: десятки кочевок назвала она, рассказала, в каком году река выходила весной из берегов, сколько лесных пожаров прошло на ее глазах. Любое важное событие в жизни рода непременно связывала с какой-нибудь приметой.

— Когда твой отец, Федор Васильевич, родился, помню, большая пурга была. Марью твой дедушка Василий в тайгу увез, в шалаше оставил. А когда она там Федора родила и за сыном Василий поехал, два солнца из-за пурги до шалаша не мог добраться. Когда добрался, Марья уже мертвая была. А ребенок живой остался. Я его, помню, к себе в шалаш забрала. Выхаживала. Ничего, добрый охотник вырос. — И грустно вздохнула: — Жаль, тебя не дождался. Если бы ты, дочка, в то время, когда Федор слег, доктором была, наверно, не дала бы отцу помереть…

— Знаешь, атана, не от каждой болезни доктор может вылечить.

— Конечно, — согласилась бабушка. — Когда поезд на Тумнин пришел, меня в город возили. Доктор глаза мои посмотрел, сказал, что трудно их вылечить. Это зимою дело было, а весной, когда по Тумнину лед пошел, я видеть совсем перестала.

— Если бы ты, атана, помоложе была, можно было бы операцию сделать тебе. А ты ведь у нас совсем старенькая…

— Пускай, чего там, — махнула она рукой. — Много глаза мои повидали. Тоже устали, наверно. — И попросила: — Посиди еще, расскажи кое-чего…

Валентина, держа в своих ладонях ее худые, в темных морщинах руки, стала рассказывать о городе, где училась, и какой он из себя, город.

— Вот видишь, хитэни, — оживилась Анна Васильевна, — прежде я тебе сказки говорила, а нынче ты говоришь мне…

— Так ведь не сказка это, атана.

Бабушка задумалась.

— Жаль, рано я на свет родилась. Если бы я помоложе была, с тобой бы в большой город съездила. А раз не могу, думаю, сказку мне говоришь.

В это время на реке послышались голоса. Валентина выглянула в окно.

К берегу приставали ульмагды.

— Из Джугжи люди прибыли, — сказала Адьян. — Наверно, к тебе они, Валентина.

Никогда еще столько людей сразу не приезжали к доктору. И хотя нуждалось в лечении всего несколько человек, к Валентине записались все.

Она начала прием утром и закончила его поздно вечером, когда над тайгой уже вовсю пылал закат.

Очень усталая и в то же время счастливая шла она домой — первый орочский доктор из древнего рода Акунка.

Эне

Когда после лесной школы Наташа Бисянка поехала во Владивосток поступать в учительский техникум, с ней в дороге приключилась беда: потеряла сумочку с деньгами.

Оставаться в большом незнакомом городе без копейки было страшно, и девушка решила сойти на ближайшей станции и ночным поездом вернуться в Уську.

«Подойду к вагону, — решила она, — расскажу проводнику, что потеряла деньги. Может быть, как раз хороший человек попадется, захочет мне помочь».

О том, что опоздает к экзаменам, Наташа теперь не думала. «Значит, не суждено дальше учиться, — успокаивала она себя. — Что ж, приеду домой, поступлю работать. В крайнем случае на заработанные деньги на следующий год поеду».

В полночь к перрону подошел поезд. Наташа подбежала к вагону, стала объяснять проводнику. Но тот сперва и слушать ничего не хотел.

— Нужен билет, девушка!

— Я, дяденька, деньги потеряла.

— Как же так?

— Сама не знаю. Хватилась, а сумочки моей нет.

Проводнику стало жаль нездешнюю девушку со скуластым лицом и печальными глазами. Подумав, он уступил ее просьбам:

— Ладно, как только поезд тронется, сядешь.

— Спасибо, дяденька!

Добравшись на вторые сутки до Уськи-Орочской, Наташа, не заходя домой, побежала к Сидоровым. Не застав их дома, села на крылечке и стала ждать. Вскоре из школы пришла Валентина Федоровна.

— Наташа?!

Девушка залилась слезами.

— Успокойся, расскажи, что случилось?

Наташа вытерла глаза, виновато посмотрела на учительницу и рассказала, какая с ней приключилась в дороге беда.

— Ничего, что-нибудь придумаем. Придет Николай Павлович, решим, что делать.

— Все равно не поеду больше!

Матери она сказала, что раздумала поступать в техникум.

— Конечно, дочка, оставайся, — сказала мать. — В городе одной жить страшно. Ты еще маленькая.

Казалось, на этом все кончилось. Но назавтра чуть свет к Бисянкам прибежала учительница.

— Собирайся, Наташа, да поскорей!

— Куда? — удивилась девушка.

— К поезду, куда же. Через час — поезд. Николай Павлович за билетом пошел.

— Не пущу ее, — запротестовала Наташина мать. — Опять в дороге беда с ней случится.

— Ничего не случится. Просто будет повнимательней. А ехать непременно надо. Другие девушки поехали, и Наташа пусть едет. Окончила школу с отличными отметками, нужно дальше учиться. После трудней будет…

— А где второй раз деньги возьму? Нет у нас других денег…

— Не беспокойтесь, дорогая, о деньгах. — И обратилась к Наташе: — Ну, чего же ты, время не ждет.

Усаживая девушку в вагон, Николай Павлович вместе с билетом дал ей и деньги на дорогу.

С тех пор прошло много лет.

Наталья Бисянка стала учительницей. Но о том, какое участие в ее судьбе приняли Сидоровы, не забывала.

Накануне 8 Марта, услышав по радио о награждении Валентины Федоровны орденом Трудового Красного Знамени, Бисянка бросила домашние дела и, несмотря на жуткую пургу, побежала поздравить свою учительницу.

Ветер с яростью сбрасывал с деревьев хлопья колючего снега, кружил их в воздухе. Вровень с домами на улице намело сугробы. Каждый шаг давался Наталье с невероятным усилием. Казалось, сейчас ее подхватит белым вихрем и унесет. Несколько раз Наталья падала и, едва выбравшись из сугроба, задыхаясь, бежала дальше.

Другие не вышли бы из дому в такую пургу, а ей, Наталье Бисянке, было все нипочем. Она хотела первой обнять дорогую Валентину Федоровну, сказать ей что-то особенное.

Но только Наталья прибежала к дому Сидоровых, только толкнула плечом дверь, сразу все слова вылетели из головы.

Она кинулась к Валентине Федоровне, обняла ее крепко и сказала всего лишь одно-единственное слово:

— Эне!

«Эне», как вы уже знаете, по-орочски «мама».

— Спасибо, аса хитэни! — целуя Наталью, ответила Валентина Федоровна.

Оказывается, не одна Бисянка спешила в этот поздний вечер к Сидоровым. Со всех концов Уськи-Орочской люди шли и шли сквозь снежный буран на огонек, который сегодня особенно ярко горел в доме на берегу Тумнина.

Шли и думали: «Скоро тридцать зим, наверно, как светит орочам, ровно маяк, небольшой огонек в том окне…»

К утру пурга утихла. На восточном горизонте показалась заря — примета ясного, хорошего дня.

Март — очень неровный месяц. Но он, как говорят орочи, уже сидит на спине у зимы.

Именно таким здесь был март 1960 года.

Гордое слово — учитель!

(Из письма Николая Павловича)

«…У нас, в предгорьях Сихотэ-Алиня скоро осень. Ее приметы уже видны повсюду.

По утрам Тумнин встречает зарю облачками белого тумана, но держатся они на реке недолго. Взойдет из-за горных отрогов солнце, и на весь день устанавливается тихая, светлая погода. Воздух чист, прозрачен и звонок, и на фоне голубого неба все чаще видны серебристые паутинки.

Вот когда хорошо побродить по нашей тайге. Каждое дерево, каждый куст одеты в свой особый наряд, и столько новых красок уже вплелось в растения, что не сразу охватишь их взором. У леса началось как бы второе цветение. Правда, будет оно коротким, но на редкость разнообразным.

Листья маньчжурского ореха уже наполовину покрылись охрой. В багрянец оделись тугие лозы дикого винограда. Тронуты позолотой ажурные кроны амурского бархата. Приречные клены стали алыми и горят в долинных перелесках высокими кострами. Упрямо лезет вверх, оплетая высокие стволы тополей, китайский лимонник с бутонами ярко-красных ягод. А вот ольха не покоряется осени: по-прежнему зелена.

Словом, свободные часы провожу в тайге, а она, как вы знаете, совсем рядом, и пишу этюды. Эта давнишняя страсть все еще во мне жива и, честно говоря, за тридцать лет, прожитых в лесном крае, ничуть не утихла. Ведь осени одна на другую не похожи.

Мое увлечение живописью объясняется еще тем, что к старости я стал и учителем рисования.

Вас это, вероятно, удивит. Ведь вы знаете меня директором школы и учителем истории. Но от директорства я недавно отказался — уже не по силам. Стало больше времени, и я взял на себя и уроки рисования.

Прежней «лесной школы», какую вы помните, у нас уже нет. Правда, и новое двухэтажное здание стоит на берегу горной протоки, среди буйного леса. Но эта школа уже ничем не отличается от городской: светлые классы, просторные учебные кабинеты, большая учительская.

А ведь начали мы свой путь — помните? — в старом домишке с дырявой крышей, где вместо печей стояли железные бочки из-под нефти.

Изменилась и сама Уська-Орочская. Теперь ее не узнать. Новые улицы, обогнув излучину Тумнина, протянулись далеко к сопкам. Жителей прибавилось. Особенно много поселилось в последние годы лесозаготовителей.

Как видите, дошла очередь и до нашей тайги. Там, где еще недавно бродили глухими тропками охотники-орочи, теперь звенят пилы, гудят тракторы, по лесным дорогам к морю мчатся грузовики с дорогим строевым лесом.

Помните наши старые деревянные мостики через протоки? Каждую весну большая вода разрушала их, уносила с собой. Их теперь заменили бетонными. Новый мост скоро проложат и через Худями, так что круглый год будет у нас открыта дорога на другой берег Тумнина, куда несколько лет тому назад переселилось много орочских семей.

Прежними остались у нас горы, которые, говорят, живут вечно. Правда, сильно поредели на вершинах сопок деревья. В последние годы здесь прошли большие палы. Много древних тополей и кедров сгорело. Но на месте пожара уже пошел в рост молодой подлесок этих дорогих древесных пород.

Что писать о себе?

Сами знаете — время неумолимо. Оно прибавило морщин на лице и седины на висках.

Оглядываясь назад, уже не веришь, что когда-то был молодым.

Ну, а сердце?

Хотя уже стучит с перебоями, но по-прежнему отдано орочам. Ведь в классах полно учеников. Теперь это дети моих прежних воспитанников, которых я когда-то по одному собирал в лесную школу.

Нынче старики все больше уходят на пенсию. Вероятно, и я заслужил ее. Но ведь учитель, по-моему, должен оставаться с народом.

Вот мы с Валентиной Федоровной и остались и встречаем свою тридцатую осень в Уське.

Окончили свой путь многие старые орочи, которых вы знаете. На берегу Куты за последние годы выросли могильные холмики. Под ними покоятся Анна Васильевна, старейшина рода Акунка, и ее отважный внук Тихон Иванович. Всю зиму болел он легкими, а весной, когда вскрылись таежные реки, умер наш чудесный друг Акунка. Ушла в царство Будинга и старушка Адьян, мудрая женщина, не побоявшаяся в те далекие годы отступить от диких обычаев лесного племени. Нет в живых и старого охотника Уланки. Надорвал свое сердце во время ночной погони за лосем…

О своей поездке в Москву на учительский съезд я уже сообщал вам в предыдущем письме.

Могу лишь повторить, что дни, проведенные в столице, наверно, самые счастливые в моей жизни. И не только потому, что и мой скромный труд в таежной стороне отмечен третьей наградой — орденом Ленина и званием заслуженного учителя республики. Этого, по правде сказать, я меньше всего ожидал.

Счастье мое в том, что из нашей далекой «лесной школы» вышли в большую жизнь несколько поколений орочей, что и мои ученики нашли свой путь.

На съезде много говорили о том, что будущее нашей страны в руках учителя.

Ведь нет уголка на нашей необъятной земле, где бы не было школы.

Еще не ходили на Тумнин поезда, еще Уська-Орочская была отрезана от всего мира непроходимой тайгой и скалистыми сопками, а в крохотном домике с завалившейся крышей при свете жирников орочские детишки сидели за букварем. И разве только детишки? Вы знаете, что и старики, и старухи, прожившие долгие годы в тайге, потянулись к грамоте. Книжки открыли им окно в новый, светлый мир.

И вот часто, оставаясь наедине со своими думами и год за годом вспоминая свою жизнь, я, поверьте, не нахожу дня, прожитого напрасно. Тридцать своих лет в Уське прожил по велению сердца.

Старость, конечно, не радость. К концу пути, как всегда, утомляешься. Однако моя старость, как видите, принесла немало радости; и если судьбой мне назначена еще долгая жизнь, хочу прожить ее в звании учителя!

Прошу судьбу лишь о том, чтобы увидеть своими глазами новое поколение орочей настоящими людьми и на прощание сказать им:

— Пэдем нэйво, дети мои, на светлой реке ваших отцов!»

РАССКАЗЫ ИЗ ПУТЕВОГО БЛОКНОТА

Почтальон из глубинки

Перечитывая дневники своих дальних путешествий, я вспомнил Егора Солодякова и очень пожалел, что до сих пор ничего не написал о почтальоне из глубинки. А ведь рассказ можно было начать с того осеннего, дождливого дня, когда река Быстрая вышла из берегов, затопила поселок Тальниковый и все дома стояли по самые крыши в воде. Люди перебрались к подножиям лесистых сопок и в ожидании, пока спадет большая вода, ютились в шалашах, сооруженных из коры лиственниц.

В Тальниковом остались только работники почты. Правда, у них была моторная лодка, которую гонял по воображаемым улицам сам начальник почтовой конторы Иван Иванович Топорков, тучный одноногий человек с круглым озабоченным лицом. Он встречал спускавшихся с горного перевала почтальонов, принимал у них брезентовые мешки с письмами, тут же вручал им другие такие же мешки и приказывал ехать обратно.

Егорку Солодякова, который в последний раз доставил в Тальниковый почту и должен был получить расчет, Топорков встретил сурово. Вилюй был самым отдаленным селением в районе, а Егорка самым исправным почтальоном, и Топоркову не хотелось отпускать его с работы.

— Может, передумал, Егор? — спросил Иван Иванович, хмурясь и косясь на юношу, ибо чувствовал, что на этот раз Егору не прикажешь.

— Думал, Иван Иванович, однако не передумал! — признался Солодяков, перетаскивая в лодку свой новенький, специально купленный в дорогу чемодан и усаживаясь на довольно широкой корме. — Как можно в Москву не ехать?

Последние слова, видимо, убедили Топоркова, и, быстро сменив гнев на милость, он почти ласково, с мягкой улыбкой, так не шедшей к сего лицу, произнес:

— Ясно, против Москвы ничего не скажешь!

Он порылся в портфеле, который лежал у него на коленях, достал оттуда заранее заготовленную бумажку, быстро подписал ее и вместе с пачкой денег, полагавшихся Егорке, передал ему.

— Ни пуха тебе, ни пера, паря!

— Ладно, пускай не будет, — согласился Егорка, не очень понимая смысл сказанного начальником.

Вечером в Тальниковый пришел катер «Бурун».

Неприхотливый Егорка устроился на баке, тщательно укрыл пыльником чемодан, который берег пуще глаза своего, и крикнул на прощание Топоркову:

— Пока что, Иван Иванович!

— Прощай, Егорка, смотри, будь человеком!

— Однако, буду, — твердо пообещал почтальон и, почувствовав волнение, отвернулся.

Так судьба свела меня с Егоркой.

Должен заметить, что такая счастливая оказия, как речной катер «Бурун», случается в этих отдаленных местах довольно редко. Чтобы выбраться из глубинки, иногда ждешь неделю, а то и больше. Летом, например, когда Быстрая мелеет, катера поднимаются лишь до среднего течения реки и сразу же возвращаются в устье. Зато в осеннюю пору, по большой воде, они ходят беспрерывно, радуя людей и природу, которым в одинаковой мере крайне необходимо общение.

За двое суток, проведенных вместе на катере, Егорка, помнится, показал себя настоящим человеком. Я думаю, что сама природа этих мест — бурные горные реки, высокие скалистые перевалы, девственная тайга — наделяет человека скромностью, мужеством, простотой и редчайшим бескорыстием. Этими добрыми качествами, как мне показалось, был наделен и Егорка Солодяков, внешне ничем не примечательный, обыкновенный парень: невысокого роста, худощавый, с задумчивым, чуть скуластым лицом и умными глазами. Одет был Егор по-праздничному, в новенькую форму связиста.

Ехал он, как я уже говорил, в Москву, к Марте Левидовой, русской учительнице, проработавшей пять лет в северной школе, где прежде учился Егорка.

— В Москве Арбат знаешь? — спросил он меня.

Я ответил, что знаю, и нужно было видеть, как просияло его лицо.

— Тогда читай, — сказал он и протянул мне письмо.

«Милый Егорушка, — писала Марта, — как видишь, я сдержала свое слово и вызываю тебя в Москву. Бумаги твои я подала в училище связи, там пообещали зачислить тебя на первый курс. Поэтому бери расчет, не задерживайся, собирайся в дорогу. Да, Егорка, скоро год, как мы расстались, но поверь, я все это время думаю о тебе. Пять лет, проведенных на севере, в маленьком Вилюе, при всех трудностях прошли для меня с большой пользой. Ведь там я почувствовала себя по-настоящему самостоятельным человеком, горячо полюбила свою профессию учительницы. Я очень благодарна вашим эвенам, у которых я училась жить, которые относились ко мне, как к своей дочери. А самым дорогим человеком в Вилюе был для меня ты, Егорка. Ты был мне другом и братом, и до сих пор никто не может заменить тебя.

Скорей, Егорушка, приезжай. В Москве тоже хорошо, не хуже, чем в Вилюе, я знаю, тебе здесь понравится.

Марта».

— Хорошее письмо, — сказал я, возвращая ему конверт.

— Думаешь?

— Конечно.

Егорка тяжело вздохнул,

— Нет, ты Марту плохо знаешь. Ты только погляди: ни слова не пишет про Павлика, как это можно? — И, вскинув на меня глаза, прибавил: — Ты лучше послушай...

Так я узнал историю удивительной, необыкновенной любви...

Марта приехала в Вилюй в самом начале войны, после окончания педучилища.

Добравшись до Тальникового, она несколько дней прожила у незнакомых людей, которые посоветовали ей сходить на почту, узнать, не прибыл ли кто из Вилюя. И тут ей попался Егорка. Он уже поднял оленей, чтобы двинуться через горный перевал, и, узнав, что Марта ждет оказии, с радостью пригласил новую учительницу ехать вместе.

Впервые в жизни русская девушка садилась на нарту. И хотя Егор уступил ей побольше места и укрыл ноги оленьей шкурой, он очень боялся, как бы она не застудилась в своих резиновых ботах и в легком пальто на ватине. Он хотел было отдать ей свою меховую шубу, но Марта сказала, что не боится стужи. Когда на горном перевале закружил ледяной, обжигающий вихрь и олени неожиданно остановились, тревога охватила Егорку. Не за себя тревожился он. Ему не раз приходилось попадать в пургу, зарываться в снег, привязывать себя и оленей к стволу дерева, чтобы ветер не сбросил в пропасть. За Марту боялся он. Заметив его волнение и не зная, чем оно вызвано, она спросила:

— Здесь остановка?

— Переждать надо, — сказал он, — наверно, пурга начинается.

Привязав оленей к сосне, он помог Марте перебраться по глубокому снегу в затишек около поваленного бурей дерева и сел рядом. Несколько минут они сидели молча.

— Худо тебе так, — сказал Егор и отдал ей свою шубу.

Почти час просидели они, тесно прижавшись друг к другу, и, когда Марта начинала дремать, Егор легонько толкал ее в бок:

— Только не спи, пожалуйста, считается нехорошо, когда на морозе хочется спать.

Она подумала, что он шутит, и посмотрела на него из-под склеенных инеем ресниц.

— Что, не веришь? — обиделся Егор.

— Где же твоя пурга?

— Стороной прошла, тебя пожалела. — Он отвязал оленей, вывел на тропу нарту. — Однако, поедем, до вечера успеть нужно.

С горного перевала Егорка так быстро пустил оленей, что у Марты дух захватывало от встречного ветра.

— Держись крепко! — крикнул ей Егорка, взмахнув остолом.

Марте казалось, что ветер вот-вот подхватит ее, оторвет от нарты и понесет по воздуху. И она крепче, сколько было сил, держалась за Егорку.

— Поживешь в стойбище, сама гнать будешь упряжку.

Олени бежали быстро, ровно, положив на спину свои толстые ветвистые рога и выдыхая из широко раздутых ноздрей клубы белого пара.

Марта думала о предстоящей встрече с эвенами, о будущей работе в школе, о которой она не имела ни малейшего представления. Она где-то читала, что в северной тундре дети учатся в чумах из медвежьих шкур, при свете жирника... Но тут Егор, словно разгадав ее мысли, похвастался, что в Вилюе в прошлом году построили новую школу из сосновых бревен.

— Электричество есть, — сказал он, — скоро увидишь огни за той сопкой. — И Егорка указал рукой в сумеречное пространство, где смутно вырисовывался бесформенный, как облако, силуэт огромной горы.

Не прошло и часа, как Марта действительно увидела золотистую россыпь огоньков. Казалось, они висели в воздухе, то вспыхивая, то потухая, как искры костра, разбрасываемые ветром.

Марта Левидова поселилась при школе в крохотной теплой комнате. Когда Егорка пришел к ней в гости, все в комнате сияло: окно было вымыто и завешено до половины тюлевой занавеской, на подоконнике в розовых вазочках стояли бессмертники, Марта привезла их с собой. Над кроватью прибит цветастый коврик, и на нем — фотографии родных и друзей Марты.

— Нравится тебе, как я устроилась? — спросила она.

Егорка внимательными глазами обвел комнату. Подумал. И, к удивлению Марты, произнес:

— Скоро приду!

Он нахлобучил широкую шапку-ушанку, застегнул меховой жилет и кинулся к двери.

— Куда ты, Егорка? — закричала вслед ему Марта.

— Я сейчас, на минуточку только...

Не прошло и четверти часа, как Егор вернулся с большим узлом. Он развязал его и достал оттуда черную медвежью шкуру.

— Ну зачем это, Егорушка, — пробовала протестовать Марта, но вместо ответа Егор быстрым, привычным движением встряхнул шкуру, отчего мех сразу сделался гладким и блестящим, и расстелил ее возле Мартиной кровати.

— Так, конечно, лучше, — серьезно произнес он, очень довольный. — У нас в доме много разных шкурок, не жалко.

Егор сел за стол и, подперев руками подбородок, принялся рассматривать фотографии. Его особенно заинтересовала карточка лейтенанта с медалью «За отвагу» на гимнастерке.

— Видать, боевой, — сказал он. — Братишка?

И Марта рассказала ему о Павле Вересове, за которого собиралась выйти замуж, да помешала война.

— На фронте есть и наши ребята, эвены, а меня не взяли: говорят, молод еще, — с обидой произнес он.

Егорке шел семнадцатый год. Окончив четыре класса начальной школы, он устроился почтальоном и каждые три-четыре дня, по мере того как накапливалась почта, ездил через горный перевал в Тальниковый и обратно. Летом приходилось добираться верхом на лошади, а зимой — на оленях. Егорка любил свою работу, исполнял ее исправно, и начальник был им доволен.

Вскоре эвены узнали от Егорки о Павле Вересове, Мартином женихе, и решили сделать учительнице приятный сюрприз. Ничего не сказав ей, Егоркина мать с соседками сшила для Павла пару меховых унтов, теплые рукавицы, кисет, и все это принесла Левидовой.

— Бери, мамка, отправь ему на фронт, хороший будет подарок.

Егорка помнит, как Марта пришла к нему, принесла небольшой, обшитый белым полотном ящичек и попросила поскорей отвезти на почту.

— Завтра! — сказал Егорка. — И письмо привезу!

— Спасибо, Егорка, я и так благодарна тебе!

— Скажи, хорошее было последнее письмо?

— Хорошее! — И Марта крепко пожала Егоркину руку. — Приходи, когда вернешься, посидим вместе.

— Приду, конечно! — пообещал он. — Знаешь, я всегда хорошие привожу письма. Еще ни разу никто не плакал! — не без гордости добавил Егорка. — Я как только получу их на почте, сразу вижу, какие они, ведь я секрет знаю!

— Что же это за секрет у тебя? — поинтересовалась Марта. — Расскажи мне...

Подумав, Егорка ответил:

— Только тебе скажу! Ты очень добрая, мне всегда с тобой радостно говорить. — Он даже не заметил, как Марта смутилась, и серьезно продолжал: — А секрет вот какой: когда на конверте адрес все одним и тем же почерком написан и полевая почта все та же — значит, живой, воюет...

Много хороших писем доставил Егорка Солодяков Марте Левидовой от Павлика, от матери, от подруг, с которыми она окончила педучилище. Каждый раз, когда он возвращался в Вилюй и появлялся на пороге комнаты, Марта по Егоркиным глазам видела, с чем он пришел. И потом долго его не отпускала, усаживала за стол, поила чаем, читала ему вслух какую-нибудь интересную книгу. Когда Марта садилась проверять ученические тетради, Егорка тихо усаживался напротив и с любопытством ловил каждое ее движение, следил за выражением лица, стараясь разгадать, порадовал Марту ученик или, наоборот, огорчил.

— Ты только посмотри, у Васьки Сундукова опять шесть ошибок, ну что ты с ним поделаешь? — как-то с огорчением сказала Левидова.

— У Васьки? — переспросил Егорушка. — Весь день на коньках носится — вот и ошибки. Я с ним поговорю.

И назавтра, поймав на улице Ваську Сундукова, надрал ему уши.

Любил помогать Егорушка Марте по хозяйству. Когда она в школе, он придет, принесет дрова, растопит плиту, вскипятит в чайнике воду. Часто он добывал у охотников для Марты жирные куски оленины, уверяя ее, что мамка прислала.

— Я очень люблю тебя, Егорушка, — однажды сказала Марта, совершенно растроганная его добротой.

— Верно говоришь? — счастливо заулыбался Егорка.

— Верно, Егорушка! — ответила она, подумав, что сейчас он непременно спросит, а как же Павлик, ведь Павлика она тоже любит, но вместо этого, все еще сияя улыбкой, он пообещал:

— Завтра чуть свет за почтой поеду, письмо от Павлика привезу, что-то давно писем от него не было.

С этого вечера Марта еще больше привязалась к Егорке и, когда он долго не приходил, очень тосковала. По молодости лет ему не было знакомо чувство ревности, и каждый раз, когда он привозил письмо от Павлика, то радовался вместе с Мартой. Она привыкла видеть в Егорушке чистого, бескорыстного друга, каких она еще ни разу не встречала на своем пути, и ей всегда было хорошо с ним... Но, видимо, в душе Егорки, как недавно заметила Марта, что-то изменилось.

«Пусть не приходит больше», — подумала она, но тут же отвергла эту мысль, считая ее несправедливой и жестокой.

А почтальон тем временем уехал в Тальниковый. Выдалось ясное, солнечное утро с сухим, крепким морозом. Такие дни, когда тепло чудесно сочетается с холодом, бывают только на дальнем Севере. Ослепительно сверкали снега на вершинах гор. Деревья, облепленные мохнатыми хлопьями, стояли на всем пути, как гигантские свечи. У Егорушки было светло на душе. Когда солнце к двенадцати часам поднялось еще выше и заспешило отдать свой скупой запас тепла и света, Егорке даже стало жарко. Он снял меховой капюшон и долго ехал с непокрытой головой, не чувствуя мороза.

Всю дорогу до Тальникового почтальон, как всегда, думал об одном: привезет ли он и на этот раз счастливую весточку Марте. Он давно считал, что для нее нет ничего радостней, чем получить письмо от Павлика Вересова, и поскольку это отчасти зависело и от него, Солодякова, он старался изо всех сил. Он был страшно доволен, что среди десятка писем, которые он уже привозил ей, не было ни одного плохого.

Так и жил все это время Егорушка Солодяков счастьем русской учительницы...

Он приехал в Тальниковый под вечер и очень обрадовался, узнав, что почта уже приготовлена и можно, не задерживаясь, сразу отправиться обратно. Он взял пачку писем и, ловко перебирая их пальцами, пробегал глазами адреса. Когда взгляд его упал на конверт с фамилией Марты, Егорка от неожиданности вздрогнул. Он подбежал к окну и стал рассматривать письмо на свет. Чем внимательнее он вглядывался в номер полевой почты, тем тревожнее становилось у Егорки на душе. Цифры «3636» прыгали, мелькали перед глазами. То ему казалось, что тройка стала на место шестерки, то шестерка — на место тройки. Он протер рукавом глаза, и только тогда убедился, что это была старая полевая почта Павлика, так знакомая ему, Егорке, но почерк на конверте был чужой. Кто-то другой писал Марте из воинской части, где Павлик воевал.

Егорка быстро собрал письма, наспех засунул их в мешок, завязал потуже, взвалил на плечи и решительно зашагал к выходу.

С тяжелым чувством поднимал он оленей. Ему показалось, что они встают лениво, нехотя, и выражение глаз у них такое, словно они говорили: «Переночуем, Егорушка, в Тальниковом, ну куда нам теперь спешить...» Да и сам Егор понимал, что спешить ему теперь не нужно, что никогда не поздно сообщить Марте худую весть — он ничуть не сомневался, что с Павликом случилась беда, может быть, он убит, и командир части сообщает об этом Левидовой.

Топорков вышел провожать Егора и, глянув на багровый горизонт, предупредил:

— Смотри, Егор, как бы пурга не застигла!

— Ничего, товарищ начальник, проскочу, олени у меня быстрые... — упавшим голосом ответил Егор.

Закат действительно пылал очень ярко. Багровые краски разлились по всему дальнему горизонту. И хотя зимняя природа была полна тишины и смирения, опытный глаз северянина по самым незначительным приметам улавливал близость пурги. В другой раз Егорка не поехал бы на ночь глядя обратно в Вилюй, переждал, а нынче, испытывая сильнейшее желание хотя бы на короткое время остаться одному, заторопился. Дорога длилась обычно часов пять-шесть по безлюдным, необжитым местам, среди высоченных гор и девственной тайги...

Егор ни разу не брал в руки остол, не свистел на оленей своим лихим неподражаемым свистом, который всегда подбадривал рогачей. Они шли быстрым шагом, перебирая тонкими мохнатыми ногами, звонко постукивая копытами по твердой, почти ледяной тропе. Порою они сами переходили на легкий, неторопливый бег, и Егорка притормаживал нарты ногой, словно хотел, чтобы дорога длилась как можно дольше.

Занятый своими думами, Егор не заметил, как сгустились сумерки. Почти отпылал закат, лишь слабые всполохи держались над горной грядой, покрытой потемневшим снегом. Но недолго длились и сумерки. Из-за леса выплыла полная луна, и вокруг стало светло, как днем.

Олени настойчиво шли все выше и выше по крутой тропе, будто лезли в самое небо. Еще немного — они перевалят горный хребет, а там, хочешь не хочешь, уже не сдержать их — они полетят во всю свою прыть. Но, к удивлению Егорки, на самой вершине перевала олени вдруг остановились, спутали постромки.

Он соскочил с нарты и только теперь заметил, что резкие порывы колючего ветра сдувают с горных вершин снежную пыль и кружат ее в воздухе.

— Эх, не проскочил! — сказал он в сердцах и, как он это делал не раз, стал подводить оленей к дереву.

Но только он сделал несколько шагов, как встречный ветер отбросил его назад. Закачались деревья, с них густо посыпался снег, и плотная, непроницаемая стена выросла перед Егоркой. Он сделал усилие и снова пошел вперед, но на этот раз олени даже не двинулись с места. Егор понял, что они зарываются в снег. Тогда Солодяков ощупью дотянулся до нарты, схватил мешок с почтой, приторочил его к поясу и решительно двинулся в сторону леса, чтобы отсидеться под деревом. Но тут новый сильный порыв ветра сбил Егорку с ног. Уже ничего перед собой не видя, он быстро ухватился за мерзлые кусты и стал понемногу тянуться, упираясь коленями в холодные камни, с которых ветром сдуло весь снег. Но так ползти было тоже трудно. Ломкие кусты оставались в руках Егорки, и он, лишенный опоры, все острее чувствовал свою беспомощность. Вдруг совсем рядом затрещало и с грохотом повалилось дерево. Егор инстинктивно отпрянул. Поднимаясь, он стал искать глазами оленей, но не нашел их. Егор, закинув за спину мешок с почтой, напрягся, собрался весь и хотел опять двинуться к лесу, но его подхватило и бросило на камни так, что потемнело в глазах и он потерял сознание...

Когда в Тальниковом узнали о том, что ночью на перевале разыгралась пурга, начальник конторы запросил по радио Вилюй, прибыл ли Егорка с почтой. Ему ответили, что почтальон не прибыл. Поднялась тревога. Правда, эвены не склонны были думать, что такой опытный каюр, как Егорка, попадет в беду. Разве впервые его застает на перевале пурга? Кроме того, рассуждали эвены, олени были у Егорки быстрые, сильные. Где-нибудь отсиживается с ними почтальон, глядишь, скоро и появится...

Кончился день, начало смеркаться, а Егорка все еще не прибыл. И обычно спокойные, неторопливые эвены поняли, что случилась беда. На поиски отправились самые опытные оленеводы. Они просматривали каждый метр горной дороги, пускали во все ущелья собак, но ни следов почтальона, ни следов его упряжки не обнаружили...

Марта Левидова узнала о Егорке на уроке. Она вызвала к доске Ваську Сундукова, и, пока подбирала ему пример, Васька быстренько успел написать мелом: «А ваш Егорка-почтовик ночью на перевале пропал».

Учительница глянула на доску — и обмерла. Она уже хотела отругать Ваську за новое озорство, но и другие ученики подтвердили, что Егорка действительно пропал во время пурги и эвены отправились на поиски.

Сдерживая волнение, Левидова с трудом довела до конца урок и, как только тетя Ариша зазвонила в колокольчик, накинула на голову пуховый платок и побежала к Егоркиной матери. Марта застала ее одиноко сидящей у окна с заплаканными глазами.

— Пропал мой Егорушка! — сквозь слезы сказала она, не глядя на Марту. — Начальник говорил ему, что закат нехороший, что пурга разыграется... А он, глупый, поспешил. Скажи, зачем поспешил?

— Не знаю, тетя Серафима, — ответила Марта. — Я побегу, получше узнаю, потом скажу вам, ладно?

...Егорку нашли на вершине горного перевала, у самого края обрыва. Он был весь заметен снегом, только ноги в изодранных унтах торчали из-под сугроба. Быстро разрыли целую гору снега, подняли Егорку, уложили на нарту. Старый фельдшер Степан Никанорович, который тоже выехал на розыски Егорки, расстегнул на нем меховую дошку, растер ему грудь спиртом, влил в рот кружку крепкой, обжигающей жидкости. Солодяков стал приходить в себя. Открыл глаза и, узнав Степана Никаноровича, которого все в Вилюе уважали, слегка улыбнулся.

— Жив-здоров, паря! — произнес Степан Никанорович, ощупывая Егорку. — Глядите, и почта цела, на нем вот мешок висит. Ух ты, паря!

— Олени где? — тихо спросил Егорка, слегка приподнявшись на локте и ища глазами вокруг. — Тут были, совсем близко...

— Не нашли оленей! — сказал Елизар Сундуков. — Наверно, в пропасть их сбросило!

Егорку закутали в медвежью шкуру и повезли в Вилюй. Но в дороге на него напал сон, он проспал сутки, а когда проснулся, то обнаружил, что лежит в больнице...

Полселения перебывало у Егорки в палате, а Марта все не приходила.

«Все теперь пропало, — с болью в душе размышлял он. — Теперь я не нужен Марте. Письма от Павлика уже не придут, верно, погиб он в бою. Это я привез ей печальную весть. Лучше бы мне вовсе не возвращаться сюда, лучше бы сгинул на перевале», — и он зарылся головой в подушку.

Весь день эти тревожные думы не покидали Егора. Когда за окнами вспыхнул закат и разукрашенные морозом стекла стали розовыми, в больницу пришла Марта Левидова.

— Егорушка, родной, как ты себя чувствуешь? — подбегая к постели, спросила она. — Как я рада, что ты уже поправляешься...

— Прости меня, — начал он, виновато отводя в сторону глаза. — Плохое письмо привез тебе...

Марта не сразу поняла, о чем говорит Егор, и от нахлынувших чувств у нее слегка дрогнули губы. Егорка, заметив это, тяжело вздохнул и прежним тоном продолжал:

— Жаль мне тебя, Марточка... Я, как только глянул на конверт, сразу понял, что плохое письмо. Ведь я секрет знаю...

— Да что ты, Егорушка, письмо очень хорошее.

Егорка перебил:

— Почему ты такая печальная?

— Я очень беспокоилась за тебя, говорили, что ты упал в пропасть, погиб...

— А Павлик? — Он уставился на Марту расширенными глазами.

— Жив Павлик. А письмо это от командира его батальона, он поздравляет меня. Павлика орденом наградили.

— Что-о-о? — спросил Егорка. — Повтори, пожалуйста.

И Марта слово в слово повторила ему все, что было в письме. Она видела, как счастливо заулыбалось Егоркино лицо, и сама, преисполненная счастья, обняла Егорушку, крепко поцеловала:

— Хорошо, что он живой! — воскликнул Егорка. — Пиши письмо Павлику, и за меня, Марта, пиши. Я сегодня же отвезу на почту...

— Да что ты, Егорушка! Ты лежи, поправляйся, а когда совсем выздоровеешь, и я поеду с тобой в Тальниковый. Ладно?

— Верно, поедешь? — не веря ее словам, спросил он. — Скажи, поедешь?

— Конечно.

— А не будет тебе страшно?

— Нет, с тобой, Егорка, не будет страшно! — сказала Марта и, чувствуя, что сейчас заплачет, выбежала в коридор.

Назавтра пришла на имя Егорки срочная телеграмма от начальника областного управления связи. Начальник благодарил почтальона Солодякова Егора Петровича за мужество, проявленное при спасении почты, наградил его знаком отличия и ручными часами.

В первый свой рейс после болезни Егор отправился в Тальниковый вместе с Мартой Левидовой.

Лебединое озеро

Сразу же за большим перекатом, где протока с грохотом мчится по валунам, на катере заглох мотор. К счастью, у нас были с собой весла, а до песчаной косы, видневшейся вдали, — не так уже далеко.

Протока была не очень широкая, но довольно быстрая, и править простыми веслами буксирный катер, да еще против течения, довольно хлопотно. Старшина злился, нервничал, ругал своего напарника, который передал ему вахту, не предупредив, что «барахлит» мотор; словом, мне жаль было смотреть на Федора Колесника, еще недавно веселого, уверенного в себе моряка. Вот уже четвертый год Федор обслуживает ставные невода, исколесил вдоль и поперек низовье Амура, его многочисленные протоки, и никогда у него не случалось никакой аварии. И вдруг...

Как только мы пристали к песчаной косе, Колесник, сбросив с себя брезентовую куртку и засучив рукава, взялся ремонтировать мотор. Добрых два часа провозился он, измазавшись в мазуте и копоти, но ничего у него не вышло.

На тайгу упали сумерки.

— Ладно, разводи костер, — сказал он, — завтра чуть свет снова возьмусь за дело. Ежели не получится, пройдем тайгой до Чуйки; может, чей-нибудь катер простучит, — попрошу моториста, чтобы помог...

— А что это за Чуйка такая?

— Нерестовая речка. Кстати, нынче самое время хода кеты, увидишь зрелище, как говорится.

Через четверть часа запылал костер. Мы наскоро перекусили, разложили у огня медвежью шкуру, которую всегда возил с собой старшина, и улеглись. Федор заснул сразу, а мне почему-то не спалось.

Едва стало светать — мы уже были на ногах. Затоптали остатки костра, чтобы ветер ни одной искорки не унес в лесные заросли (лето нынче засушливое), и налегке отправились к Чуйке. Ее излучина, по словам Колесника, была в двух-трех километрах отсюда.

Шли последние дни августа, и обычные в эту пору белые утренние туманы клубились между деревьями, обволакивая кусты и молодой подлесок так, что не видно было тропинки. Через каждые десять — пятнадцать шагов мы останавливались, гадали, куда идти дальше. Но солнце упрямо поднималось над тайгой, и туман постепенно редел. То здесь, то там открывались узкие просеки, по которым, видимо, и до нас люди ходили кратчайшим путем на Чуйку. Тайга была мокрая от ночной росы. Стоило задеть какую-нибудь ветку — и на голову сыпались прохладные, как после дождя, крупные капли. Особенно проняло сыростью траву, мы шлепали по лужинам, разбрызгивая тяжелыми кирзовыми сапогами зеленоватую лягушечью воду. Не беда! Пока доберемся до Чуйки, взойдет солнце, быстро обсохнем. Лишь бы только встретить чей-нибудь катер! Честно говоря, на этот раз я не только не жалел, что мы застряли в пути, а даже радовался, что увижу нерестовую речку в самую пору рунного хода кеты.

Когда мы через час подходили к Чуйке, сквозь густые заросли краснотала слышны были энергичные всплески, словно там рассекали веслом воду. Потом всплески переросли в шорох, словно бат или оморочка попали на мель.

— В самый раз успели, — сказал возбужденно Федор. — В Чуйку косяк рыбы вошел...

Кета, одна из пород лососевых, шла на нерест. Она двигалась плотной массой против быстрого течения. В излучине река была очень узкая, и рыба кидалась на отмели и камни, тащилась по шершавому песку и гальке, в кровь раздирая кожу на брюхе. Попадая в мелкие ручейки, она вытесняла из них воду и, оставшись на суше, задыхалась.

Рассвет все шире занимался над лесом, и кета пошла еще гуще. Чуйка уже, казалось, не вмещала всю массу обезумевшей рыбы, стремившейся как можно быстрее подняться вверх. Из воды торчали разноцветные плавники — розовые, лиловые и желтые. На вздыбленные спины лососей садились чайки, которые, вероятно, сопровождали их от самого лимана и безжалостно клевали. Часы лососей были сочтены, и они неудержимо стремились вперед, к родному нерестилищу. Это была уже не та красивая рыба с жирным нагульным телом, какую мы видели в устье Амура. Истратив все свои силы в утомительном четырехсоткилометровом пути против течения, она потеряла свою блестящую серебристо-белую окраску и превратилась в лиловую. Тело ее с боков сплющилось, стало дряблым, а у самцов на спине вырос горб.

Отыскав в грунте речки укромное место, самка хвостом, головой, брюшком вырывала небольшую ямку и выметывала туда икру. Тут же подплывал самец и поливал икру моло́ками. Последние силы тратила пара на то, чтобы завалить гнездо галечником, спрятать икру от хищных гольцов, ленков и хариусов, которые неотступно следовали за кетой.

Но самое удивительное, что кета, оставив в родной речке потомство (тут она родилась и отсюда мальком скатилась по течению в океан), кончала в Чуйке свой короткий трех-четырехлетний век.

Берега Чуйки сплошь завалены мертвой рыбой, так называемой «сненкой»; много ее и на прибрежных валунах и отмелях.

«Сненка» никому не нужна, даже медведи, любящие рыбу «с душком», отворачиваются от нее и ищут места для рыбной ловли где-нибудь подальше.

— Ну, насмотрелся? — спросил Федор.

— Жуткое зрелище!

— Природа! — коротко сказал он. — Пошли, брат, наверх к кривуну, — может, катер простучит...

— Где же тут катер пройдет, если твоя Чуйка вся кетой забита! Ткни весло в воду — не упадет.

Не торопясь шагали мы вдоль холмистого берега, теряясь временами в зарослях молодой ивы. Был уже полдень, когда дошли наконец до кривуна — высокой, совершенно отвесной сопки, где река круто поворачивала, становилась вдвое шире. Тут рыбе было идти гораздо просторнее. Лишь горбатые спины самцов кое-где торчали из воды.

Вдруг Федор схватил меня за руку.

— Следы медведя!

Осторожно, стараясь не шелестеть ивняком, мы прошли с полкилометра, залегли в лощинке за широким пнем. Ветер дул навстречу, да и медведю, который готовился рыбачить, было не до нас.

Медведь пробовал устроиться на большом валуне, но ему это долго не удавалось — соскальзывал в воду. Наконец он уместился, несколько раз крутнул мордой и, ничего не учуяв, склонился над рекой, но тут же отпрянул, испугавшись собственного отражения. Через минуту, видно поняв, в чем дело, рассердился, стукнул передней лапой по отражению так, что вода пошла кругами. Потом запустил другую лапу в реку и долго шарил по дну, пока не извлек огромную рыбину. Перекинул ее через плечо и полез за другой. Теперь ему досталась рыба поменьше. Она, видимо, не понравилась, потому что «рыболов» потряс ею в воздухе и швырнул обратно в воду.

Так медведь за короткое время выловил десяток добрых кетин и складывал их рядом с собой на валун. Но они постепенно соскальзывали в реку. Обнаружив пропажу, медведь сердито заревел и начал хлестать себя лапами по морде. Через несколько минут, успокоившись, запустил обе лапы сразу и вытащил две кетины. Оглушив их сильным ударом, бросил через плечо на берег. Меньше чем за полчаса он набросал целую кучу рыбы, потом слез с валуна и принялся рыть яму. Спихнув туда всю свою добычу, он накидал сверху сухого валежника, зеленых веток, травы и пошел, вихляя, вдоль берега. Вдруг насторожился, стал оглядываться, словно почуяв неладное. Было похоже, что он приготовился к прыжку, но в эту минуту неподалеку раздался выстрел. Не успело эхо повторить его в ближних сопках, как медведь припал на передние лапы и побежал в кусты.

— Струхнул, Михалыч! — засмеялся Федор.

В это время из зарослей показались два человека: один пожилой, другой — юноша.

— Кто будете? — спросил пожилой охотник.

Федор рассказал, как мы оказались на Чуйке.

— Ницего, — успокоил охотник. — Тихое озеро близко. Там у нас на рыборазводе два катера есть. Механик тоже есть. Помозет, думаю.

Оказывается, Петр Оненко — так звали пожилого охотника — и Порфирий Дятала были ульчами и служили на рыборазводном заводе, что стоит на Тихом озере.

— Мы с Порфирием глядели, как рыба на нерест идет, — сказал Оненко. — А то, знаесь, попадаются люди, что глусят ее, а закон не велит. — И обратился к к юноше: — Цяевать, паря, будем?

— Почему нет — будем!

— Только одну Чуйку стережете? — спросил я Оненко.

— Так ведь она, Цюйка, больсяя, церез всю тайгу безит, наверно.

Мне понравился Оненко, простодушный, по-стариковски степенный, его мягкая, с «цоканьем» речь, с множеством уменьшительных. Его карие глаза смотрели из-под кустистых бровей насмешливо-ласково, свидетельствуя о доброте души пожилого ульча.

Порфирий же был горяч, порывист. На его круглом, крепко загорелом лице с едва приметной скуластостью блестели большие черные глаза, жадные, казалось, до всего. Увидав у меня складную карту Дальнего Востока, он долго, внимательно рассматривал нанесенные на ней горы, реки, долины и очень обрадовался, когда нашел свой родной Амур.

— Ты, Порфирий, в школе учился?

— А как же! — воскликнул он. — Семь классов прошел.

— А книжки читать любишь?

— Почему нет. Мне Нина Петровна, техник наш, книжечки читать дает.

— Какие же ты книги любишь?

— Такие, где герои войны есть. Очень мне книжечка «Звезда» понравилась. Пять раз читал, и все интересно. Жаль, что все герои войны в этой книжечке погибли...

— На то и война, — сказал Колесник.

Я достал из походной сумки томик стихов Михаила Светлова.

— Возьми себе на память, Порфирий.

— Стихи? Это все равно как песни, да?

— Когда стихи на музыку переложат, их поют, как песню. Вот тут «Каховка» есть. Ее везде поют.

— «Каховка»? Ой, ее много раз Нина Петровна пела. Помнишь, дядя Петр, как она по вечерам пела? — И, посмотрев на меня, спросил: — Хочешь, я тебе свою песню спою?

— Собственную?

— Угу!

— Спой, мы послушаем.

Он закрыл глаза, обхватил руками колени и, слегка раскачиваясь, запел на ульчском языке. Потом, при помощи Порфирия, я перевел песню на русский.

Край родной, я не могу

Не любить твою природу,

Вечно буйную тайгу

И Амур в большую воду.

Где бы ни был я, всегда

Снится мне мой край любимый:

Сопок синяя гряда

И весенних палов дымы!

Мой Амур, тебе привет

В полдень жаркий посылаю,

Жаль, меня там нынче нет,

И когда вернусь — не знаю.

Я бы тоже поутру

На рыбалку с другом вышел

Или в утреннем бору

Рев сохатого услышал.

Все бы тропки протоптал,

Где тайга, холмы и пади...

Оморочку бы погнал

По речной зеркальной глади.

Там на милых берегах

Поднялись большие села.

В электрических огнях

Там стоит родная школа.

Край родной! Амур-река

Вьется лентой бесконечной.

От меня издалека

Ты прими привет сердечный,

Ты быстрее расцветай,

Будь страны моей опорой,

Милый мой Амурский край,

Я домой приеду скоро...

— Вот и все, — сказал Порфирий вставая. — Пора на Тихое озеро, а то, видишь, уже вечер.

За разговорами мы и не заметили, как за лесом стало садиться солнце.

Вниз по Чуйке идти было легко. Река, отражавшая закат, не так густо кишела рыбой, как прежде. Оненко объяснил, что к вечеру кета замедляет ход, а ночью вообще останавливается. Но с первыми проблесками утренней зари снова движется густо.

— И вся она пойдет в Тихое озеро?

— Которая в озере родилась, та и пойдет. А которая дальше, в лесных проточках, в свои же проточки вернется. Рыба кета свой родной дом хорошо знает...

А Порфирий начал расхваливать Тихое озеро.

— Эх, вы бы зимой к нам приехали. На лебедей поглядели бы. Со всего света, наверно, на наше озеро лебеди слетаются.

Оказывается, в самую лютую зиму, когда пурга наносит огромные сугробы и невозможно выйти из дому не заблудившись, на Тихом озере кипит жизнь. Стаи лебедей, выгнув длинные тонкие шеи, величаво плавают на зеркальной воде. Они купаются, плещутся, разбрасывая сверкающие брызги. Вечером, перед заходом солнца, распустив над водой крылья, они перебирают каждое перышко, протирают его клювом и ополаскивают водой.

На Тихом озере, по словам Порфирия, можно услышать лебединую песнь, которую старый лебедь поет один раз — перед смертью. Спев ее, лебедь вытягивает шею, устало хлопает крыльями, потом падает грудью на воду и затихает. В это время вся белая стая окружает старика плотным кольцом, прощаясь с ним.

— Прошлой зимой я выстрелил в лебедя, — признался Порфирий, — и так жаль мне его после стало, так жаль. Он несколько минут плескался, глотал открытым клювом воздух и, веришь — нет, перед смертью запел. «Зачем, — думаю, — такую красивую птицу убил?» И, знаешь, от жалости я заплакал. После слово себе дал: больше не трогать лебедей. Я даже, веришь — нет, песню ему сложил,

— Спой ее, Порфирий, — попросил я.

— Нет, эту не буду петь, — решительно сказал юноша, — вспоминать больно.

Примерно через час-полтора мы вышли в узкую протоку, которая соединяет Чуйку с Тихим озером.

А вот и озеро.

Оно в самом деле было очень тихое, гладкое, как зеркало. На холмистом берегу возвышались на толстых сваях три постройки; четвертая, барачного типа, была до половины в воде. Дальше, прилепившись к подножию каменистой сопки, под сенью старых тополей стояли два жилых дома.

Нас встретила на берегу молодая женщина в лыжных шароварах и в кремовой рубахе с закатанными рукавами. Толстая русая коса лежала у нее на груди и так не шла к ее походной одежде.

— Нина Петровна! — крикнул ей Порфирий. — Гостей везем!

— Мы всегда рады гостям, — отозвалась она приятным грудным голосом.

Оненко, сидевший на носу, бросил Нине Петровне конец цепочки, и она, ловко схватив ее, подтянула бат к берегу.

Не будет преувеличением, если скажу, что мы попали в какое-то волшебное царство. Ну кто бы поверил, что здесь, на берегу таежного озера, в этих с виду простых, невзрачных постройках Нина Петровна Колесова со своими пятью помощниками творит чудеса! Разве не чудо, что ежегодно здесь выводят искусственным путем из икринок кеты, или нярки, многие миллионы мальков тихоокеанского лосося!

Тихое озеро — одно из крупнейших нерестилищ. Но площадь его слишком мала. Оно не вмещает всю массу рыбы, которая каждое лето возвращается сюда из океана на нерест. В страшной тесноте много кеты гибнет, не успев отложить в грунте озера икру.

О том, как люди приходят на помощь тихоокеанскому лососю, нам и рассказала Нина Петровна — старший научный сотрудник тихоозерского рыборазвода. Странно, конечно, выглядит эта помощь, если вспомнить, что косяки рыбы, вернувшиеся в родное озеро, самой природой обречены на гибель.

В нерестовый период работники завода отлавливают рыбу простым неводом. Затем переливают ее в живорыбник — бат с отверстиями. Здесь лосось, плавая в воде, не чувствует никакой перемены. В таких живорыбниках лососей перевозят тысячами в теплицы.

В соседнем цехе уже приготовлены специальные рамки, похожие на пчелиные соты. На них и раскладывают икру. На каждой рамке — две тысячи триста икринок кижуча или две с половиной тысячи икринок красной. Кетовых помещается на рамке тысяча шестьсот.

Нина Петровна предлагает мне самому пересчитать икринки на рамке.

С полчаса считал я их, сбивался, путал, пропуская то целые десятки, а то и сотни, пока наконец насчитал тысячу шестьсот.

— Вот видите, — улыбается Нина Петровна.

Она ведет меня в дальний угол цеха, где работница ставит рамки в стопку и закрывает специальной крышкой. От 90 до 130 дней чистые струи проточной воды омывают икринки. Все это время Нина Петровна со своими помощницами отбирает мертвые икринки деревянным пинцетом. Делается это с исключительной осторожностью, чтобы не повредить здоровых икринок, в которых уже теплится жизнь.

— Ну, чтобы совсем понятно было, назову наш завод рыбным инкубатором. Вы, вероятно, видели, как выводятся цыплята; нечто похожее происходит и у нас.

И так проходит 130 дней.

Настает время, когда из икринок начинают «выклевываться» мальки. Пора переносить рамки в мальковый питомник, откуда они через некоторое время скатятся в озерный грунт.

— В озере они всю зиму будут приучаться к самостоятельности, — с улыбкой говорит Нина Петровна, — будут сами кормиться, набираться сил. А когда наступит весна, крохотные, размером со спичку, мальки из Тихого озера по протокам скатятся в Чуйку, из Чуйки — в Амур, оттуда — прямым путем в Охотское море. Спустя три, реже четыре, года взрослые лососи около метра длиной и весом в четыре-пять кило начнут возвращаться на родные нерестилища, чтобы оставить потомство и умереть. Ясно?

— Не совсем! Сколько мальков вышло из вашего инкубатора в прошлом году?

— Двадцать пять миллионов!

— Сколько же вернулось обратно в озеро на нерест?

— Из двухсот рыб, рожденных в инкубаторе, возвращается не меньше одной-двух.

— Ведь это мало, почти ничего!

Нина Петровна предлагает заняться простой арифметикой: итак, выпускают в океан двадцать пять миллионов рыб.

Из каждых двухсот вернулась одна. Если разделить двадцать пять миллионов на двести, — получится сто двадцать пять тысяч. Средний вес каждой рыбы не менее трех килограммов. Умножив сто двадцать пять тысяч на три, получаем триста семьдесят пять тысяч килограммов, или три тысячи семьсот пятьдесят центнеров...

— Все же это не так много, — настаиваю я. — Всего половина годового плана ставного морского невода.

— Допустим, — с жаром перебивает она. — Допустим, что так. А вы забыли, сколько миллионов рыб спасают, расчистив для них нерестовую площадь? Вылавливая излишки для искусственного разведения, мы создаем для сотен тысяч рыб нормальные условия нереста. Сколько сот миллионов икринок закладывают они в грунте озера? Даже если из пяти икринок даст потомство только одна, и то получится внушительное количество. И прошу вас не забывать, что таких заводов, как наш, пока еще слишком мало.

— А как живут лососи в море в течение этих трех-четырех лет? Куда же деваются остальные сто девяносто девять рыб, что не вернулись в Тихое озеро? Может быть, они погибли, став жертвой прожорливых хищников?

Нина Петровна разводит руками.

А я про себя думаю: «Если еще не до конца разгадана тайна нерестовой речки, которая в ясный день просматривается до самого дна, — что же можно сказать о темных глубинах океана?»

Вечером, когда над сопками догорал закат и озеро, отражая его, сделалось розовым, мы сидели на холмистом берегу, и Нина Петровна рассказывала о долине реки Камчатки, где она четыре года работала в питомнике на озере Ушки.

— Почему Ушки?

— Местные жители почему-то назвали его так. Озеро лучше назвать Лебединым.

— Там тоже зимуют лебеди?

— В Ушках их тысячи. Озеро не замерзает даже в лютую зиму. Оно огромно, раза в три больше Тихого. Помню, как старый сторож Алексей Петрович все уговаривал меня, чтобы я бросила возиться с мальками, а занялась разведением лебедей. «Давай, дочка, лебединый инкубатор соорудим. Лебедь — украшение жизни человеческой». Хороший был старик Петрович. Когда я впервые попала в Ушки, он приютил меня у себя, ходил за мной по пятам, чтобы в лесу не заблудилась. Очень я к нему привязалась. Ведь дедушка был одинок. О том, как он сорок лет назад попал в эту глушь, почему-то никому не говорил. Знала только, что всю Камчатку исходил он и все не мог выбрать себе места по душе. А когда однажды забрел в Ушки — успокоился. «Если бы летом пришел сюда, тоже не задержался бы на озере, — рассказывал дедушка. — А я в феврале прибыл, на собачках. Как увидел на озере сразу, может, тысячу лебедей — все! Понял, что тут мое место! С тех пор, дочка, и живу в Ушках. Прежде, до рыборазвода, только одна моя хатка на берегу и стояла».

— Жив Алексей Петрович?

— Нет, умер. После его смерти я и уехала из Ушков.

— Сколько было лет Петровичу?

— Под восемьдесят. Он бы еще жил, да вот испугался, что лебеди больше не прилетят в Ушки. И верно, одну зиму их не было, а потом снова прилетели зимовать, но дедушке уже не суждено было увидеть их. — И, помолчав, добавила: — Тогда и мои мальки погибли — целый годовой выводок...

Было это в феврале.

С вечера разыгралась пурга. Когда Алексей Петрович вышел на двор, чтобы задать лошадям овес, дедушку, как пушинку, сдуло с крыльца. С трудом поднявшись, он кое-как добрался до сарая, а когда вернулся домой — почувствовал боль в пояснице. Залез на теплую печь, но сон не шел. На улице творилось что-то ужасное: казалось, дикие звери сбежались из тайги и на все голоса воют под окном.

Чуть забрезжил рассвет, Петрович, превозмогая боль, поднялся, надел меховую куртку, шапку-ушанку, но долго не мог открыть дверь — так ее завалило снаружи снегом. А когда наконец открыл и шагнул через порог — обмер со страху. Небо затянуто густой черной тучей, и такой грохот вокруг, будто с высоких сопок сбрасывают пустые бочки. Потом по всему горизонту полоснуло темно-багровое пламя. Тут же старик заметил, что и снег черен и скрипит под ногами так, будто он посыпан битым стеклом.

— Господи ты боже мой! — воскликнул он. — То ж вулкан заговорил. — И кинулся навстречу ветру узнать, не случилось ли что с лебедями, которые вчера, едва зашло солнце, огромной белой стаей заняли чуть ли не все озеро.

Когда Алексей Петрович добежал до берега, небо из края в край бушевало огнем и на озеро падал густой дождь вулканического пепла. В воздухе было душно. Пахло серой и газами. Какие-то черные птицы метались из стороны в сторону, искали выхода из этого пылающего ада и, ничего не отыскав, камнем падали на черное озеро.

Петрович не сразу догадался, что это лебеди, покрытые сажей, лебеди, которых он любил больше всего на свете! «Милые вы мои!» — закричал старик и заметался по берегу. Он боялся, что лебеди или погибнут, или, вырвавшись отсюда, уже никогда не вернутся в Ушки.

Он подбежал к чугунному билу, висевшему около малькового питомника, схватил кусок железа и изо всех сил принялся колотить. Он стучал долго, созывая людей, совершенно забыв, что в доме одна Нина Петровна, — помощницы ее уехали в отпуск.

Выбежав по тревоге на улицу, Нина Петровна первым делом подумала о мальках, недавно выпущенных из питомника в грунт озера. Шутка ли — весь годовой выводок: около двадцати миллионов рыбок! Если в озеро попала вулканическая сера и отравила воду — мальки погибли!

— Алексей Петрович! Алексей Петрович!

Но никто не откликался.

Нина Петровна подбежала к берегу, быстро отвязала с причального колышка бат, прыгнула в него и, схватив весла, изо всех сил принялась грести. Лодка двигалась медленно, и не озерная вода плескалась за бортами, а сухо, неприятно шуршал пепел, толстым слоем лежавший на поверхности озера.

«Всё, погибли мальки!» — решила она, заметив в чистых разводьях всплывших рыбок.

Только теперь ее увидел Алексей Петрович. Прихрамывая, держась за грудь, он бежал к ней, что-то на ходу кричал, но Нина Петровна ничего не могла разобрать.

Только в полдень грохот вулкана несколько утих. Очистилось небо. Выглянуло из-за облака солнце и тут же спряталось. Ветер с горных вершин сдул с поверхности озера пепел, и оно оказалось усеянным мертвыми мальками.

Улетели с Ушков и лебеди.

Напрасно Алексей Петрович ждал их возвращения. Лишь в конце марта, когда дедушка уже лежал больной и не мог встать с топчана, перед вечером на озере раздалась лебединая песнь. Нина Петровна побежала на берег. Это одинокий, старый лебедь, которому, видимо, трудно было поспеть за стаей, вернулся умирать в Ушки.

— Через три дня умер и Алексей Петрович, — заключила свой рассказ Нина Петровна. — Еще два года прожила я в Ушках, потом получила приказ о переводе в низовье Амура, на Тихое озеро. И вот, в конце октября, перед самым моим отъездом, когда уже выпал первый снег, в небе показалась стая белых лебедей. Они покружились над Ушками и по одному, по два стали садиться на озеро. Жаль — не дождался их наш дорогой Петрович!

На следующее утро катером мы возвращались на Чуйку. В помощь Федору Колеснику ехал моторист рыборазвода.

Нина Петровна стояла на широком валуне и махала на прощанье платком.

Каменная березка

1

Инка Ряпушкина чем-то напомнила мне каменную березку, с виду неказистую, с мелкими рябинками на упругом стволе, однако на редкость упрямую, гордую, не поддающуюся ни осенним ветрам, ни лютым зимним метелям.

Теперь здесь уже вырос город. Прямые улицы с многоэтажными домами уходят все дальше к Большому озеру, оттесняя тайгу. А в ту, не очень уж далекую, осень, когда Инка Ряпушкина приехала с подружками по путевке комсомола на строительство, холмистый берег Амура был сплошь перекопан бульдозерами, изрыт глубокими траншеями, в которых все лето стояла подернутая лягушечьей ряской вода.

Вековые, в два-три обхвата деревья, недавно росшие над рекой, теперь валялись в беспорядке на холмах с иссохшими корнями и ветками, и мало кто тогда думал, что многие великолепные дубы, тополя и лиственницы повалены без всякой надобности: где мешало одно дерево, убирали целых пять.

С этого, собственно, и начинается история Инки Ряпушкиной, нашей сверстницы и подружки...

Когда Инка приехала в Озерск и парторг стройки Буренцов случайно узнал, что девушка работала в Тамбове машинисткой, он срочно вызвал ее к себе.

Инка быстренько переоделась, подкрасила губы и в отличном настроении отправилась в контору. В длинном коридоре с добрым десятком дверей, обитых коричневой клеенкой, Инка нашла кабинет парторга.

— Это вы меня требовали? — спросила она тоненьким голосом.

Буренцов еще не был знаком с Ряпущкиной и ответил не сразу.

— Мне передавали, чтобы я срочно явилась, — сказала Инка. — Вот я и явилась!

Буренцову понравился бодрый вид этой маленькой, тоненькой девушки с веснушчатым лицом и большими серыми глазами, по-детски наивными, но с упрямым и решительным взглядом. Ему понравилось и то, что Инка пришла в новеньком шелковом платье и в туфельках на высоких каблуках. Он подумал: «Молодец, аккуратная девушка!» Правда, парторг про себя отметил, что зря она с таких лет — на вид Инке было шестнадцать-семнадцать — подкрашивает губы, однако промолчал.

— Фамилия? — спросил Буренцов, припоминая, действительно ли он вызывал ее. А когда Инка назвала себя, Николай Иванович утвердительно закивал и улыбнулся: — Точно, именно ты и нужна мне. Садись...

Инка присела на краешек стула и, сделав серьезное лицо, приготовилась слушать. Но Буренцов не торопился. Он выдвинул средний ящик стола и среди вороха бумаг стал искать папиросы, а когда нашел измятую пачку и выудил из нее одну-единственную поломанную папироску, еще с минуту вправлял ее в гильзу и подклеивал. Закурив и выпустив через широкие ноздри струйки дыма, он наконец произнес:

— Долго нам разговаривать, маленькая, не о чем. Скажу главное: ты для меня чистый клад!

Инка нахмурила брови, надула губы, и ее маленькое веснушчатое лицо вытянулось.

— Нельзя ли поконкретней? — потребовала она, скосив на Буренцова глаза и почуяв недоброе. — Почему это именно я для вас чистый клад и что это вы вдруг нашли у меня такого удивительного?

— Чего уж поконкретнее, когда больше года страдаем без машинистки!

Инка сразу поняла, к чему клонит парторг, и решительно заявила:

— Как раз это и не выйдет!

— Что не выйдет? — удивился Николай Иванович.

— Я приехала сюда по комсомольской путевке строить город, а не трещать на «Олимпии». Ясно? Подруги, с которыми я ехала, все попали в бригады, на стройку, а я, значит, снова сиди и печатай приказы и сводки? Значит, к черту все мои мечты? Новое дело, выставлять меня на посмешище перед девчатами. Вот, мол, Инка Ряпушкина — пристроилась в конторе, а еще клялась и языком болтала...

— Да потише ты, — взмолился Буренцов. — Я еще ничего такого не сказал, а ты уже буквально атакуешь меня. Ну и подвешен у тебя язычок, честное слово!

Но Инка продолжала:

— Сюда подберите какую-нибудь старуху, а я в свои девятнадцать лет на такое дело несогласная. Если я не вышла ростом и фигурой и у меня веснушки, так уж ни на что другое не гожусь? Так, что ли? Натрещалась я на машинке, хватит с меня!

Инка поднялась, резко откинула голову и уже повернулась было к дверям, но Буренцов остановил:

— Значит, договорились, Ряпушкина? — спросил он совершенно спокойно, словно девушка до этого не возражала. — Завтра в девять утра выйдешь на работу. А то у меня здесь уйма протоколов накопилась, штук, наверно, семь. Надо их перепечатать срочно и отправить в горком партии, а то выйдет мне нахлобучка.

Инка чуть не сказала: «Какое мне дело до вашей нахлобучки!», но, встретив почти умоляющий взгляд Буренцова, смягчилась:

— Могу в порядке комсомольской нагрузки прийти вечером и перепечатать протоколы.

— И за это спасибо, маленькая, — принял предложение Ряпушкиной Буренцов. — Но мера эта временная. Управлению строительства нужна штатная машинистка, и давай с завтрашнего дня приступай к работе.

— Ну скажите, товарищ секретарь, почему я такая несчастная? — чуть ли не всхлипывая, спросила Инка. — Ехала из самого Тамбова на самый Дальний Восток — и на тебе!

— И зря ты волнуешься, Инка, — сказал парторг, — что, мол, ростом не вышла да фигурой, и что веснушки у тебя... А ты мне понравилась: хорошая девушка! И главное — прямая, откровенная. Побольше бы таких приезжало к нам в Озерск.

— Да, это вы мне только так говорите, что я хорошая, смелая. Что вам стоит сказать, что я и красивая...

— Насчет красивой я не говорил. Я говорил: смелая и откровенная. А красота, если хочешь знать, не во внешности, честное слово. Мы судим людей по их делам, по их сердцу. Думаешь, Зоя Космодемьянская была лицом такая уж писаная красавица? Будь она трижды раскрасавица, а не соверши Зоя свой подвиг... Да ты и сама это прекрасно знаешь.

— А какой я могу совершить подвиг на «Олимпии»? — серьезно спросила Инка, глотнув слезы. — Такие же, как я, девчата стоят на лесах, дома строят... Только и разговора о них в Озерске. А кому польза от моих бумажек? Нет, товарищ Буренцов, я чувствую, что вы добрый, чуткий человек. Пожалуйста, уважьте мою просьбу, определите меня в бригаду каменщиков или штукатуров. Я даже согласна первое время работать подсобницей, но только на стройке. А по вечерам, честное комсомольское, буду перепечатывать протоколы. И вот увидите, что никакой нахлобучки вам не будет.

— Разговаривать с тобой, Ряпушкина, интересно, честное слово, а уважить просьбу не могу!

Буренцов протянул Инке крупную волосатую руку. Ряпушкина быстро схватила ее своей маленькой худенькой рукой и крепко сжала. И тут ей показалось, что лицо Николая Ивановича стало печальным. Что это с ним? Все время бодро разговаривал и вдруг стал каким-то другим, непохожим. Инка даже испугалась.

— Была и у меня, Инночка, семья, жена и дочь Валька, — тихо произнес Буренцов. — Ей бы теперь тоже было девятнадцать. Да вот — не получилось. Погибли они в войну, во время эвакуации под бомбежкой где-то под Гомелем, что ли, даже не знаю точно. А я в это время за Севастополь дрался. Побеседовал с тобой — и Вальку свою почему-то вспомнил. Будь она жива, наверно, такая же, как ты, упрямая выросла бы. И тоже, думаю, с веснушками. Ведь я-то сам, видишь, рыжий, а в молодости сильно конопатый был. Ну как, дочка? Значит, завтра в девять на работу?

— Не знаю! — едва проговорила Ряпушкина и выбежала из кабинета.

Она пришла в общежитие, пожаловалась девушкам на судьбу, но о разговоре с парторгом умолчала. Инка чувствовала, что в словах Буренцова было много верного. А пример с Зоей Космодемьянской говорит как раз в ее, Инкину, пользу. Ведь она не искала легкой, праздной жизни, как некоторые девушки. Она сознавала, что ей, быть может, придется гораздо труднее, чем другим.

«Почему это парторг решил мне рассказать о своем горе? Первый раз увидел и рассказал о себе... Хотел, чтобы я пожалела его, не отказывалась, а то в самом деле пойдут ему из горкома партии нахлобучки?» — с детской наивностью подумала Инка.

И она согласилась выйти на работу, а подругам об этом не сказала. Но Майе Гриневич, которая стала ее допытывать, о чем же с ней говорил Буренцов, Инка пообещала:

— Вот увидишь, все равно сбегу!

— Откуда? Из Озерска? — не поняла Майя.

— Что ты! Из канцелярии!

— Ну, это другое дело, — согласилась Майя. — А самое лучшее — сходи к нашему бригадиру, может, он тебя затребует.

Инка подняла на Майю глаза:

— Да что ты, Майечка, еще не было случая, чтобы меня куда-нибудь затребовали. Если я такая маленькая уродилась, так все уж думают, что я слабенькая, чуть ли не заморыш. А я ведь, Майечка, такая же нормальная, как и все. Сколько раз, бывало, выезжала и на кукурузу, и на картошку и, честное слово, ни от кого не отставала. Ты вот веришь, что я могу и каменщиком, и штукатуром? Веришь, скажи?

— Конечно, чего уж тут особенного! Я, например, даже поздоровела, Правда, зимой, когда сильно пурга задувает, трудно стоять на лесах, но со временем и к этому привыкнешь. Нет, ты все-таки непременно сходи к бригадиру.

Инка беспомощно махнула рукой:

— Спасибо, Майечка, только он меня не затребует!

В конце концов она смирилась, стала работать в канцелярии, но чувствовала себя там ужасно одинокой.

Самое неприятное — оставаться утром одной, когда девушки уйдут на работу. Она просыпалась вместе с подругами и уже больше не могла уснуть.

— Спи, куда ты в такую рань? На твоем месте я бы с удовольствием еще поспала, — говорила чуть ли не с завистью Надя Долотова, и Инке казалось, что Надя упрекает ее.

А Люда Храпченко, как всегда шутливо, говорила:

— Конечно, поспи, Инночка. Во сне люди растут. Немножко подрастешь, тогда уж обязательно возьмут тебя в нашу бригаду.

Но только девушки уходили, Инка быстро одевалась и, не позавтракав, тоже уходила из дому. Без всякой цели она бродила по берегу реки, чтобы убить время до начала работы. Потом это вошло в привычку. Девушки, узнав о странных прогулках Ряпушкиной, стали уговаривать ее, чтобы она «не дурила», а Люда дала честное слово, что больше никогда не будет подшучивать над ней.

— Я, девочки, ни капельки не дурю! — оправдывалась Инка. — Я ведь привыкла вставать рано...

Летом и осенью было особенно приятно совершать на рассвете прогулки по берегу свежей, пахнущей росными травами реки, смотреть, как неторопливо тает над ней сиреневая дымка и из-за ближних сопок встает заря. Хуже, конечно, было зимой, когда по утрам обычно мела поземка и стояли крепкие морозы с такими густыми, непроницаемыми туманами, что Инка чувствовала себя оторванной от всего живого мира. Однако она так привыкла к утренним походам на Амур, что не могла, казалось, изменить своей привычке.

Однажды, когда из-за сильной стужи Майя Гриневич запорола кладку капитальной стены и пришла в общежитие грустная, с заплаканными глазами, Инка подсела к ней, обняла за плечи, стала успокаивать:

— Ну не надо, Майечка... Завтра чуть свет встанем с тобой, пойдем и переложим стенку...

— Спасибо тебе, Инночка, я уж сама как-нибудь.

— Так и знала, что не захочегль. Опять не веришь, что я смогу... — обиделась Ряпушкина.

...Майя Гриневич проснулась, как и хотела, в третьем часу ночи; чтобы не будить Инку, она, не зажигая света, оделась, взяла из тумбочки горбушку хлеба и осторожно, стараясь не скрипеть дверью, вышла на улицу.

Было холодно и ветрено. В небе висел неяркий серп полумесяца. На противоположном берегу реки одиноко высилась похожая на сахарную голову сопка, которую здесь почему-то называли «Сахалин». Ветер завывал в щербатых торосах, сдувал со льда снег и кружил его в мглистом воздухе.

Майя шла вдоль берега по крутой и узкой горной тропинке, спрятав руки в карманы стеганки и опустив голову. Перебравшись по скользкой, обледенелой доске через глубокий овраг, она вскоре вышла на Береговую улицу. К ее радости, около подъемного крана дотлевал вчерашний костер. Разворошив его, она подбросила охапку стружек и, когда они разгорелись, положила в огонь несколько обломков сосновых досок.

Еще ни разу не приходилось Майе ночью оставаться одной на стройке, и когда она посмотрела на высокие, покрытые изморозью леса, то испугалась. Пожалев, что отказалась от помощи Инки, она медленно поднялась на четвертый этаж. Здесь ветер был резче, а мороз лютей.

В бадье, укрытой брезентом, осталось еще много раствора. Подбавив туда хлорки, Майя быстро перемешала раствор и снова укрыла бадью. Потом отыскала молоток и принялась разбирать вчерашнюю кладку. Верхние ряды разобрала довольно быстро, а нижние поддавались туго.

Разобрав через час кладку, Майя решила немного отдохнуть. Она сняла перчатки, провела ладонями по щекам: они были шершавые и сухие. Майя подумала, что обморозила щеки, и принялась сильно тереть их, пока кровь не прихлынула к лицу и не застучала в висках. Потом снова принялась за работу.

Вдруг перед Майей выросла фигура ночного сторожа Акима Ивановича Сойгора в длинной медвежьей, мехом наружу, шубе, подпоясанной электрическим шнуром. Мохнатая шапка с опущенными ушами немного скрывала широкое, скуластое лицо старика. Попыхивая трубочкой, он молчаливо, с удивлением разглядывал девушку.

— Что надо, Аким Иванович? — не без тревоги спросила Майя.

— Моя все думай-думай, почему ночью работай? Наш Коля дома сыпит, а ты работай. Верно, и ему надо?

Коля Сойгор, внук Акима, работал крановщиком и иногда обслуживал бригаду Романова.

— Нет, Аким Иванович, Коля пускай спит. Ему с утра на работу. А у меня тут срочное дело.

— Ладно, чего там! — согласился Сойгор. — Скоро, однако, светло будет!

— Мне уж осталось немного! — сказала Майя, подумав, что Аким Иванович хоть и бывший шаман, но человек, видимо, хороший, и зря она его испугалась.

— Я мало-мало тебе помогай, ладно?

— Спасибо, Аким Иванович! — сказала Майя. — Я сама...

— Почему сама? — не соглашался он. — Хорошему человеку всегда помогай надо, чего там. Ваши люди, когда его худо было, тоже мне помогай.

Подавая Майе кирпичи, он с интересом глядел, как она ловко укладывает их.

— Один кладешь, второй кладешь, глядишь — скоро большой дом будет, — восхищенно произнес он.

— Вот так по кирпичику новый город вырастет...

— Пускай его растет, — сказал старик, пряча в карман остывшую трубку. Он сбил на затылок меховую шапку, и Майя увидела, что Аким Иванович улыбается.

Она отложила мастерок и с интересом разглядывала Сойгора. Ей вспомнилось, как однажды Инка Ряпушкина рассказала веселую историю: последний нанайский шаман пришел к Буренцову и стал просить, чтобы его устроили на какую-нибудь работу. И парторг предложил старику поступить сторожем на склад.

— Что смотришь? — спросил старик. — Наверно, я тебе интересный? — И его маленькие глаза под припухлыми веками сузились еще больше.

— Вы, Аким Иванович, очень добрый человек! — вырвалось у Майи.

— Чего там! — махнул рукой старик, подавая ей последние два кирпича. — Все, кончились!

— Больше нам и не требуется! — ответила Майя. — Скоро смена придет...

Сойгор достал из кармана трубку, неторопливо набил ее табаком и, подумав, сказал:

— Однако твои кирпичи крепко лежать будут, верно?

— На века! — засмеялась Майя.

Стало светать. Белый морозный туман плыл над рекой. Ветер гнал его в сторону горного хребта, который выступал из-за леса, притихшего под снеговым покровом. На горизонте еще одиноко висел побледневший серп луны, но он уже таял в лиловой полосе утренней зари.

— Какой день будет, Аким Иванович? — спросила Майя. К ней вернулось хорошее настроение. Она почти не чувствовала усталости, как и мороза, который к утру стал еще крепче.

— Тихо будет, солнце будет, — сказал Сойгор и стал спускаться с лесов.

В это время, запыхавшись, наверх побежала Инка, чуть не сбив старого Акима. Он не успел посторониться, как Ряпушкина уже взлетела на четвертый этаж, где стояла Гриневич, осматривая новую «капиталку».

— Ну как не стыдно, Майечка! — закричала она. — Даже не разбудила меня!

— Ты так спала крепко, что мне жаль было будить тебя, — стала оправдываться Майя. — А если тебе очень хочется на лесах поработать — пожалуйста. Пока еще смена не пришла, давай начнем тот угол выкладывать.

Было шесть утра. До прихода смены оставалось ровно два часа. Просто ради Инки Майя решила остаться на лесах. Размешала мастерком раствор, показала Ряпушкиной, как нужно класть кирпичи, и та, забыв про стужу, голыми руками начала кладку. Через десять минут руки стали у Инки как деревянные.

— Нет, Инночка, так не годится. Сбегай вниз, погрейся у костра и рукавиц больше не сбрасывай. В них приловчись кирпичи класть.

— Конечно, приловчусь, — упрямо говорила Инка, уже совершенно не чувствуя пальцев на руках.

Время бежало незаметно. Когда ровно в восемь заступила смена, девушки, увидав на лесах Инку, подумали, что она все же добилась своего — поступила в бригаду каменщиков — и очень обрадовались.

— Молодец! — похвалила Долотова. — Не боги горшки обжигают.

Инка улыбнулась.

— Жаль, не могу больше, — сказала она. — В контору надо.

— Так ты временно к нам?

— Временно, — закивала головой Инка.

2

Она прибежала в контору, быстро сняла пальто, стащила резиновые ботики вместе с туфлями, придвинулась близко к пылающей печке.

В это время зашел Буренцов. Заметив, что Инка, вся окоченевшая, жмется к теплу, сказал:

— Все-таки, Инка, ты у нас совсем слабенькая: пробежала от общежития до управления и уже продрогла. И еще хочешь на леса, в каменщики!

— А вот и нет! — ответила она с обидой. А о том, что была на лесах, умолчала.

Работы у Ряпушкиной хватало обычно до обеденного перерыва. Остальное время она сидела у окна, подперев кулачками лицо, и тоскливо глядела на Береговую улицу, где в обледенелых лесах стояли новые дома. Она видела, как Коля Сойгор управляет краном, опуская и поднимая стальную стрелу. Она видела Надю Долотову и Майю Гриневич на лесах четвертого этажа и с завистью смотрела, как они красиво и ловко выкладывали высокий угол дома. И чем дольше следила Инка за подружками, тем больше чувствовала себя одинокой. Это ощущение одиночества она временами испытывала с такой остротой, что готова была разреветься.

Она жаловалась нанайке-уборщице, выгребавшей золу из печки:

— Да, Глафира Петровна, незавидная моя судьба! Вековать мне за этой машинкой!

Глафира Петровна Бельды не очень понимала, о чем говорит Инка, и ее морщинистое, почти каменное лицо с трубкой в зубах решительно ничего не выражало.

Однажды Инка из окна заметила, как поднялись на крутой берег реки рабочие с пилами и топорами. Распоряжался ими здоровенный парень в белом полушубке и в пыжиковой шапке-ушанке, поразительно похожий на киноартиста Андреева. Оглядев раскидистые тополя с голыми, густо запушенными снегом ветками, рабочие о чем-то между собой заспорили. Потом парень, видимо бригадир, с размаху рубанул топором по основанию самого высокого тополя, и по этой отметине рабочие принялись пилить. Вскоре дерево наклонилось, рухнуло на мерзлую землю.

Инка вскрикнула, закрыла глаза.

Она вспомнила, что до поздней осени стояли эти чудесные деревья в густом зеленом уборе. Они и росли из одного материнского корня, как три родных брата. Инка частенько приходила сюда, садилась в прохладной тени и часами глядела на широкий Амур, розовый от сказочного заката.

И тут приходят бессердечные чужаки какие-то, которым ничего не дорого, и с удивительной легкостью на виду у всех рубят эти замечательные вековые деревья.

Рабочие стали примеряться ко второму тополю. Сердце у Инки сжалось от боли. Она сорвалась с места и, как была в одном легком платьице, выскочила на крыльцо. Постояв с минуту в нерешительности, она, несмотря на стужу, побежала через дорогу прямо к лесорубам.

— Что вы делаете, варвары проклятые? — закричала Инка, подскочив к здоровенному парню, снова замахнувшемуся было топором. Она схватила его за руку, державшую топор, и повисла на ней. — Сейчас же прекрати безобразие, дылда ты этакий! Неужели в твоей глупой башке все мозги повымерзли?

Парню, конечно, ничего не стоило отшвырнуть от себя маленькую, легкую Инку, но вместо этого он быстро расстегнул полушубок, сильным движением привлек к себе девушку и запрятал ее под теплый мех.

— Ну, а теперь давай поговорим! — сказал он совершенно спокойно.

Инка так опешила, что в первую минуту даже не могла выразить своего возмущения. Вместо серьезного разговора он вздумал над ней шутить.

Она изо всех сил задвигала плечами, пытаясь вырваться из могучих объятий лесоруба, но, ощутив свою полнейшую беспомощность, потребовала:

— Отпусти меня, слышишь, отпусти, не имеешь никакого права!

Однако парень и не думал ее отпускать. Он еще плотнее запахнул полушубок, еще крепче прижал к себе Инку.

— Давай по-серьезному поговорим, — повторил он.

Инка закричала:

— И поговорим! И приказ издадим! И высчитаем из зарплаты за каждую погубленную веточку...

— Ах, вот ты о чем!

— Да, об этом самом! — воскликнула Ряпушкина. — Бессердечные вы люди, временщики! После вас — хоть потоп! После вас хоть трава не расти! А ведь, наверно, еще комсомолец, да? — спросила Инка и незаметно для себя всхлипнула. — Варвары вы проклятые! — И ткнула кулачками в грудь лесорубу: — Отпустишь ты меня или нет?

— Да полегче ты, — теперь уже строго, почти зло произнес парень. — Ведь отпущу — замерзнешь!

— Пускай замерзну. Не твое это дело. Не жених ты мне, чтобы обнимать... — под общий смех рабочих выпалила Инка.

Парень немного смутился, но твердо заявил:

— Пускай не жених, а отпустить не отпущу. И не обнимаю я тебя вовсе, а держу.

Тогда Инка в упор спросила:

— Почему тополя губите?

— Наше дело маленькое, — отозвался другой лесоруб, равнодушно закуривая. — Нам прораб приказал расчистить площадку, мы и чистим...

— Прораб приказал! — с возмущением повторила Инка. — А если прораб тебе вдруг прикажет новый дом со всех четырех сторон поджечь — подожжешь, да?

— Ну, скажешь такое! — протянул лесоруб.

— А вот и скажу! Куда это годится? Уже целую улицу новыми домами застроили, а хоть бы одно деревцо там оставили! Ты подумал, какой это будет город — без единого зеленого листочка? А ведь здесь была тайга, красивая, живая тайга!

— Ну, а мы-то при чем? Начальству видней.

— Всем должно быть «при чем»! Я вот никакое не начальство, а как увидала, что тополя губите, думала — сердце мое разорвется. Ну, сам ты, допустим, черствый, как дерево, человек, но ты детишек своих не забывай, которым жить и расти в новом городе...

Вдруг смягчившись, лесоруб обратился к парню, державшему Инку:

— Ты, Валентин, отнеси девчонку в контору, а то еще застудится.

Плотнее запахнув полушубок, Валентин сказал:

— А ведь, хлопцы, верно она говорит. Только и ходим по участку и лес губим!

— По указаниям прораба! — отозвался третий лесоруб, который до сих пор упорно молчал.

— То-то оно и есть, — съязвила Ряпушкина. — Прикажут тебе головой вниз в прорубь кинуться, наверное, не захочешь, скажешь — жизнь дорога. — И в сердцах добавила: — Эх ты, теха!

— Ты того, полегче...

— Что значит — полегче?! — вконец выведенная из терпения, воскликнула Инка.

И тут ее перебил Валентин:

— Верно она говорит: ходим и губим тайгу. А если хорошенько подумать да спланировать, половину леса можно бы оставить. На кедровой балке все вчистую истребили, кустика не оставили, а оказалось, балку застраивать не будут. Факт? Конечно, кому в Озерске не жить, тому наплевать. А я, по крайней мере, с этого берега никуда уезжать не собираюсь. Так что будет у нас серьезный разговор с прорабом. А не то пускай комсорг собрание созывает — там поговорим! — И под общее одобрение товарищей взял Инку на руки, прикрыл полой полушубка и донес до самого крыльца.

— Да ты что, с ума сошел в самом деле? — возмутилась она. — Что я, маленькая, чтобы меня на руках носить?!

— А теперь беги в дом! — сказал он, слегка подтолкнув Инку в спину.

Ряпушкина обернулась, измерила Валентина недобрым взглядом и, погрозив ему пальцем, пообещала:

— Ну постой, даром тебе это не пройдет!

Обескураженная и растерянная таким бесцеремонным обращением, Инка еще долго не могла прийти в себя. А когда опомнилась и успокоилась, заложила в машинку чистый лист бумаги и от имени начальника строительства напечатала приказ, строго запрещающий вырубать деревья на всей территории Озерска.

Вынув из машинки лист, Ряпушкина пошла к начальнику.

— Степан Степанович, подпишите! — потребовала она, положив перед ним приказ.

Начальник внимательно прочел лист, недоуменно пожал плечами и вскинул на машинистку удивленные глаза.

— Что-то память мне изменяет, что ли... — нерешительно сказал он. — По-моему, я такого приказа не отдавал...

Инка немного даже вспылила:

— Вот и плохо, что не отдавали! Пока не поздно, пока не вырубили в Озерске всю зелень, подпишите. Вот и сегодня был случай... — И она рассказала начальнику о своем столкновении с лесорубами. — А помните, Степан Степанович, как красиво стояли до самой поздней осени три тополя? Просто душа радовалась. — И показала ему в сторону берега, где остались два дерева, которые Инка только что спасла.

— Ну, ничего, Инночка, ничего! — немного растерявшись, произнес Степан Степанович. — Ясное дело, нельзя губить тайгу без всякой надобности... Однако бывают обстоятельства...

— Какие, Степан Степанович, обстоятельства? Ну какие? Кедровую балку ведь начисто истребили, без всякой надобности. Разве забыли, что даже в газете ругали нас?

— Да, было дело, ругали... — сказал он, подписывая приказ.

Инка вышла из кабинета счастливая.

Назавтра в обеденный перерыв зашел Валентин. Он с минуту постоял у порога, восхищаясь, как быстро и ловко Ряпушкина печатает на машинке.

— Зачем пришел, товарищ Валентин... фамилии, к сожалению, не знаю? — спросила Инка.

— Нетудыхатка! — робко ответил он.

Инка вспылила:

— Я совершенно серьезно!

— Серьезней не могу: Нетудыхатка Валентин Игнатьевич.

— Ладно. Пусть так. Зачем пришел?

Он достал из кармана слежавшуюся бумажку.

— Перепечатай, а то в таком виде неловко подавать.

— Что, заявление?

— Да, в вечернюю школу рабочей молодежи. Всего у меня семь классов. Чувствую, что маловато. Многие ребята вечерами учатся. И я решил: чего зря баклуши бить! Время летит быстро, глядишь — не за горами и среднее образование.

— А потом? — спросила Инка.

— Еще, честно сказать, не думал. Конечно, если буду поступать, то в строительный! Куда же еще?

— Можно, например, на архитектора, если любишь рисовать.

— Нет, не люблю, да и не умею.

— А я мечтаю быть архитектором, — мечтательно сказала Инка. — Хочу проектировать новые города с аллеями, с парками.

Валентин подумал, что она сейчас снова обрушится на него за вырубку тополей, и уже пожалел, что завел весь этот разговор.

— Ладно, оставь бумагу, зайдешь завтра, — сказала Инка. — И я всего только семилетку окончила. Буду поступать без отрыва... — она хотела сказать «от производства», но тут же осеклась, не считая, видимо, производством свою канцелярскую работу. Потом официальным тоном спросила: — Скажи, товарищ Нетудыхатка, довели до вашего сведения новый приказ начальника строительства?

— Довели. Расписался! — виновато ответил Валентин.

3

С этого дня Валентин все чаще заходил в канцелярию к Инке, и она не только не сердилась на него, а была рада ему, хотя встречала строгим, как казалось Валентину, недоверчивым взглядом.

— С чем пришел? — спросила она однажды, вытащив отпечатанный лист из машинки и быстро спрятав в ящик стола.

Валентин помялся, переступил с ноги на ногу, наконец сказал:

— С алгеброй, понимаешь, затирает...

— Конкретно! — потребовала Инка.

— В частности уравнение с двумя неизвестными.

— А в целом?

— В целом, — он помедлил, — в целом вроде получается.

— Ладно, помогу! Еще что у тебя?

— Вечером что делаешь?

— Хочешь пригласить в кино?

— Догадалась. — И лицо его расплылось в улыбке.

— Без четверти восемь буду около клуба. Теперь у тебя все?

— Все!

— Ну и уходи, пожалуйста. Мне еще надо перепечатать протокол партийного бюро. Товарищ Буренцов говорил, что очень срочно.

Редкий вечер они не бывали вместе, а когда подруги стали допытываться у Инки, что это за парень такой, с которым она гуляет, Ряпушкина отвечала уклончиво:

— Так себе, знакомый...

— А фамилия его как будет? — спросила Людка.

Инка деланно улыбнулась:

— Даже не знаю в точности...

— Ври больше!

— Так и знала, что не поверишь, — всплеснула Инка своими короткими тонкими ручками. — Зовут Валентином. Разве мало тебе?

— Так бы и сказала...

— Так ты же, Люда, про имя не спросила.

В выходной день, когда ребята отправились в сопки кататься на лыжах, Инка, спустившись с кручи, подвернула лыжу, грохнулась в сугроб и ушибла колено. С помощью Валентина кое-как дотащилась до общежития, слегла и пять дней провалялась с забинтованной ногой.

— Какая я все-таки несчастная, — сквозь слезы причитала Инка, — и какой черт понес меня с этакой кручи...

— Ничего, Инночка, бывает, — успокаивал ее Валентин, который все свободное время находился около ее постели. Он приносил ей из столовой обед, кипятил на электрической плитке чай, бегал в аптеку за лекарством, и девушки по общежитию втихомолку даже завидовали Инке, что ей попался такой хороший, заботливый парень.

— Жених? — как-то спросила Наташа из соседней комнаты, когда Валентин вышел на кухню за чайником.

— Господи, и ты тоже! — слегка вспылила Инка. — Ну какой он мне жених! Разве я ему пара? Он такой огромный, сильный, а я перед ним как малое дитя! И вообще, давайте, девочки, не будем на эту тему, потому что у меня еще в мыслях ничего этого нет...

— Что же он — просто так, за твои красивые глаза? — настаивала Наташа.

— Ну что же тут особенного! — стала оправдываться Инка. — Мы готовимся поступать в вечернюю школу рабочей молодежи, у него с алгеброй затирает, а я ведь по математике всегда шла отлично. — И в сердцах добавила: — Странные вы какие-то, девочки.

Инка Ряпушкина порою действительно не понимала, что в ней нашел Валентин, который, по ее твердому убеждению, мог выбрать себе самую красивую девушку, и даже при случае решила спросить его об этом. Но в то же время мысль, что в один прекрасный день он «переметнется» к другой, бросит ее, Инку, страшно пугала и причиняла невыносимую боль. Она стала ругать себя, что слишком строга к Валентину, а когда он однажды, прощаясь с ней около общежития, попытался ее поцеловать, ткнула кулачками ему в лицо и, убегая, крикнула:

— Все вы такие нахалистые!

— Инночка!

— Уйди лучше!

А когда прибежала в комнату, кинулась к окну и из-под занавески смотрела, как Валентин стоит около крыльца и чиркает спичку за спичкой, чтобы закурить.

Она думала, что между ними теперь все кончится, что Валентин больше никогда к ней не зайдет, и, осуждая и себя и его, всю ночь под одеялом давилась слезами.

Однако назавтра, не дождавшись обеденного перерыва, Валентин забежал в канцелярию и, не стесняясь старушки нанайки, которая растапливала печь, протянул Инке руку:

— Извини, пожалуйста!

У них хватало времени, чтобы ходить в кино, решать задачи по алгебре и до позднего вечера гулять в лесу по узкой дорожке среди высоких, сверкающих под луной снежных сосен и елей.

Инкиным подружкам, после того как Валентин так заботливо ухаживал за ней во время ее болезни, все стало совершенно ясно, и они больше не задавали Ряпушкиной каверзных вопросов, а если бы и задавали, она все равно ни в чем бы не призналась, такой уж был у нее характер.

Ни одно дело, кажется, не обходилось без Ряпушкиной. Строители, прежде чем прийти на прием к начальнику или к парторгу, шли советоваться к Инке. И она, внимательно выслушав посетителя, сразу говорила: «С этим ничего не выйдет!» или «Придется подождать!», а если уж скажет: «Ладно, сама займусь!» — можно быть уверенным, что дело выйдет.

Когда у Котляковых должен был родиться ребенок — первенец нового города — и молодые супруги, жившие в палатке, пришли в контору хлопотать о комнате, Инка даже не пустила молодую чету к Степану Степановичу.

— В данное время, — объяснила она Котляковым, — у нас в наличии нет ни метра жилья. — И, полистав настольный календарь, добавила: — Сейчас конец марта. В середине апреля должны по плану достроить третий барак на берегу Большого озера. Как раз два эти события — рождение первенца Озерска и окончание строительства — совпадут... Тогда уж, понятное дело, не смогут отказать. — И сделала себе в календаре пометку: «Подготовить приказ».

Через несколько дней Инка прибежала к плотникам, справилась, как идут дела, сдадут ли к сроку третий барак.

— Числа десятого апреля только подведем под крышу, — ответил бригадир.

— Худо, Иван Петрович, — вздохнула Инка. — Можем опоздать.

— Что-нибудь приключилось? Начальство едет?

— Тут у нас дело поважней всякого начальства, — несколько таинственно сказала Инка. — Срочно нужна отдельная комната со всеми удобствами, чтобы было сухо, тепло, светло...

Плотники, тертый народ, сами жившие в палатках, переглянулись: «Мол, подождут, чего там!» А когда Ряпушкина рассказала им, что у Котляковых должен вот-вот родиться ребенок, первенец Озерска, и для него-то и нужна комната, лица у плотников сразу потеплели. Поговорив между собой, решили: в крайнем углу недостроенного барака вне очереди оборудовать к пятнадцатому апреля комнату.

А у Инки к этому времени уже был подготовлен приказ — приветствие по поводу этого важного для будущего города события.

Инка ничуть не удивилась, когда Степан Степанович сразу подписал приказ. Он уже знал, что Ряпушкина если что и делает без согласования, то делает по справедливости.

А подружки с тех пор в шутку стали называть Инку крестной Славика Котлякова.

4

Очень душным выдался август.

Обычно в это время идут теплые дожди, буйствуют паводки, и даже самые крохотные речки в тайге выходят из берегов, затапливают подлесок. А нынче уже позади половина августа и еще не выпало ни капли дождя. Все кругом задыхается от зноя.

Хвоя на соснах побурела. Листья на кленах стали так сухи, что звенели, как жесть. Трава в долинах полегла и неприятно шуршала под ногами.

Заметно сузился Амур. Многие его протоки до того обмелели, что их можно было перейти вброд.

Начались лесные пожары, или, как их тут называют, палы. Весь день по горизонту стлались знойные сиреневые дымы, нередко такие густые, что надолго закрывали солнце.

Пожары подступали совсем близко к Большому озеру, но их быстро гасили: копали канавы, пускали встречный пал.

Валентив Нетудыхатка жил в палаточном домике, поставленном в самом начале строительства Озерска. В домике было чисто, уютно, обжито: койки по-военному заправлены, почти над каждой висели цветастые коврики, купленные у нанайцев, а на ковриках — открытки с видами Москвы или фотографии родных и знакомых.

Частенько к Валентину прибегала Инка.

— Валя, пока нет ребят, давай порешаем задачки по алгебре.

И они садились за низкий столик, который сколотил Валентин из сосновых досок специально для занятий, и решали задачки.

А сегодня Ряпушкина прибежала с целым коробом новостей и проболтала больше часа, совершенно забыв про задачи.

— Во-первых, Валька, расскажу тебе главную новость: среди девушек, недавно приехавших в Озерск, оказались две машинистки. Одну из них Буренцов, конечно, возьмет в контору. Так что твоя Инка теперь уж непременно поступит в бригаду каменщиков.

— Да зачем это тебе? — возразил Валентин. — Сидишь в тепле, в чистоте. Вечером ходишь на учебу. Ну, зачем?

— Валька, ты глупец! — перебила Инка. — Вот и ты тоже думаешь, что не смогу стоять на лесах, что, мол, слабенькая. Это у меня только конструкция такая некрупная, а я ведь очень сильная.

— Ну, а вторая новость? — спросил Валентин.

— Ага, чуть не забыла! Вася Тарасов, ну тот, что в выходные дни приезжает из Комсомольска к Майке Гриневич, второе воскресенье не показывается. А вчера пришло от него письмо. Так Майка наша ходила почему-то сама не своя. Ты только подумай: Майка — член бюро — всю ночь проплакала. Ничего себе, пример показывает рядовым комсомольцам. У меня бы тот Вася дождался моих слез... Как бы не так... Ах, Валя, в нашей комнате, скажу тебе, настоящие страсти-мордасти.

— И все через любовь! — притворно вздохнул Валентин.

— Ага, через любовь, — в тон ответила Инка. — Ох, как душно сегодня, дышать трудно. — И, посмотрев Валентину в глаза, неожиданно спросила: — Валя, ты самую-самую правду мне тогда говорил?

— Когда, Инночка?

— Ну вот, я так и знала, что сразу все позабудешь. — Она сердито надула губы, опустила глаза.

— Уже и обиделась! — сказал Валентин, виновато улыбаясь. — Мало ли о чем мы с тобой говорили.

Она подняла на Валентина большие блестящие глаза и почти с детской наивностью спросила:

— И что ты, Валечка, во мне такого нашел?

— Ну вот, опять за прежнее...

— А если бы я была тупицей по математике?

Валентин ласково усмехнулся:

— Тогда, наверно, не полюбил бы.

— Честное слово?

— Глупенькая ты, Инка!

— Наверно, дура! — И, подвинувшись к нему, попросила: — Валечка, обними меня...

Он обнял ее, прижал к груди.

— Удивительно бывает в жизни: такой огромный, сильный, а полюбил маленькую, невидную...

— Ты для меня лучше всех, — сказал он, целуя ее.

Она спрятала у него на груди лицо.

В это время неподалеку от палаточного городка раздались тревожные, звонкие удары. Кто-то торопливо и очень настойчиво колотил железом о железо.

— Что это?! — испуганно воскликнула Инка, прижимаясь к Валентину.

Он прислушался:

— Бьют тревогу!

Схватив с койки свою спортивную куртку, Инка подбежала к окошку.

— Ой, Валечка, пожар!

Валентин тоже кинулся к окну.

— Горят бараки за Большим озером! Бежим!

На улице кричали:

— Горят, как стружка!

— Ветер-то какой, ветер-то...

Крепко держась за руки, бежали Валентин и Инка к дальнему берегу озера. Добежав до пылающего барака, Валентин отпустил Инку и исчез в толпе. Через несколько минут она увидела, как из-за сорванной, висевшей на одном крюке двери он выскочил с чемоданом. Потом Валентин появлялся то в одном, то в другом окне, потом снова в дверях, и каждый раз его большие сильные руки что-то выносили из помещения и швыряли на улицу.

Охваченный пламенем барак разворошили, растащили баграми по бревнышку и заливали водой. Но ветер уже перебросил огонь на соседний. Крыша и здесь была из сосновой дранки, и достаточно было одной искры, чтобы она запылала. Жильцы успели покинуть помещение, откуда такие же смельчаки, как Валентин, вытаскивали чемоданы, постели, кое-что из мебели. Около узлов и чемоданов стояли женщины с детьми. Они жались друг к другу, точно им было холодно у огня.

Вскоре Инка потеряла Валентина из виду и страшно заволновалась.

«Неужели не успел выскочить?»

Эта мысль до боли прожгла ее и, совершенно не помня себя, Ряпушкина закричала:

— Валя! Ва-леч-ка!

Никто не отозвался.

С ужасом смотрела она, как догорала крыша, как оголились перекрытия, по которым стремительно, как тысячи огненных пауков, побежали трепетные огоньки.

— Отстоять третий барак! — раздался чей-то зычный голос. — Все силы на третий барак!

И десятки людей с лестницами, баграми, ведрами кинулись к третьему бараку. Несколько человек, еще возившихся во втором, выпрыгнули из окон и тоже перебежали к третьему бараку. Среди них Инка увидела красное, в черных пятнах сажи лицо Валентина, его изодранную на груди и плече рубашку.

— Валя! — окликнула его Инка, но он не услышал.

Вдруг среди людей, стоявших около спасенных вещей, раздался отчаянный крик:

— Люди-граждане! Там Славик остался... Спасите Славика!

Тревожно, осуждающе загудела толпа:

— Дитя забыла!

— Ну и мамаша!

— Зачем упрекать, лучше бы кинулись спасать ребенка!

— Вот и кидайся, если ты такая смелая!

Женщина со стоном рванулась к горящему бараку, пробежала вдоль настежь распахнутых окон, в которых уже плясало пламя, и, найдя свое окно, на мгновение остановилась, решая, как ловчее заскочить туда. Но ее опередила Ряпушкина:

— Анфиса, ты?

— Ой, Инночка, Славик наш... там...

— Ничего, я сейчас! — И с этими словами маленькая, худенькая Инка ухватилась руками за раму, быстро перекинула через подоконник ноги и исчезла в розоватом дыму.

Прошла минута... две... три... Инка не показывалась.

Рухнуло перекрытие, и из крайнего окна вместе с пылью и дымом вырвалось наружу черное пламя.

— Пропала девушка!

И в то мгновение, когда догорающие балки треснули, осели и стали медленно падать, сквозь дым и пламя, крепко прижимая к груди завернутого в одеяльце ребенка, к окну пробилась Инка.

Вскочить вместе с Славиком на подоконник у нее не было сил, и Инка, мотая головой и задыхаясь, сдавленным голосом крикнула:

— Кто-нибудь хватайте его!

Сразу несколько человек подбежали к окну, схватили ребенка.

Инка уже вся напряглась, чтобы выпрыгнуть на улицу, но впереди с треском рухнула горящая балка. Инка испуганно отпрянула, но крохотная комната была объята огнем. Почувствовав на спине жгучую боль, Ряпушкина отчаянно рванулась вперед и упала грудью на подоконник.

Она уже не чувствовала, как ее вытаскивали на улицу, как положили на траву и окатили водой из шланга.

— Вроде живая! — сказал кто-то тихо, неуверенно, поднимаясь с колен.

В это время сквозь толпу пробился Валентин.

— Инночка, маленькая моя! — простонал он, задыхаясь от слез. Он склонился над Инкой, потом осторожно поднял ее и унес на вытянутых руках — молчаливый, мрачный, страшный в своем горе.

Вот и появилась неподалеку от нового города, на тихом, небольшом острове, первая могила. Летом, когда остров зарастает черноталом и курчавым орешником, даже издали видна одинокая каменная березка, шелестящая своими плакучими сережками на ветру.

Это Валентин посадил ее у могильного холмика Инки Ряпушкиной.

В лагуне Буссе

Нам здо́рово повезло — был полный штиль, катер не слишком жался к берегу; и все же путь к Большой Лагуне занял у нас полдня. Когда мы прибыли к ловцам анфельции, уже начинался прилив и довольно крупные волны заняли прибойную полосу.

Лагуна лежит недалеко от моря и, соединенная с ним узким проливом, тоже в это время бурлит, пенится, рвется из берегов. Катер с тремя кунгасами, груженными пурпурными водорослями, с трудом преодолевая встречные волны, медленно двигался к берегу. Старшина непрерывно включал сирену, и ее тревожные сигналы звали приемщиков на пристань.

Первым пришел Иван Алексеевич Гнездов. Его резиновые сапоги покрыты таким толстым слоем голубоватого морского ила, что кажутся пудовыми, но он легко взбегает по узкой доске на катер и что-то строго выговаривает старшине — чернявому чубатому парню.

— Виноват, Иван Алексеевич; завтра же первым рейсом доставлю...

Оказывается, старшина не зашел на дальнее поле, где со вчерашнего дня стоят баржи с анфельцией.

— Ты, паря, старайся брать кунгасы, которые подальше, а те, что поближе, всегда доставим! — опять говорит бригадир.

Он сходит на берег, останавливается, смотрит на чистое небо, охваченное на горизонте зарей.

— А дождя-то опять не предвидится, худо дело.

— Чего ж худого, Иван Алексеевич, если день чудесный?

— Конечно, кому на свидание, тому чтобы небо с луной да со звездами. А у нас дождик за бригаду любо-здо́рово работает, водоросль моет. Из чистой анфельции агар-агар лучше.

Пока приемщики разгружают кунгасы, я прошу Гнездова рассказать об удивительном продукте, который добывают из этой водоросли.

...Агар-агар — по-малайски — студень. Японцы дали ему более поэтическое название — кантэн, что значит в переводе «холодное небо».

Впервые кантэн начали производить в середине XVIII века в Японии, Китае и на Филиппинах. Лучшим агар-агаром долгое время считался малайский. С тех пор прошло почти два века, потребность в агар-агаре неимоверно возросла, но в мире слишком мало мест, богатых агаровой водорослью.

До тридцатых годов в нашей стране не было своего агар-агара. Правда, его пробовали добывать и из черноморской водоросли филлофоры, и из тихоокеанской — иридеи, но он уступал по своим качествам натуральному агар-агару, изготовленному из анфельции.

Почему так высоко ценится агар-агар, почему в странах, где его производят, мастера изощряются в искусстве его изготовления?

Мало кто знает, что без «холодного неба» невозможно приготовить такие кондитерские изделия, как мармелад, пастила, шербеты. Чтобы хлеб дольше не черствел, в тесто добавляют агар-агар. В виноделии им просветляют легкие вина. В текстильной промышленности он идет для отделки тканей. В бумажной и кожевенной — для получения нужного глянца. Наконец, широкое применение агар-агар получил в медицине для выращивания бактерий и как стабилизатор различных сывороток. В странах с очень жарким климатом, когда еще не были изобретены электрические холодильники, кантэн сохранял от порчи рыбу, мясо и другие продукты.

Агар-агару придают разную форму, разный цвет. Японцы выпускают кантэн в виде разноцветных брусков. Малайцы — в виде окрашенных в алый цвет палочек или длинных янтарных шнуров. Наша молодая агаровая промышленность освоила все цвета, все формы «холодного неба».

— Выгодно, значит, добывать анфельцию? — спрашиваю я Ивана Алексеевича.

— Выгодно, — отвечает бригадир. — Дело это хоть сезонное, но не зависит от погоды. Да и платят за анфельцию неплохо. Из четырех тонн сырой водоросли после просушки и обработки выходит тонна чистой анфельции. Конечно, на первых порах было трудновато. Да не боги, как говорится, горшки обжигают. Освоили.

Сам Иван Алексеевич Гнездов с Азова. Там родился, там вырос, там стал рыбаком. Когда приехал вербовщик с далекого Сахалина, собрал в клубе людей и рассказал о крае, который нужно заселить и освоить, Гнездов, недолго раздумывая, решил ехать. И не потому, что на Азове было плохо, — нет, здесь был свой дом с садом и виноградником, родные, друзья...

Манили тихоокеанские просторы, необжитые дальние берега, знакомые по книгам еще с юношеских лет.

Привязались к лагуне и ловцы из бригады Гнездова. Были они и с Азова, и с Каспия, и «сухопутные» пензенские, никогда до этого не видевшие моря.

Суровая, величественная природа, бескрайние морские просторы закалили людей, придали им те особенные черты, по которым всегда отличишь дальневосточника.

Гнездов отодвинулся от костра, растер колени и вдруг, заметив, что кто-то пустился на лодке через пролив, отделяющий морской берег от рыбацкого поселка, не на шутку встревожился.

— Ну куда же ее понесло? — закричал он, узнав технолога Лелю Карпову. — Ведь в море ее вынесет.

Тревога бригадира тотчас же передалась ловцам. Зуйков кинулся отвязывать лодку. Коробов схватил весла и прыгнул в нее. А Леля уже боролась с волнами, увлекающими ее в открытое море. Порою казалось, что вот-вот ее вынесет из пролива; но, к счастью, встречные волны отбивали лодку. Тогда девушка начинала сильнее и чаще грести.

— Держись, Лелька! — кричал ей Коробов и так сильно греб, что трещали уключины. Но и ему нелегко было удержаться на быстрине.

Но вот лодки поравнялись и пошли к берегу. Леля и Коробов перебрасывались шутками, будто перед этим не было никакой тревоги.

Леля весело прыгнула на берег, но, встретив суровый взгляд Гнездова, погасила улыбку. Ей было холодно в ситцевом платье с короткими рукавами, и она вся дрожала. Девушка ожидала, что бригадир сейчас начнет ее ругать, но Иван Алексеевич снял с себя ватную куртку и накинул на плечи Леле. Потом подвел к костру.

Она села на обрубок бревна, вытянув ноги в мокрых тапочках, сильно потерла озябшие руки.

— С чем пожаловала? — спросил наконец Гнездов.

— Звонили с завода, требуют анфельцию, а то у них там простой.

— Попросила бы кого-нибудь из ребят, чтобы переправили тебя через пролив...

— Я просила Костю Шмакова, так он отказался. «Ни за что, — говорит, — не повезу тебя во время прибоя. Еще, чего доброго, опрокинемся». — «Ага, — думаю, — раз ты такой, я тебе докажу». Выбежала из лаборатории, отвязала лодку — и пошла...

Гнездов по-отечески ласково смотрел на Карпову и одобрительно кивал головой. Возможно, бригадир вспомнил, как в прошлом году, темной осенней ночью, встретил Лелю Карпову на пристани. Все пассажиры уже разошлись по домам, а у Лели здесь не было ни родных, ни знакомых. Она долго сидела одна, не зная, куда пойти. «Телеграмма, что ли, не пришла? — думала она. — Столько встречающих на пристани, и хоть бы кто-нибудь спросил: „Кто тут Карпова?“»

Леля не верила, что ее не встретят, и даже отказалась пойти ночевать к женщине, с которой познакомилась на пароходе.

— Как же я уйду? Меня тут искать будут, — сказала девушка.

Уже снялся с якоря пароход, давая прощальные гудки, и Леля, сидя на чемодане, с грустью проводила его взглядом.

К ночи усилился ветер, пошел дождь. Волны с гулом набрасывались на берег. Леле стало страшно. Она поставила чемодан под навес с дровами и уже хотела налегке пойти в поселок, к кому-нибудь постучаться, но тут услышала, что к пристани подходит катер, и успокоилась.

Это вернулся с Большой Лагуны Гнездов.

— Дяденька, вы из поселка? — спросила Леля, подойдя к нему.

— Допустим, — ответил Гнездов.

— Тогда я пойду с вами. Можно?

— А ты чья, девушка, и почему среди ночи оказалась на берегу?

Она рассказала, что сошла с парохода, но ее почему-то никто не встретил, хотя она отправила с дороги радиотелеграмму в поселковый Совет.

— Не думала, что так здесь встретят молодого специалиста, — с обидой сказала она.

— Завтра выясним, почему не встретили, а теперь идем ко мне. Надо с дороги отдохнуть, выспаться. Наверно, и проголодалась.

* * *

Костер догорал. Ловцы ушли в палатку на отдых. А Леля все еще сидела у небольшого огня задумавшись, подперев кулаком подбородок.

— Что же вы не идете отдыхать? — спросил я, подходя к ней.

— Не хочется!

— Вы не так давно на промысле, а уже настоящая морячка.

— А здесь иначе нельзя.

— Знали бы ваши родители, какая вы отчаянная.

— У меня нет родителей, — косо посмотрела она на меня.

Позже я узнал, что Карпова воспитывалась в детском доме. Окончив семилетку, поступила в техникум и сняла у одной старушки угол. Через год Мария Федоровна — так звали старушку — удочерила Лелю, переписала на ее имя дом. Мария Федоровна была решительно против Лелиной поездки на Дальний Восток.

— Ты, бабуня, пойми, что специальность у меня чисто морская, — убеждала ее Леля.

— Да откуда же морская, коли моря у нас сроду тут не было?..

— А было бы море — никуда бы, понятно, не поехала. Но ты не волнуйся. Поработаю два-три года, обживусь и приеду за тобой. Опять будем вместе. Ты — по хозяйству, а я без отрыва от работы в заочный институт поступлю.

— И что, согласилась Мария Федоровна?

— Конечно, у нее ведь, кроме меня, никого нет. И она для меня самый родной человек. Теперь в каждом письме торопит, чтобы поскорей приезжала за ней. К двадцати пяти годам окончу институт рыбного хозяйства, стану инженером-технологом. Ведь совсем мало у нас специалистов по морским водорослям.

В это время из палатки, где была кухня, вышла тетя Галя — крупная, похожая на мужика повариха. Вытирая фартуком руки, крикнула Леле:

— Дочка, поди хоть чаю выпей да ложись отдыхать.

Назавтра чуть свет, сразу же после отлива, по малой воде прибыл на лодке Костя Шмаков — привез Леле пальто, свитер, резиновые ботики.

Забирая у него Лелины вещи, повариха сердито буркнула:

— Ладно, спасибочки!

* * *

Катер, на котором я вышел с ловцами на добычу анфельции, тянет на буксире пять кунгасов.

Только теперь я вижу, как огромна лагуна. Вода в ней желтовато-зеленая. Катер слегка подбрасывает на зыби, но он довольно быстро идет к дальним участкам, отведенным для лова водорослей. Таких участков в этом году четыре. Они отмечены вешками, которые, как поплавки, качаются на воде.

Оказывается, добычу анфельции производят строго по карте. Скошенные участки на два-три года остаются запретной зоной, и ловцы туда не заходят. За это время на месте скошенной водоросли вырастает новая, еще более густая, чем прежде.

Бригада Гнездова вот уже вторую неделю добывает анфельцию на двух дальних участках. Уже более тридцати тонн водорослей скошено, доставлено на пристань, высушено, спрессовано и отправлено машинами на агаровый завод.

Сквозь узкие просветы в облаках начинает пробиваться солнце. Все дальше в море уходит туман, все больше обнажается лагуна; она сама кажется небольшим морем, — мы идем уже больше часа, а берегов все не видно.

Воздух здесь тяжелый, насыщенный запахами йода — дышать трудно. Все время ощущаешь горечь во рту и на губах. А на одежду ложатся бурые, как ржавчина пятна.

— А мы к этому климату привыкли, — говорит Гнездов, — уже насквозь пропитались им.

Резкая, воющая сирена пронизывает утреннюю тишину.

И сразу же на кунгасах начинается работа.

Ловцы распутывают сеть, прикрепленную к драге. Расправляют цепь. Проверяют лебедку. Все нормально. Теперь сеть с драгой и цепью опускают на дно лагуны.

— Самый малый! — командует бригадир.

Катер сбавляет ход, и драга своим широким забралом зачерпывает массу водорослей. Цепь тут же отбивает с нее донный грунт и отправляет в сетчатый пикуль. Когда пикуль наполнен до отказа, его поднимают лебедкой и несколько минут держат на весу, пока через ячейки не стечет вода.

Каждые десять — пятнадцать минут опускается и поднимается сеть, по очереди загружая водорослью все пять кунгасов. Только и слышно, как глухо стучит под водой тяжелая цепь. Тут же ловцы сортируют анфельцию, освобождая ее от морской капусты и другой подводной растительности.

На исходе дня катер доставляет добычу на пристань, где водоросль перегружают в другие кунгасы, до половины наполненные водой.

Тщательно промытую, чистую, ее перекачивают рыбонасосом на берег и обыкновенными вилами, как скошенную траву, разбрасывают для просушки. Не беда, если водоросль снова прихватит дождем, — чище будет. В течение десяти дней — если не солнцем, то ветром — просушат ее и после прессовки отправят на агаровый завод.

Сложен процесс изготовления агар-агара. Он начинается обычно поздно осенью, с наступлением холодов, и длится чуть ли не всю зиму. Анфельцию вымораживают, потом три раза варят, разливают, еще раз вымораживают, потом, просушив на горячем поле, плотно укрывают рогожными матами, чтобы к агар-агару не прикасались солнечные лучи.

Я спросил Карпову:

— Так изготовляют агар-агар и в других странах?

— Наш способ наиболее простой. Здесь самое главное — качество агар-агара. А наше «холодное небо» отличное!

Весь день Леля Карпова провела на берегу — отмечала на карте, с какого участка пришли ловцы. Потом выдергивала из кучи несколько водорослей, внимательно осматривала их, отрывала приросшие к камушкам черные волосяные нити и опять что-то помечала себе в тетрадь.

Вечер выдался на редкость тихий, безоблачный. Обычно перед приливом с моря начинает задувать резкий ветер, а нынче его не было. Волны плещутся у песчаной отмели, перебирая мелкую гальку. Солнце уже опустилось и огромным раскаленным диском лежит на поверхности моря.

Леля Карпова спешит к причалу. На ней резиновые ботики, белый свитер, плотно облегающий ее маленькую фигурку. Пальто она держит на руке.

— Мне с вами можно? — спрашиваю я.

— В поселок?

— Конечно.

— Садитесь.

Я помогаю ей столкнуть лодку, потом сажусь на весла, но Леля велит садиться на корму:

— Вам на веслах не управиться.

— Почему?

— Тут не в силе дело, а в умении. Скоро прилив, в горловину начнут набиваться волны. Надо знать, какую из них оседлать, какую обойти. А я как-никак уже бывалая морячка.

Она садится на весла. Сильно, размеренно, как бы рассчитывая каждый замах, она гребет не прямо через пролив, а вкось, постепенно срезая тупой угол. Переправа занимает минут двадцать. Когда лодка наконец подошла к поселку, на берегу ее встретил Костя Шмаков. Он, видимо, давно ждал возвращения девушки.

— Леля, прости пожалуйста, — сказал он упавшим голосом и протянул руку, чтобы помочь ей спрыгнуть на берег.

Леля отвернулась, бросив сердито:

— Ладно, после поговорим!

Она ведет меня в лабораторию. Крохотная комнатка с одним узким окошком вся пропитана удушливым запахом йода и водорослей. На столе среди бутылочек, склянок, пробирок — микроскоп. Леля кладет на стол несколько пучков свежей, только что привезенной с промысла анфельции.

Слева от окошка, на тумбочке с книгами, лежит огромная раковина пепельно-желтого цвета сверху и розовая внутри. И тут же толстая книга на японском языке с закладками между страницами.

— Уже овладели японским?

Леля смеется.

— Что вы! Это я рисунки заложила. Кое-что пытаюсь разузнать по рисункам. Конечно, неплохо бы с годами овладеть и японским. Говорят, что у японцев много книг по морским водорослям. А мне это очень нужно...

Мимо дома медленно, будто нарочно замедляя шаг, проходит Костя. Вид у него грустный, виноватый. Леля окликает его через форточку:

— Ну чего же ты не заходишь?

И вот появляется Костя. Он берет с этажерки раковину, прикладывает ее к уху и улыбается:

— Здо́рово гудит.

— Ну, охота тебе слушать прибой в раковине, — смеется Леля, — если у нас тут штормит самое редкое через два дня на третий.

Костя кладет на место раковину, садится на край кушетки, хочет закурить.

— Костя!

— Забыл, не буду! — И поспешно сует в карман папиросы.

Несколько минут мы сидим молча, потом я спрашиваю Лелю, давно ли она заведует лабораторией.

— Три года. Училась я на рыбника, а пришлось освоить анфельцию.

— И хорошо сделала, — замечает Костя. — Рыбников хоть отбавляй, а специалистов по агар-агару раз-два — и обчелся.

Однако не сразу решилась Леля Карпова «переключиться» на анфельцию. В ту ночь, когда Гнездов увел ее с пристани и приютил у себя, она еще не знала, что рыбокомбината в поселке нет, и ее, Карпову, послали сюда не по адресу. Назавтра, выяснив обстановку, она побежала в поселковый Совет.

— Придется слетать в область, просить, чтобы переназначили, — предложил председатель поселкового Совета.

Она возвращалась к Гнездову берегом залива, чувствуя себя обиженной, обманутой, едва сдерживаясь, чтобы не разреветься. Легко сказать: «Слетай в область, чтобы переназначили!»

Она пришла домой, но Ивана Алексеевича не застала.

— Плохи мои дела, Марфа Трифоновна, — пожаловалась Леля жене Гнездова.

— Ишь бюрократы, что с девушкой-то делают! — возмутилась Марфа Трифоновна. — Через недельку приедет с промысла Иван Алексеевич — что-нибудь присоветует. Садись, дочка, к столу.

Леля пошла на пристань узнать расписание пароходов, но там над ней просто посмеялись.

— Ну какое тут у нас расписание! — рассмеялся Костя Шмаков, диспетчер пристани, выйдя ей навстречу в щегольском морском кителе и в форменной фуражке с золотым крабом во всю высокую тулью. — Через две недели должна пройти «Калуга». А бросит ли якорь на нашем рейде или нет, — только богу и капитану парохода ведомо...

«Вот пижон! — в сердцах подумала Леля. — Еще издевается!..»

Всю неделю, пока Гнездов находился в лагуне, Леля Карпова изо дня в день ходила на пристань справляться о пароходе, пока не убедилась, что Шмаков знает столько же, сколько и она, хотя и старается казаться начальственно-важным.

— Зря тебе, морячок, деньги платят, — как-то сказала ему Леля и повернулась, чтобы уйти.

Шмаков нагнал ее, остановил и, к удивлению Лели, признался, что она совершенно права.

— Кончал, понимаешь, мореходку, а сижу тут на берегу и жду, как говорится, у моря погоды. Форменная тут дыра, честное слово. Еще год проваландаюсь тут и обратным курсом — полный вперед!

— А куда? — поинтересовалась Леля.

— На Камчатку!

— Ой, меня на Камчатку посылали, а я почему-то не захотела!

— И совершенно зря. Тебе, рыбнику, тут вовсе нечего делать. А на Камчатке сплошь рыбокомбинаты...

— Ты бывал там?

— А как же, практику там проходил. — И, посмотрев на Лелю, предложил: — Давай-ка махнем на Камчатку, а?

— Через год? — засмеялась Леля.

— Раньше не смогу. Если только сбежать, но на это, понимаешь, не способен. Я же комсорг.

— А я первым же пароходом уеду в область — пусть куда-нибудь переназначат.

Вечером Шмаков принес билеты в кино:

— Бежим, через десять минут начало!

* * *

Иван Алексеевич вернулся с промысла ночью. Леля Карпова спала. Узнав от Марфы Трифоновны о Лелиных горестях, Гнездов заметил, что большой беды тут нет и, поскольку «утро вечера мудренее», завтра что-нибудь придумает.

— Так вот что, дочка, — сказал он на следующий день Леле. — Уезжать из Большей Лагуны не советую. Молодые специалисты и нам нужны. А ты уже малость тут пообвыкла.

Карпова перебила:

— У меня же, Иван Алексеевич, чисто рыбный уклон. А здесь, сами знаете, ни одного рыбозавода.

— Не горячись, Леля, я еще не все сказал. Добыча водоросли — новое у нас дело. Ведь агар-агар в России сроду не производили. А нынче велят нам пошире этот промысел развернуть. Значит, при лагуне должна и лаборатория быть. Уже средства на нее в смете учли. Вот и советую тебе, дочка, овладевай...

— Значит, придется переменить уклон? — опять перебила Карпова. — И где же я переучиваться должна?

— Переучимся, — сказал Гнездов, — не боги горшки обжигают. До приезда нашего сюда я, поверишь, в глаза не видал анфельции. Даже слова этого не знал. Однако же кое-чему уже научились.

— Не знаю, Иван Алексеевич, — развела руками Леля.

Вдруг он спросил:

— А сколько тебе, по-честному, лет?

— Девятнадцать. А что?

Гнездов весело рассмеялся.

— А то, дочка, что всё у тебя впереди. Только захоти — и станешь специалистом по агар-агару. В город тебя отправим, в филиал Академии наук, к ученым людям.

— В филиал Академии наук? — уставилась на Гнездова Леля. — Да разве меня пустят туда?

— А мы тебе бумагу дадим к профессору Кизилову — главному специалисту по водорослям. Евгений Иванович у нас тут частый гость. Ну как, согласна?

— Не знаю, Иван Алексеевич, подумаю!

Когда она рассказала об этом Шмакову, он, к удивлению Лели, не стал ее отговаривать.

— Есть резон, — сказал он. И вскользь добавил: — Говорят, здесь будет строиться морской порт...

— Так что на Камчатку не поедешь?

— Раз будет порт... — уклончиво ответил Шмаков.

Хотя Гнездов уговорил ее поехать в город, на душе у Лели было невесело. «Все-таки страшновато говорить с самым крупным ученым по морским водорослям, когда сама я ни бельмеса в этой науке не смыслю».

С этими тревожными мыслями она и предстала перед седым профессором Кизиловым.

— Надолго пожаловали? — спросил он, и его маленькие глаза внимательно смотрели на нее.

— Командировка у меня на месяц, — еле выговорила она. — Наверное, мало?

— Понятно, немного, но все зависит, милая, от вашего усердия.

— Насчет этого не беспокойтесь, — вырвалось у Лели. — Ночей спать не буду...

— Спать, милая, нужно. Не менее восьми часов, — прежним серьезным голосом сказал профессор. — Ну что ж, достаньте карандаш, тетрадку, и начнем...

Два часа профессор рассказывал об агароидах, и Леля боялась пропустить хоть слово. Потом профессор дал ей список книг, велел внимательно проштудировать их, сделать нужные выписки.

— А что будет неясно, — пожалуйста, приходите. Всегда к вашим услугам!

Куда там — спать восемь часов! Она, кажется, и не спала вовсе. Все дни проводила в лаборатории и в читальном зале, потом сидела над книгами до глубокой ночи в общежитии, как губка впитывая в себя новую для нее науку. Когда приходила к профессору на консультацию, прятала от него красные, опухшие от бессонницы глаза.

И так весь месяц...

Перед тем как возвратиться в Большую Лагуну, Леля набрала кучу книг, в том числе и на японском языке.

«Пригодится, — решила она, — когда-нибудь освою».

«Дорогой Николай Васильевич, — писала Леля директору техникума. — Простите, что не выполнила своего обещания и до сих пор ничего о себе не сообщала. Теперь уж сама не знаю, к сожалению или к счастью, но мне пришлось переменить профиль работы. Ведь я попала на промысел, где добывают агаровую водоросль — анфельцию, а этой премудрости, как Вы знаете, нас в техникуме не учили. А уезжать отсюда не хотелось. По агар-агару специалистов у нас почти нет, и я решила освоить новую специальность. Теперь занимаюсь оборудованием лаборатории. Словом, устроилась неплохо. Живу на берегу океана, становлюсь морячкой и чувствую — начинаю привязываться к новому краю. Здесь у нас интересно и люди хорошие.

Правда, далеко очень. И разница во времени на целых восемь часов. У вас там ночь — у нас уже утро. Помню, как Вы, Николай Васильевич, напутствуя нас, говорили, чтобы мы везде, куда бы нас ни забросила судьба, оставались людьми! Обещаю Вам, что буду человеком! Будьте здоровы и счастливы. Ваша бывшая студентка — Ольга (Леля) Карпова».

— По-моему, все уже и рассказала, — смущенно пожимает плечами Леля.

В это время, запыхавшись, вбегает в лабораторию русоволосая девушка. Она явно чем-то взволнована, хочет что-то сказать, но, встретившись взглядом со Шмаковым, останавливается.

— Что стряслось, Катя? — спрашивает Леля. — Говори, не стесняйся.

Катя с минуту мнется.

— Опять этот Ваня Коробов. Ты бы только послушала, что он говорил Людке Песковой. — И, подбежав к Леле, шепчет ей что-то на ушко.

— А где Коробов? — спрашивает Леля.

— Вон он, разгуливает с тросточкой.

Леля распахивает окно, окликает Коробова:

— Ваня, подойди, пожалуйста.

— Могу!

— Вот что, друг милый, — говорит строгим голосом Карпова, — сейчас же пойди к Люде, извинись и пригласи в кино.

— Шутишь?

— Со мной, ты это знаешь, шутки плохи!

— Подумаешь!

— А ты думай себе, что хочешь, но сперва извинись перед Людой.

И Коробов пошел-таки в конторку, где дежурила у телефона Люда Пескова. Вечером я их встретил около клуба перед киносеансом...

Кажется, я уж засиделся тут с Лелей и Шмаковым. Чувствую, что пора уходить. Ведь Леля обещала Косте, что поговорит с ним о вчерашнем без свидетелей. Бедный парень, достанется ему сегодня на орехи! Ничего, Костя Шмаков стерпит и это. Ему ли не знать, как не просто заслужить любовь такой «морячки», как Леля Карпова!

Курильские страницы

1

Каждый раз, улетая на Дальний Восток, я с сожалением думаю, как много теряю в пути. В блокноте обычно остается всего лишь несколько беглых строчек о том, что под крылом воздушного лайнера мглистыми волнами стелются облака или что небо над нами сплошь усеяно крупными, очень близкими звездами, и еще о том, что короткая летняя ночь, не успев утвердиться, уже над Байкалом отступает перед великолепным восходом солнца, навстречу которому мы летим.

А для близких знакомств с людьми почти не остается времени.

Поэтому начну с того, как наш Ту‑114 ранним июньским утром приземлился в Хабаровском аэропорту и я, спускаясь с трапа, увидал над горным хребтом Хехцир невысокую радугу.

Сразу вспомнился мой первый приезд на Восток: это было лет тридцать тому назад, и тоже в середине июня, и в точно такое же светлое утро с короткой радугой на горизонте.

Наверно, я тогда говорил себе:

— К счастью!

И вот с той, такой далекой, юношеской поры, что кажется иногда, будто ее вовсе не было, почти из года в год путешествую вдоль зеленых берегов Амура — от тесных скал Джалинды до широких плесов лимана — и рассказываю людям о просторах любимого края.

Теперь уже не сосчитать, сколько было встреч и разлук в таежных глубинках, на горных дорогах, в распадках, изрезанных протоками и старицами, где каждый шаг, бывало, давался с трудом, но, к радости своей, думаю: «Если что и вынес для своих книг значительное, так только оттуда, хотя еще не обо всем успел написать».

2

В Южно-Сахалинск я вылетел в знойный полдень. В густой сиреневой дымке томились на горных склонах леса, а на близком горизонте, будто для грозы, собирались небольшие темные облака.

Сунув в портфель дорожный плащ и очень довольный, что не обременен лишней поклажей, я занял свободное кресло около круглого окошечка-иллюминатора и, пока самолет совершал прощальный круг над городом, старался, как говорят, с птичьего полета рассмотреть знакомые места. Но замелькали квадраты полей, острова, речки, озера, до неузнаваемости однообразные, и просто не верилось, что когда-то бродил в этих местах.

Даже Амур, по которому недолго ориентировался самолет, потерял свою величавость. Он петлял меж лесистыми сопками неширокой лентой, сильно обтрепанной по краям, а речки, которые он вбирал в себя, были как суровые нитки.

Уже через час внизу показался Татарский пролив. Самолет, ныряя в облаках, обходил его стороной, больше держался над береговыми скалами, покрытыми снегом.

Июнь — первый летний месяц, и ничего удивительного, что на севере не растаял снег. Он обычно держится в этих местах еще дольше, а на вершинах гор и вовсе не тает.

Но представьте себе, что и Южно-Сахалинск встретил нас так, словно мы прибыли туда в январе. На крышах домов, на зеленых ветках деревьев, на газонах лежали белые пушистые хлопья.

В этот день местная газета писала:

«Снегопад в июне — редкое явление даже в условиях капризного сахалинского климата. По данным метеорологов, за 54 года — с 1908 по 1962 — снег в это время в южных районах острова выпадал шесть раз. А в 1913 году зима вернулась 14 июня».

Однако в тот же час, как ледяной циклон отступил и показалось солнце, оно с каким-то ожесточением, будто мстя за обиду, принялось наводить порядок в городе. Он сразу наполнился громким шумом ручьев, стремительно несущихся с горных склонов в неблизкое море.

И снова расцвело лето...

Впервые я побывал в Южно-Сахалинске лет десять тому назад. Помнится, в то время еще повсюду стояли крохотные, оставшиеся от японцев домики, торопливо сколоченные из фанеры.

Мои друзья, когда я к ним приходил, желая удивить экзотикой, неожиданно раздвигали бумажные стены, усаживали меня за низенький, разрисованный драконами столик около хибати, где тлели угли, и поили чаем из фарфоровых чашечек, рассчитанных на два-три глотка. А когда я за полночь уходил, сдвигали стены, сокращая комнату до размеров каморки.

Нынче в городе почти не осталось японских хибарок. Вдоль широких улиц, залитых асфальтом, поднялись нормальные пятиэтажные дома, которые ничуть не хуже, чем, скажем, в Москве. Кстати, здесь есть и свои, сахалинские Черемушки — новый обширный жилой массив, чудесно вписанный в густую зелень старого парка.

3

Рекламные плакаты в аэропорту приглашают пассажиров лететь на Курилы, обещая, как обычно, всяческие удобства и экономию времени. Конечно, заманчиво! Кому охота двое суток болтаться в море на дряхлых посудинах вроде «Балхаша» или «Симы», которые бросают якоря на внешнем рейде в десяти милях от скалистого берега, затем сползать по шторм-трапу на самоходную баржу и по мертвой зыби добираться в поселок, когда самолет летит всего два часа. Но вот беда, и ее не в силах отвратить всемогущий Аэрофлот: курильские туманы!

Зачастую, купив билет на самолет, томишься в ожидании, пока на далеких островах северный ветер не разгонит пелену тумана и не разрешат вылет.

Со мной так и случилось. Отметив в командировочном удостоверении день отъезда, я еще трое суток сидел, как говорится, на чемодане, по десять раз на дню справлялся по телефону, когда же наконец полетим, и получал один и тот же ответ: ждем погоды!

В дни моего вынужденного сидения в Южном, я несколько раз заходил к знакомым авиаторам, предъявлял им свои претензии, но друзья мои мило отшучивались.

— Это тебе не в Сочи из Москвы лететь, — говорил заслуженный пилот, один из первооткрывателей сахалинской авиалинии, налетавший в этом суровом крае без малого миллион километров. — Тут у нас трассы особенные. — И, усаживая меня за стол, спросил: — Кстати, слышал или не слышал о наших героях-вертолетчиках? О-о-о, брат, они недавно такой совершили подвиг, что даже нам, ветеранам, пришлось удивиться. Доставай-ка свой заветный блокнот и записывай, что я тебе буду говорить.

К слову сказать, история эта дошла до Южно-Сахалинска с опозданием месяца на три и по вине самих вертолетчиков, которые предпочли громкой славе робкое молчание. Ведь в то хмурое февральское утро, когда они на свой страх и риск подняли в воздух МИ‑1, метеосводка гласила: «...ветер шестнадцать в секунду, большие снежные заряды, шторм восемь баллов, полеты категорически запрещены...».

Вот эти записи...

«На рейде, в нескольких милях от северных берегов, портовики загружали топливом трюмы океанского парохода. Осенняя навигация шла к концу, и погрузка велась в спешном порядке, — в эту ненастную пору редкий день не было шторма.

Когда старшина рано утром повел на рейд катер с плашкоутом на буксире, море уже было неспокойно. Шквальный ветер гнал навстречу огромные валы. С темного неба сыпал дождь пополам со снегом. Словом, погода не предвещала ничего хорошего, и эти несколько миль обычного рабочего рейса заняли порядочно времени. Старшина, видя, как быстро меняется море, поторапливал грузчиков, хотя они и так ни минуты не стояли без дела.

Как только весь уголь был отдан, старшина отвалил от стенки парохода и «на самом полном» пошел в порт. Сквозь туман уже виден был холмистый берег. Но тут, откуда ни возьмись, перед самым носом катера выросла высоченная волна. Она вскинула катер на кипящий гребень и, подержав несколько секунд, бросила вниз навстречу другой такой же яростной волне. На палубу хлынул ледяной поток, сбил мачту, залил трюм. Сразу заглох мотор, и, пока моторист снова завел его, прошло минут пять. За это время катер порядком отнесло, и старшине стоило немалых усилий вернуть его на прежний курс.

С берега заметили, что портсвики попали в беду, и на холмах разожгли костры. Стоящему в бухте теплоходу «Обь» приказали сняться с якоря и выйти на помощь. На «Оби» отдали швартовы. Довольно быстро теплоход подошел к катеру и уже развернулся было к нему правым бортом, как на плашкоут обрушилась волна высотою в пятиэтажный дом. Лопнул буксирный трос, плашкоут стремительно понесло на рифы. Высокие, черные, ребристые, захлестнутые прибоем, они вдруг угрожающе обнажились, готовые встретить баржу с людьми. Когда до гибельных рифов осталось меньше мили, сбоку поднялась новая волна, отбила баржу, загнав ее в тесную горловину между скалами. Матросы навалились на якорь, столкнули его в море.

Теперь к плашкоуту, который держался, словно на ниточке, на якорной цепи, нельзя было подойти ни с какой стороны...

Согласно инструкции, приняв сигнал бедствия, командир вертолета обязан по-аварийному снестись со своим начальником и попросить разрешение на вылет. Владимир Тарзанов знал, что вылет не разрешат. В этакую непогодь даже реактивные лайнеры не рискуют подняться в воздух, а о легких жучках-вертолетах и говорить не приходится.

Тарзанов вызвал из дежурки техника Медведева, бывалого авиатора, с мнением которого считался.

— Что скажешь, Александр Владимирович?

Медведев посмотрел на низкое, обложенное тучами небо, стряхнул с мехового воротника кожаной куртки дождевые капли и ответил вопросом:

— А что думает командир?

Сдвинув на затылок тугой шлем, Тарзанов сказал мрачно, каким-то не своим голосом:

— Нужно спасать людей!

Хлюпая по лужам, они прошли в дальний край летного поля, где стоял Ми-1, сдернули мокрый, прилипший к фюзеляжу чехол и забрались в кабину. Через две минуты взревел мотор. Наверху загрохотал пропеллер. Легкий корпус вертолета стал вибрировать и медленно оторвался от земли.

Едва высота достигла двухсот метров, вошли в тучу, которая, казалось, поглотила машину. Исчезла видимость. Тарзанов прибавил обороты. Привычный гул пропеллера не только не усилился, а стал глохнуть, словно туча запуталась в лопастях винта и мешала ему вертеться. Пробив наконец тучу, пилот круто развернулся, вышел над темно-багровыми кострами и в сплошной снеговой крупе полетел над бушующим морем. Среди темных скал, в кипении волн не сразу удалось найти плашкоут. Медведев толкнул плечом дверцу кабины и, уцепившись руками за бортики, высунулся по грудь, но шквальный ветер ударил в лицо. Так несколько раз подряд. После четвертого или пятого захода наконец увидели плашкоут. Люди на палубе, взявшись за руки, стоят по колено в воде, что-то кричат пилотам, но гул пропеллера заглушает их голоса.

Теперь предстоит самое трудное: сбросить веревочный трап и по очереди «перенести» матросов на берег, где горят костры. Как только над плашкоутом повисла лестница, за нее ухватилось несколько человек.

— Отставить! По одному! — кричит им Медведев. Но матросы держат трап, ожидая, что машина вот-вот оторвет их от палубы и поднимет в воздух. — По одному будем снимать! Остальные отпустите трап! Быстро! Не задерживай! — Медведеву до слез обидно, что люди не понимают его и из-за этого приходится терять драгоценные минуты.

Но вот четверо матросов отбегают в сторону, а пятый, оставшийся у трапа, быстро просовывает руки до самых подмышек через веревочную перекладину.

Тарзанов разворачивается, набирает высоту и с попутным ветром летит к кострам. Они кажутся в этой кромешной мгле из дождя, снега и тумана слишком далекими, хотя в другое время, при нормальной видимости, до них просто рукой подать.

Меньше чем за час были сняты с баржи и «перенесены» на берег четыре человека. Но всякий раз, ложась на обратный курс, Тарзанова охватывало тревожное чувство. Ему почему-то казалось, что он не найдет на прежнем месте плашкоута, что его уже сорвало с якоря и разбило о ребристые скалы. Рискуя сам напороться на них, он проходил бреющим, до боли в глазах напрягая зрение, и, к радости своей отыскав баржу, быстро сбавлял обороты. В считанные секунды Медведев сбрасывает трап и, как только кто-нибудь из матросов повисает на нем, сигналит:

— Летим, командир!

После восьмого рейса Тарзанов не на шутку встревожился: «А сколько там еще человек на плашкоуте? Хватит ли горючего, чтобы вот так летать за каждым?»

— Сколько еще осталось на барже? — крикнул он матросу, когда тот спрыгнул с лестницы.

— Без меня еще пятеро!

— Значит, всего тринадцать?

— Тринадцать!

— Худо, брат!

На самом же деле Тарзанов был далек от суеверия и меньше всего испугался «чертовой дюжины». Его тревожил расход горючего.

Десятый рейс был самым тяжелым, самым опасным. Только пилот начал заходить над баржей, ветер достиг ураганной силы. Вертолет попал в самый центр циклона. Его резко подбросило, потом кинуло в пропасть и, казалось, вот-вот поставит стоймя на руль. Начал захлебываться мотор. Привычный гул винта неожиданно затих. Как ни пытался Тарзанов выровнять машину, ему это долго не удавалось. Наконец он вырвал ее из сумасшедшего вихря и сразу же пошел на снижение. Но в эту минуту бушующий вал обрушился на плашкоут и, казалось, похоронил его под собой. С тяжелым сердцем пилот пролетел почти над самой водой. И тут случилось чудо: баржу вытолкнуло вверх, чуть ли не навстречу вертолету.

— Быстро, трап!

Следующие два рейса прошли сравнительно спокойно. Стал тише ветер. В горловине улеглись волны. Плашкоут перестало болтать.

А вот последний, тринадцатый рейс снова доставил много тревог. Горючего на дне бака остались капли. Они уже не питали мотор. Понимая, что и так слишком рисковал, Тарзанов подумал: не слетать ли на заправку? Но на это уйдет столько же времени, сколько на полет к плашкоуту. Как быть?

В это время раздался голос техника:

— Летим за последним!

Когда тринадцатый матрос повис на веревочном трапе, Тарзанов умудрился сделать прощальный круг над плашкоутом, который уже едва держался на якоре...

Произошло это в конце февраля, а стало известно в городе только в апреле. Вертолетчики решили не докладывать начальству о том, что пошли на риск и нарушили инструкцию — святая святых авиаторов.

Однако спасенные от гибели портовики молчать не могли. И слухом, как говорят, начала полниться земля.

Когда 18 апреля 1963 года пилоты случайно услышали по радио Указ Президиума Верховного Совета о награждении их орденами «За мужество, отвагу и высокое летное мастерство», к радости, которую они испытали, прибавилось и чувство тревоги.

Диспетчер, прибежавший поздравить, сказал:

— Видать, хлопцы, победителей не судят!

— Погоди радоваться, — сказал Тарзанов, — в авиации судят. — И чуть было не признался, что все это время ему не давала покоя мысль о том, что в один прекрасный день начальник все-таки хватится и лишит прав пилотирования самое меньшее на год. И это было бы жестоким наказанием для Тарзанова».

Когда я думаю о людях, связавших свою судьбу с этим краем, на память приходят слова Антона Павловича Чехова, почетного сахалинца, чьим именем названа одна из лучших улиц в Южном и город на острове.

«Татарский берег красив, — писал Чехов, — смотрит ясно и торжественно, и у меня такое чувство, как будто я уже вышел из пределов земли, порвал навсегда с прошлым, что плыву уж в каком-то ином и свободном мире. Быть может, в будущем здесь, на этом берегу, будут жить люди и — кто знает? — счастливее, чем мы, в самом деле наслаждаться свободой и покоем».

4

Уже третий день, как в город вернулось лето, а я все еще жду у моря погоды. Оказалось, что и пароход ушел на Курилы в утро моего прилета в Южный, а когда будет следующий — никто толком сказать не мог.

Чтобы не тратить попусту время, я решил сходить в краеведческий музей. Там, говорили мне, большая экспозиция посвящена Курилам, а материал об айнах — этом загадочном племени бородатых людей, когда-то населявших острова, — собран в музее уникальный.

В самом деле, много ли мы знаем о Курилах, особенно о героической истории открытия острова, о мужественных русских людях, которые на свой риск и страх, без компасов и карт, на утлых суденышках под парусами, а когда не было попутного ветра, просто на веслах переплывали моря-океаны с одной лишь мыслью: приискать для отчизны новые пределы.

...Первую весть о Курильских островах подал весной 1697 года казачий пятидесятник Владимир Атласов, первооткрыватель Камчатки.

Увидев с берегов реки Голыгиной величественный конус самого большого курильского вулкана Алаид, Атласов в одной из своих «скасок» сообщал:

«А против первой Курильской реки на море видел как бы острова есть, и иноземцы сказывают, что там острова есть, а на тех островах города каменные и живут люди, а какие — про то иноземцы сказать не умеют».

О том, что к югу от мыса Лопатки лежит гряда неведомых островов, сообщил в Якутск и Михайло Наседкин, первый из мореплавателей установивший, что Камчатка — полуостров.

Про те же, видимо, острова против первого Курильского пролива рассказали попавшие на Камчатку во время кораблекрушения японские промышленники.

Когда разбитую парусную бусу выбросило прибоем на прибрежные рифы, трех спасшихся японцев взяли в плен местные жители: «и два человека, живучи у них, вскоре померли, потому что они к их корму непривычны, кормятся‑де тут гнилою рыбою и кореньем».

Оставшегося в живых Денбея Атласов отбил и увез в Анадырский острог.

В то время служилые люди на Камчатке имели глухие сведения о соседней с ней Японии, и, когда Денбей при допросе рассказал, что их государство «стоит в Охотском море на острову и что там золото и серебро водится», Атласову показалось это сообщение настолько важным, что вместе с ясачной казной («80 сороков соболей, собольей парки, 10 морских бобров, 7 бобровых лоскутков, 4 выдры, 10 сиводушных лисиц и 191 красную лисицу») взял в Якутск и японца, чтобы сдать его на попечение приказных властей. «И тот полоненик шел с ним пять дней и ногами заскорбел, потому что ему на лыжах ход не за обычай и идти ему было невмочь. И он, де Володимир того полоненика с дороги с провожатым возвратил в Анадырской. И после того, встретя в дороге прикащика Григория Постника, и о том ему говорил, чтобы он ево не задержав выслал в Якуцкой с служилыми людьми, и дал ему, Григорию, 35 лисиц красных, чем тому полоненику дорогою наймывать под себя подводы...»

Вызванный в Москву для отчета, камчатский правитель в «скаске», поданной на имя царя, уже более подробно сообщает об островах, увиденных им «против первой Курильской реки», не забыв при этом упомянуть и про привезенного на материк Денбея.

История первого японца в России сама по себе интересна — уже в то время русские люди стремились завязать дружеские отношения с незнакомым соседним народом.

Петр I, узнав о Денбее, посылает нарочного в Якутск с приказанием доставить «того иноземца из Японского царства» в столицу.

«Чтобы ехали к Москве со всяким поспешанием и обережью от всяких непотребных случаев, и того посланного с ними иноземца берегли и никакие нужды в одежде и в кормах отнюдь бы ему не было, и буде какая потреба получитца и ониб, служилые люди тому иноземцу одежды и кормы потребные покупали, и им из сибирского приказу те издержки выданы будут».

За время, что Денбей находился в Якутске, жители городка и окрестных деревень приходили на него смотреть. Небольшого роста, щуплый, с узкими глазами на скуластом лице, он сидел на меховой подстилке, забившись в темный угол избы, боясь встретиться взглядом с рослыми бородатыми мужиками и дородными бабами в пестрых широких юбках, не понимая, что они нашли в нем диковинного. Но эти чужие люди ни разу не обидели его, а некоторые даже приносили ему кое-что из харчей, хотя японец не съедал и половины того, что ему готовила три раза в день старушка Аграфена, приставленная за ним ухаживать.

Кое-каким русским словам японец научился еще в пути, а в Якутске он усвоил много других слов, так что к зиме он уже мог понемногу изъясняться на ломаном русском языке, и это значительно облегчило ему жизнь на чужбине.

Понимая, что слишком далеко заехал, Денбей выкинул из головы мысль о возвращении на родину, где остались жена и двое детей. Когда он думал о горькой участи своих товарищей, утонувших в океане и умерших на далеком острове от голода, то благодарил судьбу, что она даровала ему жизнь, а живому человеку всегда есть на что надеяться.

Когда однажды воевода пришел к нему и сообщил, что сам государь-император приказал доставить его, иноземца, в русскую столицу, Денбей не поверил и весь день просидел в своем закуте молчаливый, мрачный, не прикоснувшись к еде. Он даже к ночи прикинулся больным, но тотчас же явился лекарь, пустил ему кровь и напоил каким-то горьким настоем из лесных трав.

Так продолжалось четыре дня. В конце концов Денбею надоело терпеть боль от кровопускания и пить ужасную сивуху, и он, к радости воеводы, заявил, что совершенно здоров.

Назавтра, чуть свет, когда над рекой еще плыл морозный туман, Денбея разбудил казачий пятидесятник Иван Софронеев — высокий, косая сажень в плечах, мужик с рыжей окладистой бородой — и велел собираться в дорогу. Софронеев принес японцу меховые унты, заячью шапку-ушанку, козью доху мехом наружу.

— Вставай, милый, неча шкуру мять, — сказал Иван и весело прибавил: — Кто рано встает, тому бог дает!

Пока Денбей одевался, Софронеев сходил в приказную избу, справил подорожную, получил «для иноземца на одежу два кумача да девятнадцать аршин без чети крашенины, да на корм в пути и на обуви два рубли шестнадцать алтын и четыре деньги».

Санаяк оленей был куплен накануне.

18 февраля 1701 года, в тихий морозный полдень, тронулись в дальний путь, который Иван Софронеев уже дважды за свою жизнь проделал и поэтому удостоился чести везти японца в Москву.

Олени бежали быстро, натянув постромки, откинув к спине ветвистые рога и оставляя за собой вихри снежной пыли.

Иван через плечо поглядывал на японца, плотно закутанного в доху, одобрительно кивал ему, но в глазах Денбея не было даже искорки радости. Непривычный к русским морозам, он пугливо озирался по сторонам, и повсюду, от края до края, лежали высокие белые снега́.

В редкие дни путникам попадались деревеньки, больше всего приходилось ехать полями и тайгой, отдыхать и спать у костров, которые, не скупясь, разводил на привалах Иван Софронеев.

Получив от воеводы строжайший наказ «беречь иноземца пуще ока своего», Софронеев больше всего боялся, что Денбей простудится, и неделями не выпускал его из меховой шубы. Никакие просьбы японца, у которого от долгого сидения на нарте затекли ноги, разрешить ему, как это делал русский, немного пробежать за упряжкой и поразмяться не помогали.

— Приедем в село, в избе походишь, — строгим голосом говорил Иван, хотя от села до села в иное время проходила неделя, а то и более.

Несколько раз в пути их настигала пурга. А однажды такая свирепая, что пришлось всю ночь отсиживаться в тайге. Снежный вихрь закидал и погасил костер. Олени отбились и разбрелись по лесу, и, пока Иван в темноте собирал их, Денбей лежал, привязанный ремнями к сосне, чтобы и его, не дай господь, не унесло...

Когда на рассвете пурга немного утихла, оказалось, что пропал вожак, самый высокий, сильный олень, по которому равнялась вся упряжка. Иван отправился на поиски. Два часа бродил он, увязая в сугробах, и, не отыскав даже следа, понял, что вожака задрали волки.

Не прошла пурга даром и для Денбея. Пока он лежал на снегу без движения, продрог до костей, стал чихать, кашлять и вскоре совсем занемог — везти его дальше было рискованно.

К счастью, скоро случилась деревенька. Иван принес Денбея в избу, положил его на теплую печь, раздел донага, растер его щуплое тело снегом. От этого больному не стало лучше. К ночи у него поднялся жар. Денбей забывался, бредил на своем языке, и от этого непонятного крика Ивану становилось жутко.

Все «бабьи» средства, какие только советовали селяне, перепробовал Софронеев, чтобы облегчить страдания больного, но все было напрасно.

Мысль о том, что японец умрет, приводила Ивана в отчаяние, и он решил, если это, не дай боже, случится, то наложит руки и на себя, потому что ни в Москву, ни обратно в Якутск без Денбея ему явиться нельзя.

По ночам, когда все в избе спали, Иван становился на колени перед иконой, шептал молитву, истово крестился, просил всевышнего даровать иноверцу жизнь...

К великой радости Софронеева, Денбей вскоре стал поправляться, но так исхудал, так осунулся, что лицо его, и без того желтое, стало еще желтее, а узкие глаза и вовсе запали.

— Ничего, на костях мясо-то вырастет, — говорила хозяйка, ставя перед японцем крынку парного молока и отрезая от пшеничной буханки ломоть побольше. — Кушай, Демьянушко, подкрепися...

И здесь, в этой глухой сибирской деревеньке, пока японец набирался сил, селяне то и дело приходили взглянуть на него, переброситься словом, но теперь Денбей уже мог рассказать им о себе, о своей удивительной стране, раскинутой на островах, где почти никогда не бывает зимы.

Весна в том году пришла неожиданно рано. В несколько дней с полей согнало весь снег, вздулись реки, и, за одну ночь освободившись от льда, они так далеко вышли из берегов, что и думать нечего было о том, чтобы пуститься в дальнейший путь.

Почти месяц прожили Софронеев и Денбей в деревне, и только в начале июня, когда немного спала вода, купив лодку и наняв гребцов, отправились вниз по широкой, быстрой реке.

Нескончаемой, почти вечной казалась японцу дорога до русской столицы. С тех пор как выехали из Якутска, сменились три времени года, а конца пути все еще не было. Жаркое лето, правда, пришлось Денбею по душе, и, к удовольствию Ивана, японец чувствовал себя бодро, много ел и даже не отказывался от чарки водки, которую иногда подносил ему Софронеев.

Но вскоре пришла осень, и зарядили холодные дожди. Раскисший сибирский тракт обезлюдел, и надеяться, как прежде, на оказию было трудно.

Опять начались долгие сидения в деревнях, и неизвестно, сколько времени длились бы эти вынужденные сидения, если бы не новый приказ из Москвы — на этот раз иркутскому начальству: всякими средствами ускорить доставку иноземца из Японского государства.

Как дальше свидетельствуют исторические документы, без месяца год длилась дорога из Якутска в Москву.

«1702 год, генваря в 8 день... присланного из Якуцкого иноземец Денбей ставлен перед великого государя в Преображенском, и великий государь приказал его, Денбея, в Москве учить русской грамоте, где прилично, а как он русскому языку и грамоте навыкнет, и ему Денбею, дать в научение из русских робят человека 3 или 4 — учить их японскому языку и грамоте. А о крещении в православную христианскую веру дать ему, иноземцу, на волю, и ево, иноземца, утешать и говорить ему: как он русскому языку и грамоте навыкнет и русских робят своему языку и грамоте научит — и ево отпустят в японскую землю. А ныне ему, иноземцу, пока он в Москве будет, давать своего великого государя жалованье на корм и на одежу по небольшому, чем ему пронятца...»

Спустя полгода Петр уже запрашивает Приказ артиллерии, где находился Денбей: «...отписать в Сибирский Приказ Японского государства иноземец русскому языку и грамоте научен ль, и своему языку и грамоте робят сколько человек выучил и ныне учит ли?»

По просьбе Петра Денбей составил подробную «скаску» о своей стране, о которой в России тогда почти ничего не знали, и это, как предполагают, было первое достоверное сообщение о Японии.

Как и было обещано Петром, Денбею, после того как он обучил русских ребят, предложили вернуться на родину, но японца страшно пугала обратная дорога длиною в год, особенно лютые сибирские морозы, и он пожелал остаться в Москве.

Через год Денбей крестился, взял русское имя Демьян Поморцев (не забыл, как называла его ласково «Демьянушкой» добрая женщина в Сибири) и поступил учителем японского языка в учрежденную Петром школу толмачей...

...Все более настойчивыми становятся требования Петра о быстрейшем разведывании «Носа Камчатские земли в море и островов», а также и Японии: «...какими путями в сии земли проезд... и могут ли жители онной иметь дружбу и торговлю с русскими».

В наказе, который, в свою очередь, дает якутский воевода казачьему десятнику Василию Савостьянову, посланному «на службу в Камчатку», прямо говорится: «И домогатца ему всякими мерами... чтобы учинить с Японским государством меж русскими людьми торги немалые... И приложить тщание о сыску иных народов богатых, которые реки в Море-Окиан Восточный впали и живут на островах, и проведывать про них ласкою, и учинить с ними дружбу и торговые промысла. И про те народы всякую ведомость имать: какие у них товары и богатства, и что им из Сибири годно, каких товаров, и про их правление и силу, и оружие, и обычай, и всякие их поступки, и под чьею они властию, и от камчадальского пути с которой стороны из Якуцка до тех островов ближе чертеж особый учинить».

Все чаще стали возникать на Камчатке среди зачьей вольницы бунты против правительственных чиновников и приказчиков, которые, взимая с местных жителей ясак, немалую толику утаивали от государевой казны, присваивали себе.

Зачинщиками одного такого бунта были землепроходцы Данило Анцыферов и Иван Козыревский.

Для усмирения бунтовщиков из Якутска был послан «государев человек» Петр Татаринов. Однако в наказе, который дал ему воевода, специально оговаривалось: «...чтобы зачинщиков всякой смуты смертию не казнить и служилым наказания не чинить, если они заслужат прощение... открытием новых землиц».

Данило Анцыферов и Иван Козыревский, виновные не только в смуте, но и в том, что подослали к Атласову убийц, вызвались «заслужить вины свои в приискивании морских островов и проведании Японского царства».

Во время похода Анцыферов в столкновении с «курильцами» был убит, а Козыревский возглавил ватажку из пятидесяти пяти служилых людей и одиннадцати ясачных инородцев: «...проведал-де он, Иван, на море, против Камчацкого Носу, за переливами, три острова, и с двух островов языков взял боем, да одежды крапивныя и дабиныя и шелковыя, и сабли и котлы он, Иван, взял же; и за опозданием морского пути он, Иван, возвратился на Камчатку, и тех иноземцев и одежды и сабли и котлы привез он, Иван, в Камчадальские остроги... и подал-де всему, за своею рукою, и тем островам чертеж, даже и до Матманского[34] острова».

За смелые походы на Курилы и «доезды», в которых впервые были подробно описаны неведомые доселе острова, быт и нравы тамошних жителей — курильцев — и даны сведения о кратчайшем пути в Японию, с Козыревского не только полностью сняли вину, но и наградили его от государевой казны... десятью рублями...

Мучимый угрызениями совести за участие в убийстве Владимира Атласова, Козыревский, вернувшись на материк, постригся в монахи и жил в смиренном уединении под именем отца Игнатия.

В 1733 году, прослышав о том, что готовится камчатская экспедиция Беринга, Козыревский подал в Москву челобитную, в которой снова напомнил о своих заслугах и открытии новых земель. Он просил высокий Сибирский Приказ освободить его из монастырского заточения и разрешить отправиться в новое далекое плавание. «В 1712 году до монашества своего, — читаем мы в челобитной, — послан я был за проливы для проведания островов и Японского государства, также новых землиц всяких народов; следовал туда мелкими судами без мореходов, компасов, снастей и якорей. На ближних островах против Камчатского Носу живут самовластные иноземцы, которые не сдавались на сговор наш, дрались с нами; они в воинском деле жестокие и имеют сабли, копья, луки со стрелами. Милостью господа бога мы оных иноземцев имали в полон и брали их платья шелковыя и дабиныя и крапивныя... А какой через вышеназванные острова путь лежит к городу Матмаю на Нифонтовой (Японской) земле, и в кое время идти морем и на каких судах, и какими запасами, и сколько надобно людей, о том объявлено ныне Якуцкой канцелярии, и желаю объявить подробно в Москве судьям некоторой коллегии... А потому и прошу отпустить меня из Якуцка на собственной кочте за опасным арестом в Москву, и в том собрать по мне поручения запись...»

Челобитная, отправленная тайно, все же попала в Москву, и, несмотря на сопротивление монастырского начальства, Иван Козыревский был вытребован в столицу. Сразу же по приезде туда, он лично подал (спустя двадцать лет после своих курильских походов) в Сибирский Приказ наиболее обстоятельную «скаску» об открытии им Курильских островов, где и «горы, огнь, дым, пепел и камни выпадывают, и о многих других примечания достойных местах...».

Однако в просьбе включить его в состав камчатской экспедиции Козыревскому почему-то было отказано.

Где и как прожил остаток своей жизни мужественный русский землепроходец — неизвестно.

Но не затерялось в веках его имя: в честь его назван большой благоустроенный поселок в долине реки Камчатки — Козыревск.

Так в 1712 году были открыты и включены в состав России Курильские острова, куда по следам первооткрывателей снаряжались морские экспедиции, которые каждый раз уточняли, расширяли, дополняли новыми данными «чертеж» и «доезд» Ивана Козыревекого.

В 1719 году, по распоряжению Петра, были посланы на Тихий океан первые русские геодезисты Евреинов и Лужин, которым надлежало: «взяв провожатых, ехать до Камчатки и далее куда указано и описать тамошние места, сошлись ли Америка с Азией, что надлежит тщательно сделать... и все на карту поставить».

С этого времени на всех русских картах неизменно наносились Курильские острова, открытые и обследованные нашими соотечественниками.

На знаменитой карте казачьего головы Афанаси Шестакова, составленной им в 1726 году, среди российских владений на Тихом океане значилась почти вся Курильская гряда.

«Нет державы, — писал в 1799 году известный историк Словцов, — которая могла бы оспаривать наше право первого открытия островов Курильских... потому что на земли этого пространства прежде всякого европейца вступили русские».

Лишь в 1875 году, спустя сто шестьдесят три года после похода Козыревского, японцам удалось захватить Курилы, и на целых семьдесят лет, вплоть до осени 1945 года, оказались они отторгнутыми от нашей страны...

Когда наш огромный пароход рассекал морские волны, я вглядывался в беспредельную, казалось, даль и думал о тех «шитиках» — утлых суденышках из досок, сшитых сыромятными ремнями и деревянными нагелями, и о тех «гвозденниках» — низких двухмачтовых ботах, скрепленных по пазам железными скобами, на которых наши предки шли открывать новые земли.

«Суда эти были столь слабо укреплены, — сообщает историк, — что едва могли противостоять малейшим усилиям ветра и непостоянству той стихии, на которой они основывали будущее свое благополучие. Ежели исчислить все трудности и препятствия, которые мореплаватели сии должны были переносить, то нельзя не отдать справедливость их истинно героическому терпению».

5

Так и не дождавшись летной погоды, иду морем на «Крильоне» рейсом Владивосток — Камчатка.

В шестом часу, когда солнце стало опускаться, подул холодный ветер, и на воде возникли беляки.

В это время перед самым носом парохода неожиданно появились косатки. Крупные, похожие на дельфинов, они подпрыгивали над волной, выставляя на поверхность то белые животы, то острые, как косы, плавники, а челюсти с рядами клыкастых зубов были у них широко открыты. Глядя, как эти кровожадные, вечно ненасытные морские хищники бесстрашно скачут перед пароходом, я вспомнил давний случай, свидетелем которого мне довелось быть. Когда теплоход «Смольный» пересекал Лаперузов пролив, целая стая косаток напала на отбившегося от стада кита, окружила его со всех сторон и через каких-нибудь пятнадцать минут от царя морских зверей ничего не осталось.

Сомневаюсь, чтобы косатки приняли пароход за кита, во всяком случае, несколько часов они не оставляли его, и только с наступлением сумерек, когда за кормой вспыхнули голубоватые фосфоресцирующие огоньки, косатки исчезли так же внезапно, как и появились.

С каждым часом все больше зажигалось трепетных светлячков на воде, и вскоре они образовали огромные сверкающие поля. Потом поднялась луна и тоже прибавила света, так что море проглядывалось до самого дальнего горизонта. Поэтому предупреждения, что вблизи Курильских островов всегда «туманы до такой степени густы, что на длину небольшого судна с юта на бак нельзя различить человека», пока не оправдались.

Я еще не видел своего соседа по каюте, и, когда в полночь пришел «домой», навстречу мне поднялся невысокий полный мужчина в полосатой пижаме. Протянув руку, он глуховатым, простуженным голосом произнес:

— Василий Мокеевич Зотов.

Василий Мокеевич ехал с острова Тюленьего, крупнейшего лежбища котиков, на Командорские острова, где ему предстояло, как он выразился, поработать по части голубых песцов, которые снова начинают входить в моду.

Когда я сказал Зотову, что мне однажды пришлось побывать на Тюленьем, он хлопнул себя по коленкам и радостно воскликнул:

— Рыбак рыбака видит издалека!

— Но позвольте вас, Василий Мокеевич, разочаровать: никакой я не рыбак, и тем более не зверобой, а на Тюлений попал случайно, увязавшись за кинохроникерами.

— Но лежбище котиков видели, птичий базар на Арьем Камне видели?

— Разумеется...

— Значит, нам есть о чем поговорить.

Он достал из чемодана бутылку коньяку, две баночки креветок, баночку сайры; в свою очередь, и я выставил на стол свои припасы, и, выпив за встречу, мы стали рассказывать друг другу о местах, где нам пришлось побывать, всякий раз неизменно возвращаясь к острову Тюленьему.

— Да-а-а, — мечтательно говорил Зотов, — мал золотник, да дорог!

...Помню, как по пути на Тюлений, в заливе Терпения, средь ясного неба мы были застигнуты штормом, и старшина катера, во избежание несчастного случая, загнал меня, режиссера и кинооператора в темный трюм и наглухо задраил люк. Когда часа через три, измученных качкой, нас милостиво выпустили на волю, мы не были похожи на себя. Однако кинооператор Николай Шабанов, чтобы наверстать упущенное, поспешно стал снимать.

Первым делом он запечатлел на пленку кайр, возвращавшихся с моря на Арий Камень. Они летели длинными, казалось бесконечными, вереницами, трепеща крыльями и оглашая воздух беспорядочным криком.

С минуту они кружились над «базаром», который весь, до самого крохотного выступа, был уже так густо облеплен птицами, что вновь прилетевшим негде было садиться, и они начинали занимать места силой. Просто диву даешься, как они в конце концов там разместились. Едва на горизонте вспыхнула заря, в воздухе уже не осталось ни одной птицы.

Издали казалось, что весь Арий Камень с его наклонной пологой вершиной дрожит и шевелится и вот-вот тронется с места и уплывет в море...

А на узком пляже, усеянном песком и галькой, среди бесформенных серых валунов лежали котики, и, когда они присоединяли свой многоголосый рев к крику пернатых, от этого чудовищного шума можно было сойти с ума.

Но странное дело: когда катер подошел к берегу и потом, когда врезался в узкую песчаную косу, котики даже не шевельнулись и не глянули в нашу сторону, словно им было лень.

Позже я узнал, что глаза у котиков устроены так, что только под водой приобретают особенную зоркость, что двигаться по суше котикам невыносимо трудно, и поэтому они так близко подпускают к себе.

Вскоре мы с Шабановым очутились в самом центре лежбища, где главенствовал огромный с седоватой гривой и длинными отвислыми усами секач. Несколько минут он сидел смирно на широком сером валуне, безучастно поглядывая на нас из-под косматых бровей; потом медленно, как бы нехотя, зашевелился и начал неуклюже сползать вниз. Вот он зашлепал своими широкими мягкими ластами по гальке, грузно переваливаясь жирным телом. Сразу пришло в движение все стадо. Расступаясь, котики освобождали секачу дорогу, но многие не успевали отодвинуться, и секач, переползая через них, наваливался всей своей огромной тяжестью, так что бедные котики, казалось, вот-вот испустят дух...

Но стоило секачу скатиться в море, как он сразу же приобрел удивительную ловкость и подвижность и начал вытворять такое, что вокруг него кипела и пенилась вода.

Однако не думайте, что стадо осталось без секача. Другой, такой же огромный самец взобрался на освободившийся валун и царственно уселся на нем, подняв круглую морду с седыми усами.

Не меньше часа ходили мы среди котиков (я таскал за Шабановым треногу и по его указанию устанавливал то в одном, то в другом месте), и никто решительно — ни секачи, ни «холостяки», ни самки не пытались нам угрожать, а серые, добродушные сеголетки даже подкатывались к нашим ногам, и, чтобы не наступить им на ласты, приходилось шагать через них.

Не скажу, чтобы Шабанов был доволен съемкой, потому что солнце уже опустилось и света явно не хватало. Надеяться на завтрашний день было рискованно — погода здесь резко меняется.

Вечером, когда мы сидели в бараке у зверобоев и пили чай, к гулу морского прилива присоединился рев всех ста тысяч котиков, скопившихся на пляже, и крик нескольких миллионов кайр, занявших Арий Камень. И весь островок — шестьсот метров в длину и восемьсот в ширину — буквально заходил ходуном, как во время землетрясения. Казалось, рушатся береговые скалы, и огромные каменные глыбы падают с высоты в бушующее море, и вот-вот дойдет черед до барака, где мы сидим.

Все-таки мне удалось записать рассказы зверобоев.

...Не пытайтесь найти остров Тюлений на географической карте Союза. Даже на карте Сахалина он обозначен микроскопической точкой, как бы случайно оброненной на голубую краску залива Терпения. Но этот скалистый, без всякой растительности островок по праву можно назвать островом сокровищ.

Трудно сказать, почему котики облюбовали небольшой — в двадцать метров шириной — песчаный пляж с сизыми редкими валунами. Но именно сюда приплывают они каждое лето многотысячными стадами. Эти тихие, безобидные морские звери названы котиками за их нежный, шелковистый подшерсток, обладающий большой носкостью и изяществом.

По своей форме туловище котика напоминает сигару. К одному ее концу как бы приставлена голова с небольшим ртом, крохотными, еле заметными ушами и крупными доверчивыми глазами; к другому концу — приделана пара черных лайковых перчаток с короткими пальцами. Это задние ласты, и служат они котику в воде рулем, а на суше — веером. Вторая пара ластов расположена по бокам туловища, примерно на одной трети длины его, и в воде заменяет весла, а на берегу — ноги.

Плавая и ныряя, котик вьется и изгибается во все стороны, как кусок резины. А двигаясь по земле, переставляет сначала передние ласты поочередно, одну после другой, а затем подбирает под себя задние оконечности туловища. Если это делается быстро, то котик движется прыжками, галопом и через каждые пятнадцать — двадцать прыжков, утомившись, садится отдыхать.

Считают, что мех у морских котиков черный. Это они только родятся черными, а через три-четыре месяца становятся серыми и до двух лет сохраняют эту расцветку.

Обречены на убой только двухлетние самцы, или «холостяки», еще не превратившиеся в секачей и не имеющие своих гаремов.

Всю зиму морские котики проводят у южных берегов Японии, и только весной, в начале или середине июня, когда уплывают прибрежные льды, звери начинают свой долгий путь к острову Тюленьему.

Первыми на разведку приходят на лежбище секачи. Огромные, тяжелые, мордастые, с выпуклыми лбами и длинными толстыми усами, торчащими книзу, они вылезают на берег, оглашая воздух громким ревом, на который сразу же откликаются кайры, и начинают захватывать на пляже участки для будущих гаремов.

Целый месяц сидят они в ожидании, ревниво охраняя захваченную территорию и не уступая ни пяди своей земли. Стоит какому-нибудь дерзкому секачу нарушить границы соседнего участка, как между самцами начинаются отчаянные драки не на жизнь, а на смерть, причем дерутся долго, иногда по нескольку часов, с перерывами на отдых, после чего разом вскакивают и снова начинают биться головами, ластами, клыками, нанося друг другу кровавые раны.

Подходит время, когда со дня на день должны появиться самки. Секачи покидают свои насиженные места, тащатся к морю. Здесь каждый секач старается захватить в свой гарем побольше самок, так что на берегу снова начинаются драки.

Между гаремами тоже лежат воображаемые границы, переступать которые никто не смеет.

Только безгаремные «холостяки» и полусекачи не участвуют в драках, потому что они еще не доросли до семейной жизни. Вылезая на пляж, они сбиваются в дружное стадо и занимают в стороне свободный участок для отдельного лежбища.

Говорят, что кайры рады котикам и шумными стаями летят им навстречу. Все лето бдительно охраняют они морских животных, и, если котикам грозит хоть малейшая опасность, кайры заранее предупреждают. Тысячами срываются они со скалы и с тревожным криком начинают низко кружиться над лежбищем. И котики очень доверяют крылатым сторожам, чутко прислушиваются к их сигналам...

Прогноз погоды не оправдался. Ни вчерашний красивый закат на горизонте, ни северный ветер не принесли ничего хорошего.

Утро выдалось хмурое, с обложными тучами во все небо, с холодным моросящим дождем.

Шабанов был в отчаянии от такой погоды, а зверобоям она как раз пришлась по душе, потому что они готовились к первому забою котиков. Оказывается, в пасмурный день котики почти не купаются в море, а все время тихо сидят на пляже, и тогда легче отбить от стада нужное количество «холостяков».

Когда мы по глубокой траншее незаметно приближались к лежбищу, котики еще спали, причем не только на самом пляже, но и на крутых выступах скал. Спали они безмятежно, в различных позах: и на боку, и на брюхе, и на спине ластами кверху, и просто сидя с откинутой назад головой.

Как мы ни старались соблюдать осторожность, сверху нас заметили кайры и подали сигнал тревоги. Котики стали просыпаться. Они зашевелились, задвигались, переползая друг через друга, и сразу смешались все границы между гаремами. Те, что лежали у самого моря, поспешно плюхнулись в воду. Но удивительно, что секачи, которым стоило столько усилий сбить свои гаремы, не тронулись с места и даже не пытались восстановить прежний порядок, а продолжали восседать на своих каменных тронах.

Стадо «холостяков» было на южной стороне острова, — туда и вела траншея. Вооружившись короткими тяжелыми палками, так называемыми «дрыгалками», мы шли, слегка пригибаясь, и переговаривались шепотом.

Только Шабанов не соблюдал никакой осторожности и через каждые пять минут высовывался по грудь из траншеи, нацеливался киноаппаратом на котиков.

Путь по траншее занял не больше получаса. Когда мы подошли к лежбищу «холостяков», бригадир подал знак, и мы сразу выскочили на бруствер, стали цепью вдоль берега, отрезав котикам путь к морю.

В это время в гостях у «холостяков» еще не было ни секачей, которые иногда посещают их, ни сеголеток, и это облегчало зверобоям работу. Размахивая дрыгалками, с криком и свистом мы окружили лежбище, стараясь повернуть котиков к загонной изгороди. Они, почуяв опасность, стали огрызаться. Но мы не думали отступать. Тогда звери испуганно попятились, заметались в разные стороны, ища какой-нибудь лазейки, чтобы прорваться в море, где человек совершенно бессилен справиться с ними.

Но мы все сильнее сжимали кольцо, и ни одному «холостяку» не удалось ускользнуть. В конце концов они покорно повернули назад и заковыляли к загонной изгороди. Им было, как всегда, трудно двигаться по песку и гальке, и они так «угорели», что со спин у них пошел пар. Но загон находился поблизости, и вскоре все «холостяцкое» стадо уже было там.

Зверобои стали пропускать их через ворота, группами по десять — двенадцать котиков, на убойную площадку — помост из круглых, гладко обтесанных бревен, и, пока котики, уже совершенно выбившиеся из сил, шлепая ластами, спотыкались и скользили на бревнах, охотники нацеливались дрыгалками...

На Тюленьем редко раздается выстрел. Ведь он может испугать и котиков, очень чутких к любому постороннему звуку, и встревожить кайр на птичьем базаре. Этих беспокойных, крикливых, белогрудых птиц с острыми черными клювами здесь не бьют даже дробью. На них охотятся обыкновенными рыбацкими сетями из дели с крупными ячеями.

У кайр короткие крылья и слишком тяжелое тело. Слетая с Арьего Камня, они несколько секунд падают, и только над самой водой выходят из «пике», набирая и высоту и скорость. Даже на море, где кайры чувствуют себя особенно хорошо и уверенно, прежде чем подняться в воздух, они совершают короткий разбег по волнам.

Учитывая эту особенность кайр, охотники расставляют сети у подножия скалы, метрах в десяти от моря, и закрепляют их на высоких кольях.

Когда вспугнутые кайры огромной массой срываются со скалы, оглашая берег тревожным криком, они ударяются об сетку и от неожиданности падают на пляж, откуда подняться им не так легко.

Меньше чем за час таким образом было добыто столько кайр, что около сетей лежали их целые горы.

— На сегодня, пожалуй, хватит, — сказал бригадир, высокий, плотный человек с короткими черными усиками, — наверно, с полтыщи будет.

Вечером всю добычу вместе с ящиками яиц, собранных на выступах Арьего Камня, погрузили на кунгас, и катер повел его на буксире через залив Терпения в порт Корсаков.

Шутка ли, за какой-нибудь час — пятьсот кайр!

Однако на Арьем Камне эта убыль даже не была заметна. Плоская скала по-прежнему полна кайрами, и все новые стаи слетались сюда с открытого моря, и опять возникали драки за местечко, так что в воздухе носился сизый пух.

Когда на третий или четвертый день наша киноэкспедиция (я, кажется, вполне справился с обязанностью ассистента оператора) приготовилась покинуть остров Тюлений, неожиданно распогодилось. С неба ушли тучи, показалось солнце; Шабанов решил повторить съемку, благо забой котиков только начался.

— Не скоро еще выберемся на Тюлений, — уговаривал он меня, — так что давай, друг, поработаем при солнечном свете. Еще на денек задержимся. Ведь погоду здесь ловить надо. Ну, бери же коробку с пленкой, треногу и топай за мной на лежбище.

И верно, в этот день все у него получалось удачно.

Когда мы, усталые, голодные, пришли в барак, море уже отражало закат и на скалистый берег длинными розовыми холмами накатывались волны.

Дни, проведенные на острове Тюленьем, всплыли в моей памяти так подробно, что Василий Мокеевич почти ничего нового не добавил к тому, что я уже знал и о котиках, и о кайрах.

Меня заинтересовало другое: что заставило этого тихого, скромного, несколько даже застенчивого человека, внешне больше похожего на конторского служащего, чем на мужественного зверобоя, выбрать профессию, полную опасностей и риска.

— Так ведь не боги горшки обжигают, — сказал он, мягко улыбнувшись. — Потом как-никак на войне обстрелялся.

Оказывается, Василий Мокеевич был в войсках, которые брали Южно-Сахалинск. Когда после войны демобилизованным предложили остаться на освобожденной земле, Зотов долго не раздумывал — согласился.

— Первые два года работал на рыболовном сейнере, потом перешел на краболов. И вот однажды, находясь на берегу, прочитал в газете, что объявлен набор на курсы мастеров зверобойного промысла. Дай, думаю, на курсы поступлю, чтобы, как говорится, твердая специальность была. Так я после курсов окончательно себя и нашел. Сперва на Выселках работал, в питомнике черно-бурых лисиц. После на Шантарских островах голубых песцов осваивал. Вслед за Шантарами — остров Тюлений. А нынче, я уже говорил, на Командоры плыву. — И, помедлив, посмотрел на меня доверительно. — Ну, а главная мечта моей жизни — каланы. Но это уж чистая сказка...

— Вот и расскажите ее.

— На сон грядущий?

— Так сказка ведь...

Несколько минут в каюте стояла тишина. Только слышен был дробный стук машины да всплеск волн за кормой. Иногда доносились торопливые шаги вахтенных матросов, а еще реже — звон склянок на мостике.

— Так вот, дорогой мой, — после краткого молчания сказал Зотов, — калан, или морская выдра, редкостный морской зверь. Во всем мире не было и нет меха лучше и дороже каланьего по красоте, нежности, шелковистому блеску каждой остинки и, главное, по прочности. Недаром в старину за шкуру калана платили чистым золотом — вес за вес, как за корень женьшень, хотя в то время у берегов Камчатки и Курил были целые лежбища каланов. Но истребляли их в прежние годы безжалостно. Ныне один-единственный, к счастью заповедный, уголок, где сохранились каланы, это мыс Кастрикум на острове Уруп. Предупреждаю: если вам не удастся побывать там, считайте свою поездку на Курилы несостоявшейся!

Я заранее знал, что скорей всего не попаду на Уруп — один из дальних островов Курильской гряды, но Василий Мокеевич так разжег во мне любопытство, что я готов был до утра слушать сказку о каланах.

По словам Зотова, в повадках каланов столько ловкости, нежности, красоты, грации, что невольно начиняешь верить древней айнской легенде, будто каланы — это люди, которых небесные силы почему-то превратили в морских зверей, хотя, как известно, не у каждого человека обнаружишь одновременно столько завидных качеств.

— Вам когда-нибудь приходилось видеть лебедей на озерах, когда они часами охорашиваются, прочесывая и протирая клювом каждое перышко? — спросил Зотов. Вот так же и каланы. Вылезая из воды на прибрежные рифы и опрядыши, они долго отжимают передними лапами мех, потом тщательно протирают его, доводя до зеркального блеска. А с какой нежностью самки относятся к своему детенышу, с которым целый год не расстаются! Совершая большие плавания на спине, они держат в объятиях каланчика, крепко прижимая его к груди. Нет, дорогой мой, все это надо видеть самому.

— Сколько же нынче на Урупе каланов?

— Мало. — И, подумав, сказал: — Около двух тысяч, не больше. Но ведь с тех пор как мы вернули Курилы, прошло всего двадцать лет. А каланы размножаются медленно: больше одного детеныша самка не приносит.

И опять стал требовать, чтобы я непременно побывал на Урупе в поселке Кастрикум, потому что из всех ста чудес, которые мне предстоит увидеть на Курилах, каланы — самое большое чудо.

Но я молчал, и Зотов, видимо, принял мое молчание за согласие и успокоился: лег, натянул одеяло и через минуту заснул крепким сном.

А я еще долго не мог уснуть. Я думал о чудесах, обещанных мне Василием Мокеевичем на Курилах.

Если бы мне удалось увидеть хотя бы десять чудес из ста, и то бы я благодарил судьбу, что она не обошла меня в этой поездке…

6

Я проснулся в восьмом часу утра, разбуженный частыми гудками парохода и звоном колокола, и подумал, что на траверзе остров Кунашир.

Быстро встал, поднялся на палубу. На море лежал такой густой туман, что и в самом деле с юта на бак ничего нельзя было разглядеть.

Оказалось, что до Кунашира еще добрых двенадцать часов ходу, а своими тревожными гудками и колокольным звоном пароход дает о себе знать встречным судам.

Только в полдень северный ветер немного рассеял пелену тумана. В облаках появились небольшие просветы, и стало выглядывать солнце.

Мы обогнали буксирный пароход с «морской сигарой» — длинным круглым плотом, обвитым толстыми цепями. (Сигара издали очень напоминала корпус всплывшей подводной лодки без перископа, и я подумал: «Какой огромный путь прошла она от живописного озера Кизи до Курильского пролива!»

Однажды, путешествуя по Амуру, я на несколько дней остановился в Мариинске, на родине «морских сигар», и видел, как искусные мастера сплачивают их в тихом затоне, готовя в далекое плавание. В каждой такой сигаре, комель к комлю, уложено 2500 кубометров отборного строевого леса, и так надежно, что она выдерживает любой океанский шторм.

Помню, я чуть было не отправился сопровождать сигару от берегов Амура к берегам Камчатки, но почему-то остался в Мариинске. Вероятно, это было бы самое увлекательное из моих путешествий...

Только в пятом часу дня, когда пароход вошел в пролив Екатерины, погода стала лучше. Хотя в небе еще висели клочья облаков, они уже не мешали видеть морскую даль.

Но конец дня — начало прилива.

В это время сталкиваются встречные течения. На поверхности океана появляются так называемые сувои, или сулои, — вихревые всплески, достигающие порой четырех-пяти метров в высоту, с кипящей пеной на вершинах, особенно опасные для мелких судов. Катер или буксир, попав в сулой, становится игрушкой этого стремительного водяного вихря, вокруг которого бешено кипят воронки.

Однако нашему пароходу они были не страшны, и он шел вперед, сбивая то один, то другой сулой и приминая их своей тяжестью.

Вскоре по обеим сторонам пролива Екатерины показались острова: слева — Итуруп, справа — Кунашир с грядами вулканов разной формы и величины.

Одни вулканы извергали дым из конусообразных кратеров, и вдоль края небосвода стлался темный султан. Другие выдыхали струи газа и пара откуда-то сбоку, образуя небольшие белые облачка, которые тут же рассеивал ветер.

Словом, чем больше открывалась нам Курильская земля, тем сильнее было впечатление, что, выйдя, как говорится, из воды, мы попадем в огонь...

Ученые насчитали на Курилах более сотни вулканов, из которых тридцать восемь действующих, в том числе несколько подводных, скрытых в глубине океана.

Недаром курильчане, когда их спрашивают: «Как живете?» — отвечают шуткой: «Лучше всех, как на вулкане!», хотя сами огнедышащие сопки порою с ними не шутят, посылая и земле- и моретрясения.

Забегая вперед, скажу, что колебание почвы, например на Кунашире, происходит довольно часто. Оно порой неощутимо для человека, но сколько раз, просыпаясь по утрам, приходилось наблюдать, как в графине, который стоял на тумбочке, слегка колыхалась вода.

Чем дальше мы шли проливом, тем больше выступала высоченная сопка, покрытая густым темным лесом. Это вулкан Тятя. Возможно, его назвали так потому, что он главенствует над целой «семьей» других сопок. Я говорю «возможно», ибо никто точно не знает происхождения этого названия. Во всяком случае, Тятя выделяется своим изумительным по красоте двухкилометровым конусом, увенчанным остроконечной вершиной. Он сложен как бы из двух ярусов, и поэтому ученые называют Тятю «вулканом на вулкане».

По красоте и величию Тятя уступает лишь Алаиду — самому большому курильскому вулкану, гордый вид которого так поразил воображение русских землепроходцев.

В одной древней легенде говорится об Алаиде:

«Помянутая гора стояла прежде сего посреди великого Курильского озера; и понеже она вышиною своею у всех прочих гор свет отнимала, что оные непрестанно на Алаид негодовали и с ней ссорились, так что Алаид принуждена была от неспокойства удалиться и стать в уединении на море...»

Вот почему Алаид, стоящий одиноко среди бурных вод Охотского моря, часто называют вулканом-отшельником.

Я думаю, что эта легенда вполне применима и к Тяте: ведь он тоже заслоняет солнце соседним сопкам, но они не ссорятся с ним и предпочитают стоять в тени гиганта. Тятя служит отличным ориентиром капитанам морских судов, когда они, миновав пролив Екатерины, входят в Тихий океан.

Уже погасли последние блики заката и на море легли сумерки, когда пароход стал на рейд в нескольких милях от Южно-Курильска, который светился вдали гирляндами огней.

Только отгремели якорные цепи, к пароходу подошли две самоходные баржи за грузом и пассажирами. Матросы спустили вдоль высокого борта шторм-трап, и мы сошли на баржу, сильно подбрасываемую волнами.

В тот же вечер я сделал первую запись в курильском блокноте.

7

Не успел я расположиться в номере гостиницы, как радио напомнило: «Московское время тринадцать часов. Слушайте передачу для жителей Курильских островов».

Поскольку я теперь был прописан на Курилах, то перевел свои часы на местное время — двадцать один — и приготовился слушать Москву. Но в ушах у меня гудел океанский прибой, а во рту был горький привкус соли и водорослей, и я с трудом воспринимал алябьевского «Соловья».

Итак, путь от Москвы до Кунашира, исключая остановки в Хабаровске и Южно-Сахалинске, занял тридцать семь часов.

Что бы там ни говорили, человеку пишущему надо больше смотреть, а чтобы смотреть — не надо торопиться. Невольно приходит на память лермонтовское: «Я ехал на перекладных из Тифлиса», хотя, поверьте, я далек от мысли, что именно такой способ передвижения явился главной причиной появления «Героя нашего времени»...

За тридцать пять лет моих странствований по Дальнему Востоку я ни разу не надеялся, грубо говоря, на самотек. Перед тем как отправиться в путь, всю зиму читал разные книги, корпел над подшивками местных газет, отмечал на географической карте маршруты — один заманчивей другого — и, как говорится, вынашивал будущую поездку. Я даже уверял себя, что буду там-то и там-то, напишу о том-то и том-то, но все это длилось обычно до тех пор, пока я не сходил с поезда или с самолета в Хабаровске. И чаще всего приходилось ехать не туда, куда я прежде себе наметил, а совсем в другие, то очень близкие, то, наоборот, слишком далекие места, и до конца поездки не покидало меня чувство какой-то неуверенности.

Нечто подобное я испытал в первый же вечер на Кунашире, когда за окном неистово грохотал океанский прилив и огромные, озаренные голубоватым светом луны волны с яростью кидались на берег.

Но удается ли мне увидеть все, что я наметил себе, встречу ли людей, о которых много слышал?

8

Погода на Курилах меняется так часто, что утром невозможно предсказать, какой она будет днем, а в полдень — какой вечером. Поэтому здесь верят приметам. У жителей Южно-Курильска свой барометр: вулкан Менделеева. Если с самого утра над кратером вулкана висит тучка, жди, что через час-другой море надолго затянет туманом.

Сегодня с самого утра конус вулкана Менделеева совершенно чист и золотится в лучах встающего солнца. Море — тоже без единой складки. Надолго ли? Во всяком случае, у меня в запасе несколько светлых часов, и можно совершить прогулку по Южно-Курильску.

А вот и прибойная полоса. Она тянется почти на семь километров, от пристани до Горячего пляжа. Об этом «курильском чуде» мне еще предстоит рассказать.

Интересно, что океан «не насовсем» отдал горожанам прибойную полосу, а милостиво разрешил пользоваться ею «от и до», то есть от отлива до прилива. Но зато волны так хорошо укатали песок и гальку, что по этому курильскому асфальту двигаться пешеходам и мчаться автомашинам одно удовольствие.

Мне рассказывали, что после японцев на Кунашире остались фанерные домики, точно такие же, как в Южно-Сахалинске. В них было тесно и неудобно. Советские люди, приехавшие на Кунашир, поставили на месте фанерных времянок новые, добротные дома, благо лес тут под боком. Жаль только, что Южно-Курильск строился не по строгому плану, поэтому большинство домов стоят в каком-то беспорядке.

Улицы поселка раскинулись полукольцом на зеленых склонах сопок и на пологих вершинах, куда ведут легкие деревянные лестницы. Оказывается, эти лестницы построены не только для пешеходов. Они, как я после узнал, несут еще и «авральную службу» на тот случай, если посты, стерегущие океан, неожиданно подадут островитянам сигнал:

— Внимание! Идет цунами!

В памяти курильчан живы воспоминания. о цунами, которое обрушилось на остров Парамушир 5 ноября 1952 года и кончилось трагически для Северо-Курильска.

Еще наши далекие предки — землепроходцы, открывшие Камчатку и Курильские острова, — были очевидцами разрушений, причиненных цунами.

«8 числа (октября) помянутого 1737 года, — сообщает академик Крашенинников в своей книге «Описание земли Камчатки», — пополуночи в третьем часу началось трясение и с четверть часа продолжалось волнами так сильно, что многие камчадальские юрты обвалились, а балаганы попадали. Меж тем учинился на море ужасный шум и волнение, и вдруг взлилось на берега воды в вышину сажени на три, которая, ни мало не стояв, збежала в море и удалилась от берегов на знатное расстояние. Потом вторично земля всколебалась, воды прибыло против прежнего, но при отлитии столь далеко она збежала, что моря видеть невозможно было. В то время усмотрены в проливе на дне морском между первым и вторым Курильскими островами каменные горы, которые до того никогда не виданы, хотя трясение и наводнение случалось и прежде. С четверть часа после того последовали валы ужасного и несравненного трясения, а притом взлилось воды на берег в вышину сажен на 30, которая по-прежнему, ни мало не стояв, збежала в море и вскоре встала в берегах своих, колыбаясь чрез долгое время, иногда берега понимая, иногда убегая в море... От сего наводнения тамошние жители совсем разорились, а многие бедственно скончали живот свой...»

...Ноябрьскому цунами 1952 года тоже предшествовало землетрясение.

Мне рассказывали, что после первых же толчков во многих местах на побережье раскололись каменные горы, произошли обвалы и оползни. В домах рассыпались печи, в стенах появились трещины, настежь распахнулись двери и окна, с полок упала посуда, из ведер и бочек выплеснулась вода.

Разбуженные гулом и грохотом, жители поселка, не успев одеться, выбежали на улицу. Казалось, что из-под ног уходит земля, и люди метались в темноте с места на место, взывая о помощи.

Вскоре толчки прекратились. Наступила тишина, Многие стали возвращаться в жилища, легли спать. Но были и такие, что не поверили затишью и поднялись на высокие сопки, даже не предполагая, что именно там они найдут спасение.

В это время во мраке осенней ночи нарождалось цунами. Словно бы для того, чтобы разбежаться, океан отступил от берегов, обнажив более чем на километр скалистое дно. На это потребовалось ему минут сорок, после чего с невероятным гулом, подобным артиллерийской канонаде, со скоростью реактивного самолета на берег пошла высотою в десять метров гривастая водяная глыба, сокрушая все, что было на ее пути. Ударившись о выступы скал, она отхлынула, унося с собой остатки разрушений.

И снова короткое затишье.

Через четверть часа пошла вторая волна, раза в два выше первой. Она обрушилась на берег с такой силой, что дрогнули горы, а когда откатилась, в бухте, где стоял Северо-Курильск, осталось голое место.

Когда стало светать, океан еще свирепствовал, но волны, которые он посылал, уже были слабыми, затухающими.

По утверждению японцев, переживших за свою историю более ста цунами, в том числе около двадцати очень сильных, острова Курильского юга менее всего подвержены действиям разрушительных приливных волн.

Но вот вулканам верить нельзя. Иногда они десятки, сотни лет хранят гордое молчание, и неожиданно, когда этого меньше всего ждут, начинают говорить в полный голос. А о вулканах, скрытых в глубинах океана, вообще мало что известно.

Не обошла природа вулканами остров Кунашир. Здесь и вулкан Менделеева, чей усеченный конус с острой скалой на вершине точно мечом рассек небесную твердь. Как бы соперничает с ним на другом конце острова вулкан Головнина с двумя конусами-братьями, обрамленными озерами — большим спокойным Исибинаем и малым — сто метров в диаметре, в котором все время кипит вода, выбрасывая струи черного песка.

А величавый Тятя, молчаливо взирающий на свое семейство огнедышащих гор! Хотя Тятя в последний раз извергался в 1812 году, его все еще не считают потухшим, а только потухающим...

По нескольку раз в день я поднимался по аварийным лестницам на вершину сопки, откуда открывался изумительный вид и на цепь вулканов и на океан, тихий только в промежутках между отливом и приливом, и меня не покидала одна и та же мысль: «Неужели эти легкие неширокие лестницы такие уж спасительные, если вдруг, не дай, как говорится, бог, придет цунами?»

Оказывается, да!

С того момента, как служба предупреждения цунами передаст по радио сигнал тревоги, до приближения приливной волны обычно проходит от двадцати до сорока минут. За это время жители острова вполне могут успеть взобраться по лестницам на вершину сопки.

Так, между прочим, и случилось несколько лет назад, когда землетрясение в Чили вызвало цунами и приливные волны устремились к Курильским островам.

Сторожевые океана просигналили по всему побережью:

— Внимание! Идет цунами!

Одним словом, на Кунашире и на других островах все предусмотрено для того, чтобы трудовая жизнь курильчан шла спокойно и чтобы ее не омрачали никакие стихийные силы природы.

С каждым годом все больше людей приезжают сюда со всех уголков нашей страны, надолго связывают судьбу с этим своеобразным, неповторимым в своей красоте краем, у которого такое завидное будущее...

9

Кунаширцы очень гостеприимны. Я почувствовал это с первого же дня в столовой самообслуживания, когда кассирша советовала, что выбрать на завтрак.

— Только что привезли из имения Таранова свежий творог, сливки, молодой редис, огурчики. На второе, если любите рыбное, возьмите жареную чавычку. Конечно, у вас там в столицах выбор побольше, а у нас — чем богаты, тем и рады...

Я сел за столик против чубатого широколицего парня в морском кителе. Парень оказался на редкость словоохотливым. Я узнал, что он старшина буксирного катера, что через час идет на Шикотан и перед выходом в море должен «подзаправиться».

— А то ведь всякое у нас бывает, — продолжал он, отпивая из стакана сливки. — Выйдешь при полном штиле, а через каких-нибудь двадцать — тридцать миль такое сотворится, что только держись. Вот в мае месяце ночью шторм захватил в проливе Екатерины — ни туда ни сюда! Пришлось, спасая пассажиров и груз, кидаться на рифы. Хорошо, что быстро большую волну оседлал, а то бы еще порядком потрепало.

— А в сулой вам приходилось попадать?

Он иронически улыбнулся, сочтя, видимо, мой вопрос наивным.

— Дело не в том, чтобы попасть в сулой, а чтобы вовремя упредить и обойти. Зачем же лезть к черту на рога! Так что недаром говорится: кто в море не бывал, тот горя не видал. Однако живем — не тужим!

Узнав, зачем я приехал на Кунашир, старшина стал меня приглашать с собой на Шикотан:

— Милости прошу, местечко завсегда найдется. А жалеть — не пожалеете, остров весьма живописанный...

Вставая, он протянул огромную — мне было не охватить ее — руку.

— Кстати, зовут Гервасием, а по батюшке — Афанасьевич. Через недельку вернусь, свидимся.

Выходя из столовой, помахал девушкам:

— До скорого, боевые подружки!

— Попутный ветер, Гера!

— Какой будет!

10

Из нашего лексикона почему-то совершенно исчезло слово «подвижник». С некоторых пор оно получило у нас неверное толкование: «подвижника» стали сравнивать чуть ли не со «страдальцем», хотя в словаре Даля ясно сказано: «Подвижник — славный великими делами на каком-нибудь поприще; доблестный деятель; храбрый, удачливый воитель».

Когда я встретился в редакции районной газеты с местными журналистами, то в каждом из этих милых, добрых, влюбленных в свой нелегкий труд ребят мне виделся подвижник. Более того — все три чудесные толкования Даля, взятые вместе, подходили к газетчикам, и невольно вспомнился мне образ моего друга Леонида Жердина. Так же, как Леонид Иванович, они звали меня то в один, то в другой конец острова, готовы были стать моими спутниками, наперебой рассказывали о чудесных местах, об интересных людях...

И до чего хорошо рассказывают, до чего много знают! А ведь никто не дает им ни машин, ни оленьих упряжек, ни лошадей, но нет, кажется, ни одной, самой далекой бухточки на побережье, ни одного леспромхоза в девственной тайге, ни одной тони на колхозной рыбалке, где бы они не побывали.

Ничуть не жалуясь на свою судьбу, они говорили, что единственный вид транспорта, которым приходится пользоваться в поездках по островам, — оказия, благо их отлично знают в лицо все старшины морских катеров, все водители автомашин и никогда не отказываются «подбросить».

Но сколько раз их настигали штормы в открытом океане, пурги на горных перевалах, проливные, длящиеся неделями ливни на жутком курильском бездорожье! И не было случая, чтобы газетчик вернулся с пустым блокнотом.

Частенько, не заходя домой, прямо с дороги садились в редакции за стол и писали, как принято говорить, по горячим следам статью, очерк или несколько крохотных заметок.

Конечно, внешне они не похожи друг на друга и, вероятно, характером тоже, но зато одинаково преданы своей газете, которая несет людям свет партийной правды на краю нашей земли...

Несколько часов просидел я над подшивкой, и почти на каждой полосе попадались скупые, десятистрочные заметки, из которых в моем воображении рождались порой большие, захватывающие картины.

Интересно, что газета, которую я, можно сказать, изучал страницу за страницей, опрокинула мои прежние представления о Курильских островах.

Нет, Курилы — это не только самый ранний в нашей стране восход солнца; и вулканы, один величавей другого; и океанские приливы и отливы; и лазоревые бухты с приглубыми берегами, оплетенными пурпурными водорослями; и отмелые тихие заливы, прозрачные до самого дна; и девятьсот хрустальных пресноводных рек, куда сплошными косяками в пору нереста заходит тихоокеанский лосось и где водится королевская форель и кунжа; и сказочные горные озера по соседству с огнедышащей кальдерой; и удивительные леса, где рядом с северной елью и каменной березой растет бамбук и цветет невиданных размеров магнолия...

Если не все это, то что же такое Курилы?

— Люди! — говорю я себе.

В самом деле, почему бы не написать о женщине-рыбачке, для которой Кунаширский залив стал вторым домом? Или о молодых смотрителях маяка в далекой бухте Край Света? Или о ловцах анфельции в суровом заливе Измены? Или о старшине буксирного катера, застигнутого ураганом? Или о пограничном дозоре, идущем по каменному карнизу скалы чуть ли не вровень с облаками?

А разве не стоит написать о бывшем солдате морской пехоты, который одним из первых спрыгнул с десантной баржи на землю Кунашира в осенний день 1945 года и на много лет связал свою судьбу с освобожденным краем?

Когда я думаю о нем — крепком, коренастом, с живыми, пытливыми, глубоко посаженными глазами, — передо мной встает наш предок-землепроходец, более двух веков назад сошедший с утлого шитика на курильскую землицу.

Но советский солдат знал историю, он знал, что эта земля издревле принадлежит России, что она была хищнически отторгнута от нее, и поэтому с первых же дней он почувствовал себя здесь хозяином. И сразу же начал ее обживать. Природный хлебопашец, он стал сеять пшеницу, разводить скот, выращивать овощи, и нужно было видеть, как радовалась его душа, когда на берегах сурового океана, в краю туманов и огнедышащих гор, зазеленели первые всходы.

Он разослал письма своим землякам, звал их на Курилы и, когда прибыл первый пароход с переселенцами, вышел встречать их на рейд с духовым оркестром.

Правдивый, честный, он никому не сулил легкую жизнь, говорил все, как есть: говорил и о тайфунах, которые приносит океан, о подземных трясениях, которые рождают вулканы, о тропических ливнях, которые в иную пору зарядят на неделю, а то и более, и, главное, говорил о том, что над любой стихией властен человек, его труд, его желание преобразить край...

Люди верили и не верили, и молчаливо, неопределенно кивали головами, что означало: «Поживем — увидим!»

Первое же испытание пришло поздней осенью. В начале ноября выпал снег, стали задувать ледяные ветры, да с такой лютостью, что срывали крыши с камышовых палаток, гасили огонь в сложенных из камней печурках.

Потом разыгрался тайфун и порушил все, что было создано людьми за короткое курильское лето.

И, как это часто бывает, многие не выдержали. Кое-как перезимовали, а весной с первым же пароходом уехали на материк. Но большинство переселенцев остались и живут по сей день в совхозе «Дальний», который больше известен на Кунашире как «имение Таранова», названное так в честь солдата морской пехоты.

Тарановским называют здесь и Панкутанский мыс на южном побережье острова, куда в тот год страшной бескормицы Василий Таранов угнал поредевшее стадо коров и всю долгую зиму безотлучно пас их на побуревших лугах, с которых тайфун согнал почти весь снег.

Ко всему, чем сегодня знаменит совхоз, прикоснулись трудовые руки этого упрямого человека.

Когда впервые, как какое-то чудо, в которое мало кто верил, на угодьях совхоза поспела кукуруза, выросли тугие кочаны капусты, полосатые, как зебры, арбузы, какого-то необыкновенного сорта редис и все эти щедрые дары земли поступили в Южно-Курильск, жители поселка с доброй улыбкой говорили:

— Не иначе как из имения Таранова!

А вот огурцы почему-то не росли. Несколько лет бился над ними Таранов — и все впустую. Из лета в лето сажал семена, они всходили, цвели, а когда цвет опадал, огурец в том месте не завязывался.

Вот задача!

Но и она, эта задача, вскоре была решена. Оказывается, на Курилах некому опылять огурцы — нет пчел. И тут, на счастье, попалась Таранову то ли книжонка, то ли журнал со статьей о пользе муравьев:

«Муравьи способствуют образованию почвы, обогащают верхний слой органическими веществами. Миллионы вездесущих мурашей прямо и косвенно помогают человеку и в борьбе за лес, и в борьбе за урожай».

С этого дня Таранов уже не расставался с мыслью о муравьях. Как-то в погожий летний день, когда море лежало тихое, светлое под лучами полуденного солнца, ехал он верхом на коне вдоль берега. Подъехал к пионерскому лагерю, спешился, пошел к ребятам узнать, все ли у них тут хорошо. Потом посидел в их кругу у пионерского костра и неожиданно, как бы издалека, заговорил о муравьях. Рассказал, например, что каждый муравейник ежедневно уничтожает — сколько бы вы думали? — тридцать тысяч вредных гусениц. Это в пятьдесят раз больше, чем истребляет дятел. Таежники на материке берегут дятлов, называют их лесными докторами, а вот к муравьям у нас отношение скверное. Часто, завидя в тайге муравейник, просто из баловства малыши рушат его и этим, понятно, наносят лесу большой вред.

— Да и в нашем сельском хозяйстве, оказывается, мураши могут большую пользу принести. — И рассказал о несчастливых огурцах, которые из года в год дают пустоцвет. — Не попробовать ли и вам, ребята, пока вы в лагере, устроить поход за муравьями? Соберем их побольше в лесу, благо он тут у вас под боком, и поселим на совхозных огородах.

И начались пионерские походы за муравьями.

Миновало несколько лет, и мураши-переселенцы обжили новые места. Они и на огородах, как это могут делать только муравьи, трудились неутомимо, заменив пчел, которые здесь никогда не водились.

И что бы вы думали? Пошли курильские огурцы!

Может быть, и эта краткая история с муравьями — одно из чудес, обещанных мне на Курилах...

Много здесь памятных мест, названных в честь отважных русских людей. Имена их нанесены на карты, записаны в морские лоции. Я думаю, когда ученые начнут составлять новые карты и лоции, они не забудут и про тарановский мыс, и про «имение Таранова»...

11

Когда над океаном выдается чистое голубое небо, можно часами любоваться, как тысячи птиц по нескольку раз в день, точно по расписанию, в одно и то же время совершают моцион.

Покидая свои тесные базары на скалах и опрядышах, плотными стаями летят они к кратеру вулкана и начинают купаться в теплых облаках пара. Это тихое, медленное реяние, сопровождаемое глухим ревом океанского прибоя, длится минут пятнадцать — двадцать; потом птицы стремглав бросаются к воде и, охладившись, снова взлетают, чтобы повторить любимую процедуру.

И так несколько раз подряд, после чего расходятся плотным строем, как одна птица, крыло к крылу.

Но самое интересное, что обычно драчливые, неуживчивые между собой морские птицы, постоянно дерущиеся за место на «базаре», во время моциона соблюдают строгую очередь к теплым парным ваннам.

Пока в «парной» находятся, скажем, черные и белые чайки, в стороне темной тучей, закрывая солнце, ожидают рогатые тупики, или, как их тут называют, морские попугаи.

Потом длинной дрожащей вереницей подлетают к вулкану ары и урилы, а в небесном предбаннике, кружась, ждут своего срока беспокойные кайры, которых здесь, как и на острове Тюленьем, великое множество.

Однако у пернатого царства такие «банные» дни бывают не часто.

12

Когда я спросил в редакции, с кем из старожилов Южно-Курильска следует встретиться, мне назвали учителя физики Юрия Михайловича Баташонка. Он, говорили мне, много бродил по острову, интересуется айнами, когда-то населявшими Кунашир, и недавно посетил раскопки на местах древних айнских становищ.

Вечером я отправился к Юрию Баташонку, надеясь встретить солидного, пожилого человека. Но каково же было мое удивление, когда навстречу вышел худенький, застенчивый юноша! Сперва я подумал, что передо мной сын учителя физики, и спросил, дома ли его отец.

— Так ведь и я отец, — улыбнулся он. — Как раз проснулся мой курильчонок, можете познакомиться...

— Значит, вы и есть старожил Кунашира?

— Считайте, что так. — И шутливо улыбнулся: — А вот Ангелина моя — новосел...

В это время вышла на крыльцо, держа на руках ребенка, жена Юрия — невысокая стройная женщина с коротко подстриженными рыжеватыми волосами. У нее было несколько замкнутое лицо, зато в глазах можно было прочесть скрытую гордость, когда Ангелина Александровна «знакомила» меня со своим первенцем, которому в этот день исполнилось... полгода.

— Юра, что ты сказал про свою Ангелину? — спросила она мужа с притворной строгостью.

Юрий Михайлович добродушно рассмеялся.

— Я сказал, что тебя еще нельзя здесь считать старожилом.

— Уже можно, — прежним голосом сказала Ангелина и, обращаясь ко мне, добавила: — Теперь куда денешься, ведь у меня сын! Мне нужно ехать в Южно-Сахалинск в институт на зачетную сессию, так придется и его брать с собой.

— Вы студентка?

— Конечно. Юра схватил меня с первого курса (она подчеркнула слово «схватил») и увез на Кунашир. Ему-то было что — он тогда уже окончил институт.

— Ваш Юрий Михайлович, как старый житель Курил, видимо, хорошо усвоил древний обычай айнов: юноша неожиданно для окружающих хватал из толпы невесту и увозил ее на другой остров.

— Причем с ее полного согласия, — подсказал Юрий Михайлович.

Ангелина посмотрела на мужа, и они весело рассмеялись.

Юрий Михайлович впервые прибыл на Кунашир подростком в 1952 году. Здесь он окончил среднюю школу. Потом уехал с родными в Майкоп, где поступил в педагогический институт.

Все годы студенчества Юрий переписывался со своим учителем Александром Ивановичем Оплетаевым. Учитель писал ему о живописном Лягушечьем озере, куда осенью, во время гусиных перелетов, ходит на охоту, о лесах, где протоптал немало новых тропинок, продираясь сквозь заросли бамбука, сообщил, что, с тех пор как он, Юрий, уехал, удалось обнаружить в тайге целые магнолиевые куртины. «И такие они, знаешь, гиганты, что на твоем Кавказе вряд ли найдешь. Словом, Юрий, когда получишь диплом, не раздумывай долго, куда поехать. Возвращайся на родной Кунашир, ибо лучшего места для применения молодых сил и знаний, чем наши Курилы, по-моему, нигде нет...»

Для Ангелины, студентки первого курса, которая родилась и выросла на Кавказе, решение Юрия вернуться в Южно-Курильск было столь неожиданным, что несколько дней она не могла прийти в себя. Были минуты, когда будущее представлялось ей в самых мрачных красках, а мысль о том, что на далеких, неведомых Курилах придется навсегда расстаться с мечтой о высшем образовании, приводила ее в отчаяние. Но Юрий любил Ангелину и понимал ее. Он обещал, что при всех обстоятельствах она окончит институт, в крайнем случае, заочно. Ведь и в Южно-Сахалинске теперь есть педагогический, а от Кунашира до Южного рукой подать: полтора-два часа лета или сутки пароходом, так что беды он, Юрий, не видит.

— И Юрий Михайлович сдержал свое обещание?

— Сдержал, — сказала Ангелина. — Учусь заочно. Правда, наш курильчонок немного связывает. Когда я получу диплом, ему будет... — она помедлила — ему будет три годика. А пока преподаю в школе биологию, приобретаю, так сказать, практический опыт. — И горячо добавила: — Нет, что бы там ни говорили, здесь очень интересно. Конечно, рядом со мной Юра. А он, просто говоря, влюблен в свои Курилы.

На руках у Ангелины заплакал ребенок.

— Пора кормить его, — сказала она и ушла в другую комнату.

Оставшись вдвоем с Юрием Михайловичем, мы заговорили об айнах...

Я спрашиваю Юрия Михайловича:

— Откуда же происходят айны, какими путями пришли они на Курилы, чем особенным привлекли их эти дикие, суровые, скалистые острова, сотрясаемые жестокими штормами и вулканическими извержениями?

Баташонок недоуменно пожимает плечами:

— Одни ученые приписывают айнам северное происхождение, другие — южное, третьи — европейское и относят их чуть ли не к кавказской расе. Так что вопрос, как видите, спорный. Но что интересно, — Юрий Михайлович оживляется, — наряду с чисто айнскими именами, вроде Сикориното, Яйсикур, Чесима, многие курильцы носили русские имена, такие, как Васире — Василий, Олега — Ольга, Симена — Семен и т. д.

В лице русских айны обрели друзей, принесших им, курильцам, сносное существование.

Указ от 1779 года гласил: «Приведенных в подданство на дальних островах мохнатых курильцев оставить свободными и никакого сбора с них не требовать, да и впредь обитающих тамо народов к тому не принуждать, но стараться дружелюбным обхождением и ласковостью для чаемой в промыслах и торговле продолжать... заведенное уже с ними знакомство».

— Кстати, Юрий Михайлович, — говорю я, — большинство ученых утверждают, что айны никогда не имели своей письменности, своего искусства, кроме резьбы и вышивания узоров на платье, а шрифт они заменяли узлами и нарезками на специальных палочках, которыми они во время еды поддерживали усы.

— И этот вопрос спорный, — горячо возражает он. — Разве вы не слышали о находке наших геологов на Итурупе, в кратере потухшего вулкана Богдана Хмельницкого?

— К сожалению, не слышал.

— О, эта находка уникальна!

...Когда летом 1948 года геологи совершали восхождение на вулкан Богдана Хмельницкого и спуск в кратер, они не предполагали, что здесь когда-то ступала нога человека. В кальдере им удалось обнаружить бурые камни с высеченными на них изображениями людей, птиц, морских животных и даже целых сценок охоты на сивучей. Стало очевидно, что жители Итурупа еще в глубокой древности проложили сюда свои пути.

Если верить догадкам, что эти изображения на валунах не что иное, как рисуночное письмо айнов, можно лишь восхищаться мужеством древнего мастера, который пренебрег всеми скалами и опрядышами на побережье, а выбрал для себя те камни, что лежат в живописной кальдере давным-давно потухшего вулкана, куда и в наши дни подняться стоит невероятных усилий.

Очевидно, человек приходил сюда много раз и жил здесь подолгу, потому что не так это просто высекать примитивным, скорей всего каменным орудием на глыбах застывшей лавы рисунки и знаки, полные, вероятно, глубокого смысла.

Это был титанический труд!

Когда я вышел на улицу, уже стало сумрачно. Луна выглядывала из-за облака, слегка осветив приливные волны, которые с гулом накатывались на берег.

Я шел и думал о судьбе последней горстки айнов, насильно вывезенных японцами с острова Шикотан осенью 1945 года.

Кто-то, помнится, рассказывал, что только одному айнскому мальчику каким-то чудом удалось избежать угона в чужую страну. Спасая родовой жезл, он будто бы ночью удрал в горы...

13

Я возвращался с раскопок на месте древних айнских становищ, и тропинка вела через такой богатый лес, что я не торопился выбраться на проезжую дорогу. В пятом часу дня, когда, чертовски устав от ходьбы, я присел на придорожный камень покурить, на горном перевале показалась машина ГАЗ-69.

— Вот это кстати! — обрадовался я, вспомнив, что пора возвращаться в поселок.

Если бы не считанные минуты до начала океанского прилива, я мог бы многое рассказать о благородстве курильских шоферов, которые, будь то на грузовике или на легковушке, взяли себе за правило подбирать на дороге пешеходов. Едва «газик» вынырнул из-за каменного выступа горы и поравнялся со мной, неожиданно открылась дверца кабины.

— Садитесь, да побыстрее, а то не проскочим!

Заняв место рядом с шофером, я посмотрел через плечо на сидевшего сзади пожилого офицера в зеленой фуражке и ахнул от удивления: Стрельцов!

— Сколько лет, сколько зим! Какими же судьбами? — разом закричали мы и начали наперебой рассказывать, как очутились в этих неблизких краях.

Пока машину трясло на ухабах, вспомнили и о Хасане, где мы впервые встретились, и о маньчжурском городке Семь Балаганов, где осенью 1945 года Стрельцов был комендантом и куда я, на ночь глядя, случайно заехал во время грозы.

Словом, Вадим Николаевич уже не отпускал меня. Возил за собой и на «газике» по каменистым дорогам, и на катере вдоль живописных курильских берегов, а однажды завез на гористый островок к капитану Ирганцеву, где мы застряли из-за тумана на целых трое суток.

В бухте нас встретила жена Ирганцева Ирина Павловна, худенькая стройная женщина с блестящими черными глазами. Она была в простом ситцевом платье, стянутом в талии лакированным пояском, и в плетенных из лоскутков замши сандалетах на босу ногу. Она подала Стрельцову руку, чтобы помочь ему сойти с катера, но высокий, грузный Стрельцов, едва ступив на валун, потерял равновесие, ноги у него разъехались, и, не подоспей вовремя старшина, Вадим Николаевич угодил бы в воду.

— А хозяина-то опять нет?

— Он теперь совсем не бывает дома, — с грустной улыбкой пожаловалась Ирина Павловна и повела нас крутой тропинкой к дому.

— А Леночка?

И не успела Ирина Павловна ответить, как из бамбуковых зарослей раздался пронзительный голосок:

— Мама, я здесь!

Леночка стремглав кинулась к матери и тут же, при виде незнакомых людей, застеснялась, опустила глаза.

— Ну, поздравляю тебя, курилочка, с днем рождения! — сказал Стрельцов, доставая из сумки коробку с шоколадными конфетами. — Будь здорова и счастлива, расти большая!

— Вот хорошо, Вадим Николаевич, что приехали к нам на Леночкин день, — сказала Ирина Павловна. — Ведь вы ей вроде крестного отца.

Стрельцов громко рассмеялся.

Тропинка кончилась у крыльца бревенчатого дома, крытого белым гофрированным железом. Крыша была в ржавых пятнах от туманов, которые здесь собираются часто. Зато крылечко сверкало белизной и было уставлено пузатыми кадушками с бледно-розовыми цветами, похожими на астры.

— Отлично вы тут устроились, — сказал Стрельцов, когда мы вошли в светлые, просторные комнаты. — Прямо-таки хоромы.

Недолго светило солнце. Из-за сопок подул влажный ветер, и за окном неожиданно выросла сизая стена тумана. Удивительно, как приспособилась к этим ветрам и туманам растительность, которая была здесь ничуть не бедней, чем, скажем, в Приморье. Уходя своими корнями в расщелины между скал, высоко поднялись сосны с очень густой темной хвоей, прямые как стрелы пихты и каменные березы с кривыми узловатымт ветками. А у подножий сопок небольшими куртинами рос бамбук, не такой, правда, как в тропиках, но все же бамбук. А гигантские лопухи с ярко-зелеными листьями шириной с зонтик! А саженного роста трава-шеломайник и медвежий корень-дудник! В этих зарослях не сразу увидишь всадника, скачущего на коне.

Человеку, впервые приехавшему сюда, это смешение хладного севера с жарким югом может показаться фантастическим, однако очень скоро привыкаешь и к этому курильскому чуду.

А вот и другие контрасты: на песчаной отмели лежит исполинский скелет кита, выброшенный прибоем; по длинному хребту «царя морских животных» мирно разгуливают домашние куры во главе с огненно-рыжим петухом.

— Что-то давно Васи нет, — говорит Ирина Павловна.

— Скоро явится, — пробует ее успокоить Стрельцов, — ведь сегодня Леночкин день.

Ей хочется верить, что муж вернется и вместе со всеми сядет за стол. И потому, что его так долго нет и неизвестно, когда будет, она загрустила. Возможно, ей вспомнился день, когда должна была родиться Леночка, и капитан срочно отбыл куда-то на сторожевом катере, пообещав «через часик» вернуться, чтобы отправить ее в больницу, а вернулся через трое суток.

Я уже знал от Стрельцова историю рождения Леночки, как знал и последующую, когда годовалый ребенок остался у Вадима Николаевича на руках.

...Ирина Павловна встала в тот день раньше обычного, собрала в чемоданчик все необходимое, чтобы взять с собой в больницу. Муж еще спал. Вчера он до трех часов ночи просидел в своей крохотной канцелярии, дежурил на проводе, ожидая каких-то важных сообщений. Вернувшись домой уже в четвертом часу, съел свой ужин, оставленный на столе, и лег спать.

Погода с самого утра выдалась тихой. На море был полный штиль. Ирина Павловна ожидала, что, как только муж проснется, он распорядится подать катер и отправит ее в поселковую больницу, где для роженицы приготовили место.

— Я уже собралась, Вася, — сказала она, когда он вышел из спальни. — Как раз и день чудесный.

— Вот и отлично, Иринушка, — ласково ответил он, — сейчас пойду распоряжусь.

Он выпил стакан чаю, закурил и вышел из дому. Минут через двадцать вернулся, и по его озабоченному, замкнутому лицу жена сразу догадалась, что произошло что-то важное. Он подошел к ней, обнял за плечи и со сдержанной улыбкой спросил:

— Ну, так кого же ты мне родишь — Ленку или Степку?

Но вместо ответа она в упор спросила его:

— Вася, что-нибудь случилось? Ты не можешь дать катер? Я вижу, что не можешь...

— Я на часик отлучусь, очень срочно нужно. Думаю, что за этот часик ничего не произойдет, верно?

Ей оставалось согласиться, и на всякий случай она попросила, чтобы муж, уезжая, хотя бы сообщил дежурному о ее положении.

— Это я уже сделал. И дежурный знает, и Николай Громов в курсе дела.

Поцеловав жену, Ирганцев схватил с вешалки плащ-палатку и выбежал на улицу. Она видела из окна, как муж спускается по тропинке к морю, подвешивая на ходу маузер в блестящей деревянной кобуре.

Ирина Павловна села на кушетку, поставила рядом с собой чемоданчик и стала ждать. Она не верила, что на этот раз муж может задержаться дольше чем на «часик». Но прошло целых три, а его все не было.

Пришел Громов, комсорг заставы.

— Что, Коля?

— Как вы себя чувствуете?

— Сама не знаю, кажется, пока ничего...

— Раз ничего, я еще загляну попозже, — сказал он так, что Ирине Павловне показалось: он что-то знает и не хочет ей говорить.

— Коля, — остановила она его. — Начальник звонил?

— Звонил. Просил, чтобы не проморгали прилив в случае чего...

От этих слов у нее упало сердце. Она поняла, что муж задерживается и поручил Громову сопровождать ее в поселок.

— А нельзя ли вызвать из поселка кавасаки или буксир, ведь рыбаки нам никогда не отказывали?

— Ну, зачем же вам кавасаки или буксир, когда вас в таком виде на море укачает, мы пешком доберемся.

— Нет, нет, капитан не оставит меня одну, он непременно скоро вернется, подождем его.

— То есть как это одну, Ирина Павловна? Да разве мы вас оставим одну? Новое дело! Да вы, Ирина Павловна, нам как родная мать.

Вдруг она почувствовала боль, лицо ее побледнело, на лбу выступили капельки пота.

— Что, плохо вам? — испугался Громов, подбегая к ней.

— Пойдем, Коля, пойдем, дорого́й...

Тропа поднималась круто в гору. Громов медленно шел впереди. Ирина Павловна за ним — молчаливая, испуганная.

Солнце, ненадолго выглянув из-за облака, снова скрылось. Стало пасмурно. На море образовались беляки. Чайки, припадая к ним, с криком вздымались в воздух. Заглядевшись на них, Ирина Павловна немного отстала. Тогда Громов подождал ее и взял под руку.

«Какой он замечательный парень!» — подумала она о Громове, вспомнив, как он впервые появился на заставе — тихий, застенчивый, замкнутый, и как через месяц Ирганцев про него сказал: «Этот новенький добрый будет пограничник». Потом Ирина Павловна вспомнила, как однажды зимней ночью, во время пурги, Громов, рискуя жизнью, провел наряд горной тропой.

Вскоре Громова избрали комсоргом заставы, и он очень привязался к начальнику, стал его первым помощником. Ирина Павловна подумала, что муж не зря поручил именно Громову сопровождать ее в поселок.

Чтобы отвлечь Ирину Павловну от тревожных мыслей, Громов признался ей, что у него в Рязани осталась любимая девушка, с которой он переписывается. И если его, Громова, после действительной оставят на сверхсрочной службе, то непременно выпишет свою девушку на остров.

— А она поедет? — спросила Ирина Павловна.

— Не знаю, но я ей в каждом письме пишу про вас, Ирина Павловна, какая вы есть, как вы тут на нашем островке дружно с нашим капитаном живете. Конечно, если бы ее можно было сюда затребовать, у Нины бы, думаю, быстро характер выработался. Здесь, около Тихого океана, люди другими становятся. Ведь вы-то здесь вон как закалились, правда? — И погодя минуту, спросил: — Ирина Павловна, а где вы познакомились с нашим капитаном?

— Случайно, Коля, чисто случайно. В поезде. Мне тогда еще не было восемнадцати лет. Две недели встречались, а когда у Васи отпуск кончился, он мне и сделал предложение. Маме Вася очень понравился. Когда она узнала, что он без родителей в детском доме воспитывался, так расчувствовалась, что не стала возражать. Вот с тех пор я и езжу за ним — то на Запад, то на Восток...

Так за разговорами они прошли с километр. Чем ближе к поселку, тем у́же становилась горная тропа. Справа она круто спускалась в море, а слева над ней нависали голые скалы.

Громов посмотрел на часы: без четверти пять. Все дальше от берега улетали чайки, верная примета — океан готовится к приливу. Громов забеспокоился. До поселка осталось километра полтора, идти быстро Ирина Павловна не могла. Она уж и так выбилась из сил и через каждые десять — пятнадцать шагов останавливалась.

Вдруг она вскрикнула, сжалась вся, повисла у Громова на руке.

— Худо мне, теперь уже совсем худо...

В это время к берегу подкатилась волна, стукнулась о скалу, обдав их каскадом холодных брызг.

— Что, Коля, уже прилив?

Он не успел ответить, как ударила вторая волна, следом за ней третья.

Быстро поменявшись с Ириной Павловной местами, Громов заслонил ее и, крепко взяв за талию, повел вверх. Но каждый шаг отдавался невыразимой болью, пересилить ее уже не было никакой возможности.

— Нет, не дойду я... — простонала Ирина Павловна, опускаясь на тропу.

Тогда, не говоря ни слова, Громов взял ее на руки и быстро пошел вверх по горной тропе, принимая на себя волны, которые с бешенством кидались на берег, грозя смыть их с этой узкой скалистой полоски.

Когда до поселка осталось совсем немного, из-за поворота выбежали три человека в резиновых плащах.

В одном из них Громов узнал врача поселковой больницы.

— Ну молодцы, что успели проскочить, — сказал он. — Теперь все будет хорошо.

Оказывается, дежурный по заставе, решив, что Громова и Ирину Павловну застал в дороге прилив, отправил в больницу срочную радиограмму.

Поздно вечером Ирина Павловна родила девочку.

...Леночке еще не было годика, когда на внешнем рейде напротив острова бросил якорь «Манерон». Этот старый грузо-пассажирский пароход каждое лето снабжал жителей далеких островов продуктами и промтоварами. Там же можно было посмотреть новую кинокартину, получить выкройку модного женского платья, сделать в парикмахерской прическу и маникюр. Словом, глуховатые гудки «Манерона» доставляли островитянам много радости. Как только его замечали на горизонте, люди спешили на катер, чтобы поскорей попасть на «плавучий универмаг».

Вадим Николаевич Стрельцов, прибывший по служебным делам на этот остров, посоветовал Ирине Павловне сходить на «Манерон», сделать покупки, а если будет желание, то и посмотреть новый кинофильм.

Захватив с собой побольше денег, Ирина Павловна с Леночкой на руках пошла на берег.

— Знаете, уважаемая, — сказал Стрельцов, — на такой зыби болтаться с крохотным ребенком не советую.

— Мне не с кем оставить Леночку. Я ведь быстренько — туда и обратно.

— Она же спит у вас на руках...

— Тогда я не поеду, — решительно заявила она.

— Но вам же очень хочется, верно?

— Мало ли чего нам здесь хочется! — сказала она таким тоном, что Стрельцов воспринял ее слова как укор.

— Вот что, — сказал он, — отправляйтесь на «Манерон», а с Леночкой посижу я...

Ирина Павловна не знала, что ответить. Конечно, за какие-нибудь два-три часа ничего особенного не случится. Если Леночка заснула, она будет спать до самого вечера, но Ирганцевой было неудобно оставить ребенка с «начальством». А вдруг тревога и Стрельцову придется выехать на границу?

Глуховатые гудки «Манерона» зазывали к себе покупателей и одновременно предупреждали, что универмаг — плавучий и может скоро сняться с якоря.

— В конце концов, Ирина Павловна, я попробую приказать вам, — не то в шутку, не то серьезно сказал Стрельцов.

— Это вы можете приказать капитану, а я вам не подчиняюсь, — в тон ответила она, передавая ему с рук на руки Леночку.

Море слишком скрадывает расстояние. С берега казалось, что «Манерон» стоит не так уж далеко, но катер, качаясь на зыби, все шел и шел, а корабль словно отодвигался все дальше и дальше. «Хорошо, что я не взяла с собой Леночку! — подумала Ирина Павловна. — Правда, муж будет сердиться, что я подбросила ее Стрельцову, а сама отправилась за покупками. Но я ненадолго: туда и обратно!» Она не заметила, как катер, сделав крутой разворот, неожиданно подошел к высокому борту «Манерона». Матросы помогли ей подняться по штормтрапу на палубу.

Сделав кое-какие покупки, Ирина Павловна сходила к дамскому мастеру в парикмахерскую, потом перешла к маникюрше, бойкой на язык рыжеватой барышне, у которой всегда был в запасе полный короб новостей.

Часа через два, уже собравшись было домой, она, к своему огорчению, узнала, что команда катера — старшина и моторист — смотрят кинофильм. Она хотела вызвать их, но тут ей стало жаль ребят: ведь они день и ночь болтаются в море, неизвестно когда отдыхают. Она прошла в кают-компанию, служившую зрительным залом, села в полутьме на свободный стул. Не зная начала картины, она смотрела продолжение без всякого интереса, думая лишь о том, что́ там дома с Леночкой.

Минут через двадцать она в темноте тихонько пробралась между рядами стульев, вышла на палубу — и ужаснулась. Море сплошь затянуло таким густым туманом, что не видно было капитанского мостика. В это время кто-то из матросов быстро сбегал по лесенке.

— Скажите, это надолго? — спросила она.

— Что вы, гражданочка, первый день на Курилах?

— У меня ребенок на берегу остался... — пробовала она объяснить, но матрос равнодушным голосом перебил:

— Не в «Мосторг» пришли, а на плавучую коробку...

До семи вечера Леночка спала. Когда она проснулась и хотела заплакать, Стрельцов дал ей радужного попугая, и, пока ребенок забавлялся игрушкой, Вадим Николаевич вышел на кухню разогревать манную кашу. Скормил Леночке блюдце каши, напоил чаем и, устроившись рядом на кушетке, взялся было дочитывать книжку. Вдруг девочка швырнула на пол попугая и зашлась такими слезами, что Вадиму Николаевичу пришлось взять ее на руки. Он ходил с ней из угла в угол, качая на руках и напевая своим глуховатым баском разные песни — от лермонтовской «Казачьей колыбельной» и до арии Ленского «Куда, куда вы удалились», но, к досаде Стрельцова, Леночка не успокоилась. В одиннадцатом часу ночи, вдоволь наревевшись, притихла. Стрельцов уложил ее в кроватку, укрыл байковым одеяльцем и погасил верхний свет.

Он вышел посмотреть на море.

— Да, это надолго!

К радости Стрельцова, назавтра чуть свет прибыл горными тропами Ирганцев. Он очень удивился, застав Леночку на руках у Вадима Николаевича. Когда тот рассказал ему, в чем дело, капитан побежал связаться по радио с «Манероном».

Он передал жене, что дома все в порядке, Леночка здорова и чувствует себя прекрасно.

Только на четвертые сутки Ирина Павловна возвратилась из «универмага».

Мы сидели за столом, когда вдруг с шумом распахнулась дверь и Леночка с порога закричала:

— Товарищи офицеры, папка мой приехал!

Ирганцев, высокий, стройный, подтянутый, вошел в комнату, поцеловал жену, поздоровался со мной и со Стрельцовым и стал извиняться, что дела несколько задержали его.

— Ну что ж, друзья мои, — сказал Стрельцов, разливая по бокалам шампанское, — первый тост за виновницу торжества, нашу отважную курилочку. — И, обращаясь к Леночке, сказал: — Будь здорова и счастлива!

— Буду! — закричала девочка и стремглав выбежала на улицу, где ее поджидал Николай Громов с большим букетом курильских магнолий.

14

Если бы мне выпало счастье увидеть девяносто девять курильских чудес из ста, минуя Горячий пляж, никто бы, вероятно, не поверил, что я побывал на Кунашире, потому что это чудо природы никак нельзя обойти.

Погода с самого утра приглашала в дорогу. Птицы только начинали свои моционы, и, достаточно наглядевшись на них в предыдущие дни, я решил отправиться на Горячий пляж, куда можно, по желанию, добраться и на машине и пройти пешком.

Но мне не хотелось лишить себя удовольствия прогуляться вдоль побережья. А чтобы успеть до прилива вернуться обратно в Южно-Курильск, сяду на какую-нибудь попутную машину.

Иду у самой кромки залива, лавируя между огромными серыми валунами, то круглыми, как ядра, то острыми, как надолбы.

Кто же разбросал по всему берегу эти многотонные ноздреватые камни, о которые разбиваются могучие волны океанского прибоя?

Оказывается, это всего лишь застывшие брызги вулканической лавы. Но если это только брызги, то каких же чудовищных размеров достигают основные продукты вулканического извержения?

В старинных «Вестниках новостей», где собраны отчеты русских путешественников «в отдаленные Курильские острова», в частности — в интереснейшем отчете о научной экспедиции сибирского дворянина Антипина («как приказано было ему объехать на большой байдаре для собрания... потребных для Санкт-Петербургского императорского натурального кабинета разных достопамятностей»), сохранилось несколько описаний деятельности кунаширских вулканов.

«Извержение сопровождалось выбросом дыма, пепла, от которого небо сделалось черным-черно, раскаленных камней, которые с оглушительным грохотом падали на скалы, дробясь и шлепаясь в море. Красная кипящая лава струилась по склонам горы бесчисленными ручьями, придавая вулкану ночью такой вид, будто он увешан угасавшими фонарями. Лава, стекая в море, остывая, шипела, и это шипение было слышно далеко. Выкидной лес на берегу был обуглен так же, как и трава сожжена и убита... Но любопытно, что, нисколько не смущаясь сильным извержением из кратера и более тихим у подошвы горы, бесчисленное количество кайр, чаек, бакланов водворялись на выступах утеса, кладя яйца. При каждом грохоте и шлепанье камней, катившихся вниз, тучи птиц с криком отлетали, а несколько минут позже возвращались на прежнее место...»

Последнее извержение вулкана Менделеева было настолько сильным, что образовался новый, побочный кратер на южном склоне огнедышащей сопки. Из него и сейчас пробиваются лиловатые струйки пара и газа, и кажется, в чреве его что-то бурлит, ухает, ворочается.

Однако, как дальше увидим, вулкан Менделеева больше приносит людям радости, чем огорчений.

До Горячего пляжа осталось приблизительно полпути, но я уже успел встретиться с чудом.

Оно явилось предо мной в образе рыбака; на вид ему было лет тридцать пять — сорок. Это был высокий, несколько сутуловатый мужчина в сером костюме и в фетровой шляпе. Он шел, опираясь на суковатую палку, слегка прихрамывая на левую ногу. Через каждые десять — пятнадцать шагов он останавливался, ощупывал больную ногу, и лицо его при этом блаженно улыбалось. Мимо мчались машины, и шоферы, как я уже говорил, привыкшие подсаживать пешеходов, выглядывали из кабин, а один даже затормозил и крикнул человеку в шляпе:

— Садись, товарищ, подвезу!

— Спасибочки, в другой раз, — ответил тот и зашагал дальше.

Несколько минут я шел позади, потом человек в шляпе, глянув на меня через плечо, спросил:

— На Горячий пляж?

— Да.

— Значит, по пути. — И тут же стал мне рассказывать, что сегодня впервые после тяжелой болезни решил совершить длительную прогулку и, главное, без посторонней помощи. — Ноги свои пробую. Еще и месяца не прошло, как добрые люди снесли меня на руках с парохода, а нынче — сами видите... хожу. — И с восторгом добавил: — И это, поверите ли, после десяти горячих ванн. А ежели весь курс пройду, еще три-четыре ванны приму, к черту посох! — Он поднял суковатую палку и потряс ею в воздухе. — Так что перед вами воскресший, можно сказать, человек.

— И врач разрешил вам такую дальнюю прогулку?

— Так я ж не спросил разрешения...

Заболев острым пояснично-крестцовым радикулитом, Петр Анисимович — так звали рыбака — более двух лет пролежал без движения. Дважды жена возила его на курорты — в Цхалтубо и на Анненские воды в Нижний Амур. Немного было поправился, но зимой радикулит обострился, да ко всем бедам прибавился еще и ревматизм.

— Лежу и будто во сне вижу море, родной сейнер, путину. И так, знаете, нехорошо на душе, что свет не мил. И за что, думаю, так обидела меня судьба, за какие грехи? — Он заволновался, быстро стал закуривать. — Невыносимо это, когда во цвете лет становишься в тягость и себе и родным. И вот как-то прочитал я в нашей сахалинской газете про чудодейственные ключи на кунаширском Горячем пляже. Поскольку терять мне было нечего, решил поехать. Но как поедешь, если ноги у меня как каменные? Тут, на счастье, мои друзья-рыбаки на Камчатку собирались, упросил их довезти до Южно-Курильска. Они-то, спасибо им, и передали меня, как говорят, из рук в руки. Короче, стал я принимать ванны. Первые две несколько обострили болезнь, а после третьей впервые за два года почувствовал — вроде ноги ко мне возвращаться стали. А после пятой — без посторонней помощи поднялся. Стою — и глазам своим не верю. Сестра говорит мне: «Попробуйте пройдитесь». Сделал я два-три коротких шага — и упал. Но упал я, оказывается, просто от страха, а не оттого, что ноги не держали. А когда поднялся, пересилил себя, прошелся... Шестая, седьмая и особенно девятая ванна еще больше помогли. Срезал потолще ветку с орешника, выстругал посох, — он опять поднял палку и потряс ею, — и каждый день по целому часу гулял вдоль берега. А сегодня решил ноги свои полностью нагрузить. И вот видите, какой я перед вами!

Я предложил Петру Анисимовичу отдохнуть, и он согласился. Мы сели на плоский валун у самой воды и несколько минут молчали.

Спокоен, почти недвижим лежал перед нами Кунаширский залив, далеко отступивший от берега. Оттого, что в нем отразилось лазурное небо, залив был одного с ним цвета, лишь в том месте, где качались бурые водоросли, вода отсвечивала пурпуром.

Петр Анисимович посмотрел на часы.

— Ну, двинулись дальше. Мне до прилива надо успеть ванну принять. — И стал рассказывать, что приливные волны, заливая Горячий пляж, остужают целебные родники, но рано утром, как только начинается отлив, к источникам возвращается прежнее тепло.

Итак, что за чудо такое Горячий пляж?

Представьте себе участок морского берега из песка и гальки длиной около двухсот метров, окутанный паром разных оттенков: то белым, как снег, то синеватым, как папиросный дымок, то светло-розовым, как редкие облака на фоне закатного солнца.

Не только сами родники сохраняют температуру до семидесяти — ста градусов выше нуля, нельзя прикоснуться рукой к земле. А если копнуть ее лопаткой, сразу обдаст таким жаром, что только успей отвернуть лицо, чтобы не обжечься.

Жители Горячего Пляжа — так называется и поселок — используют природное тепло не только для лечебных процедур, но и в быту: отапливают квартиры, стирают белье, готовят пищу.

Заройте поглубже в песок чайник с водой, и через десять минут в нем вода закипит. Не больше времени уходит, чтобы сварить краба или рыбу, — и так круглый год, даже в лютую зиму.

Но самое, конечно, удивительное — целебная сила горячих ключей.

Не все источники Горячего пляжа пока изучены, а ведь их здесь много, и все разные как по химическому составу, так и по температуре. Тут и щелочные, и сернистые, и кислые; и каждую воду вулкан Менделеева согревает по-разному: одной воде он дает легкое тепло, другую нагревает до шестидесяти градусов, третью до водит до кипения.

Но здесь не только вода исцеляет людей от болезни. По соседству с теплыми ключами имеются богатые залежи илистых грязей, и такое чудесное сочетание вод и грязей сулит курорту большое будущее.

Потом Петр Анисимович провел меня к реке Лесной, которая стремительно бежит по камням, а в том месте, где в нее впадает Кислая протока, вода отливает всеми цветами радуги. По берегам Кислой (вкус ее напоминает лимонный раствор) расположены десятки бассейнов. В одном из них Петр Анисимович и лечит свой радикулит.

К сожалению, жители Южно-Курильска берут пока у вулкана Менделеева сущие пустяки, а ведь тепло этого гиганта неистощимо...

Может быть, через несколько лет, когда я снова приеду на Кунашир, здесь будут просторные корпуса водолечебниц, зацветут сады (уже нашлись энтузиасты-садоводы), раскинется много теплиц (пока их несколько), в которых всю зиму будут расти овощи, а тепловая электростанция озарит светом океанский берег.

Иные, возможно, скажут: мечта! Но люди, связавшие свою судьбу с Кунаширом, давно живут этой мечтой и верят, что она осуществится.

— Теперь сами всё видели, — сказал Петр Анисимович, прощаясь со мной. — Идите, а то скоро начнется прилив.

Поверхность моря, недавно совершенно гладкая, почти неподвижная, быстро стала покрываться беляками.

Только дошел до развилки дорог, со стороны горного перевала показалась машина. Я не успел «проголосовать», шофер затормозил. Взобравшись в кузов, где уже сидели человек десять таких же, как я, случайных путников, с облегчением вздохнул.

Оказывается, не так это просто проскочить в предзакатный час прибойную полосу. Буквально на глазах прилив нарастал, ширился, занимал чуть ли не всю дорогу, оттеснив машину к сопкам. То и дело к ней подкатывались волны, и, казалось, вот-вот они подхватят ее и унесут в море.

Особенно трудным был последний километр. Вода покрывала скаты, порой перехлестывала через капот, обдавая нас в кузове холодными брызгами.

Шофер, высунувшись из кабины, больше смотрел на океан, чем на дорогу, и, лавируя между пенистыми волнами, гнал грузовик на полной скорости, дорожа каждой минутой.

Когда мы в сумерках въехали в Южно-Курильск, приливные волны уже во всю силу бились о прибрежные камни, оглашая воздух тревожным гулом.

Сколько же чудес за это время собралось в моем путевом блокноте?

К сожалению, не так уж много.

Но и то, что мне посчастливилось увидеть, надолго останется в памяти, ибо прекрасна эта далекая и в то же время близкая нам земля...

Примечания

1

Давно-давно.

2

Тала, сальми — национальные кушанья удэгейцев.

3

Младший сын.

4

Самодельное копье.

5

Полянка.

6

Здравствуй!

7

Водоворот.

8

Русский.

9

Свет.

10

Отец.

11

Будьте здоровы!

12

Советская Гавань.

13

Бабушка.

14

Дитя.

15

Очень хорошо.

16

Хорошо.

17

Здравствуй!

18

Я хорошо живу!

19

Пойдем в тайгу.

20

Родная бабушка.

21

Мама.

22

Лекарство.

23

Медведь.

24

Счастливого пути!

25

Здравствуйте! Как поживаете?

26

Здравствуйте, дедушка!

27

Дитя.

28

Сын.

29

Стрелял?

30

Аркан.

31

Счастливого пути!

32

Выкуп.

33

Дочь, дочка.

34

Японский остров Хоккайдо.

Content

С. Бытовой
СВЕТЛЫЕ ВОДЫ ТЫМИ
Дальневосточные повести и рассказы

ФЕВРАЛЬСКОЕ СОЛНЦЕ

1. Внизу тайга

2. «Вот какая картина...»

3. Икья и Дендебу

4. Первый из удэге

5. Пора соболиной охоты

6. Куты-мафа

7. Ингали

8. Условный рефлекс

9. Вместо эпилога

ДРАГОЦЕННЫЕ НАХОДКИ

Глава первая

Глава вторая

СВЕТЛЫЕ ВОДЫ ТЫМИ

РЕКА ТВОИХ ОТЦОВ

В ночном вагоне

Николай Павлович

Свет над тайгой

Сородэ! Друг капитан!

Мечты сбываются

«Что там, за перевалом?»

Окто

Доклад… в картинках

Дары северной земли

«Лесная школа»

На охотничьих тропах

Могила тигра

«Сын гвардии старший сержант…»

Поезд бежит сквозь тайгу

Летит время…

Ее унесла река

Старик Дунка

Последняя из Каундига

Врач из рода Акунка

Эне

Гордое слово — учитель!

РАССКАЗЫ ИЗ ПУТЕВОГО БЛОКНОТА

Почтальон из глубинки

Лебединое озеро

Каменная березка

В лагуне Буссе

Курильские страницы

Примечания