Сергей Булгаков

На пиру богов

Выход в историю

«Беженец. Перед самым октябрьским переворотом мне пришлось слышать признание одного близкого мне человека. Он рассказывал с величайшим волнением и умилением, как у него во время горячей молитвы перед явленным образом Богоматери на сердце вдруг совершенно явственно прозвучало: Россия спасена. Как, что, почему? Он не знает, но изменить этой минуте, усомниться в ней значило бы для него позабыть самое заветное и достоверное. Вот и выходит, если только не сочинил мой приятель, что бояться за Россию в последнем и единственно важном, окончательном смысле нам не следует, ибо Россия спасена – Богородичною силою. И об этом, поверьте, твердо знает вся православная Россия».

Булгаков С. Н. На пиру богов, 1918.

«Россия спасена, раздалось в моем сердце перед большевистским переворотом в 1917 году как откровение Богоматери (во Владычной Ее иконе), и я верен и верю этому завету. Но в ответ на это историческая Россия погибла, значит, она спасется через гибель и смерть, воскресая, но воскресение нам непонятно, оно – чудо. Так толпятся в уме и сердце неисходные противоречия».

Булгаков С. Н. Дневник, запись от 18(31). XII.1922.

С. Н. Булгаков писал М. В. Нестерову из Ялты 28 ноября (11 декабря) 1922 г., перед высылкой из России:

«Во всяком случае дело идет не к реставрации прошлого, которая невозможна, да в сущности и нежелательна, но о действительном обновлении, хотя и связанном с прошлым. Настоящее так мертвенно и страшно, а это будущее так дивно и так чудесно. […] Влеком на Царьград, бывшую Византию, „Второй Рим“, где никогда не бывал, но именно в последнее время всего больше вникал в судьбу Византии, которая так прообразует Москву, „Третий Рим“ если не в величии, то в падении»[1].

Двумя днями ранее, в последнем, переданном через знакомого, письме к о. Павлу Флоренскому Булгаков писал: «[…] направляемся – из „третьего Рима“ во „второй“ (или через „второй“ – в „первый“ – ли?) […] Да управит [sic! – A.T.] наш путь церковный св. апостолы Петр, Павел и Иоанн и да направят его к тому единению единой Церкви, которого алчет душа моя, с тем и еду из земли Иоанновой в землю Петра и Павла. Аминь»[2]. Из России Булгакова высылали в самых смятенных мыслях и чувствах – перед ним было не только неведение предстоящего, не только страх за оставшегося в России сына, не выпущенного под предлогом неотбытой им воинской повинности – он вновь переживал духовный перелом. На борту увозившего его из России итальянского парохода «Jaenne», по пути в Константинополь, он записывал в дневник:

«Мне 51-й год, а мне опять кажется, что новые страницы жизни открываются для меня (а во мне и для России; ибо все-таки во мне и Россия), в ясности, с яркими просветами открывающейся уже смерти»[3].

В последнее двадцатилетие своей жизни Булгаков придет к созданию грандиозной авторской богословской системы, выразившейся в первую очередь в т. н. двух «трилогиях»: «малой» («Купина неопалимая», 1927; «Друг Жениха», 1928; «Лестница Иаковля», 1929) и «большой» («Агнец Божий», 1933; «Утешитель», 1936; «Невеста Агнца», 1945, посмертно), озаглавленной автором «О Богочеловечестве»[4] и которые ведущий исследователь его творчества характеризует следующим образом:

«Богословской мысли о. С. Булгакова свойственен не только грандиозный систематизм, временами напоминающий шедевры средневековой схоластики, но и прорывающийся сквозь броню системы лиризм, подчас обнаруживающий „человеческое, слишком человеческое“ перекликающийся с романтическими исканиями культуры Серебряного века, „нового религиозного сознания“»[5].

Отказ от католических увлечений, пережитых Булгаковым в начале 1920-х годов, не приведет к простому возвращению к прежним взглядам – последнее было невозможно уже потому, что именно их крушение и стало источником его поисков «готового ответа» в католичестве. В это время Булгаков обращается к жанру диалога, навеянному Вл. Соловьевым[6], – весной 1918 г. он создает для сборника «Из глубины» диалог «На пиру богов»[7], осенью 1919 г. в Симферополе читает, по сообщению корреспондента, скрывшегося под псевдонимом «Vegetus», «ненапечатанный диалог „Трое“ – о Единой России и о мистической природе власти. Диалог заканчивается поэтической повестью о конце истории, о святом царе и антихристе – отчасти в стиле соловьевской повести об антихристе»[8], в 1922 г. пишет самое объемное свое диалогическое произведение; «У стен Херсониса», впервые опубликованное в 1991 г. Помимо сближений смысловых, форма эта оказывалась важна и в отражении духовного состояния Булгакова – она позволяла рассуждать, а не излагать систематически, ставить вопросы в ситуации, где нет и для самого автора окончательных ответов или где они остаются для него самого под сомнением.

Кратко излагая в «Свете невечернем» свое учение о власти, Булгаков писал: «[…] на эмпирической поверхности происходит разложение религиозного начала власти и торжествует секуляризация, а в мистической глубине подготовляется и назревает новое откровение власти – явление теократии, предваряющее ее окончательное торжество за порогом этого зона»[9]. Быстро сменяющие друг друга события вынудили его сопроводить этот пассаж примечанием:

«Глава эта находилась уже в корректуре, в то время как разразилась революция и совершилось падение русского самодержавия[10]. Это событие сразу меняет перспективу и переносит нас в новую историческую (не апокалипсическую ли?) эпоху открывается новый акт всемирно-исторической трагедии. И однако я оставляю эту главу почти без изменений в том виде, как она была написана летом 1916 года. Теперь она была бы построена в иной тональности, но не изменилась бы по существу. Ибо как ни грандиозно это событие для России и для всего мира, но для проблемы власти и религиозных ее перспектив оно не имеет решающего значения. К тому же внутренне давно уже приходилось считаться с тяжелой болезнью русского самодержавия и перспективой возможного его исчезновения с исторического горизонта и своего рода «беспоповства» в иерархии власти»[11].

В Константинополе в марте 1923 г. Булгаков в известных автобиографических заметках «Пять лет (1917–1922)» писал о том понимании царской власти, к которому пришел к началу 1910-х годов: «[…] за это время, каким-то внутренним актом, постижением, силу которого дало мне православие, изменилось мое отношение к царской власти, воля к ней. Я стал, по подлому выражению улицы, царист. Я постиг, что царская власть в зерне своем есть высшая природа власти, не во имя свое, но во имя Божие. […] Религиозная идея демократии была обличена и низвергнута, во имя теократии в образе царской власти. Безбожная демократия, на которой утверждается духовно революция, несовместима с теократической природой власти, здесь водораздел: или – или: с Царем или без Царя, против Царя»[12]; «[…] в своей любви к царю я сразу же отделил от его личности вины, за которые он не был ответственен, и зло, ему не принадлежавшее, и полюбил его в это мгновение какой-то любовью до гроба, какою обещаются перед алтарем жених и невеста. […] И когда совершилось это избрание сердца, когда я полюбил Царя, а вследствие этого не мог не полюбить и царствующего Императора, не полюбить в нем того, что достойно любви, и прежде всего крестоносца, мое политическое бытие, как русского гражданина, стало агонией, ибо в агонии находилась историческая царская власть, и я агонизировал вместе с нею»[13]. О. Павел Флоренский писал Булгакову (в черновике письма, видимо, относящемуся к концу лета 1917 г.):

«Вы помните, что мы с Вами пережили и революцию и дали свой внутренний ответ на нее презумптивно предвосхищенным, и для нас то, что случилось потом – было уже фактом, по крайней мере года 1½—2 тому назад. Вот почему для меня, как и для Вас, революция в смысле внутреннего переворота не дала ничего нового и даже мало волновала – теперь: мы свое волнение принесли ей в дань заранее. […] Абсолютизм власти был для нас обоих покойником, тогда как другие опасались его оживления»[14].

Действительно, теоретически Булгаков был готов к концу Царства – и об этом писал в «Свете невечернем», однако наступившее в реальности заставило его пережить все эти рассуждения иначе, а вслед за этим и переосмыслить их[15]. Будущие ключевые темы «У стен Херсониса» уже отчетливо звучат «На пиру богов», где мысли автора высказывает тот же персонаж, «Беженец», который станет почти монологичным (лишь отвечающим, парирующим вопросы «Светского богослова») в позднем диалоге. В пятом, последнем диалоге «На пиру…» эти два голоса уже почти вступают в исключительный разговор друг с другом, к которому прочие персонажи примыкают слушателями. Устами «Беженца» весной 1918 г. Булгаков провозглашает то, к чему подходит в «Свете невечернем»:

«[…] мы фактически уже перешли за грань исторического православия, и в истории церкви началась новая эпоха, ну, по меньшей мере, столь же отличная от предыдущей, как, напр[импер], доконстантиновская эпоха отличается от ей предшествовавшей. Эта же, константиновская для Византии закончилась уже в 1453 году, а для всей православной церкви 2 марта 1917 года. Падение самодержавия есть грань в истории церкви […]»[16]

При этом в данной формулировке уже содержится нить последующих рассуждений в диалоге 1922 г. – ведь если для Византии это закончилось уже в 1453 г., то чем были последующие века для греческого православия? Возражая на тезис, согласно которому православие не сводится к русской церкви, Булгаков пишет в 1918 г.: «Вы указываете на провинциальные центры православия, которые существуют при главном, но не через них проходит его магистраль. Православие со времен Константина имело всемирно-историческое задание – установить православную теократию единую, как едина и церковь. Вот куда метила идея второго и третьего Рима. К тому же стала стремиться и папская власть своей волей к миродержавству На этой почве произошел и великий раскол церковный. На путях теократии встретились соперниками первосвященник-царь и царь-первосвященник. Здесь вовсе не о честолюбиях пап и не о замашках цезарепапизма идет речь, но о плане строительства Града Божия»[17]. Собор 1917–1918 гг. совершенно не вызывает воодушевления у Булгакова (и, отметим, что в данном отношении позиция Булгакова останется неизменной вплоть до конца его жизни):

«[…] это не собор, а лишь всероссийский церковный съезд, облеченный чрезвычайными полномочиями. Только всего»[18].

Все эти попытки не имеют главного – «[…] и на соборе, и вне его, царят догматическая вялость и спячка, а при таком условии мы даже права не имеем притязать на настоящий собор […]»[19] Весной 1918 г. Булгаков полагал:

«Неумолимая история одинаково поставила крест и на западных, и на восточных замыслах, крушение западной иерократии произошло уже давно, восточной же совершилось только теперь. Великий спор Востока и Запада ныне исчерпан и упразднен. В 1917 году окончилась константиновская эпоха в истории церкви и началась следующая, имеющая аналогию в эпохе гонений и катакомбном периоде существования церкви»[20]. «[…] обе церкви прошли свой путь до конца и уперлись в тупик, потерпели неудачу если только, впрочем, можно считать неудачей всякое закономерное развитие, изживающее себя до конца. В этом смысле, пожалуй, можно объявить неудачей и весь исторический процесс, что, конечно, будет неправильно. Вот почему теперь с какой-то новой свежестью и пленительностью встает перед нами старый вопрос о соединении церквей, к которому зовет и нудит нас грозный исторический час, надвигающийся для всего христианства»[21].

Тем самым – хотя Булгаков в данном случае этого прямо не проговаривает – речь идет о наступлении последних времен, соединений церквей в перспективе второго пришествия, о котором, как известно из краткого газетного известия, осенью 1919 г. Булгаков говорил в несохранившемся диалоге «Трое»[22]. Обращение к католичеству стало здесь «выходом в историю». В огромном письме к о. Павлу Флоренскому, в котором исповедь чередуется с обличением, Булгаков рассказывал о пережитом им кризисе и его итогах: «За эти годы исканий и в этом уединении я открыл очень простые, но верные вещи: о себе, что я умру как все люди, и с благодарной покорностью и умилением это приемлю, а раньше я искренне шмидтианствовал[23] – с соответствующей мистической имагинацией, что не вкушу смерти по случаю преображения; о мире же, что история еще не кончилась и что думать так грех, и надо ориентироваться на историю […]»[24]. За полгода до того Булгаков записывал в дневнике: «Раньше я не верил в свою смерть, п[отому] ч[то] верил в событие, преображение, которое лично для меня упразднит смерть (хотя бы даже оно и явилось, вместе с тем физической смертью). Теперь я понял, жизненно, всем своим существом понял, что это – мечтательность и иллюзия, детское неведение. И вообще наша игра в эсхатологию слишком часто бывает особой разновидностью интеллигентщины, интеллигентской мечтательности и, вместе, испуга, бегства от истории […]»[25] – «Беженец» в последней, VI части «У стен…» в заключительном монологе отчетливо и сжато повторит эту мысль и это признание:

«[…] вследствие исторического испуга спасался в эсхатологию, и здесь, в сознании собственного бессилия, апеллировал к Deus ex machina, к концу мира, и так укрепился в этом, что даже потерял веру в свою смерть, чая скорого преображения вместо смерти… Ведь какая чепуха! Теперь только умудрил меня Господь ждать и просить христианской кончины живота, когда Он укажет»[26].

Изживание католического увлечения подробно описано самим Булгаковым в его дневниках конца 1922–1924 гг.[27] – в этом процессе сошлось многое: и встреча с реальным католичеством, вместо во многом «вычитанного», «воображенного» Булгаковым в тяжелые крымские годы, и растерянность, отсутствие уверенности в том, чтобы вести других – ведь для Булгакова его «католичество» не есть вопрос личного спасения. Он ни на мгновение не теряет веру в осененность православия Св. Духом – показательно, что решающим толчком на пути к католичеству для него стало исполнение обряда «присоединения к православию» Е. К. Ракитиной, просившей об этом «по семейным условиям»[28]. Потому в диалоге «У стен…» голос «Приходского священника» – второй голос самого Булгакова, не решающегося открыто заявить своих мыслей, идущего на внешние уступки, но при этом не верящего, что полнота истины целиком сосредоточена в православии, а католичество есть ересь. На исходе 1923 г., 4 декабря, уже почти год как пребывая вне России, Булгаков прочтет в Праге первый из диалогов «У стен…», изменив его так, чтобы «привести все к православно-благополучному концу»[29]:

«Публики собралось пропасть, большинство, конечно, недоумевало, а остальные не сочувствовали, более или менее активно»[30].

Даже в мотивах, по которым он сохраняет свои католические рукописи, он расходится сам с собой – так, вскоре после чтения первого диалога, Булгаков пишет: «Помню, что ехал в Прагу с мыслью все повернуть на свой лад, а кончил приспособлением. Это меня мучает. А вместе мучает и то, что я не устоял, совершил измену православию в сердце своем […]. И вот теперь это чтение с подмалевками, измененное против замысла до неузнаваемости, снабженное совсем другим концом и выводом, что это такое за мерзость? А вместе с тем я чувствую здесь нечто нужное и дорогое, надо бы это так выстрадать и почувствовать, как я тогда, чтобы это ожило и для других. И не хочу я обывательщины, хотя и благочестивой, в к[ото]рую я погружаюсь, не хочу я пошлости…»[31]) а спустя несколько дней решает сохранить свои рукописи себе во обличение: «Пусть же после смерти моей видят и мой грех, и русскую беду в подлинном размере»[32]. Аналогичное решение о сохранении рукописи принял Булгаков и при пересмотре своего архива в 1940 г.[33]

На старый новый 1924 год, встреченный в Праге, Булгаков записал в дневнике:

«Как много отложилось за этот год и очарований, и безочарований. Год назад я изнемогал от своего католичества и борьбы с ним со стороны православных; теперь это меня оставило и затихло, перестало так меня мучить, но я снова не умею себя найти. Я не могу сказать, чтобы я с этим справился, но и не могу сказать, чтобы разделял то, чем жил в России и с чем ехал. Но этот внутренний провал меня не то что опустошил, но перед самим собой скомпрометировал. Как могу я что-нибудь утверждать, если то, что я пережил так трагически-восторженно и жертвенно, оказалось иллюзией или малодушием… Неимоверно! А в то же время как же жить и работать с такой разочарованностью в своих силах. Да в последние годы жизни не пора ли перестать и спрашивать, а между тем невольно спрашиваешь»[34].

Спрашивать Булгаков, разумеется, не перестал – и по мере того, как католические увлечения сменялись разочарованием, на передний план вновь выходили софиологические размышления[35]. Летом 1924 г.

Булгаков создает первую часть «Малой трилогии», трактат «Купина неопалимая», посвященный критике католического догмата о непорочном зачатии Девы Марии (1854), однако фактически становящийся разработкой учения о первородном грехе – и в связи с этим критикой католической антропологии и утверждением своего понимания православного учения о человеке. В это же время Булгаков читает лекции, посвященные учению о церкви, которые лягут в основании серии статьей, опубликованных в 1925–1926 гг. в основанном Н. А. Бердяевым журнале «Путь», и аналогично нацеленные в первую очередь на критику католического понимания церкви.

И тем не менее последующий период творчества Булгакова будет связан с 1918–1923 гг. не только отрицательно, критикой католического вероучения – существенным будет и то положительное, что он вынесет из этого кризиса:

– во-первых, теперь Булгаков будет активно интересоваться европейской и американской жизнью, принимать горячее участие в экуменическом движении – отвечая на свой упрек по существу самому себе, высказанный «У стен…»: «всю свою сознательную жизнь я провел в угрюмом и подозрительном, а в сущности пугливом отъединении от западного христианства, во внутренней "борьбе с Западом”»[36]. Обращение в католичество теперь для Булгакова неприемлемо не потому, что католичество ложно по существу (в отличие от ложности того, что он называет «папизмом»[37]), а потому, что «каждой из исторических ветвей вселенского христианства дан свой особый дар, преимущественно ее выделяющий»[38] – и перейти в католичество значило бы пренебречь, отречься от того дара[39]. Булгаков возвращается к во многом исходной позиции – требуется воссоединение церквей, а не признание, как он настаивал в 1922 г., признание, что воссоединение уже совершилось на Ферраро-Флорентийском соборе и ныне православие пребывает в расколе. В написанном незадолго до смерти небольшом автобиографическом тексте «Моя жизнь в православии и священстве» Булгаков подводил итог следующим образом: «[…] я не раскаиваюсь в своем увлечении, считая его для себя и диалектически неизбежным этапом своего церковного самосознания, и нахожу его для себя даже спасительным, хотя бы в качестве предохранительной прививки. […] Из этого молчаливого поединка с папизмом, в котором я сохранил все уважение к западному христианству, я вышел на широкую дорогу экуменического православия, освобожденного от провинциализма. […] Вообще время для справедливого взаимного отношения между восточным и западным христианством; основывающегося на признании и уважении каждого из них в его своеобразии еще не настало, и я со своей стороны никак не хотел бы углублять эту историческую пропасть, в которой вижу прежде всего, огромный, исторически возникший психологизм»[40];

– во-вторых, вслед за тем, что будет намечено в диалоге «На пиру богов» и вполне раскрыто «У стен Херсониса», революция 1917 г. – конец огромной эпохи в истории православия. Уже не столь радикально, как в 1922 г., со смягчающей оговоркой, высказывая теперь в виде предположения, тем не менее Булгаков полагает, что «та эпоха в истории Церкви, которая начинается с Константина Великого и отмечена исключительным значением православного царя в жизни церковной, вообще закончилась»[41]:

«Символы сделали свое реальное дело в истории. Христианские цари были водителями ко Христу своих народов дотоле, пока возможно было такое водительство. Однако время его миновало, потому что самой жизнью упразднена реальность того представительства церковного народа в лице Царя, на котором опиралась власть царя и в Церкви. А без такого представительства она стала фикцией, влекущей за собой самую тяжелую форму тирании – церковную, осуществляя гнет цезарепапизма. Народ стал жить непосредственной жизнью вне такого представительства, и государство может быть оцерковляемо ныне не извне, но изнутри, не сверху, но снизу»[42].

Более того, теперь он готов видеть в революции благо в том, что она «ценой неисчислимых жертв навсегда (надо думать) освободила православие от чрезмерной связи с монархической государственностью»[43];

– в-третьих, теперь Булгаков избавляется от напряженного ожидания конца времен – в перспективе которого, в уверенности, что он при жизни станет свидетелем второго пришествия, он жил до 1921 г. Потрясения общественные и глубинный кризис, пережитый им в эти годы, не лишит его ощущения собственного избранничества, но сильно снизит его. В письме к Флоренскому в 1922 г. Булгаков, стремясь не только оправдать свой католический выбор, но и убедить в нем друга, писал, что осознал: «история еще не кончилась […], что раньше конца предстоит еще великий расцвет христианства, новые Средние века (о чем и Ты говоришь), и Россия, пережив посланную ей небом трагическую судьбу, предопределенную в Херсонисе, где греки вместе с крещением отравили нас завистливым и надменным особничеством, еще начнет новую жизнь вместе со всей христианской Европой»[44]. В дальнейшем он откажется от того, чтобы винить в трагической судьбе православие или греков, но сохранит надежду на «новую жизнь вместе со всей христианской Европой», заканчивая свою книгу о православии очень близкими словами: «Творческое вдохновение, которое, вместе с тем, проникнуто и религиозным вдохновением, должно явить новую эру христианского творчества жизни. История уже знала подобную эпоху, это так называемое „средневековье“ на западе и на востоке. Оно уступило место „новому времени“ которое должно уступить свое место „новому средневековью“ о котором сознательно или бессознательно вздыхают передовые умы человечества»[45].

Андрей Тесля

Сергей Булгаков

На пиру богов

Pro и contra

Современные диалоги

Счастлив, кто посетил сей мир

В его минуты роковые:

Его призвали всеблагие

Как собеседника на пир.

Он их высоких зрелищ зритель,

Он в их совет допущен был,

И заживо, как небожитель,

Из чаши их бессмертье пил.

Тютчев

УЧАСТВУЮЩИЕ:

Общественный деятель

Боевой генерал

Дипломат

Известный писатель

Светский богослов

Беженец

Диалог первый

О, Русь! забудь былую славу

Орел двуглавый побежден.

Вл. Соловьев

Исчезни в пространство, исчезни,

Россия, Россия моя!

Андрей Белый

Дипломат. Мне часто вспоминаются теперь две наши встречи. Одна – во Львове, в разгаре нашего галицийского наступления. Вы горячо тогда говорили о статуе Ники Самофракской, о вихре радости, о буре победы…

Общественный деятель. Помню хорошо, но теперь хотел бы выжечь из своего мозга это воспоминание.

Дипломат. А другая встреча в самом начале революции здесь, в Москве. Вы говорили уже о благостном Дионисе, шествующем по русской равнине, о бескровной революции, о новой эре, о славянском ренессансе.

Общественный деятель. Погибло, все погибло! Умерло все, и мы умерли, бродим, как живые трупы и мертвые души. До сих пор ничего я не понимаю, мой ум отказывается вместить. Была могучая держава, нужная друзьям, страшная недругам, а теперь это гниющая падаль, от которой отваливается кусок за куском, на радость всему слетевшемуся воронью. На месте шестой части света оказалась зловонная, зияющая дыра. Где же он, великодушный и светлый народ, который влек к себе сердца добротою и детской верой, чистотой и незлобивостью, даровитостью и смирением? Теперь это разбойничья орда убийц, предателей, грабителей сверху донизу в крови и грязи, во всяком хамстве и скотстве. Совершилось какое-то черное преображение, народ Божий стал стадом гадаринских свиней.

Дипломат. Но совершенно с таким же жаром говорили вы и о Нике, и о Дионисе. Теперь, очевидно, явилась Цирцея, превратившая в свиней дионисийствующих граждан.

Общественный деятель. Я не в силах с этим справиться. Боюсь сойти с ума. А впрочем, я уж ничего не боюсь…

Дипломат. Будто бы!

Общественный деятель. Жизнь потеряла свой вкус: не светит солнце, не поют птицы. Все застлано кроваво-грязным туманом от ядовитых испарений. Ночью забудешься – и все забудешь. Зато проснешься, вспомнишь, и такая черная тоска найдет, что хочется только одного – совсем уйти из этого наилучшего из миров, не видеть, не знать, не чувствовать… Я помню, как мне страшно было просыпаться поутру после тяжелой утраты, снова переживать невозвратимую потерю. Но тогда мне светила нездешняя радость из другого мира, у души вырастали крылья. А теперь – ничего, ничего не утешает. Душа умирает, это поистине смерть без воскресения, ее червь неусыпающий. Как устоять? Как постигнуть? Зачем мне суждено было пережить Россию? Зачем мне не дано закрыть глаза, пока еще была Россия, как Богом взысканные друзья мои? Теперь у меня лишь одна мелодия звучит в душе:

О, в этот век, преступный и постыдный,

Не жить, не чувствовать – удел завидный.

Отрадно спать, отрадней камнем быть.

Дипломат. Русская истерика! Неужели нельзя страдать, стиснув зубы, без стонов и воплей, не плача ни в чей жилет, а уж если действительно невтерпеж, плюнуть этому миру в лицо, гордо и спокойно павши на свой меч, как последний римлянин. Но я мало верю этой восторженности горя, а еще меньше заверениям об утраченном вкусе к жизни. Так и сквозит через них «жажда жизни неприличнейшая», «сила низости карамазовской». Да иначе ведь и нельзя любить жизнь как слепо и неосмысленно, без всяких там оправданий. И теперь, при большевиках и уже без России, жизнь нам по-прежнему остается дорога, и стараемся мы ее спасать четверками мякинного хлеба. Без России благополучно обходимся, а вот без хлеба да без сахара действительно трудновато. Молодцы марксисты – они не боятся смотреть в лицо правде. А нас заедает фраза; кажется, на смертном одре не умеем без нее обойтись.

Писатель. Простите, но я совершенно не могу мириться с вашим идейным большевизмом: это и не великодушно, и даже не культурно. Да и горе у всех одинаковое. Все мы ошеломлены новым погружением Атлантиды в хаос, катастрофической гибелью нашего материка, вдруг исчезнувшего с исторической карты. Вот еще недавно для нас так дико звучал этот поэтический вопль:

Исчезни в пространство, исчезни,

Россия, Россия моя!

А она на самом деле взяла да исчезла, и закопошились на ее месте предательские «самостийности», нетопыри разные. Ведь при похоронах России присутствуем!

Дипломат. Я не люблю и не умею говорить жалкие слова. Если хотите знать, для этого мне слишком больно. А если бы я и умел плакать, то уж давно выплакал бы все свои слезы года четыре назад, когда только загорался мировой пожар. Еще тогда мне стало ясно, чего будет стоить эта война и России, и тому, что мне дороже России – я не скрываюсь, но горжусь это признать, – Европейскому миру. Что же до России, то ее военная неудача не представляла для меня и сомнения. Не мог же я, в самом деле, допустить, чтобы полуварварский, дурно управляемый, экономически отсталый народ мог выдержать с честью испытание при столкновении с наиболее мощным из культурных народов. Если еще оставалось на что надеяться, то разве только на помощь наших более культурных союзников, но и на это я перестал рассчитывать уже с 1915 года, когда обнаружилось, что они обречены запаздывать всегда и всюду, будучи поражены каким-то демократическим гамлетизмом. Но вот вас-то мне давно уже хотелось спросить: куда девались совесть и разум тех, кто, позабыв нашу действительность, вдруг, словно объевшись белены, начали словоизвержения об освободительной миссии России, о Царьграде, о кресте на Айа-Софии, вынули из нафталина все это славянофильское старье? Где были ваши глаза? Теперь все клянут и стенают, что не сбылись эти детские грезы, но ведь суд истории беспристрастен, это вы должны признать. И пока что история оправдывает скорее германство, даже большевизм, только не маниловщину эту или тентетниковщину какую-то. Простите за резкость, но ведь нам всем теперь не до вежливостей.

Общественный деятель. Признаюсь, что теперь и сам удивляюсь настроению 1914 года, прямо какой-то психоз овладел, не выдержали перемены политической погоды. Я об этом иногда вспоминаю теперь, наблюдая, как другие художники и поэты не выдерживают напора большевизма и оказываются его как бы пленниками, не видящими всей двусмысленности своего положения. Впрочем, тогда и весь мир был обуян этим мессианизмом, где же было нашей «женственности» против него устоять?

Писатель. Ни в каком смысле не согласен я с этим самошельмованием. Я отлично отдаю себе отчет и теперь во всем, что я думал, писал и говорил тогда. И представьте себе, совершенно подписываюсь под всем этим и теперь. И надеюсь, что останусь при этом не один, но имея с собой «облак свидетелей», от Пушкина и Тютчева до Достоевского и Вл. Соловьева, и не убоюсь в кругу богомудрых мужей сих скорпионов вашей иронии. Что ж! теперь выигрышное время для иронии и злорадства, но ведь с окончательным приговором истории вы все же поторопились. Итак, верую по-прежнему, что Россия воистину призвана явить миру новую соборную общественность и час рождения ее мог пробить anno 1914. Далее, не отказываюсь и от мысли, что участие в мировой войне могло оказаться великим служением человечеству, открывающим новую эпоху в русской, да и во всемирной истории: именно византийскую. Но этим, конечно, предполагалось бы изгнание турок из Европы и русский Царьград, как оно и было предуказано Тютчевым и Достоевским…

Общественный деятель. Но что же произошло?

Писатель. Произошло то, что Россия изменила своему призванию, стала его недостойна, а потом пала, и падение ее было велико, как велико было и призвание. Происходящее ныне есть как бы негатив русского позитива: вместо вселенского соборного всечеловечества – пролетарский интернационал и «федеративная» республика. Россия изменила себе самой, но могла и не изменять. Великие задачи в жизни как отдельных людей, так и целых народов вверяются их свободе. Благодать не насилует, хотя Бог поругаем не бывает. Потому следует наперед допустить разные возможности и отклонения путей. Вы знаете, насколько этот вопрос всегда интересовал С. В. Ковалевскую и с математической, и с общечеловеческой стороны. Она излила свою душу в двойной драме, как оно могло быть и как оно было, с одними и теми же действующими лицами, но с разной судьбой. Вот такая же двойная драма ныне начертана перстом истории о России; теперь мы переживаем печальное «как оно было», а тогда могли и должны были думать о том, «как оно может быть».

Дипломат. Вот в том-то и беда, что у нас сначала измышляется фантастическая орбита, а затем исчисляются мнимые от нее отклонения. Выдумывают себе химеру несуществующего народного сознания, да с нею и носятся. И это делается ведь в течение целого века, притом же лучшими умами нации, ее мозгом. Да понимаете ли вы, господа, что этим своим сочинительством вы возводите на свой же собственный народ клевету и хулу? Ведь он неизбежно окажется у вас виноват, если не оправдает приписываемого ему призвания. Народ хочет землицы, а вы ему сулите Византию да крест на Софии. Он хочет к бабе на печку, а вы ему внушаете войну до победного конца. Об этом, господа, знаете, как сказано в Книге, на которую вы так любите иногда ссылаться: «Связываете бремена неудобоносимые и сами пальцем не хотите их шевельнуть». Нет, большевики честнее: они не сочиняют небылиц о народе. Они подходят к нему прямо с программой лесковского Шерамура: жрать. И народ идет за ними, потому что они обещают «жрать», а не крест на Софии.

Писатель. Теперь на вашей улице праздник: легко шерамурствовать, когда кругом царит шерамурство. Но где же вы были с вашим скептицизмом, когда вся Россия казалась охваченной энтузиазмом, в эти незабвенные дни в Москве и Петрограде?..

Дипломат. Положим, теперь мы уже знаем и всю закулисную сторону этих парадов, как и многое другое из начальной истории войны.

Писатель. Но припомните же начало войны: наши галицийские победы, дух войск, который и мы узнавали здесь по настроению раненых, общий подъем. Сделайте над собой усилие, отвлекитесь от подлого шерамурства исторической минуты и продолжите мысленно тогда намечавшуюся магистраль истории. Куда она ведет? Мы были уже накануне похода на Царьград, а ведь это целая историческая программа, культурный символ. Впрочем, нет большего горя, как в дни бедствий вспоминать о минувшем блаженстве… Будете ли вы отрицать, что народ имеет разные пути в возможности, как и душа народная имеет две бездны: вверху и внизу? Народ в высшем своем самосознании есть тело церкви, род святых, царственное священство, но в падении своем он есть та революционная чернь, которая, опившись какой-нибудь там демократической сивухи марки Ж.-Ж. Руссо или К. Маркса, таскается за красной тряпкой и горланит свое «вперед». И разве народ наш до этого революционного запоя не бывал христолюбив и светел, жертвенен и прекрасен? Станете вы это отрицать? Нет, не станете.

Дипломат. Да, в известном смысле и не стану.

Писатель. А если не станете, то не можете отрицать и того, что такой народ достоин того призвания, которое указывали ему его пророки – не как привилегию, но как тягчайшую ответственность. Поэтому во что бы то ни стало надо нам теперь сохранить рыцарскую верность народной, а вместе с тем и нашей собственной святыне в эту ужасную годину. Забвена буди десница моя, аще забуду тебе, Иерусалиме; прильпни язык к гортани моей, если стану хулить и шерамурствовать вслед за большевиками.

Дипломат. Позвольте, позвольте. То, что вы с такой убийственной иронией называете теперь шерамурством, есть не что иное, как прямое продолжение той всемирной бойни, в которой вы изволите различать верх и низ, шуйцу и десницу. Для меня это кошмарное бедствие не оправдывается никакими соображениями. Самое большее, я могу еще, признав его неизбежность, склониться перед ним, однако лишь так, как я принужден склоняться пред силой болезни и смерти. Поэтому я ношу траур на сердце с самого 1914 года – стыдно признаваться в сентиментальности, но ведь и самые трезвые люди бывают иногда сентиментальны и суеверны даже. Вот тогда-то именно и загорелся мой дом, моя святыня – европейская цивилизация, а от нее запылала и наша соломенная Россия. Раньше еще возможно было вводить войну чуть не в повседневное употребление, тогда были другие нервы и другие нравы: резали друг друга во славу Божию. Но для теперешней Европы война невыносима и преступна, она есть мерзость пред Господом, и в этом сплошном безумии и падении я не вижу никакого просвета.

Писатель. Так что вы, очевидно, полагаете, что Европа, задыхавшаяся в капиталистическом варварстве, в напряжении милитаризма, накануне войны имела больше духовного здоровья, нежели теперь, когда очистительная гроза уже разразилась? Ведь ваша Европа тогда представляла собой скопидомную мещанку, которая настолько обогатилась, что стала уже позволять себе пожить и в свое удовольствие. Только вспомните одни курорты европейские, да и все это торгашество, мелкие достижения мелких людей, на которые разменяла себя Европа. Я сделаю вам лично признание: за последние пятнадцать лет я совершенно перестал ездить за границу, и именно из-за того, что там хорошо жилось. Я боялся отравиться этим комфортом, от него можно веру потерять…

Дипломат. Признание ценное, хотя не знаю, кого оно более характеризует. Помните изречение сына Сирахова: «Бегает нечестивый, не единому же гонящуся»? Может быть, от страха и не досмотрели там чего-либо и помимо мещанства, которого уж нам во всяком случае не стать занимать у Запада? Иные ваши единомышленники даже предпочитали жить на Западе для возгревания духа народного, дабы запасаться всякими доказательствами от противного, и живописали там были и небылицы о русском народе – о русском социализме или о русском Христе, смотря по предрасположению. Ведь чего же греха таить, и Тютчев приятнее чувствовал себя в мюнхенском посольстве, нежели в «краю родном долготерпенья», «в местах немилых, хотя и родных». Я вообще не знаю, что осталось бы от нашего славянофильства всех видов, если бы не было европейского «прекрасного далека». Мне даже кажется иногда, что оно наполовину является порождением эмиграции.

Писатель. И все-таки Европа накануне войны была духовно мертвеющей страной, и лучше что угодно, нежели возвращение к status quo ante. Вообще ни к какой реставрации вкуса я не ощущаю, а уж тем более к духовной.

Дипломат. И, однако, даже худой мир остается лучше доброй ссоры. Это подтвердят вам те, кому действительно пришлось понести тягости войны: все эти увечные, вдовы, сироты. А я все-таки смею вам снова предложить свой вопрос: как могли вы и вся группа вам близких дойти до такого исступления бряцания оружием – увы! только словесным, – до такого апофеоза мировой бойни? По своему обычаю говорить именем народа – кто только этого не делает? – вы ему приписывали, что он лишь того и жаждет, чтобы сокрушить человекобожие германского вампира и водрузить крест на Св. Софии, благо народ безмолвствовал. А когда он получил свой голос, он показал на деле, как он думает о вампире и о Софии!

Писатель. Неужели вам нужно снова перебирать все это пасифистское старье, так надоевшее, повторять споры Достоевского, Соловьева, Толстого и др., как будто елейными рассуждениями можно осилить войну? Оставьте это вегетарианское ханжество тупоголовым толстовцам, не желающим видеть далее своего носа. Впрочем, к этому хору присоединились еще революционные пацифисты, которые с ног до головы в крови и грязи сами. Да я боевому офицеру руки готов целовать, а вот этих янычар социализма, сухопутных матросов разных и весь этот красный легион видеть не могу, на улице обхожу при встрече, как исчадий.

Дипломат. Однако народности этого типа, которому, по-вашему же, имя легион, и вы не можете отрицать. Беда же была в том, что своим шовинизмом, овладевшим одинаково и европейским общественным мнением, вы поддерживали атмосферу, в которой нельзя было и думать о скором прекращении войны. Благодаря этому был пропущен для ее ликвидации и первый момент революции, когда попытка эта была так естественна. Но на это не хватило у нашего общественного мнения самостоятельности, а сколь многое можно было бы тогда предотвратить, сразу поставив вопрос о мире.

Писатель. Да, теперь, когда война не удалась, легко находить виноватых.

Дипломат. Но все-таки дайте же мне поставить свой вопрос до конца. Итак, я отнюдь не предполагаю тратить пороха для защиты пасифизма: ясно, что надо защищаться, если кто-либо нападает, валять Ивана-дурака я вовсе не желаю. Пойду и дальше: если государственный разум и народный интерес велят что-либо заработать от этой войны, надо взять, что плохо лежит, без всякого там прикрытия «историческими задачами». На войне все волки, и нечего прикидываться овечками. Для нас таким лакомым куском всегда был Босфор, а одно время, казалось, и Галиция. Иные же – и из вашего лагеря – мечтали даже о большем, а именно чтобы заключить мир непременно в Берлине или Вене, пройдя через всю вражескую страну с доблестными казачками. Стыдно и горько вспоминать теперь об этом, все-таки кое-чему мы научились и прозрели за время испытаний. Ну, так вот: это все – волчьи чувства. Левиафан – так Левиафан. Вот как немцы теперь проглатывают кусок за куском русскую территорию и все не могут остановиться. Но вы эту железную цепь всю розами обвили да еще и крест над ней водрузили, кощунственно и лицемерно. Ведь это же напоминает, как теперь не просто отбирают имущество, а реквизируют во славу веры социалистической, которую иные исповедуют ведь и за совесть, а не из-за одной корысти или хищничества.

Писатель. Нисколько не боюсь ни ваших сентиментальностей, ни ваших сравнений. Внешне можно сопоставлять с великою историческою задачей и жалкую бредовую идею. Ведь вся русская история говорит нам, что «Константинополь должен быть наш». История же не в белых перчатках делается, и не школьный учитель – ее герой. Царства созидаются и разрушаются под громы битв, в землетрясениях. И когда началось землетрясение, когда мы оказались вовлечены в войну с Турцией, всякому, не закрывающему глаз, стало ясно, что история поставила вопрос о Царьграде. А о том, что он есть священный символ новой исторической эпохи для России, мы твердо знали и раньше. Не нам дано было назначать времена и сроки, но не нам и противиться им. Поэтому я ощущал как неуместный гамлетизм и историческое малодушие резиньяцию на ту тему, достойны ли мы, чумазые, водрузить крест на Софии или надо нам для этого предварительно кабаки закрыть или хотя черту оседлости отменить…

Дипломат. Надеюсь, что теперь резиньяция находит больший доступ к вашему сердцу?

Писатель. Нисколько. Я не страдаю истерическим слизнячеством, которое всегда пасует перед силой. Напротив, я склонен думать, что Россия духовно отравлена именно через уклонение от своего исторического долга. Вы обратите внимание, как изменился даже внешний вид солдата – он стал каким-то звероподобным, страшным, особенно матрос. Признаюсь вам, что «товарищи» кажутся мне иногда существами, вовсе лишенными духа и обладающими только низшими душевными способностями, особой разновидностью дарвиновских обезьян – homo socialisticus.

Беженец. Указание на появление таких существ без духа, но с душой, начиная уже с 1848 года, есть в записях А. Н. Шмидт, она относит это к подготовлению царства Антихристова. Мне тоже приходило в голову это сближение с передпотопным человечеством.

Дипломат. Ну и что же, разве совсем недавно не были вы готовы почти молиться на серую шинель? Неужели вы не замечаете, какое барское, недостойное здесь отношение к народу: то крестоносцы, а то звери! Не то и не другое: темные, некультурные люди, которых насильно повели на бойню; сначала они терпели, и тогда им ставилось «пять» за поведение, а потом потеряли терпение, озлились, ну и «самоопределились»; конечно, тогда хам и распоясался вовсю. Крестоносцы! До сих пор не можете забыть эту официальную ложь, которая столь же отвратительна, как и расточаемая ныне лесть разным пролетарским потентатам казенными перьями. Одно другого стоит. Разве можно вообще в наше время говорить о Крестовом походе?

Писатель. Теперь, к сожалению, нельзя, после того как народ наш поклонился красной тряпке и золотому тельцу, точнее, его бумажному суррогату. Но пока народ наш сознавал себя православным, тогда было можно и должно говорить.

Дипломат. Тогда-то это и было особенно кощунственно. Ведь и религиозное сознание имеет свои возрасты: то, что некогда почиталось «Крестовым походом», теперь является «империализмом» или даже «вампиризмом», возвышенными мотивами прикрывающими низменную корысть. И я не ожидал от нашего славянофильства столь вольного перевода их романтических мечтаний на язык империализма. Мне казалось, что обладание Царьградом вообще мыслится ими не как результат насилия и завоевания, но как следствие культурного единения славянства – словом, как постепенно созревающий плод истории. Полагаю, что даже теперь такая перспектива не вовсе ушла из поля исторического зрения, хотя и отдалилась безмерно. Вступить же в полоненный Константинополь в сонме славных русских лиц, составлявших окружение престола перед революцией, чтобы начать там всякие безобразия и сделаться всем ненавистным, – от этой печальной судьбы помиловали нас боги. Кстати, не находите ли вы, что подобный же вольт мысли повторяют большевики, полоняя огнем и мечом какой-нибудь русский город и тем объявляя его включенным в область социалистического рая, – впредь, пока их не прогонят?

Писатель. Повторяю, что эта ваша ирония возвращается на вас самих, как грех против хорошего тона. Но я по-прежнему не считаю ошибкой мысль, что Царьград должен быть нами завоеван, и затем началась бы новая, царьградская эпоха нашей истории, как петербургский ее период начался с основания Петербурга. История идет порывисто, толчками, притом она отнюдь не сентиментальна, но скорее лапидарна.

Дипломат. А природа эволюционна: natura non facit salius – или в русском переводе: всякому овощу свое время. И все-таки – воля ваша – я не могу не видеть в этом неовизантизме увлечения или самообмана, прикрывающего «аннексии и контрибуции». И уж честнее и откровеннее были те политики, которые находили, что для России просто необходимы проливы. Я на вашем месте поосторожнее бы обращался со священными символами и не дал бы им настолько вываляться в грязи. Неужели вы сами можете теперь без краски стыда вспоминать о своих царьградских мечтаниях?

Писатель. Верен им, как и раньше, и вперед пребуду верен. Россия изменила своему призванию и продала первенство за чечевичную похлебку, которой тоже не получила, – впрочем, и слава Богу!.. Однако пути истории неисповедимы, и нелегко разгадать лукавство разума, ею правящего. Может быть, теперь ту задачу, которая поручена была русскому оружию, приняло на себя германское.

Общественный деятель. Это как же? Что вы думаете?

Писатель. А то, что, отторгая Южную Россию, немцы крепче спаивают ее со всем южным и западным – австрийским и балканским, славянством, сливают славянские ручьи в русском море, быть может, вернее, чем мы это умели. А уж остальное довершит логика вещей, и объединенное славянство, свергнув иго германства, стихийно докатится и до Царьграда. И исполнится предвестие Тютчева, над которым рано еще иронизировать.

Дипломат. Опять мечтательность российская, которой хочется увильнуть от горькой действительности. Какое зло для человека идеология! И какая вообще может быть идеология у этой войны! Вначале еще она казалась имеющей какую-то правду: самооборона, защита славянства (черт бы его подрал совсем!), борьба за свободу. Но ведь такой энтузиазм по законам естества мог продолжиться месяца два-три, и когда война перешла этот, единственно для нее допустимый срок – заметьте, что в начале ее неомраченное еще сознание Европы так это и понимало, – война закономерно загнила и стала ужасающим источником деморализации и озверения. Определяющее значение получило желание поживиться или друг друга истребить, и теперь все уже потеряли голову. В этой грабительской бойне даже русская революция сначала ничего не умела изменить, а только из всех сил старалась быть паинькой перед союзниками и бессильно лепетать: «Война до победного конца», прибавляя единым духом: «Без аннексий и контрибуций», однако с потаенной надеждой все-таки на Константинополь. И вся эта канитель тянулась, пока большевики не разрубили гордиева узла. В этой их прямолинейности, в которой вы видите один скандал и измену, сказалось движение правдивой русской души, которая не дала себя затуманить международному ареопагу.

Писатель. Теперь вы опять оказываетесь в единомыслии с большевиками, которые, объявив себя миролюбцами перед грозным врагом, принялись за истребление безоружного населения. Хорошо правдивое движение души, цинизм беспросветный!

Дипломат. Да как же вы не видите, что большевизм и есть прямое наследие и продолжение войны, ее гниение, перешедшее вовнутрь. Это-то и есть наилучшее обличение войны, всей ее преступности: мечтали о царьградской эпохе, а получили гражданскую войну и социальную тиранию, от разбоя внешнего перешли к разбою внутреннему. И есть жестокая жизненная правда в том, что все мы, герои тыла, из прекрасного далека аплодировавшие войне, должны ее испытать на собственной шкуре, оплатить чистоганом за свои почетные кресла зрителей на спектакле мировой истории. Теперь, после того, как мы пережили все кошмары большевизма, становится немного стыдно наших завоевательных мечтаний, которые сводились к тому, чтобы напустить дикую солдатчину, всяких большевиков на беззащитное население враждебной страны. У нас теперь эту солдатчину и всеобщее одичание объявили социализмом и наименовали «диктатурой пролетариата». Однако в этой солдатчине повинна и вся Европа, и не уйти и ей от своего возмездия, от всеевропейского большевизма. В этом ожидании, по-моему, правы большевики, хотя и могут ошибиться в сроке, который для них-то всего важнее. Да чего таить, и в зверином образе большевика против культа всеобщей солдатчины поднимает мятеж все-таки человек.

Беженец. В этом замечании много верного. Не случайно, что большевизм раньше всего появился именно в России. Конечно, народ наш, как наиболее слабый экономически, менее всего способен к продолжительному несению военных тягот, но, кроме того, он и наименее извращенный, с девственной еще кровью. Обратите внимание, насколько косят диких алкоголь и сифилис, к которым по-своему приспособились европейцы. И это не значит, что дикари в этом отношении хуже их, но совсем наоборот – вследствие чистоты и благородства их крови. Русская душа не вынесла надолго ига милитаризма, и слава Богу! Разве вы хотели бы на самом деле, чтобы русский солдат уподобился военной кукле, которую швыряют с одного фронта на другой, чтобы лечь костьми за новые рынки для Vaterland'a? He есть ли эта deutsche Treue скорее извращение естества? Наш народ не любит войны, это – факт.

Дипломат. И во всяком случае войну со своими офицерами и безоружным населением он предпочитает войне с вооруженным врагом. Я не нахожу большого вкуса ни в том, ни в другом, ни в гуннах, ни в половцах. Характерно, что большевистское иго изменило обывательское отношение к немцам: те самые, которые недавно еще пылали шовинизмом, теперь вздыхают о них как об избавителях. Замечаете, какие успехи делает «германская ориентация»?

Общественный деятель. Да, это, бесспорно, крайне печальный факт. Инстинкт самосохранения погашает в нас другие чувства. Большевизм насильственно вогнал нас в «буржуйность», пробудил тот самый дух, который собирался заклясть. Сам он есть буржуйность «пролетариев», дорвавшихся до жизненного пира и развалившихся с ногами прямо на стол. Все же ушибленные испугом и жаждущие покоя и охраны собственности – а ведь кому же она не мила! – вздыхают о немце, который становится ангелом-хранителем буржуазного строя. Россия положительно задыхается от буржуазности под лапой зверя. Какая мерзость, какая тоска!

Дипломат. Что-то мало верится в подлинную возвышенность чувств у тех, кто так легко поддается испугу. Да ведь и то сказать: разве же нет и глубокой правды в этом движении «народного гнева», как и в прежней пугачевщине? Я социализм считаю, конечно, недомыслием и ребяческим предрассудком, но, когда я вспоминаю о той оргии наживы, которой охвачены были наши Минины и Пожарские перед революцией, иногда не могу воздержаться от злорадства. Так им и надо! Умели кататься, умейте и саночки возить! Им, конечно, всякое пробуждение народных масс доставляет неудобства… Теперь народ все-таки получает справедливое удовлетворение за то, что нес тяжесть этой войны… А все-таки вот вам мораль войны: благодаря войне наступила не византийская, но большевистская эпоха в русской истории.

Диалог второй

Русский бунт, бессмысленный

и беспощадный.

Пушкин

О, бурь заснувших не буди,

Под ними хаос шевелится.

Тютчев

Генерал. Я со всеми этими сближениями решительно не могу согласиться. Вы упускаете из виду при этом рассуждении событие первостепенной, колоссальной важности – революцию. Именно она сгубила войну, а затем и Россию. Армия лишилась души, а война – своего смысла вследствие революции. Не знаю, какой уж – немецкий или масонский – заговор здесь был, чтобы свалить Россию, но революция, да еще во время войны, явилась настоящим самоубийством для русской государственности.

Дипломат. Я, конечно, ни на минуту не забываю о революции, но я ее рассматриваю также в контексте войны, как один из ее эпизодов, впрочем, весьма существенный. При этом я вижу в ней еще закономерное, совершенно неизбежное движение народа к освобождению. Низвержение старого строя есть единственное из достижений войны, которое я приемлю безусловно и без всякого ограничения. Ветхий трон разлетелся в тысячу щеп. И хотя я знаю, что из этой тысячи образовалась тысяча тысяч доходных курульных кресел для разных помпадуров от социализма да земских начальников от революции, но это все пройдет, а к прошлому все-таки возврата не будет. И день 2 марта 1917 года навсегда для меня останется светлою датой.

Генерал. А для меня он был одним из самых ужасных, самых тягостных дней жизни, воистину смертный день. Я не знаю, как пережил я эту страшную утрату, в то время как все ликовали, друг друга поздравляли. Мучительно даже воспоминанием касаться этого проклятого Богом дня. И тогда для меня стало сразу же ясно, что война окончена и бесповоротно проиграна, что погибла наша Россия.

Общественный деятель. Ну нет, про себя я должен признаться, что тогда-то я и поверил в русское будущее. Ведь только подумать: разорено змеиное гнездо измены, во главе правительства стали верные, испытанные вожди. Я и теперь думаю, что если революция не удалась, то на это были свои причины в виде ошибок, слабостей, увлечений, но сама по себе она была во всяком случае необходимой и благодетельной.

Генерал. Подобные суждения раньше способны были меня приводить в бешенство и отчаяние, пока я совершенно не разочаровался в русском образованном обществе… Частные ошибки… Да ведь все, все было уже предопределено в те дни, когда порвалась внутренняя связь России, ее историческая скрепа, определяющая форма жизни. Это, кажется, энтелехией, что ли, философы называют? Ну так вот, потеряла Россия эту свою государственную энтелехийность. Россия есть царство, или же ее вообще нет. «So sagten schon Sibyllen, so Propheten». Этой истине достаточно научило нас и Смутное время. Ее не понимали только тупоголовые, самодовольные «вожди», которые самоуверенно расположились в министерских креслах, как у себя дома. Но пришли другие люди, менее хитроумные, зато более решительные, и без церемонии сказали: позвольте вам выйти вон. Ну, иных и помяли при этом – без этого перевороты не обходятся. А я вам скажу: отлично сделали. Уж очень отвратительна одна эта мысль об окадеченной, «конституционно-демократической» России. Нет, лучше уж большевики: style russe, сарынь на кичку! Да из этого еще может и толк выйти, им за один разгон Учредительного собрания, этой пошлости всероссийской, памятник надо возвести. А вот из мертвой хватки господ кадетов России живою не выбраться б!

Дипломат. Фатальный ход мысли, обрекающий русский консерватизм на симпатии к большевизму, конечно, ради надежды на реставрацию; недаром же, как говорят, в рядах большевиков скрывается столько черносотенцев. И притом я уверен, что иные из них работают не только за страх, но и за совесть, все ради этого призрака. В этой ненависти к европейским политическим формам, вообще к «правовому государству» и праву есть нечто поистине азиатское, от чего мы и всегда изнемогали, а теперь сделались одним только объектом международного права. Как политик, я не закрываю глаз на слабости и ошибки кадетов, на их неустойчивость и вечное оглядывание налево, ведь им приходится бороться с теми же закоренелыми русскими предрассудками и в своей собственной среде. Однако это есть все же единственная партия в России, имеющая политический разум.

Генерал. Вот именно его-то они и не имеют. Ничего они в России не понимают и не видят дальше своего носа. Разве они понимали когда-нибудь, что значит царская власть для России, вообще власть «милостью Божией»? Этого в их шпаргалках не значится… Посмотрите, с какою беспомощностью мечутся они от монархии к республике, а от республики к монархии, по справедливости не встречая себе доверия ни там, ни здесь. Для них, изволите ли видеть, вопрос о главе государства в России не имеет принципиального значения, а только практическое. Это судят так русские государствоведы с политическим разумом… Нет! В революции кругом виноваты они!

Общественный деятель. Ну вот, нашли виноватого! Ату его!

Генерал. Да, они! Они ее подготовляли, они ее хотели, а теперь обижаются, что не по-ихнему выходит, что сами получили в шею. Ведь не дети же мы: отлично понимали, что значит и этот «прогрессивный думский блок» с октябристским рамолисментом по кадетской указке, и вся эта мобилизация общественности с ее невыносимой шумихой. Да если бы они понимали что-нибудь в России, они знали бы, какую ставку делают, шипя о «перемене шофера», по подлому тогдашнему выражению.

Общественный деятель. Да и вы не стесняетесь в выражениях.

Генерал. Я старый солдат и дипломатничать не люблю. Я помню хорошо все эти разговоры с ними уже накануне революции. Рассуждали о том, насколько безболезненно пройдет для армии и страны «перемена шофера». И я, неисправимый романтик самодержавия, утопист, чувствовал себя единственным трезвым среди исступленных. Они вообразили, что переменить помазанника Божия можно и впрямь, как извозчика, и что, переменив, они и поедут, куда желают. Вот и поехали! Что, просчитались немножко? Не нравится теперь? Нет, молодцы большевики!

Дипломат. Печальная черта русских, да и вообще славянства: из-за партийных распрей забывать о России. Хотя бы у немцев поучиться партийному самообладанию во имя патриотизма! Из-за злорадства восхвалять большевиков! И все-таки остается незыблемым историческим фактом, что революция не явилась у нас следствием чьего-либо умысла или заговора. Вы слишком многое здесь приписываете кадетам и их союзникам и столь же низко расцениваете тем самым прочность излюбленной вами «священной теократической власти», если допускаете, что ее можно было свалить интригами или думским блоком либо даже, как утверждают иные, подкупленными чьим-то золотом полками. В том-то и дело, что революции у нас никто не делал и даже никто по-настоящему так скоро и не ждал: она произошла сама собой, стихийной силой. Давно уже подгнивший трон рухнул и развалился, и на его месте ничего, ровно ничего не осталось. В этом-то и должна бы, на мой взгляд, заключаться главная трагедия фанатиков самодержавия. Революцию сделала война, а затем ею воспользовались как достойные, так и недостойные власти, и события стали развертываться с неумолимой логикой.

Писатель. Да, и я скажу: как я ни старался быть верен священному преданию, но я похоронил в своем сердце самодержавие ранее его падения. Разве не были сплошной агонией все эти последние годы и месяцы старого режима? Безнадежный больной, который оплакан ранее смерти! Когда же это наконец совершилось, то я почувствовал даже нечто вроде облегчения, у меня не осталось уже слез и сожалений. По крайней мере, освободился я от тяжелой необходимости постоянно извинять его и защищать перед другими, да и перед самим собой, и притом без всякой уже веры. Ведь не поверите, до того я дошел, что чувствовал себя чуть ли не лично ответственным пред всеми, знавшими мой образ мыслей, за все эти безумные акты, за это бездарное безвкусие, рахитизм какой-то золотушный. Приходится сказать: оставим мертвым погребать своих мертвецов.

Общественный деятель. Тут не только бездарность и деспотизм, но ведь и распутинщина, вот этот самый style russe. Ведь кошмарно вспомнить об этом даже и теперь. Распутин – вот истинный вдохновитель революции, а не кадеты.

Беженец. Вы правы, быть может, гораздо больше, чем сами думаете, насколько Распутин был точкой приложения, медиумом для действия некоторых мистических сил. И тем не менее в этом роковом влиянии более всего сказался исторический характер, даже значительность, последнего царствования. Царь взыскал пророка теократических вдохновений, ведь это ему и по соловьевской схеме полагается! Его ли одного вина, что он встретил в ответ на свой зов, идущий из глубины, только лжепророка? Разве здесь не повинен и весь народ, и вся историческая церковь с первосвященниками во главе? Или же никто лично здесь не виноват, и если уж можно говорить о вине, то только о трагической, точнее, о судьбе, о некоей жертвенной обреченности, выпадающей на долю достойнейших, а отнюдь не бездарностей.

Общественный деятель. Совершенно не понимаю этой идеализации распутинства и какой-то мистификации грязного мужика. Но политических-то результатов этой хлыстократии ведь уж никто не может отрицать, и нельзя было оставлять страну в разгаре мировой войны на жертву этих хлыстовских экспериментов. Да что говорить, я знаю достоверно, что, когда убит был Распутин, даже весьма благочестивые духовные лица, конечно не делавшие на нем карьеры, искренно перекрестились.

Генерал. А вы, может быть, думаете, что мне тоже легко было видеть и распутинство, и весь этот рахитизм власти? Но для меня аксиома, что народ имеет правительство, какого заслуживает, а относительно помазанника Божия я верю еще и в то, что сердце царево в руке Божией и нам не дано исправлять Его пути, в чем теперь и всем пора убедиться, как пора убедиться и в том, что царь при всех своих слабостях все-таки был выше своего народа. Не захотели царского самодержавия – несите теперь иго интернационального.

Общественный деятель. На свой вкус, я большой разницы здесь не вижу.

Генерал. Да ведь как бы ни ворчали и ни скорбели тогда, но была надежда, что царская власть, вопреки всем вымыслам об измене, которые так и остались безо всякого подтверждения, доведет Россию все же и до победного конца войны, и до врат Царьграда. С революцией же у меня сразу пропала всякая надежда. Да и на кой ляд мне стал Царьград без царя, что я туда с папа Милюковым и душкой Керенским, что ли, пойду? Пусть уж лучше там турецкий султан сидит с уцелевшими старотурками, хранителями древнего мусульманского благочестия. Они все же мне милее. А что армия погибла и война окончена бесславно, в этом у меня не было ни малейшего сомнения с первого момента революции, раньше еще, чем ее начали разлагать Гучков с Поливановым, а затем «сенатор» Соколов подоспел, ну, а потом уже принялись за армию большевики.

Дипломат. Я не понимаю такой исключительности ваших рассуждений. Да разве же не бывает республиканской армии и республиканской доблести? Поглядите на Францию.

Генерал. Ну, это уж извините: что для француза здорово, для русского смерть. Русское войско держалось двумя силами: железной дисциплиной, без которой не может существовать никакая армия, да верой. Пока была власть, законная, авторитетная, была и основа дисциплины. Солдат знал, что он поставлен пред неизбежностью повиновения, и он с этой неизбежностью покорно, мудро и кротко мирился. Вот почему он представлял столь первоклассный боевой материал, для него ничего не было невозможного. Но затем у него была вера, которая давала ему возможность воевать не за страх, а за совесть. Содержание же этой солдатской веры известно, оно в трех словах: за веру, царя и отечество. Но все эти три идеи нераздельно были для него связаны: вера православная, царь православный, земля тоже православная, а не какая-то patrie или Vaterland.

Общественный деятель. А сколько в армии было не русских и не православных?

Генерал. Сколько бы ни было, но ядро ее составляли русские, православные солдаты. А у других тоже есть своя вера, и не в «землю же и волю», а в Бога. Это и все. Никакого там личного начала, сознательной дисциплины, государственности у них нет и не было. Потому-то наши чудо-молодцы с подорванной верой так стремительно переродились в большевиков, и армии не стало. Для всех сделалось ясно, что армия есть тоже духовный организм, и русская военная мощь, как и русская государственность, связана с своей энтелехийной формой и основана на вере, а не на воле народной и разных там измышлениях. Вне этой формы нет и России. Развалилась, рассыпалась! Но и все-таки скажу: пусть подпадет лучше временно под иноземное иго, которое ее воспитает, нежели гниет от благополучия при кадетской власти, с европейским парламентаризмом.

Общественный деятель. Кажется, для вас немцы, японцы, большевики, даже турки – кто угодно! – все-таки лучше кадетов: странный психоз кадетобоязни в такое время, когда кадеты подвергаются гонению всяческому.

Генерал. Да, лучше. Они-то и суть главные развратители России, с европейской своей лощеностью. Ведь большевизм наш уже потому так народен, что он и знать не хочет этого «правового государства» обезбоженного. Он тоже ведь хочет православного царства, только по социалистическому вероисповеданию. Для нас святая Русь, народ православный, а для них социалистическое отечество, социалистическая лжетеократия. Да и весь лепет их о пролетарской культуре благочестив отменно, он ведь о средневековой ancilla theologiae напоминает, с угольками св. инквизиции даже, во славу ecclesiae socialisticae. Вообще на гребне большевизма кое-что живое можно увидеть. Вот и их гонение на церковь тоже от социадиетической ревности в вере, и, право, лучше безбожной «веротерпимости».

Общественный деятель. Вы договорились до того, что наглое насилие и откровенное грабительство изображаете каким-то зелотизмом, лишь бы очернить ненавистных вам кадетов. Вы сами этой явной несправедливостью даете сильнейшую на себя критику, обличающую ваше собственное фанатическое ослепление.

Генерал. Но разве можете вы отрицать, что революции нечем заполнить образовавшуюся пустоту, кроме как всякими отрицательными свободами, да еще «культурными ценностями» разными? А народ не любит ни свобод, ни «ценностей» этих, он отвечает на эту проповедь насилиями да погромами, бессознательно мстя за то, что у него душу вынули, сокровища его лишили. Вот и армия у вас разложилась, и не соберете, какие оклады ни давайте, какие социалистические присяги ни выдумывайте.

Общественный деятель. Разложение армии у нас явилось следствием ряда ошибок, попустительства власти да бессовестной демагогии. Проглядели и недосмотрели, только и всего!

Генерал. Да, немного недосмотрели! Совсем пустяк! Я вам вот что скажу. Когда Керенский расточал перед солдатами свое красноречие, призывая их сражаться за землю и волю под красными знаменами, я боялся за солдат: неужели пойдут за ним, неужели изменят вековому сознанию народному? Но не выдали русачки, не пошли, остались семячки лущить. А потом, когда дошло до дела, то и побежали – подло, бесчестно, предательски. По-русски поступили, а не по французскому образцу Хоть и гниют мерзавцы, но все-таки русаки. И не восстановится армия, пока не возродится русская государственность. Этого не умеют понять ни кадеты, ни союзнические дипломаты, все лепечущие свои уроки о демократии, как не понимают и окадечивающиеся теперь большевики, недаром они уже всю Россию под подозрение взяли. Нет, русский народ сер, да у него ум-то не черт съел, хоть и делает он теперь глупости и безумия, словно этот сумасшедший Аякс Меченосец, избивающий стада.

Дипломат. В этом вашем максимализме я вижу не что другое, как надежду на реставрацию; впрочем, теперь у многих это появилось вследствие испуга и утомления. Иные согласны хоть на немецкого ставленника, лишь бы порядок. Но здесь уже я становлюсь максималистом. Дело монархии безнадежно проиграно в истории, и надо иметь мужество это признать и сделать отсюда соответствующие выводы. Русская революция наглядно показала, что монархических чувств и в русском народе уже нет. Монархия в России может явиться только плодом иноземного вмешательства и сразу же утратить свой народный характер. Едва ли об этом вы мечтаете. А отсюда следует, что надо искать здоровых форм народоправства, в виде республиканского парламентаризма, который освободит нас из тисков социальной тирании и олигархической диктатуры.

Беженец. Вероятно, вы правы в своем диагнозе, по крайней мере, в отрицательной его части. Но не кажется ли вам, что и прежняя государственность, как система мировых держав, борющихся за сохранение равновесия, уже отживает и прежние границы государств скоро отойдут в область предания?

Генерал. Вы, может быть, хотите сказать, что границы эти будут отменены в пользу Германии, которая действительно на востоке уже не имеет границ? Впрочем, остаются еще Япония с Китаем. Для них теперь приближается историческая очередь: панмонголизм! Ведь и по Вл. Соловьеву же так?

Беженец. Нет, я определенно хочу сказать, что вот эти старые государства, ведущие теперь кровопролитную войну, принадлежат прошлому, их уже нет в плане истории, а на развалинах их или, если хотите, из них созидается одно государство, совпадающее по площади со всем культурным миром. Впрочем, в этой перспективе и для японского выступления с панмонголизмом место найдется.

Генерал. А Васька слушает да ест. Вместо этого сомнительного утешения лучше бы хорошую армию. Тогда бы мы иной прогноз осуществили.

Беженец. Я вовсе не ищу в этом утешений, но просто так вижу. И это чувство явилось у меня с чрезвычайной яркостью одновременно с русской революцией. Если чем-либо и оправдывалось еще существование самостоятельной государственности в истории, так это именно наличностью православного царства, которое не только хранит в себе все задания священной империи, но имеет еще и свой апокалипсис; его раскрытие, впрочем, еще впереди, только уже на иных, не на империалистических путях. А теперь, если его действительно не стало, то к чему же эти остальные «державы»? Ὃϰατέχων – «держай ныне берется от среды» (ἔϰ μέσoυ γένεται), по слову апостольскому (2 Фес. 2, 7). Теперь мир может беспрепятственно стремиться к последнему, окончательному смешению, в котором свою роль сыграет и панмонголизм.

Дипломат. Я могу здесь судить только в порядке эмпирическом, но должен сознаться, что нахожу эту мысль довольно правдоподобною. Дело в том, что новейшие государственные колоссы связаны в происхождении своем с национальным капитализмом, соответствуя определенному его возрасту, который по многим признакам уже миновал. Капитал давно стал интернационален, но таким же становится и капитализм. Для него государственность уже узы, он тоже ищет свободного «самоопределения», дальнейшая же милитаризация, которая неизбежно была бы связана с системой политического равновесия, будет ни для кого непосильна. Вот реальный смысл формулы: война до победного, точнее, до естественного конца, пока не сгорит весь горючий материал. Если победит Германия, она завладеет миром вкупе с Японией, и тогда вместо полудюжины левиафанов второй величины явится один двуглавый германо-японский зверь. Если победит согласие, система Соединенных Штатов утвердится повсюду. Поэтому и на теперешнее русское положение приходится смотреть лишь как на предварительное, начерно определенное. Нельзя, наконец, упускать из виду и перспективу всемирного большевизма после войны, который еще раз смешает карты. И недосягаемой для всех этих гроз остается только Япония, которая воинственна и по религии, и по темпераменту, и по интересам, и по исключительно выгодному положению момента. Словом, я тоже признаю для Европы, а прежде всего и для России, опасность грозы с востока. Ну, а уж относительно о ϰατέχωγ российского рассуждать не моего ума дело. Впрочем, нечто подобное и Тютчеву грезилось. Мы, реальные политики, сыздавна привыкли переводить о ὁ ϰατέχωγ – мировой жандарм, каковым и была николаевская Россия.

Беженец. Чем шире развертываются события войны, тем яснее намечается их фатальный характер для судьбы России. Все нужное и спасительное для нас приходит не вовремя или вовсе не приходит, напротив, все вредоносное имеет успех. Словно исполняется какой-то, не раскрывшийся еще до конца план или заговор. Ведь вы только посмотрите: в разгаре мировой войны усиливается влияние Распутина, который приводит к революции – накануне решительного наступления. Далее следует опыт июньского наступления, сменяющийся тернопольской катастрофой. Корниловская попытка спасти армию срывается вследствие ничтожных самолюбий и мелких интриг, большевистское восстание происходит в то время, когда Россия получает возможность почетного выхода из войны, и, конечно, эта возможность заменяется Брестом, а большевизм торжествует повсюду и с головой выдает Россию врагу. При этом большевикам всюду бешено везет, и заранее обречены на неудачу все попытки им противодействовать. Конечно, во всем этом роковом сцеплении обстоятельств возможно видеть и грех власти, и темноту народа, и даже прямой вражеский план. Но я не могу отделаться от той мысли, что здесь действует и какая-то невидимая рука, которой нужно связать Россию, осуществляется какой-то мистический заговор, бдит своего рода черное Провидение. «Некто в сером», кто похитрее Вильгельма, теперь воюет с Россией и ищет ее связать и парализовать. Чем-то она мешает тому, кто рвется к жадному господству над миром. И разве это не есть небывалое в истории, хотя и отрицательное, черное чудо: падение мирового царства, в сущности, в несколько часов или хотя месяцев? Чувствую это давно и неотразимо…

Генерал. Если вы про соловьевского Антихриста опять вспомнили, то боюсь, что нечего ему делать у нас, Антихристу-то приличному, не с кем дела иметь, до того испохабилась Россия. Впрочем, в некоторых церковных кругах, в монастырях иных поговаривают о приближении Антихристова царства, книжки об этом почитывают, пророчества разные передаются. Но слишком очевидны психологические источники этих настроений, и, затем, столько это раз уже повторялось. Во всяком случае и с Антихристом ведь воевать можно, вот только армию нужно для этого особую…

Дипломат. Ну, я в мистической дипломатии смыслю мало, да и по-ньютоновски: hypotheses non fingo, не люблю фантазировать. Знаю твердо только одно, что России надо во что бы то ни стало установить у себя правовой порядок, упрочить здоровую государственность и справиться наконец с хаотической распыленностью. Нужно ввести жизнь в ограниченные берега. Римское право – вот чего нам не привила наша история. А вне правового пути нас ждет политическая, а вместе и культурная смерть. Это ясно, как дважды два четыре, без всякого мистического тумана.

Генерал. А для меня ясно, что именно подобные суждения как раз и сотканы из тумана ученых отвлеченностей. «Правовой строй» да «правовое государство» – на эту удочку народ наш не подцепишь. Ему нужна личная, конкретная государственность, связанная с его душой. Вот когда освободится эта душа от революционного дурмана, тогда она изнутри – актом творчества всенародного – возродит и утраченную власть, тогда восстановится сама собой и Россия. Все же прочее лишь паллиативы, чтобы кое-как «прочее время живота» протянуть.

Дипломат. Понимаю, на что вы метите. Только этому не бывать: время, к счастью, необратимо. Впрочем, для любителей «монархической государственности», надо думать, нечто изготовляется за кулисами, но только иностранной марки: made in Germany.

Генерал. Этого-то я больше всего и боюсь: еще новый подмен в наш век всяческих подменов. То, чего я хочу, может совершиться лишь всенародным воскресением, которое сейчас представляется прямо чудом. Только чудо может нас спасти.

Диалог третий

Общественный деятель. Да с нами и совершилось уже одно чудо – гибель России. Разве не чудесной кажется вся эта катастрофа? Это национальное самоубийство? Там, где высился грандиозный храм, вдруг оказалась лишь зловонная, липкая, гнойная грязь. Может быть, в руках немецкого хозяина она и обратится в Dünger для произрастания разных злаков, да нам-то что? Наша вера умерла и поругана, нет более русского народа. Видела ли история такое оподление целого народа? Не могу я желать для него ни счастья, ни удачи, но даже простого благополучия. Нет, да пошлет нам справедливый рок «трус, глад, потоп, междоусобную брань и нашествие иноплеменников», да это все и послано уже. Пусть злодеи и убийцы получат должное возмездие. Ненавижу я их всеми силами души и плюю им во всю их наглую, мерзкую социалистическую харю… Если удастся наскрести какие-нибудь средства, мечтаю уехать в Канаду. Там, может быть, начнется новая Россия, а здесь все загублено и опоганено.

Дипломат. Я уже сказал, что считаю это глубокой, возмутительной неправдой. Сначала в ноги бухают, потом же секут, как дикари, своего божка, а сами все-таки не могут обойтись без игрушек. Недавно еще мечтательно поклонялись народу-богоносцу, освободителю. А когда народ перестал бояться барина да тряхнул вовсю, вспомнил свои пугачевские были, ведь память народная не так коротка, как барская, тут и началось разочарование. Конечно, народ наш темен и дик, это всем известно. Возьмите статистику грамотности или преступности – что она говорит? Воспитание свое он проходил в виттевских университетах, казенках этих подлых, да в курных избах или фабричных клоповниках. Чего же вы хотите? И в предъявляемом вами историческом счете я вижу прежде всего несправедливость. Он должен быть обращен к культурному классу, не исполнившему своей просветительной миссии.

Общественный деятель. Да, для вас, как и многих, вопрос исчерпывается количеством школ да годовым потреблением мыла. Но есть ведь душа народная, осязательно ощутимая в русской истории, русском творчестве. Ведь не мы же это измыслили. Вот и спрашиваешь себя теперь: неужели же этот самый народ породил преп. Серафима и Пушкина, Ушакова и А. Иванова, Тютчева и Достоевского, Бухарева и Вл. Соловьева, Гоголя и Толстого?

Генерал. Уж Толстого-то вы лучше не поминайте. Если был в России роковой для нее человек, который огромное свое дарование посвятил делу разрушения России, так этот старый нигилист, духовный предтеча большевиков теперешних. Вот кто у нас интернационал-то насаждал. Думать о нем не могу спокойно.

Дипломат. Можете и не думать, но произносить хулы над тем, в ком русская совесть жила, тоже не годится. Ведь именно Толстой всегда говорил о войне то, что теперь становится и для всех ясно, и никогда не мирволил иллюзиям относительно возвышенности войны. Правда, народушке и он поклонялся – он был все-таки барин, – но мессианизмов для него не сочинял. А вот Достоевский – тот был действительно роковой для России человек. Нам до сих пор еще приходится продираться чрез туман, напущенный Достоевским, это он богоносца-то сочинил. А теперь вдруг оказывается, что для этого народа ничего нет святого, кроме брюха. Да он и прав по-своему, голод – не тетка. Ведь и мы, когда нас на четверки хлеба посадили, стали куда менее возвышенны.

Общественный деятель. Вот я все и спрашиваю себя: пусть бы народ наш оказался теперь богоборцем, мятежником против святынь, это было бы лишь отрицательным самосвидетельством его религиозного духа. Но ведь чаще-то всего он себя ведет просто как хам и скот, которому вовсе нет дела до веры. Как будто и бесов-то в нем никаких нет, нечего с ним делать им. От бесноватости можно исцелиться, но не от скотства. Это у меня навязчивая идея. Ночью иногда просыпаюсь в холодном поту и повторяю в ужасе: не богоборец, а скот, скот, скот… Посмотрите на эту хронику ограблений и осквернений храмов, монастырей, ведь это же массы народные совершают, а не единицы. Посмотрите, какое равнодушие к отмене Закона Божия в школах, какая пассивность ко всему этому инородческому засилию, ведь все тот же индифферентизм в этом сказывается.

Генерал. Инородческому отравлению надо многое приписать в современной русской жизни, которая вся протекает теперь под знаком псевдонимности. Недаром ее поспешили даже декретировать. Стремятся отделиться от самих себя, от всякой органической связи. Из людей превращаются в актеров, избирающих себе фамилии по удобству. Впрочем, в наше время псевдонимы вообще относятся к pudenda, прикосновение к коим возбраняется.

Дипломат. Ну и договорились. Уж верно всегда так бывает: поскоблите русского консерватора и откроете жидоеда. Да и Достоевский не без того был, в противоположность Толстому, разумеется. Я же, с своей стороны, полагаю, что жалобы на инородческое засилие есть только демонстрация собственного бессилия. Да и кроме того, спрошу вас: чем же отличается теперь ваш «народ-богоносец», за дурное поведение разжалованный в своем чине, от того древнего «народа жестоковыйного», который ведь тоже не особенно был тверд в своих путях «богоносца»? Почитайте у пророков и убедитесь, как и там повторяются – ну, конечно, пламеннее и вдохновеннее – те самые обличения, которые произносятся теперь над русским народом.

Беженец. Сближение это отнюдь не исчерпывается одной только «жестоковыйностью». Вообще есть какое-то загадочное и совершенно удивительное тяготение еврейства к русской душе. Это по-своему чувствовал Вл. Соловьев, даже и Достоевский, теперь В. Розанов. Эта Wahlverwandschaft есть очень интимная, но и очень значительная черта.

Генерал. Просто-напросто мы стали теперь инородцами относительно самих себя, потеряли свое лицо вместе с чувством достоинства.

Общественный деятель. Вот это-то и приводит меня в отчаяние, ведь все инородцы имеют национальное самосознание. Они самоопределяются, добывают себе автономии, нередко выдумывают себя во имя самостийности, только за себя всегда крепко стоят. А у нас ведь нет ничего: ни родины, ни патриотизма, ни чувства самосохранения даже. Живут воспоминаниями былого величия, когда великодержавность русского народа еще охранял полицейский, как та барыня, которая и после падения крепостного права все продолжала чувствовать себя рабовладелицей. И выходит, что Россия сразу куда-то ушла, скрылась в четвертое измерение, и остались одни провинциальные народности, а русский народ представляет лишь питательную массу для разных паразитов.

Беженец. Простите, но я в этом отсутствии самого вкуса к провинциализму, в неимении и нежеланий устраиваться своим маленьким мирком, какою-нибудь там самостийностью, вижу все-таки печать величия нашего народа и его духовного превосходства, по крайней мере, в призвании: единственный в мире народ вселенского сознания, чуждый национализма. Это даже и чрез уродливости интернационализма теперешнего брезжит. И вообще, в этом залог великого будущего, а все великое и трудно, и даже опасно. Но за эту черту можно и дорогой ценой заплатить.

Дипломат. Все те же славянофильские иллюзии. Просто народ наш до патриотизма и национализма еще не дорос, он знает только свою избу да деревню. И эти славянофильско-интернациональные сказки, которым обучились теперь и большевики, говорят только о нашей политической и культурной отсталости. Да ведь и на самом деле, они же культурнее нас, эти самоопределяющиеся народности. Вам известны, вероятно, примеры, как даже татары охраняли наши храмы от большевиков. А таких зверств, которыми они себя запятнали, не совершила ни одна народность. Нет, надо нам смириться и просто признать, что при данном состоянии мы оказались ниже всех народов и Востока, и Запада. Побеждены мы также потому, что противники наши не только просвещеннее, культурнее, но и честнее, религиознее. Было бы непостижимым попранием законов божеских и человеческих, если бы deutsche Treue оказалась побеждена русской неверностью. И если нам предстоит испить горькую чашу немецкой оккупации, то мы должны научиться из этой школы всяческой самодисциплине и особенно трудовой. Ведь надо же сказать правду, что работать мы не любим и не умеем, сверху и донизу. Вообще, ближе всего к истине по вопросу о русском народе стоял все-таки Чаадаев, имевший смелость признать всю нашу нищету и убожество сравнительно с народами Запада. Впрочем, даже и у него приходится отвлекаться от славянофильства навыворот, впоследствии перешедшего и в прямое. Но в неподкупной правдивости национального самоанализа он был поистине велик.

Генерал. Ведь вот беда-то: вместе с революцией не только наше государство куда-то исчезло, но и народа русского словно не стало, будто и он разложился на свои элементы. Он представляет собой этнографический сплав, и притом невысокого качества элементов. «Где меря намерила, чудь начудила»! Небольшие мы аристократы крови, достаточно на носы или на профили посмотреть. Так вот этот сплав словно разложился теперь, и получился пандемониум этнографический. Как будто по Русской равнине по-прежнему гуляют и финские, и монгольские племена и чинят свой кровавый шабаш. Интересно было бы на успехи большевизма при свете этнографии взглянуть…

Писатель. Слушаю я вас, слушаю и не нахожу слов от негодования на все это самооплевание. Если когда-либо нужно нам объявить войну малодушию и унынию, всяческому предательству и неверности, так это именно теперь, когда народ наш сам себе не верен и переживает опасный кризис.

Только любовь дерзающая и верующая может быть и спасающей, а ее-то я и не вижу в ваших словах. Что же, на самом деле, вы узнали теперь о русском народе принципиально нового, чего не знал в нем, например, Достоевский, которого вы позволяете себе судить столь свысока? Не знал он, что ли, звериного образа, злодея и кощунника в русском народе? Знал отлично, но он ему не верил, потому что созерцал иную реальность.

Общественный деятель. Позвольте мне вас прямо спросить, мне самому это очень важно и мучительно: решитесь ли вы сейчас, после всего пережитого за революцию, повторить и клятвенно подтвердить, ну, хотя бы такие слова Достоевского: «Пусть в нашем народе зверство и грех, но в своем целом он никогда не принимает, не примет и не захочет принять своего греха за правду», ибо «идеал народа – Христос»?

Писатель. Присягать я здесь, разумеется, не буду, но отвечу вам без всякого лукавства и уклончивости. Верую и исповедую, как и раньше, что идеал у народа Христос, иного у него нет. И когда по грехам и слабости своей он об этом забывает, то сразу оказывается зверем, сидящим во тьме и сени смертной. Но тогда он даже тоской своей неутолимой свидетельствует о том же, а мещанской этой благопристойности, умеренности и аккуратности все-таки не принимает. Совсем уж зачернили народ наш; спасибо, хоть иные поэты вступились за его душу, вот Блоку спасибо… Борьба в душе народа идет теперь страшная и для него, конечно, в высшей степени опасная. Может и погибнуть духовно, но пока этого не совершилось, – а все же не совершилось! – я рыцарской клятвой остаюсь связан ему на верность. И помоги, Господи, моему маловерию, ведь и я же не чурбан какой-нибудь, переживаю происходящее-то, и мне трудно иногда приходится. Но верую, как и прежде, что через русский народ придет спасение миру, что ему предлежит не только великое будущее, но и решающее слово в судьбах мира. Верую и в святую, богоносную русскую землю, хотя и поруганную и оскверненную братской кровью, но хранящую святыни русские. Растерзано русское царство, но не разодран его нетканый хитон.

Общественный деятель. Легко это сказать, но ведь против этого вопиет вся действительность, свидетельствует тот мрак и ужас, в котором мы живем.

Писатель. Я и с этим не согласен. Чем ночь темней, тем звезды ярче. Вы не спорите ведь о том, сколько великодушия, самоотвержения, доблести явила Русь во время войны, но являет она их также и теперь, при этом царстве тьмы, когда вообще так непомерно трудна стала жизнь. Вообще весь этот пессимизм теперешний есть порождение растерянности и малодушия, есть измена. Когда мы изменяем народу хотя только в сердцах своих, мы причиняем ему совершенно реальный ущерб. Ведь, помимо внешней, есть и внутренняя связь вещей, это вам всякий мистик и оккультист подтвердит. Мы должны теперь выдержать борьбу за душу народную прежде всего в сердцах своих, в тайниках своего духа не соблазниться о нем.

Ведь если бы в эпоху Батыя или в Смутное время тогдашняя соль земли русской обуяла и отчаялись бы ее духовные вожди, а ведь не меньшие были тогда для этого основания, история заклеймила бы их как малодушных. Россия на ужасы татарского ига ответила солнечным явлением преп. Сергия и всей этой сергиевской эпохой русской культуры, а в ответ на Смутное время явилась петровская Россия со всею нашей новою культурой. Сейчас кажется иным, что уж и связи нет между Пушкиным и каким-нибудь грязным большевиком, а вот сам наш мудрый и благостный Пушкин умел до дна постигнуть природу русской души, даже и большевизма, для него ничто не было скрыто в русской стихи, недаром же он свой орлиный взор на пугачевщину устремил, на «русский бунт, бессмысленный и беспощадный». И не только не соблазнился этим, но стал еще народней, чем был. Так неужели хотите вы оторвать розу от побега, плод от дерева? Не понимаете, что между большевиком и Пушкиным больше таинственной, иррациональной, органической связи, нежели между ним и чаадаевствующими ныне от растерянности или цивилизованным немцем, грабящим по всем правилам военного искусства? Большевиком может оказаться и Дмитрий Карамазов, из которого, если покается, выйдет впоследствии старец Зосима.

Дипломат. Ну, здесь мы опять попали на привычного конька: умом России не понять и проч., обычное asylum impotentiae. Но вот одно мудрое изречение говорит, что победителей не судят, другое же прибавляет: горе побежденным. А печальная действительность свидетельствует, что в народе Пушкина всегда изобиловали переметы, вот и теперь – одни перекрашиваются в социализм от буржуазного испуга, конечно, а другие все стремительнее погружаются в немецкую ориентацию.

Светский богослов. Вот еще по поводу русского духа я хотел указать: не задумывались ли вы, какое ужасное значение должна иметь для него привычка к матерной ругани, которою искони смердела русская земля? Притом с какой артистической изощренностью, можно прямо целый сборник из народного творчества об этом составить! И бессильны против этого оказывались и церковь, и школа. С детьми и женщинами тяжело по улице ходить в провинциальных городах наших. Кажется, сама мать-земля изнемогает от этого гнусного непрестанного поругания. Мне часто думается теперь, что если уж искать корней революции в прошлом, то вот они налицо: большевизм родился из матерной ругани, да он, в сущности, и есть поругание материнства всяческого: и в церковном, и в историческом отношении. Надо считаться с силою слова, мистическою и даже заклинательною. И жутко думать, какая темная туча нависла над Россией – вот она, смердяковщина-то народная!

Писатель. Конечно, вы совершенно правы. По-видимому, даже Достоевский недооценивал этого явления во всей его значительности и жуткости. Я в детстве рос на улице и знаю, какой этикет по этой части царил среди уличных мальчишек, какой виртуозности достигали, какого разнообразия комбинаций ругательных. Сами не понимали, что говорили, но хороший тон требовал припечатать каждую фразу. Теперь же, во время революции, порнографическое «имяславие» это дошло до предела, прямо хульное неистовство какое-то… И однако, если только мы захотим осмыслить это поругание материнства, то здесь мы должны видеть как бы мистический негатив, которому соответствует и свой позитив: особое почитание матери-земли, а затем и Богоматери, присущее русскому народу, элевзинское посвящение в таинства Деметры. Где умножается грех, там преизбыточествует и благодать.

Дипломат. Так что и склонность к смрадной ругани оказалась признаком высокого мистического чина… А я уж думал, что мы хоть в этом-то единогласно признаем чистую гнусность без всякого позитива.

Генерал. Да вот еще царев кабак, казенка проклятая. Какой ужасный человек в нашей истории был этот Витте, ведь он нам капитализм насадил, пролетариат этот возрастил для опаивания революционной сивухой и по всей Руси казенок настроил. Это был настоящий заговор против народной души, который теперь только сполна раскрылся.

Дипломат. Все ищете козла отпущения, вместо того чтобы прямо и честно признать, что предмет вашего поклонения не заслужил сейчас ничего лучшего, как немецкого фельдфебеля. Может быть, пройдя через эту суровую школу, он и научится достойному существованию, однако если не будет при этом растворен и поглощен. Впрочем, теперь физического истребления опасаться можно не от немцев, а от сограждан социалистического отечества, в немцах мы принуждены видеть спасителей, да ведь что же греха таить, таковыми они и являлись не раз, благодаря им оставались неисполненными самые адские планы. Вот наша трагедия: от русской опасности приходится искать спасения у врага. Знаете ли вы подобные же положения в истории других народов?

Писатель. Вот этого-то спасения при ежовых рукавицах, конечно, я больше всего и боюсь от германского ига. Слишком мы студенисты, до слизнячества. Притом не будем забывать, что роман между русской душой и германством сыздавна ведется. Разве на самом деле союзные нам теперь народы значили для нас хотя приблизительно то, что Германия, и притом не старая, которую я всегда любил и чтил сердцем, а новейшая? Ведь вспомните только, какой тучей валило на нас германство перед войной: и кантианство это разных сортов, и штейнерианство, наконец, и весь коран этот социал-демократический, да и мало ли еще что. Ведь и теперь многие из нас тоскуют и мечтают о немецкой книге или журнале. Тем-то и опасно для нас сближение с Германией, что она имеет такой широкий доступ к русской душе.

Дипломат. Ваше исповедание веры не должно бы оставлять места для этого страха. А русскому обществу делает скорее честь этот вкус к германской культуре, потому что какая же другая на самом деле может теперь с нею состязаться? Надо быть справедливым к врагу, хотя и победителю: настолько идет и моя германская ориентация. Да и вообще для нас нет грознее врага внутреннего, нашего собственного социалистического варварства.

Беженец. Да, это верно все, что здесь говорилось и о грехах народа, и об его падении. Только не кажется ли вам все-таки, что все эти объяснения недостаточны, что это сгущение зла в России, весь этот шабаш бесовский имеет в себе и нечто сверхъестественное? Одним словом, если говорить до конца, то я просто хочу сказать, что давно уже подготовлялся, а теперь и развернулся во всю ширь какой-то мистический заговор против России, словно за русскую душу борются рати духовные, желая отнять у нее вверенный ей дар.

Дипломат. Могу только повторить: hypotheses поп fingo, а тем более ничего не объясняющих. Да и вообще, довольно с нас этого мистического заговаривания зубов.

Беженец. Но если я это чувствую с такой же ясностью, как вы ходы своей дипломатии? Вы посмотрите только, какие агенты напущены были на Россию: германство с его удушливыми газами, революция с душой Азефа, наконец, Распутин – все ведь это силы, и по-своему подлинные. И все они стремятся засыпать родники воды живой, совершить духовный подмен. Вообще, происходит явная духовная провокация. А уж это ясно без слов, кому пролагается теперь дорога в мире, для чего устраняется в разных видах ὁ ϰατέχων. Насчет же провокации я приведу вам один пример, маленький, но показательный: вы, может быть, читали поэму А. Блока «Двенадцать»? Вещь пронзительная, кажется, единственно значительная из всего, что появлялось в области поэзии за революцию. Так вот, если оно о большевиках, то великолепно; а если о большевизме, то жутко до последней степени. Ведь там эти двенадцать большевиков, растерзанные и голые душевно, в крови, «без креста», в другие двенадцать превращаются. Знаете, кто их ведет?

Нежной поступью надвьюжной,

Снежной россыпью жемчужной,

В белом венчике из роз

Впереди – Исус Христос.

Генерал. Ну и хватил! Вообще отличаются теперь наши поэты и художники, совсем в придворных пиитов превратились, которые стараются получше угодить новому хозяину. Никакого вопроса же я здесь не вижу. Просто приврал для красного словца: viel lügen die Dichter, ведь это про них Ницше припомнил словцо гезиодовское. Страшное кощунство, свидетельствующее о босячестве духовном.

Беженец. Не так это просто. Высокая художественность поэмы до известной степени ручается и за ее прозорливость. Может быть, и впрямь есть в большевизме такая глубина и тайна, которой мы до сих пор не умели понять? Но дальше спросил я себя: насколько же вообще простирается ясновидение вещего поэта? Есть ли он тайнозритель, который силою поэтического взлета способен увидеть грядущего Господа? И довольно было лишь поставить этот вопрос, как пелена спала с глаз, и я сразу понял, что меня так волновало и тревожило в стихотворении как нечто подлинное, но вместе и страшное. Поэт здесь не солгал, он видел, как видел и раньше – сначала Прекрасную Даму, потом оказавшуюся Снежной Маской, Незнакомкой, вообще совершенно двусмысленным и даже темным существом, около которого загорелся «неяркий пурпурово-серый круг». И теперь он кого-то видел, только, конечно, не Того, Кого он назвал, но обезьяну, самозванца, который во всем старается походить на оригинал и отличается какой-нибудь одной буквой в имени, как у гоголевской панночки есть внутри лишь одно темное пятно. И заметьте, что это явление «снежного Исуса» не радует, а пугает. На этот счет еще Вл. Соловьев писал одной своей мистической корреспондентке, что если «известное явление не производит непосредственно никакого движения духовных чувств» и «впечатление остается, так сказать, головным, а не сердечным», то «это очень важный признак, давно замеченный церковными специалистами по этой части». Специалисты же прямо об этом говорят, что к известному явлению следует относиться, так сказать, с методологическим недоверием, потому что нередко после крестного знамения или молитвы в нем обнаруживается вдруг петушья нога. Поэтическая вещесть сослужила здесь плохую службу, но само это приключение в высшей степени показательно для той духовной провокации, которою мы окружены.

Писатель. Зато уж революционные Чичиковы хлопочут, чтобы сбывать мертвые души, да под шумок и Елизавету Воробья за мужчину спустить. Довелось мне прочесть такое рассуждение, где двенадцать большевиков прямехонько в двенадцать апостолов превращаются, они-то-де настоящее христианство и покажут, а вот то было неудавшееся. Да, покажут, только снежное, с ледяным сердцем и холодной душой. Для меня вообще перетряхиванье этого старья на тему о сближении христианства и социализма давно уже потеряло всякий вкус.

Диалог четвертый

Интеллигенция погубит Россию.

Из «Вех»

Генерал. А мне, признаться, дико даже слушать всякие эти рассуждения о духовном смысле социализма, потому что никакого духовного содержания я в нем не признаю. Во всей буржуазно-капиталистической цивилизации самая буржуазная вершина – это социалистическое вероисповедание господ социал-буржуев, открыто провозглашающих единственным началом жизни брюхо. Социализм есть глубочайшее духовное падение и убожество, это – яд буржуазного строя, вошедший вовнутрь, отравивший души. «Классовый интерес», жадность и злоба как единственный рычаг человеческих отношений – да это хуже каннибализма.

Общественный деятель. Но разве можно отрицать в настоящем, европейском социализме великое искание правды, предчувствия новой жизни, священный гнев? Все это, кажется, так очевидно, что не нуждается в доказательствах. Ведь это у нас только все так извращено и опоганено.

Генерал. Да, показали себя теперь господа социалисты около казенного пирога, отлично знаем, что означает «классовая мораль». Единственное утешение во всей этой мерзости в том, что маски сорваны и ложь обличена. Нужно быть идиотом или мертвецом духовным, чтобы староверчески твердить зады и умиляться при мысли о том, как добрый русский народ вступил в приуготованный ему социалистический рай. Хорошо, что этот народ взял в свои руки социалистическую дубину да и хватил наших Маниловых по безмозглым башкам.

Писатель. Да, социализм решительно есть какая-то бредовая, навязчивая идея у русской интеллигенции. И посмотрите даже теперь: при всей растерянности, ошеломленности все эти фракции все-таки лепечут о социализме, ведут междуфракционную грызню и искренно думают, что вся беда лишь в том, что власть попала не к ним, а к другим – вот они бы устроили все согласно программе своей партии, и социалистический рай незамедлительно бы наступил. Об этом их газеты пишут, их профессора и литераторы лекции читают. Право, такой глупостью и самодовольством веет от всей этой неподвижности бездарной. Они не замечают, что социализм их идейно разбился вдребезги и провалился окончательно, и эти споры их отстали от жизни гораздо более, нежели состязания о том, ходить ли посолонь или обсолонь, двоить или троить аллилуйю.

Светский богослов. Сравнения этого не принимаю, потому что вопросы старообрядчества, особенно же вами упомянутые, полны глубокого значения и смысла и теперь, а вот идейный интерес к социализму в настоящее время и на мой взгляд может питаться лишь тупоумием. Я только хочу в защиту русского народа от взводимых на него огульно обвинений сказать два слова. Ему действительно выпала на долю печальная роль обличения социализма, как ни мало походит всероссийское хамство на социализм. Но ведь не нужно забывать, что он подвергся и острому отравлению от этого европейского изобретения, от ядовитейшего из германских удушливых газов. Нашему девственному народу был в лошадиной дозе впрыснут в кровь яд социализма. Неудивительно, что он впал от него в такое бешенство, что требуется смирительная рубашка…

Дипломат. Ваше объяснение благоприятно для русского народа, но не совсем справедливо. Почему же культурный социализм, в который до известной степени закономерно врастает капиталистическое хозяйство, может отвечать за нашу татарщину? Ведь социализм в нашем российском, большевистском переводе означает: ребята, громи, грабь, режь. Европейский социализм ничего общего все-таки не имеет с этою белой горячкой.

Светский богослов. А я говорю, что наш народ болен и находится в состоянии острого отравления. Он, конечно, малоцивилизован и даже дик, но доселе вековая мудрость народная и учение церковное ему внедряли, что дикость есть грех, и когда он пугачевствовал, то знал, что идет на черное дело. А здесь ведь ему внушили, что он делает самое настоящее дело, что он прав, грабя и душегубствуя. Ему дали новую заповедь: будь зверь, не имей ни совести, ни чести, только голосуй за такой-то «номер».

Генерал. Да, опоили народ наш сивухой: Витте – водочной, а баре – социалистической. Проклятая русская интеллигенция! Сначала одурила свою собственную голову, а потом отравила и развратила весь народ. И ведь, посмотрите, какое самодовольство, самовлюбленность, напыщенность какая, даже и теперь, когда уже совершенно провалилась с треском. Как же может устоять государство, если у него отравлена вся нервная система? Соль земли! Гонимая, идейная, мученическая интеллигенция! Да это проказа, чума на теле России!

Дипломат. Сильно сказано, но не беспристрастно. Ведь несомненно, что в интеллигенции вы имеете главного и непримиримого врага для ваших политических утопий.

Светский богослов. Нет, и на самом деле для русской интеллигенции этот социалистический бред есть нечто роковое, быть может, в такой же мере, в какой для еврейства его мессианизм. И там были зелоты, мессианские социал-революционеры, устраивавшие большевистские эксперименты в Иерусалиме во время осады войсками Тита. И ведь нужно только подумать, что уже с самого начала это повелось у нас – с Белинского, Герцена, Чернышевского и до наших дней! И все, что не укладывалось в это социалистическое русло, отлучалось от церкви, отметалось, причем среди этих отлученных оказались носители русского гения, творцы нашей культуры. Напротив, в интеллигентском лагере мало было дарований выше среднего или талантов, а в общем царила серая посредственность. Что это – барская мечтательность и сентиментальность? Однако интеллигенция переполнена разночинцами, третьим-то элементом пресловутым, который как раз и составляет собой ихнюю как бы гвардию. Нет, все дело здесь в религиозном самосознании интеллигенции, в ее безбожии и нигилизме.

Генерал. Да, проклятая интеллигенция теперь отравила весь народ своим нигилизмом и погубила Россию. Именно она погубила Россию, надо это наконец громко, во всеуслышание сказать. Ведь с тех пор, как стоит мир, не видал он еще такой картины: первобытный народ, дикий и страшный в своей ярости, отравленный интеллигентским нигилизмом – соединение самых темных сил варварства и цивилизации. Нигилистические дикари! Вот что сделала с народом нашим интеллигенция. Она ему душу опустошила, веру заплевала, святая святых осквернила!

Дипломат. Слушая вас, можно подумать, что у нас нет собственного, народного нигилизма. Вспомните хоть того же Достоевского. И разве не народно это босячество духовное, которое Горький исповедует?

Генерал. У якутов, у чукчей, у ирокезов, у самоедов, у тунгузов, у кого хотите есть своя религия, своя святыня, есть свой культ и быт, а стало быть, и культура духовная. А ведь здесь вместо Бога прямо брюхо поставили? Те чурбану хотя кланяются, а эти – горячечной химере. Для дикарей даже обидно это сравнение!

Дипломат. Хорош же народ, который допускает совершить над собой подобное растление. Да и что можно сказать о тысячелетней церковной культуре, которая без всякого почти сопротивления разлагается от демагогии? Ведь какой ужасный исторический счет предъявляется теперь тем, кто ведает церковное просвещение русского народа! Уж если искать виноватого, с которого можно, действительно можно спрашивать, таковым будет в первую очередь русская церковь, а не интеллигенция.

Светский богослов. Однако же позвольте: что иное могло получиться, если образованный класс, вот эта самая интеллигенция чуть не поголовно ушла из церкви и первым членом своего Символа веры сделала безбожие, вторым – революцию, а третьим – социализм? Церковь незыблема, конечно, во всем, что касается стороны благодатно-божественной, но как сила культурно-историческая она нуждалась и нуждается в просвещенных деятелях, которых так много находит западное христианство. А где же они у нас? Нет, безбожие русской интеллигенции есть не только роковая для нее самой черта, но это есть проклятие и всей нашей жизни. Об этом давно у нас говорится, но теперь это для всех, имеющих очи, чтобы видеть, обнаружилось в ужасающей степени. И самое печальное, что в основе этого лежит нечестно выстраданное неверие, но невероятное религиозное легкомыслие, своего рода суеверие.

Посмотрите особенно на провинциальную интеллигенцию, так сказать, второго и третьего сорта: земского врача, фельдшера, учителя, акушерку Хоть бы когда-нибудь они усомнились в своем праве надменно презирать веру народную! На их глазах люди рождаются, умирают, страждут – совершается дивное и величественное таинство жизни, – ежедневно восходит и заходит солнце, но ничего не шевелится в их душах, в них незыблемо царит писаревщина. Да этого еще мало! На русской интеллигенции лежит страшная и несмываемая вина гонения на церковь, осуществляемого молчаливым презрением, пассивным бойкотом, всей этой атмосферой высокомерного равнодушия, которой она окружила церковь. Вы знаете, какого мужества требовало просто лишь не быть атеистом в этой среде, какие глумления и заушения, чаще всего даже непреднамеренные, здесь приходилось испытывать. Я очень хорошо знаю русскую интеллигенцию и вполне отвечаю за то, что говорю. Да, с разрушительной тлетворной силой этого гонения не идет ни в какое сравнение поднятое большевиками. Это последнее дает силу, призывает на мученичество, исповедничество, а вот исповедовать веру в атмосфере интеллигентского шипа, глупых смешков, снисходительного пренебрежения – нет, это хуже большевизма. Притом же в своем нигилизме он есть, конечно, законнейшее порождение той же самой интеллигенции, как она от этого ни отрекайся. И вот теперь судьба свела церковь и интеллигенцию в состояние общей гонимости со стороны большевиков. Дай Бог, чтобы эта встреча повела к внутреннему сближению.

Писатель. Да, это безбожие интеллигенции делает ее некультурной и даже антикультурной, иконоборческой по преимуществу. Ведь приобщение к культуре идет через культ, связано органически со способностью почитания, которая отсутствует в психологии нигилизма. Оттого ей остается доступно только духовное идолопоклонство, каковым и является всяческое народобожие или народничество. Поэтому интеллигенция до сих пор просто не замечала православия как силы культурной и, в частности, как эстетического начала жизни. Разве только в самое последнее время намечается переворот: заметили наконец иконопись, церковную архитектуру, а во время разрухи начинают оценивать значение церкви как начала государственного строительства и даже «национальной святыни». Я, конечно, вовсе исключаю здесь тех, кто ищет защиты у алтаря от обуявшего их политического и социального испуга. Но ведь даже и всего этого мало для религии. Никакой утилитаризм, хотя бы и самый возвышенный, здесь неуместен, никакие практические соображения недопустимы. Нужно каждому для себя и за свой личный счет заболеть религией, ощутить кризис духовного своего бытия и заново родиться. И тогда все прочее приложится само собой. Дух дышит, где хочет, мы не можем отказываться от этой надежды. Но без этого из религиозного оппортунизма ничего не получится, кроме официального политического лицемерия, которого довольно было и при старом режиме. Охранять религию для народа, самому ее не имея, – да это хуже, чем самое адское нигилистическое исступление.

Генерал. К сожалению, этой интеллигенции нигилистической имя – легион. Ведь все эти на вид невиннейшие народные дома, библиотеки, курсы для рабочих, «разумные развлечения» – все это фактически суть средства религиозного развращения народа. Даже когда они прямо и не направляются против церковности, однако молчаливо ее подмывают одним уже пренебрежением к уставам церковным; назначить любое чтение в часы богослужения, концерт или там вечер какой-нибудь в канун большого праздника, все это делается даже непреднамеренно, не замечая. Но попробовали бы в Англии такую вещь устроить. А ведь гомеопатические дозы оказываются иногда и наиболее действительными. Почему-то теперь вдруг все ощетинились, когда большевики назначили празднование 1 мая в Страстную среду, тогда как сами повсюду и систематически делали по существу то же самое.

Светский богослов. Да, теперь интеллигенция наша поставлена перед дилеммой: или духовно возродиться, предприняв радикальнейший пересмотр всего своего духовного багажа, всего своего гуманистического мировоззрения, или же просто сгнить заживо, исторически умереть. Идеалы революции провалились, кумиры гуманизма и социализма низвергнуты. Нечем жить. А ведь интеллигенция жила и живет верой, нельзя у нее отнять этой ее религиозности своеобразной. Вот и предстоит теперь той ее части, которая окажется жизнеспособной, принести творческое покаяние, духовно отвергнувшись всего прежнего. Зерно пшеничное, если не умрет, не даст плода. От того, как переживет свой теперешний кризис русская интеллигенция, от исхода борьбы, происходящей в ее сердце, зависят во многом и будущие судьбы России. И невольно хочется молитвенно послать ей благословение на трудном и страдальческом ее пути: да прозрят ее ослепленные очи! Лишь бы и здесь не победила лень душевная да легкомыслие, как это случилось после первой революции. От нее наша интеллигенция ничему не научилась, благодаря чему и повторила все свои ошибки, но в ужасающих размерах, во время второй революции.

Генерал. Не разделяю ваших надежд на перерождение интеллигенции. Посмотрите, они растерялись, но и до сих пор ничему не научились: твердят, как дятлы, свои «демократические» да социалистические благоглупости. Да и вообще пресловутая эта интеллигенция есть одно несчастье для России и совершенно ей не нужна. Нам нужны знающие профессионалы, образованные специалисты, а не эти непризнанные спасители мира, которые всюду поднимают шумиху, но часто бывают никуда не годны в работе. Вот для них нет более презрительного названия, как «бюрократия», а есть ли у нас более дисциплинированная, ответственная, работоспособная группа образованных деятелей, нежели эта самая бюрократия? Сама-то интеллигенция показала себя у власти, к чему она пригодна, кроме говорильни. Согласитесь, что ведь большего делового провала, чем происшедший на этом парадном смотре революции, не могло и быть. Нет, интеллигенция – это болезнь России, ее несчастье! И сами же вы говорите, что они никакого подлинного отношения к русской, а стало быть, и к мировой культуре не имеют. Они заражают своей духовной проказой, изолировать их надо, как зачумленных. Погубили войну эти спасители мира, растлили армию пораженчеством своим да демократическими идиотствами, довели Россию до предательства и измены и весь мир теперь поставили под угрозу германского порабощения.

Писатель. Я решительно протестую против этого вешанья всех собак на одну интеллигенцию. Все мы виноваты в происшедшем, и каждый должен найти и осознать и свою личную, и общественную вину. Я, по крайней мере, свою вину твердо сознаю, хотя, может быть, еще не до конца разумею. Да и вообще дело обстоит вовсе не так просто. Я, разумеется, не оспариваю, что интеллигенция в большевизме пожинает в значительной мере плоды своих же собственных дел. Большевизм есть, конечно, самое последнее слово нигилизма и народобожия. Интеллигенция теперь не узнала своего собственного божка во образе Калибана и начинает впадать уже в отрицательное народничество, чаадаевствовать. Но вот что было и есть прекрасного в русской интеллигенции при всей ее духовной слепоте, так это ее жертвенность. И в этом неумирающая красота ее духовного образа.

Генерал. Да, мы насмотрелись теперь на эту жертвенность, будущий историк подведет точный ее баланс. Вообще, если есть какое-либо бесспорное достижение у революции, так то, что совершенно провалилась гнилая эта интеллигенция вместе с бредовыми идеями и невыносимой пошлостью своей. Только сами они не видят в самодовольстве своем, что они уже – люди прошлого и Россия обойдется и без них.

Писатель. Глубоко ошибаетесь: вопрос об интеллигенции и духовных ее судьбах принадлежит воистину к числу проклятых вопросов русской жизни. Скажу больше того: то или иное его решение имеет роковое значение в истории России. От того, как самоопределится интеллигенция, зависит во многом, чем станет Россия. Да и разве можно ее отделять теперь от народа, как постороннее тело? Интеллигенция теперь есть уже не сословие, но состояние, модус народного бытия, духовный возраст народа. И Россия бесповоротно уже вступила в интеллигентскую эпоху своей истории, как это было с Грецией в век Платона, с Римом в эпоху Августа да, в сущности, произошло и со всем теперешним европейским миром. Быт, органический и безличный, неудержимо разлагается, всюду торжествует личное начало. Совершилось как бы новое рождение человека или, если хотите, новое грехопадение со вкушением от древа познания добра и зла. Это бесповоротно, и никакая реакция или реставрация не восстановит старого бытового уклада. Будет лишь стилизация и подделка, какие бы силы ни были затрачены на эту стилизацию. Потому народ и оказался настолько доступен влияниям интеллигенции, что быт потерял свою упругость и сопротивляемость. Нет, от интеллигенции нам никуда не уйти.

Светский богослов. Да и интеллигенция-то может быть разная, в этом же все дело. Ведь и Достоевский, и Вл. Соловьев, и К. Леонтьев, и славянофилы, разве они не были интеллигентами? Борьба нужна не с интеллигенцией, а с интеллигентщиной – во имя духовной культуры. И надо надеяться, что уроки истории, пережитые испытания многому научат интеллигенцию, углубят ее духовное сознание и, самое главное, подвинут ее к воцерковлению. Пока же интеллигенция действительно переживает жесточайший кризис, но он есть вместе с тем и кризис России.

Беженец. В действительности этот кризис идет гораздо глубже. Его терпит вся европейская культура, и русская интеллигенция есть лишь здесь наиболее чуткий барометр. И он происходит не от войны, но от общих духовных причин. Можно сказать, что и самая война скорее явилась следствием, а вместе и симптомом этого кризиса. Его давно уже ощущали проницательнейшие умы и зрели духовидцы. О нем говорило искусство, которое всегда является мировым сейсмографом. Он показывает уже давно, что в глубине вулкана готовится извержение. Разве не веяло ужасом от этого разлагающегося мира, который просвечивал через кубизм и всяческий футуризм? Плоть мира, красота ее, истлевала, исходя в какие-то кошмары и химеры. В ряду этого мирового кубизма оказалась и русская интеллигенция, больше же всего большевики. И право же, их вопли о мировой революции, о начинающемся пожаре вовсе не так нелепы, как кажется многим. Они, как одержимые, оказываются вещими и прорекают, как Валаамова ослица, шарахающаяся перед мечом архангела.

Дипломат. Такие глубины для нашего брата позитивиста недоступны, но мировой кризис социализма и для меня налицо, углублять же его действительно выпало на долю тех, кто всю энергию прилагает к углублению революции. Первый удар международному социализму нанесла война, а второй – русские большевики.

Беженец. И все-таки Европе тоже не уйти от своего большевизма. Она еще содрогнется в конвульсиях мировой революции, и по ней пронесется красный конь социального мятежа. И это несмотря на то что социализм уже мертв: начало, себя изживающее, все же должно опытно познать свое бессилие. И русская интеллигенция, как духовная виновница большевизма, есть действительно передовой отряд мирового мятежа, как об этом и мечталось революционным славянофилам от Бакунина до Ленина при всем их интернационализме программном.

Светский богослов. Я такого низкого мнения о духовной сущности социализма, что даже отрицаю за ним способность иметь кризисы. Социальные революции вообще буржуазны по природе, если только не считать некоторого количества фанатиков, ослепленных бредовой идеей. А так как мещанство вообще бездарно и бесплодно, то такова же и социальная революция. Здесь нелицеприятнее всего свидетельствует эстетическое чувство. Попробуйте подойти к интеллигентщине, к демократии и социализму с эстетическим мерилом, как сделал это Леонтьев, и увидите, что получится. Как бездарна и уродлива русская революция: ни песни, ни гимна, ни памятника, ни жеста даже красивого. Все ворованное, банальное, вульгарное. Лоскут красного кумача да «Марсельеза», украденная как раз в то время, когда мы подло изменили французам. В один из первых еще дней революции мне пришлось созерцать на одной из московских улиц подобное шествие. Я человек спокойный и в общем настроенный народолюбиво, но во мне тогда клокотали презрение и брезгливость. Вот если бы Леонтьев увидал эту картину! Впрочем, он ее в сущности уже провидел. То, что настолько безобразно, скажу даже гнусно, не может быть и правдивым.

Писатель. Не к лицу нам этот эстетический плащ сверхчеловека, и не люблю я этой нелюбви леонтьевской, лишь прикрываемой эстетикой. Притом, по существу всякая картина требует определенной перспективы. Весенний поток прекрасен и могуч, но, рассматриваемый вблизи, он состоит из пены и грязи. Надо иметь мудрое благостное сердце, чтобы созерцать красоту стихии народной. Гёте знал эту тайну, а уж его ли надо учить эстетическому мерилу жизни. Вспомните Фауста среди народа на прогулке с Вагнером, этот великолепный монолог: «Von Eise befreit sind Storm und Bäche»?

Светский богослов. Да, только там была пасхальная веселящаяся толпа, а не отравленная демагогией чернь. Впрочем, я готов в этом сделать вам уступку: если в этом кричащем уродстве есть свой собственный ритм, так это именно тот, за которым давно уже гонятся футуристы. Футуризм есть действительно художественное пророчество об охлократии, недаром он оказался теперь в естественном союзе с большевизмом. Вы помните это его стремление ввести в художественные ресурсы, наряду с краской, и уголь, и щепку, и цветную тряпку, и бутылочный ярлык, наконец, все это пристрастие к угловатому, кричащему, безобразному, но вместе с тем окованному в какой-то тягостный смысл. Вот при виде этой рабочей демонстрации я и вспомнил эти футуристические потуги: передо мною действительно развернулась живая футуристическая картина. Это же, конечно, находит полную параллель и в литературных произведениях футуристов, введении в стих всяких нечленораздельностей, криков, мычания… Но, воля ваша, не умею я все-таки эстетически наслаждаться фабричной трубой и всею ее флорой и фауной.

Беженец. Своими словами вы сами свидетельствуете против себя же. Если социализм находится в некоторой интимной, подпочвенной связи с футуризмом, что, я думаю, верно, то в нем есть и своя глубина, он является симптомом мирового распада и кризиса. Старая красота умерла уже в мире, футуризм свидетельствует об ее разложении, о корчах и воплях, о стенаниях всей мятущейся твари… Болен мир, потому больно и искусство. А потому и улица так уродлива… Жизнь не рождает красоты. Это чувствовал остро, но не хотел все-таки принять во всей серьезности Леонтьев. Он все хотел как-нибудь «подморозить», вернуть к старому. Но ничего не надо подмораживать, ибо к великой Красоте и свету Преображения стремится стенающая тварь…

Генерал. Все это – самообман, заговаривание зубов, нежелание смотреть в лицо неприкрашенной действительности. С тех пор, как началась революция, мы живем в сплошной грязи, в свинарнике каком-то. От человеческой речи понемногу отучаемся. Вы посмотрите, во что наш язык превращается, с новой орфографией мерзкой, измышлением нигилизма – тоже кадетский подарок! – да с жаргоном этим товарищеским, с разными словцами их футуристическими. Я чувствую, как и сам заражаюсь этим жаргоном. Просто отвратительна становится жизнь: низкая чернь и бездарная, пошлая интеллигенция. Odi profanum vulgus et arceo – верно, и тогда, в век Горация, это было точно так же. И ничего светлого в русской жизни покамест я не вижу.

Диалог пятый

Русская церковь в параличе.

Достоевский

От Востока звезда сия воссияет.

Он же

Светский богослов. Вы забываете самое важное. Вы упускаете из виду ценнейшее завоевание русской жизни, которое одно само по себе способно окупить, а в известном смысле даже и оправдать все наши испытания. Это – освобождение православной русской церкви от пленения государством, от казенщины этой убийственной. Русская церковь теперь свободна, хотя и гонима. А свободная церковь возродит и соберет и рассыпанную храмину русской государственности. Ключ к пониманию исторических событий надо искать в судьбах церкви, внутренних и внешних. Здесь лежит ее внутренняя закономерность.

Генерал. Кажется, что церковь и сама порядочно обольшевичилась за время революции? Ведь что же происходило на церковных съездах в разных местах России?

Светский богослов. То было лишь поверхностное движение, захватившее наиболее неустойчивые элементы: некоторых обновленческих батюшек да церковных с.-д.: социал-диаконов и социал-дьячков, с некоторыми крикунами из мирян. Странно было бы, если бы это не проявилось. Но теперь это можно считать почти ликвидированным. Волна революции разбилась у церковного порога. Церковь смиренно, но твердо отразила революцию. Посмотрите, что делается на церковном соборе? Вот если где куется духовное оружие к возрождению России, то, конечно, именно там и только там.

Дипломат. А я снова повторяю, что уж если искать виноватых в той народной беде, которая связана с революцией, то наиболее тяжелая ответственность лежит на русской церкви. Я даже не говорю о раболепстве и молчальничестве высшей иерархии – это уж у всех на зубах настряло. Но церковь обнаружила здесь и культурную свою несостоятельность, прямо оказалась в историческом банкротстве. Как ни мало было оснований верить грезам о народе-богоносце, все же можно было ожидать, что церковь за тысячелетнее свое существование сумеет себя связать с народной душой и стать для него нужной и дорогой. А ведь оказалось то, что церковь была устранена без борьбы, словно она не дорога и не нужна была народу, и это произошло в деревне даже легче, чем в городе. Слой церковной культуры оказался настолько тонким, как это не воображалось даже и врагам церкви. Русский народ вдруг оказался нехристианским, недаром теперь хлопочет о его просвещении американская миссия, совсем как in partibus infidelium. А что же приходится сказать о влиянии церкви на общую методику жизни, на дисциплину труда? Что может здесь противопоставить православие всем западным исповеданиям и особенно протестантизму, явно побеждающему в этой войне? Страшный исторический счет предъявлен церкви революцией. Я и не знаю, будет ли она в состоянии его оплатить.

Светский богослов. Вы судите о церкви, как и большинство русского общества, откуда-то извне, со стороны: существует там у простого народа, которому и Вольтер разрешил Бога выдумать, его мужицкая церковь. Ей вы холодно и надменно ставите неудовлетворительную отметку на историческом экзамене, на котором сами-то проваливаетесь еще безнадежней. Это и есть наше главное несчастье: образованный класс по отношению к церкви занял положение безответственной оппозиции, он только требует и критиканит, вместо того чтобы самому стать в рабочую запряжку и принять на себя свою долю ответственности. Попробуйте сделать это, и сразу весь ваш критический пыл погаснет, потому что воистину трудна работа Господня, и проклят всяк делающий ее с небрежением. Я вам отвечу, что если вы правы и если церковь действительно оказалась не на высоте исторических своих задач, то из этого можно сделать лишь один практический вывод: надо быть церковным более, чем когда-либо, и чувствовать свою личную ответственность за исторические судьбы церкви. Церковность обязывает.

Генерал. Да, церковность обязывает, но прежде всего к правдивости и искренности. И поэтому все-таки приходится сказать, что у нас, в православии, не все благополучно. Есть какой-то внутренний, обессиливающий его недуг, и лучшее тому доказательство – революция. Разве же она не есть громовое свидетельство об упадке православия? Соль обуяла, и оттого стало разлагаться осоляемое ею тело. Разве имела право церковь без борьбы отказаться от священной власти? Она совершила предательство, от которого еще умыла руки, вот теперь и наказуется за это гонением.

Светский богослов. От идеи священной власти и христианской государственности церковь принципиально не отказывается и теперь, а от распутинствующего царя она должна была бы отказаться и раньше, как только выяснилось, что Россия управляется вдохновениями хлыста. В этом попустительстве был действительно великий грех и иерархии, и мирян – впрочем, понятный ввиду известного паралича церкви, ее подчинения государству в лице обер-прокурора. Слава Богу, теперь церковь свободна и управляется на основе присущих ей начал соборности.

Генерал. Но я никак не пойму, кто же может освободить церковь, кроме нее самой? Неужели временное правительство или эта, с позволения сказать, республика российская? Если был действительно внешний паралич церкви, то он был и внутри, и я уж не берусь судить, излечилась ли от него церковь. А что он был, это для меня ясно: в самую роковую минуту истории не умели уберечь царя от Распутина! Где же сила апостольской церкви, где власть решить и вязать? Я не мистик, но не могу отделаться от мысли, что злые силы потому и могли мобилизовать Распутина, что не оказано было противодействия. И там, где должно было раздаться слово апостольское, дело решила шальная офицерская пуля. Но ведь пулей нельзя бороться с мистическою силой. Вот и вышло, что распутинская кровь, пролившись на русскую землю, отродилась на ней многоглавым чудовищем большевизма, социальным хлыстовством, с явным оттенком садизма. Я не знаю, можно ли справиться с этим параличом одним восстановлением соборного строя?

Светский богослов. На эти сомнения можно и должно отвечать не словом, а только делом, жертвою. Надо возрождать церковную жизнь – это сейчас самая важная патриотическая, культурная, даже политическая задача в России. Только отсюда, из духовного центра, и может быть возрождена Россия, а потому и собор наш я признаю самым важным событием новейшей русской истории, а в частности и революционной эпохи, со всеми переменами декораций и партийными бурями в стакане воды. Я знаю вкус и цену всему: и политике, и экономике, и культуре, – но теперь я решительный клерикал, и для блага церкви меня не тяготит даже такая работа, для которой бы я пальцем о палец не ударил ради империализма этого безбожного.

Общественный деятель. Признаться вам сказать, я все-таки не понимаю, какое же общерусское значение может иметь работа собора, помимо чисто профессиональных интересов духовенства?

Светский богослов. Я отвечу вам на это парадоксом: в России имеет культурную будущность только то, что церковно – конечно, в самом обширном смысле этого понятия. И с оцерковлением русской жизни только и могут быть связаны надежды на культурное возрождение России. Ведь вот теперь производится в грандиозных размерах эксперимент безбожной, «социалистической» культуры. И посмотрите, как бессильна и бесплодна оказывается она по всей линии, и прежде всего в самом жизненном для нее вопросе – дисциплины труда. Все развалилось, рабочая «годность» упала, и для восстановления ее не остается ничего, кроме социалистических скорпионов. Без воспитания церковного нам не восстановить ни народного хозяйства, ни государственности. Но мои-то пожелания идут дальше: мне мечтается духовное завоевание русской школы, ее внутренняя, так сказать, «клерикализация», чтобы была, наконец, засыпана эта пропасть между церковью и светским просвещением.

Писатель. Я понимаю вас. Согласен, что скромно и бесшумно, в атмосфере общественного равнодушия, на соборе творится дело величайшей важности. Помоги вам Бог в вашей работе. У меня шевелится только одно не разрешенное для меня сомнение: до сих пор собор действует, на мой взгляд, как церковно-учредительное собрание, вырабатывающее своего рода конституцию. Это, конечно, и неизбежно при чистке вековых авгиевых конюшен, но, боюсь, не получился бы здесь своего рода церковный кадетизм, «конституционно-демократическое» православие. Я этого чистенького правового православия, признаться сказать, побаиваюсь, да и очень легко в нем может клерикализм угнездиться, самый опасный. Как бы нам уж чересчур не отполировать нашего православия из корявого, черносотенного, но зато ядреного и бесконечно милого древнего благочестия.

Светский богослов. Такое опасение может возникнуть только со стороны, вне атмосферы соборной. В том-то и дело, что важнее и существеннее всех этих работ является дух церковности, жизненное наше воцерковление. Какое это счастье – ощущать всю реальность церковного общения, всю эту силу соборного единения всех элементов церковности: епископата, клира и мирян. У нас нет оснований бояться церковного юридизма. А затем, разве же вы не замечаете начавшегося церковного подъема, который еще даст свои плоды общего оживления приходской жизни?.. К числу счастливейших дней моих принадлежит 28 января этого года, день всенародного крестного хода в Москве, когда силою молитвенного восторга исторгалось пасхальное пение на зимней мостовой. И эта готовность тысячных толп пострадать за веру, пасть от пули… Кровью мучеников уже омываются исторические грехи церкви, убеляются ее ризы.

Писатель. Да, это воистину так. Новая могучая сила входит в русскую жизнь, спасительная и целительная. Лишь бы она не пошла на убыль так же быстро, как и народилась. К сожалению, это – в русском характере.

Дипломат. Мне тоже кажется, что надо с большою осторожностью расценивать этот религиозный подъем. Ведь он вызван дикими мерами большевиков, поставивших церковь в безвыходное положение. Необходимая самооборона неизбежно вызывает соответствующую реакцию, и недаром эти крестные ходы так соблазнительно напоминают демонстрации. Они имеют некоторый привкус растерянности и испуга, еле заметный среди общего воодушевления. На мой взгляд, для церкви одинаково опасны обе крайности: катастрофическое потрясение вследствие гонения и реставрация с восстановлением привилегий князей церкви. Ведь все они воспитаны старым режимом, который им снится, как потерянный рай.

Светский богослов. Теперь для церкви уже не страшна никакая реставрация. Она не поступится свободой, сладость которой она познала, и не откажется снова от канонического своего строя, который был поруган в синодальный период. Надеюсь, что и для владык наших нет уже возврата к прошлому, когда они были в плену собственного положения, запертые в своих архиерейских домах. Произошла их встреча с церковным народом, и он их уже от себя не отпустит, да и они не захотят с ним разлучаться. Однако не могу отрицать, что для церковного роста необходим прилив сил, привычных к свободной творческой инициативе, и среди клира, и среди мирян. Вот почему такое значение имеет теперь приближение интеллигенции к церкви. В отрыве от церкви она погибнет, но и церкви не справиться со своими очередными задачами без прилива свежих сил. А при этом условии не страшна ей реакция. Церковь приобретет независимость и упругость вместе с навыками к борьбе и окажет противодействие новому насилию.

Генерал. Ждите смокв от репейника! Нет, интеллигенцию лучше совсем из счета выкинуть. Надо думать, как своими средствами, без нее обойтись. Вообще, трудно уже надеяться на всенародное движение к церкви. В лучшем случае она будет окружена кольцом неверия и равнодушия, а в худшем – может продолжаться и прямое гонение, только в культурных формах, примерно как во Франции. Я человек военный и привык рассчитывать практически не на лучшее, а на худшее: к катакомбам надо готовиться, вот что! И затем, я плохо, конечно, разбираюсь в этих вопросах, но меня дивит, что многие связывают какие-то особые надежды с реформой прихода, которая фактически сведется лишь к его «демократизации», т. е. к засилию улицы и к церковной демагогии.

Светский богослов. Но разве церковь в своей борьбе с насильниками может теперь опереться на что-нибудь, помимо церковного народа? Вот и происходит повсеместная его мобилизация.

Появление настоящей церковной демократии есть одно из знаменательнейших явлений русской жизни за революцию.

Беженец. А все-таки едва ли можно влить новое вино в старые мехи, и теперешний приход держится больше ради удобства, но не есть живая церковная единица. Ведь наиболее живые члены церкви обычно не удовлетворяются одним приходом, но ищут других форм религиозного объединения. Для меня является даже вопросом, есть ли вообще это новое вино в «широкой» церкви, в ее толще, и даже на соборе, который является своего рода смотром церковных сил. Может быть, мои впечатления от собора и недостаточны, однако они говорят мне, что здесь много благочестия, верности преданию, ну, староверия, что ли, в самом лучшем, самом положительном смысле, но движения религиозного здесь нет, по-видимому, даже мало вкуса к религиозным вопросам, догматического волнения. Разве это на самом деле собор? Церковно-учредительное собрание – да. Да и откуда же было явиться иному? Ведь и в правящих, и в ученых кругах, в сущности, царит одинаковое равнодушие к религиозным вопросам, прикрываемое то напыщенным важничаньем, то староверцем. Нет жажды, нет тревоги. Нужны ли примеры; как отнеслись к огнепалящему вопросу о почитании имени Божия? В сущности, никак, с ледяным равнодушием, если не говорить о примешавшихся сюда личных самолюбиях. Было ли замечено грандиозное явление мистической литературы – «рукописи» А. Н. Шмидт, в которых дан, может быть, ключ к новейшим событиям мировой истории? Какая беспомощность в вопросах оккультизма и вообще антропологии! Впрочем, это все частные примеры, о которых можно спорить и отводить их в качестве ересей, но все-таки остается тот факт, что и на соборе, как и вне его, царят догматическая вялость и спячка, а при таком условии мы даже права не имеем притязать на настоящий собор, кроме как на созванный сверху, по щучьему веленью, по обер-прокуророву хотенью. Вселенские соборы возникали тогда, когда церковная жизнь доходила до точки кипения, при которой единственным жизненным исходом могло быть только «изволися Духу Св. и нам». А это не собор, а лишь всероссийский церковный съезд, облеченный чрезвычайными полномочиями. Только всего.

Светский богослов. Все это совершенно неверно. Легко критиковать, да еще с налету, по случайным впечатлениям, но нужно войти в самую гущу соборной работы, изо дня в день участвовать в соборной жизни, чтобы оценить всю беспримерность этой работы и по напряженности, и по плодотворности, и по быстроте. Я участвовал в разных собраниях, и ученых, и политических, и утверждаю, что такой просвещенностью, добросовестностью, вообще «годностью» не обладает у нас никакое собрание. Можно излечиться от всякого скептицизма относительно судеб России, бывая на заседаниях собора. А что касается мнимого равнодушия к вопросам догматическим, то ведь всему свое время. Надо нам сначала очередные задачи разрешить, вымести из храма веками накопившийся сор, тогда и придет уже время для догматических вопросов. Впрочем, в церковной жизни вообще нет недогматических вопросов, и всякий вопрос ее устройства связан с основами церковного вероучения. Конечно, на соборе нет той нервности и самосочинительства, авантюризма религиозного, которые столь обычны у представителей «нового сознания», у разных мистиков, оргиастов, антропософов, теософов и под. У них погоня за пикантностью нередко уничтожает чувство действительности. Еще не хватало бы на соборе излюбленные их вопросы «третьего завета» обсуждать, о поле, например. Нет, на соборе не должно быть места для хлыстовщины.

Беженец. Да, о разводе говорили много, но о таинстве брака, по существу, суждений что-то не было. Вероятно, все достаточно ясно из катехизиса.

Светский богослов. Да, все достаточно ясно, если не напускать хлыстовского тумана или разных «третьезаветных» ересей.

Беженец. И все-таки я остаюсь при убеждении, что теперешнее православие имеет характер староверия и глухо к вопросам, которые ставятся для него его же собственной жизнью. Я не осуждаю староверия, напротив, я нахожу, что в известном аспекте церковь и должна быть именно староверческой, связанной священным преданием, в котором при этом все одинаково важно и существенно, – в этом принципиально правы старообрядцы. Но для нее, как для церкви воинствующей и пребывающей в истории, одно лишь староверие явилось бы насильственной остановкой времени. В такое положение именно и попало наше старообрядчество: здесь церковная история заканчивается в XVII веке, и далее место ее заступает церковная археология. Положение трагическое, которое, может быть, не осознали еще во всей остроте старообрядцы.

Светский богослов. Я вообще не понимаю, о чем вы говорите. Никаких новых событий в церковной жизни не произошло, вся эта политическая шумиха и даже катастрофа не достигает глубины церковной жизни. И вообще православие останется до конца мира самим собой, как «единая, соборная, апостольская церковь».

Беженец. Единая, соборная, апостольская церковь, конечно, пребудет до скончания века. Но адекватно ли ей теперешнее греко-российское православие – это вовсе не так бесспорно. Я же лично полагаю, что мы фактически уже перешли за грань исторического православия и в истории церкви началась новая эпоха, ну, по меньшей мере, столь же отличная от предыдущей, как, например, доконстантиновская эпоха отличается от ей предшествовавшей. Эра же константиновская для Византии закончилась уже в 1453 году, а для всей православной церкви – 2 марта 1917 года. Падение самодержавия есть грань в истории церкви, и думается, что изгладить ее не может уже никакая реставрация по немецкому образу.

Светский богослов. Вы повторяете распространенный предрассудок о том, что православие и самодержавие связаны между собою так, как это утверждают черносотенцы или же явные враги церкви, политиканствующие литераторы вроде Мережковского, который вел флирт с революцией, пока она не показала настоящих своих зубов. Никакой связи между православием и самодержавием, кроме как исторической, вообще нет, и это воочию подтвердилось теперь, когда православие получило наконец свободу и его никто уже не может попрекать союзом с самодержавием.

Беженец. А все-таки такая связь существовала, не внешняя только, но внутренняя, мистическая, да это и соответствует исконному самосознанию православия от св. Константина и до наших дней. Церковь сосредоточивала особую любовь на своем помазаннике, как возлюбленном, отрасли Давида, женихе церковном. Всмотритесь в литургику, которая калечится теперь механическими ампутациями: помимо витийства придворного и раболепства вы ощутите эту мистическую любовь. Церковь сознавала, что во «внешнем епископе», «викарии Бога на земле» она имеет зодчего града Божия, блюстителя вертограда церковного. Иначе православие ведь и не мыслило свою историческую миссию созидания Божьего Царства на земле. Когда пала Византия, бармы Мономаховы перенесены были в полуночные страны, и наши благочестивые предки с полным основанием осознали Московию Третьим Римом.

Светский богослов. Вы навязываете православию догмат о самодержавии и приписываете ему ересь цезарепапизма, или папоцезаризм навыворот, латинскую ложь. Хотя он и появлялся в истории как злоупотребление и попустительство, зато никогда не возводился в догмат, как в католичестве. Придворному этикету, проникшему, к сожалению, и в литургику, вы приписываете принципиальное значение, которого он не имеет.

Беженец. Если считать догматом только то, что получило формулировку на Вселенских соборах, то, разумеется, нельзя говорить не только о вероучительной основе самодержавия, но и о многих церковных учениях, имеющих бесспорно догматическое значение, например, о почитании Богоматери, о таинствах и многом другом. Что самодержавию придавалось не только религиозно-практически, но и вероучительное значение в истории православия – едва ли можно оспаривать. Вне этого предположения становится сплошным недоразумением история Византии, в частности Вселенских соборов, на которых за царями признавались известные церковные права, да и вся история русского самодержавия. Церковь славит св. Константина как «первого царя в христианстве от Бога скипетр восприявшего», мыслит его как теократический орган. Да чего далеко ходить: вы знаете, как ставился у нас этот вопрос еще недавно в чине анафематствования, совершаемом в неделю православия?

Светский богослов. Мало ли чем было засорено наше богослужение за императорский период. Одни эти бесконечные поминовения чего стоят. И как просияло оно теперь, когда этого нет, словно икона, которая промыта и освобождена от вековой копоти и грязи.

Беженец. Однако нельзя же все, что нам не нравится, считать злоупотреблением. Так вот, в анафематизмах этих перечисляются главные догматические ереси, смущавшие и потрясавшие церковь, – ариева, македониева и под. А в ряду их стоит под номером 11-м следующее: «Помышляющим, яко православные государи возводятся на престол не по особливому о них Божию благоволению и при помазании дарования Св. Духа к прохождению сего великого звания в них не изливаются: и тако дерзающим против них на бунт и измену – анафема».

Светский богослов. Несомненно, что анафематизм этот политического происхождения, поэтому он с мудрой решительностью уже исключен новой церковной властью.

Беженец. Однако есть и теперь такие, которые полагают, что Россия навлекла на себя эту анафему, и видят в этом первопричину всех наших бед, потому что анафема не мимо молвится, не пустое это слово, бессильно падающее в воздухе.

Генерал. Вот это верно! Я не умел этого выразить, но чувствовал смутно все время, что над Россией тяготеет нечто роковое. И ярче всего это выразилось на судьбе армии и ее вождей. И ведь посмотрите, как ощущается мистическая сила присяги даже безбожным правительством, тоже измыслившим «социалистическую присягу», – совсем по Апокалипсису, «печать зверя».

Дипломат. Ребяческому пристрастию к помпе и буффонаде вы готовы придавать серьезное значение. И насчет мистического значения присяги вы тоже фантазируете. Винить же генералов, которые столько настрадались от всяких «сфер», можно только под влиянием мистического предрассудка. Они должны были принести в жертву даже свой монархизм из любви к родине.

Генерал. И за эту жертву понесли немедленную кару вместе с армией. Умейте же внимать голосу истории.

Светский богослов. И все-таки в союзе православия и самодержавия ничего мистического я не вижу. Православие процветало не только в Москве, но и в севернорусских республиках, где осуществился величайший подъем национального творчества: иконописи, храмостроительства. Оно жило под Батыем, живет под султаном, как и теперь под большевиками. И связывать его судьбу с самодержавием можно, только закрывая глаза на его историю.

Беженец. Вы указываете на провинциальные центры православия, которые существуют при главном, но не через них проходит его магистраль. Православие со времен Константина имело всемирно-историческое задание – установить православную теократию единую, как едина и церковь. Вот куда метила идея второго и третьего Рима. К тому же стала стремиться и папская власть своей волей к миродержавству. На этой почве произошел и великий раскол церковный. На путях теократии встретились соперниками первосвященник-царь и царь-первосвященник. Здесь вовсе не о честолюбиях пап и не о замашках цезарепапизма идет речь, но о плане строительства Града Божия. Неумолимая история одинаково поставила крест и на западных и на восточных замыслах, крушение западной иерократии произошло уже давно, восточной же совершилось только теперь. Великий спор Востока и Запада ныне исчерпан и упразднен. В 1917 году окончилась константиновская эпоха в истории церкви и началась следующая, имеющая аналогию в эпохе гонений и катакомбном периоде существования церкви.

Дипломат. Можно, пожалуй, опасаться, что еще не совсем окончилась, если только нам придется испытать прелести реставрации, конечно, germanis auxiliis. Впрочем, новейшая наша «теократия» петербургского периода и без того была полунемецкой и, значит, наполовину замешана была на дрожжах протестантизма.

Беженец. Я не отрицаю возможности того, что у нас может восстановиться буржуазно-конституционная монархия прусского образца, со всем декорумом «правового государства». Но это будет лишь последняя ступень упадка великой «священной империи», «православного царства». Оно рушилось, а возродиться могло бы только из недр церковного сознания. И историческая межа проведена здесь все-таки Распутиным, с его миссией лжепророка. Мистический смысл и значительность явления Распутина вами недооцениваются.

Светский богослов. А вами измышляются в угоду болезненной мистической фантазии, видящей апокалипсис там, где уместна лишь половая психопатология. И какой-нибудь разницы между старой монархией и реставрацией, если только она возможна, я в религиозном отношении не вижу. Это есть вопрос политической целесообразности, которого я здесь не обсуждаю, но церкви следует навсегда сохранить свободу и независимость от государства при всяком политическом строе. Государство должно, конечно, даже по соображениям политической мудрости оказывать содействие церкви при достижении ее целей, но церковь не может идти далее простой корректности к государству, не допуская снова романтики раболепства и отнюдь не заводя себе нового «жениха», как вы изволили выразиться.

Беженец. Да, только это будет уже не то православие, каким оно было до сих пор.

Писатель. Но куда же девается у вас православие? Вы понимаете его как-то по-своему, необычно.

Беженец. Я действительно думаю, что православие – в точном церковно-историческом смысле – не имеет ни будущего, ни настоящего, а только прошлое. Мы находимся уже за его гранью. С падением православного царства оно получило неисцелимую рану, надо это прямо признать. Теократия по образу священной империи не удалась, точнее, ее значение оказалось только предварительным, преобразовательным, а не свершительным. И знаете ли? Это означает, что и старая греко-римская распря потеряла уже свою остроту. Ибо не из-за догматов она первоначально возникла, а из различного понимания путей теократии. И обе церкви прошли этот свой путь до конца и уперлись в тупик, потерпели неудачу, если только, впрочем, можно считать неудачей всякое закономерное развитие, изживающее себя до конца. В этом смысле, пожалуй, можно объявить неудачей и весь исторический процесс, что, конечно, будет неправильно. Вот почему теперь с какой-то новой свежестью и пленительностью встает перед нами старый вопрос о соединении церквей, к которому зовет и нудит нас грозный исторический час, надвигающийся для всего христианства.

Светский богослов. Да, отцам иезуитам теперь самое время для ловли рыбы в мутной воде. Недаром уния так распространяется на Украине, согласно давно уже задуманному Шептицким совместно с австро-германским Генеральным штабом плану. Теперь больше, чем когда-либо, необходима война с католицизмом.

Беженец. Надвигается общий враг на все христианство, пред лицом которого православию и католичеству уже нечего становится делить. Догматические различия никогда здесь не имели решающего значения, они могут и должны быть сглажены при искреннем и любовном желании понять друг друга. В сущности, и католичество становится уже не то, как и православие. Нечто происходит здесь, видимое пока немногим, единицам, родится новое ощущение вселенской церкви. Если это чувство расширится и углубится, то потеряют сами собою силу все бесконечные пререкания, целые библиотеки, по этому поводу написанные. Все обессилеет пред стихийным влечением к единению во Христе.

Светский богослов. Сознаюсь, что совершенно вас здесь не понимаю. Ведь это тот же интернационализм, только интернационализм. Раньше всех у нас его стали проповедовать русские иезуиты и вообще катализирующие, как, например, Чаадаев; им довольно неожиданно, хотя и по-своему, протягивает руку в Пушкинской речи Достоевский, который вообще-то знал настоящую цену католичеству; потом за это принялись либералы, марксисты, вплоть до нынешних товарищей. Теперь вы снова проповедуете интерконфессиональное братание в то время, когда надо охранять фронт от коварного врага.

Беженец. В том-то и дело, что фронт должен быть обращен вовсе не туда. Настоящий враг наступает на эти оба раздробленные и тем обессиленные фронта.

Светский богослов. Чего же вы хотите – вероисповедного безразличия или унии, модного теперь «католичества восточного обряда»?

Беженец. Ни того ни другого. Нахожу, что теперь необходимо быть церковным более, чем когда-либо, ибо ныне ничто так не наказуется, как церковная беспочвенность. И практически я, если угодно, клерикал, дорожащий каждой йотой в православии. Ведь только от полноты жизни церковной можно чаять духа пророчественного, полноты свершений, а не из сект или салонов.

Надо быть абсолютно церковным и в смысле внешней дисциплины (потому и нельзя позволять себе таких экспериментов самочинного соединения церквей, как Вл. Соловьев с его тайным присоединением к католичеству и в то же время пребыванием в православии), и в смысле внутренней верности, любви ревнующей, напряженной, требовательной, взыскующей. Этого-то как раз и не хватало славянофильству: они были верны православию рыцарски и благородно, но при этом оставались чересчур спокойны и сыты. А сытость не есть полнота и блаженство.

Светский богослов. Та религиозная неврастения, которая составляет отличительную черту современного хлыстовства, была действительно чужда этим мужественным борцам за православие, каким был Хомяков вместе с другими славянофилами. Мне кажется, что именно дух Хомякова витает на церковном соборе, утверждая его в уравновешенности, устойчивости и спокойной, радостной ясности.

Беженец. Вы даже более правы в этом, чем и сами думаете. Но именно это-то и подтверждает мою мысль о том, что собор в чем-то самом основном не стоит на высоте современности, остается позади ее. Знамя Хомякова, как и всех славянофилов, принадлежит уже миновавшей исторической эпохе. Твердая почва, родовой уклад, крепкий быт – все это стало зыбко, как при землетрясении, все расплавилось и переплавляется в огне.

Светский богослов. Вы говорите о славянофильстве как о каком-то духовном трупе, который еще не успел разложиться. Да и вообще такое отношение к исторической церкви мне представляется просто кощунственным, и я предпочел бы прямую вражду подобной снисходительности. Вообще, лучше иметь дело с открытыми врагами, нежели со своевольниками, обманчиво прикрывающимися церковностью.

Беженец. Что вам на это ответить? Исповедовать преданность церкви безграничную? Считаю это неуместным. Однако именно в том, что православие переживает известный кризис, я и усматриваю свидетельство его жизненности. Верую и с Божией помощью буду веровать до смертного часа, что в восточном православии в чистоте и неповрежденности блюдется истина церковная и что русская церковь просияет неотразимой красотой и непобедимой силой. От нее изыдет свет во спасение всему миру. Сознаю также историческим разумом своим, что православная церковь в России есть первый, а теперь даже единственный оплот русского национального и культурного сознания, и на служение ей прямо или косвенно должны быть отданы все лучшие силы страны, так или иначе они должны на нее «ориентироваться». Этому научают нас тяжелые испытания, которые нудят сплотиться около церкви, подобно тому, как раздробленная Польша соединилась около костела. И русской церкви предстоят великие задачи и в области культурного творчества, она должна снова облагодатствовать русский гений. Однако мню, что для этого ей надлежит победить свою собственную замкнутость и живо ощутить разделение церквей как рану на живом теле церкви. Нечто драгоценное утеряно – начиная с рокового X века – и Востоком и Западом, что может и должно быть восстановлено.

Светский богослов. Что же вы оставляете на долю искалеченной, по вашему мнению, разделением восточной церкви? Только задачу самоупразднения через соединение, растворение в стихии романизма, который вредней и опасней даже и германства?

Беженец. Русская церковь, как никакая другая из поместных церквей, исполнена смутных чаяний и жажды апокалипсических свершений. Россия греховная, обезбоженная, растленная найдет в себе силы для вопля благоразумного разбойника в последний час истории, ибо она все-таки остается страной святых чудес. Здесь сверкнет белый луч мирового Преображения.

Дипломат. Quod erat demonstrandum: inimicitiae temporales, amicitiae sempiternae, трогательное единение всех славянофильских сердец. Боже мой, неужели даже все происходящее теперь с Россией неспособно освободить русские головы от славянофильского тумана? Иногда мне прямо кажется, что эта мечтательность вреднее, ядовитее социалистического бреда. Она поражает нашу волю, погружает нас в созерцательный квиетизм. Верно, только немецкие шпицрутены будут выколачивать из нас эту восточную химеричность и вселять трезвость. Вот в чем настоящая причина русского кризиса.

Заключение

Жена, облеченная в солнце.

Апокалипсис

Беженец. Отчего вы видите только падение побежденной России, но при этом как будто забываете, что происходит со всем миром? Разве мы не являемся свидетелями всеобщей катастрофы, крушения всей «новой истории»?

Дипломат. Следует избегать этих трагических преувеличений. Европа не раз переживала кризисы и из них выходила возрожденной. Восстановится нормальная жизнь в Европе и теперь, да и в России восстановится, надо нам только пугачевщину да вот маниловщину эту избыть.

Беженец. А я думаю, что старый быт вообще не восстановится, да и было бы слишком большой бессмыслицей, неудачей истории, если бы просто все восстановилось. Хвататься во что бы то ни стало за обломки старого есть то же, что держаться за доски разбившегося корабля. Конечно, в России может и восстановиться сравнительно спокойный образ жизни, но это будет лишь «передышка», которою и надо воспользоваться должным образом.

Весь мир превращается в огненную массу, и некуда укрыться от напора бешеных волн.

Дипломат. Но такое же мироощущение родит ведь всякая большая война. Припомните 1812 год, и тогда уже конца мира ожидали любители эсхатологии, апокалиптики тогдашние. В результате же получился… священный союз да мировой расцвет капитализма. Нечто подобное имеет получиться и теперь, и довольно ясно, из каких элементов этот мир возникает.

Беженец. Всякая великая война и действительно является прообразом и как бы исторической репетицией мирового потопа. Однако разве же история знает события, по широте и значению подобные теперешним?

Дипломат. И все-таки они еще не мировые. Желтый мир по-настоящему в борьбу не втянулся, и едва ли это будет в ближайшем времени. Индия пока в стороне. Для Европы все еще «образуется» – вот образуется ли для России?

Беженец. Мне вспоминается почему-то, как в самом начале войны мне пришлось выселяться вместе с другими из Польши. Перед нами катились волны великого переселения народов. И мне думалось невольно, что вот близится время, когда все почувствуют себя в большей или меньшей степени беженцами, выброшенными из насиженных гнезд, бездомными и – свободными. Весь мир переходит в беженство, как тут не вспомнить исконные предчувствия наших бегунов? Вот и в проклинаемой вами интеллигенции нашей, действительно безбытной и безблагодатной, есть это ощущение беженства, взыскующего нездешнего града. Лишь бы она прозрела и поняла, чего она на самом деле жаждет.

Генерал. Нет, извините, слишком много чести для нее: интеллигенты наши отщепенцы, эмигранты, а не бегуны. У них совсем нет чувства родины, чувства земли.

Беженец. Это даже и верно отчасти, что вы говорите, только несущественно в последнем счете. Все-таки интеллигенция жаждет того, что может дать лишь Преображение, хотя по слепоте своей и ждет этого от революции. Но в этой жажде она народна. Она, конечно, не вышла еще из детских пеленок, не пережила ребяческого буйства и сама себя не знает. Но без нее Россия, скажу даже больше, русская церковь не выявит того, что выявить она призвана.

Светский богослов. Да, но пока интеллигенция есть самый консервативный, староверческий класс, упорно держащийся за старые, отжившие уже социалистические догматы. Согласно вашему же выражению, она должна уйти в бега от самой себя, вовремя достойно умереть, чтобы, возродившись, принести плод мног.

Писатель. Мне нравится ваша мысль о том, что наступает эпоха всеобщего беженства. В воздухе пахнет озоном от электрических разрядов. Жутко и, пожалуй, страшно, но вместе с тем и весело, словно пьянеешь, отдаваясь сладостному головокружению. Это мне немного напоминает ощущения при плавании в лодке на море в хороший ветер. Шум волн, пена и брызги, запах соленой воды, сверкание моря, быстрый бег… дух захватывает. Знаешь, что каждую минуту может опрокинуться твоя скорлупа, и, однако, хочется петь, кричать, школьничать. Ну, одним словом, лучше Пушкина об этом не скажешь:

Все, что нам гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья.

Трудно быть современником великих событий, быть гостем на пиру богов, но нам, удостоенным этого избрания, должны завидовать поколения, жившие в более спокойную эпоху.

Общественный деятель. Да, но в какой же одежде мы оказались на этом пиру? Россия! О, моя Россия! Что с тобою сделалось? Что мне этот пир богов, если она из него извергнута, как неимущая одеяния брачного? Что мне до всемирно-исторических перспектив, если в них видится мне разлагающийся труп моей России? Не хочу я мира без России, преображения мирового без нее не приемлю. Ведь Достоевский нам говорил, что она – «жена, облеченная в солнце», ведь только у нас бывает торжественная ночь Воскресения Христова. Нет, все погибло, если погибла Россия, вся история не удалась, высыпалась в зияющую дыру.

Писатель. Зачем вы ищете живого между мертвыми? Зачем маловерствуете? Жива наша Россия, и ходит по ней, как и древле, русский Христос в рабьем поруганном виде, не имея зрака и доброты. Не тот, которого Блок показал, не «снежный и надвьюжный», но светлый вертоградарь в заветном питомнике Своем, зовет он тихим гласом: Мария! И вот-вот услышит заветный зов русская душа и с воплем безумной радости падет к ногам своего Раввуни… Кроме этой веры, кроме этой надежды, ничего у нас более нет. Но русская земля это знает, и она спасет русский народ: по ней стопочки Богородицыны ступали…

Беженец. Перед самым октябрьским переворотом мне пришлось слышать признание одного близкого мне человека. Он рассказывал с величайшим волнением и умилением, как у него во время горячей молитвы перед явленным образом Богоматери на сердце вдруг совершенно явственно прозвучало: Россия спасена. Как, что, почему? Он не знает, но изменить этой минуте, усомниться в ней значило бы для него позабыть самое заветное и достоверное. Вот и выходит, если только не сочинил мой приятель, что бояться за Россию в последнем и единственно важном, окончательном смысле нам не следует, ибо Россия спасена Богородичного силою. И об этом, поверьте, твердо знает вся православная Россия.

Все (кроме дипломата). Аминь.

Дипломат.?!?!

Общественный деятель. Христос воскресе!

Все (кроме дипломата). Воистину воскрес Христос!

Москва.

Апрель – май 1918 года

Сергей Булгаков

У стен Херсониса

Диалоги

УЧАСТВУЮЩИЕ:

Беженец

Светский богослов

Ученый иеромонах

Приходский священник

I. Чаадаевское

12/25 апреля 1922, Ялта

Jaltica[46] De profundis[47]

(Лунная ночь в Крыму у Черного моря, близ херсонисских раскопок, в виду Херсонисского монастыря. Вдали очертания мыса Фиолента, по преданию – места жертвенника Артемиды.)

* * *

Светский богослов (раздумчиво). Какая святая земля. Даже страшно ступать по ней. Во всей России нет места более древнего и священного. Здесь залегло несколько пластов античной культуры, перед нами вскрытых, здесь и родилась духовно наша родина, в этом храме хранится купель святого Владимира. И как трудно связать эти истоки России с теперешним потопом грязи и крови…

Беженец (медленно). Да, тут говорят самые камни, и это молчание веков полнозвучнее всего теперешнего гама. Оно повелевает внять ему… Таинственная воронка, которая ведет в центр земли, для России находится здесь, и, вопреки вам, одна только мысль и владеет теперь моим сознанием, что только здесь и отсюда можно уразуметь происходящее… Ключа к трагедии России надо искать не в Петербурге, не в Москве, не в Киеве, но… в Херсонисе: здесь совершился «пролог в небе», и «потоп», как вы выразились, предопределился тоже здесь.

Светский богослов (раздраженно). Я знаю, что вы вообще любитель парадоксов и всегда находитесь в погоне за острыми умственными ощущениями, не удивлюсь, если и в данном случае услышу какое-нибудь «новое слово» о нашей раздранной России, так легко о ней острословить, да еще безответственно.

Беженец. Вы рассердились на меня, не выслушавши. А что же, если новое время и новые события требуют на самом деле новых слов и новых мыслей? И я действительно чувствую всем своим существом, что не в юном Петрограде, не в новой Москве, не в молодом Киеве, вообще не в местах последовательного жительства исторического новорожденного, постепенно подраставшего, можно увидеть его звезду, но именно здесь, у этих древних стен Херсониса. Все это так таинственно, что кружится голова и порою теплится сознание: здесь ли, в этом ли мире мы находимся?

Светский богослов (ворчливо). Обычное сгущение атмосферы и мистической фразеологии: очевидно, подготовляется умственная пикантность или идейный трюк… Происходящее в России насквозь понятно и отнюдь не требует археологических путешествий под Херсонис или ночных поездок верхом на помеле в Фиоленту. Здесь приятно погулять при луне, полюбоваться развалинами и подышать морским воздухом, но и только: археология не станет историей. Теперешний кризис России есть банкротство петербургского периода русской истории с его изменой исконным русским началам: интеллигентщина, протестантизм, абсолютизм. Медный всадник– вот и загадка, и разгадка теперешнего кризиса России.

Беженец. Стало быть, духовное возвращение в старую Москву, реставрация, исторический рецидив – в этом вы все еще видите спасение. К счастью или несчастью, рецидив в истории не возможен, и теперь мы вернулись не в Москву «Третьего Рима», но «Третьего Интернационала», – поучительное и многозначительное сопоставление…

Светский богослов. «Третий Интернационал» это преходящая болезнь, которая завтра перейдет и забудется, а основа русской исторической жизни – русское Православие – есть и пребудет и новым воссияет светом в будущей новомосковской Руси. А вашу мысль я продолжаю не понимать: при чем здесь Херсонис, кроме, конечно, того, что он сейчас представляет для нас такую художественную раму для морского вида и, конечно, есть место священных воспоминаний…

Беженец. Не рама и место воспоминаний, Херсонис есть для нас самая живая современность, здесь шевелится конец исторической цепи, которая кончается нашими днями, здесь она начинается и мистически прикреплена. Нужно понять русский кризис не из Петрограда, не из Москвы, не из Киева даже, понять его нужно из Херсониса.

Светский богослов. Ха-ха-ха! Корни большевизма в Херсонисе. Не чрезмерно ли это даже и для нашего острословца.

Беженец. Не будем сразу же вульгаризировать мысль. Большевизм духовно есть quantite negligeable[48], историческая грязь и муть или, самое большее, симптом, хотя, конечно, очень важный и выразительный, исторического кризиса России. А самый кризис надо понять из Херсониса, – или же совсем его нельзя понять.

Светский богослов. Хотя теперь приходится приноровляться ко всяким новинкам, но я ничего не понимаю.

Беженец. Согласитесь, однако, что теперь переживаемый кризис по своему объему, смыслу, значению представляет собой самый глубокий во всей русской истории. Эта история знала, конечно, ряд исторических кризисов, из которых каждый наступал тогда, когда изживалось какое-либо историческое начало жизни и история мучилась новыми родами. Все эти кризисы, по общему свойству нашей истории, были страшны, кровавы, дики. Но они были ограничены. Таким кризисом было татарское нашествие, которое было облегчено и усилено удельными распрями: тогда была угроза физическому существованию России, но и только, духовный организм оставался почти незатронутым, и иго было сброшено при наступлении времени. Второй кризис – Смутное время, испытание новой московской государственности, сочетавшей самый свирепый деспотизм с византийскими преданиями и притязаниями, это был кризис Москвы как «Третьего Рима». Однако, как ни оказался он глубок и продолжителен благодаря широте социального брожения, он был кое-как преодолен, если не изжит. Политический наш челн заштопали, и он еще проскрипел около века: место старомосковских царей, собирателей Руси, заступили Романовы, ничем в существе от них не отличавшиеся. Новый, гораздо более страшный кризис, не только политических, но и религиозно-культурных основ России наступил с Петра Великого, точнее, при Петре, ибо, конечно, великий преобразователь его не выдумал, только выявил. Медный всадник совершил европеизацию России, как умел, и фактически разрушил «Третий Рим» – просто его покинув. И русская жизнь повисла над пропастью, как конь его всадника, готовая ринуться туда. И вот теперь она ринулась и сорвалась… Но откуда она ринулась, какова эта скала, на которой она утверждалась и стояли задние копыта медного коня? Да она и есть меловая скала вот этого самого Херсониса, где мы с вами находимся, здесь кратер вулкана русской истории, отсюда расходятся и волны русского землетрясения.

Светский богослов. Ничего, ничего, ничего не понимаю в этом словоизвержении неохерсонисского кратера… Знаю твердо одно, что здесь, где вы видите вулкан, воссиял свет христианской веры для русского вождя, а в лице его для всего русского народа. Здесь для него воздвигнута лествица к небу, здесь Руси чистая купель, здесь духовная колыбель русского народа. Отсюда началось для него историческое бытие, из варварского, дикого, свирепого, наводившего ужас на все соседние народы, а в том числе и на византийцев, которые не раз спасались ведь чудом милости Божией от русского огня и потока, родилась «святая Русь», воссияло русское царство. В этом смысле только и могу еще понять вашу мысль, что отсюда идут корни всего благого, творческого, оживотворяющего в нашей истории. А иных сил, кроме религиозных и христианских, она, конечно, не знала и не знает.

Беженец. Кажется, мы начинаем приближаться к взаимному пониманию. Согласимся, что великие события должны иметь и великие причины, из которых они только и становятся понятны; осмысливается для нас трижды величайшее, это есть кризис всей русской истории, какого еще не было за все время существования всего русского народа. А если только согласитесь со мною в этой оценке происходящего, его важности и удельного веса, то неизбежно станете искать для него объяснение только в самых исходных началах истории, то есть в Херсонисе. Всякое другое объяснение будет мало и недостаточно перед грандиозностью совершающегося: кризис Петровской России, кризис монархии, кризис социальный и прочее – все это малость, которая не могла бы породить происходящего. Вы знаете поверие, что в колыбель новорожденному феи кладут свои подарки, и разные это бывают подарки. Астрологи учат, что в момент рождения соединяются благие и злые лучи светил в данной их констелляции. И Русь при крещении получила свои дары вместе с излучениями созвездий. Вот и надо всмотреться в эти исторические дары, что они в себе содержат.

Светский богослов. Это ясно, что здесь получила Россия: она получила чистое, святое Православие от его родины, вместилища и хранилища – от Византии. Чистота веры – вот наши колыбельные дары и вот наше созвездие. Ни один народ не получил при рождении столь прекрасных, чистых и ценных даров. Но поскольку сейчас в России происходит кризис веры, стало быть христианства, постольку, пожалуй, и возможно говорить о кризисе Херсониса, но это есть вместе с тем и кризис жизни, ибо твердо верю, что нехристианская Россия исторически существовать не может и не будет; поэтому ей надлежит или преодолеть эту смертельную болезнь, изжить свой кризис, или исторически умереть.

Беженец. Иначе говоря, Вы говорите о кризисе России, а не Херсониса, я же разумею вполне точно и ясно кризис именно Херсониса, то есть херсонисских начал, а не самой России. Должен вам сказать, что хотя много богоборческого, а еще более просто скотского обнаружила «великая» русская революция, но кризисом христианства вообще, ни даже кризисом русского христианства она не является: слишком много чести для нас, и хотя другие, предшествовавшие революции не проявляли такой звериности во всем, а в том числе и в отношении к вере, но по существу они были духовно куда ядовитее и, конечно, сильнее. А потому я не могу видеть и смертельной опасности в этих острых пароксизмах звериного бешенства у народа, в котором всегда жил этот зверь. Стихийной, зоологической силой перепрет он и через революцию. Весь вопрос в том, будет ли у него духовная основа для новой жизни. А вот эти-то основы явно изветшали. Это я и зову кризисом Херсониса.

Светский богослов. Вот этого-то вашего разграничения я не понимаю и не принимаю. Кризис христианских начал в русской истории, насколько о нем можно говорить, есть кризис самого христианства в его чистоте, ибо иного христианства, кроме херсонисского, то есть православного, греко-российского, я не знаю.

Беженец. Стоя на такой точке зрения, вы неизбежно должны видеть в русской революции одно только богоотступничество и никаких положительных начал, никакого оправдания. Это – бунт черни, отравленной завистью и злобой, развращенной бессовестной демагогией, с реками крови и грязи. Революцию никак нельзя осмыслить, разве только при свете самой мрачной и безнадежной эсхатологии, как смертные судороги разрушающегося мира. И остается одна безнадежность при отсутствии всяких исторических перспектив.

Светский богослов. Так безнадежно я еще не смотрю, потому что вижу в революции по преимуществу кризис петербургского периода русской истории, и нас может еще спасти и оздоровить возвращение к национальным началам. Правда, болезнь принимает все более затяжной и угрожающий для жизни характер.

Беженец. Всякая болезнь опасна для жизни, это еще полбеды, насколько это в порядке вещей, лишь бы самая-то болезнь была болезнью роста, а не упадка и истощения. И вот я не знаю, как вы мыслите относительно своих «национальных», то есть старомосковских, начал: ведь, по-вашему, выходит, что однажды в истории они уже провалились, когда «пред новою столицей склонилась древняя Москва», и уж как теперь в «Интернационале» собирать и осуществлять их, это секрет изобретателя.

Светский богослов. Неуместная ирония: разумеется, если мерить теперешними «искателями жемчугов», так ничего, кроме спекуляции, в России и ждать нечего. Но схлынет же эта грязная волна и в отстоявшейся жизни засияют все те же прежние начала: Православие и Народность. Но вы-то что хотите сказать, говоря о кризисе Херсониса?

Беженец. То и хочу именно сказать, что теперь происходит самый глубокий и всесторонний кризис всей русской жизни, самых ее основ духовных, и в отношении к нему подчиненное и производное место занимают все частные кризисы, былые наши революции сверху ли, или снизу. Теперешний кризис все их в себя включает и собой обобщает. Надо быть послушным гласу Божию, внимать мудрости событий и вычитывать в них суды Божий. На весах правды Божией взвешивается ныне правда и неправда всего исторического пути России, а не отдельных исторических эпох, – дары Херсониса.

Светский богослов. Да что же вы, наконец, разумеете под этими дарами, кроме чистоты Православия?

Беженец. Извольте, я вам объясню, только заранее прошу терпения и самообладания. Да, в Херсонисе мы родились духовно и исторически, ибо приняли Православие, точнее христианскую кафолическую веру, сделались ветвью единой Вселенской Церкви. Этим мы не только родились для вечной жизни, но и определились к историческому бытию, как часть единой христианской Европы, в которой имела зажечься христианская культура. Россия зародилась здесь как христианская европейская страна, имеющая свои особые пути и особые судьбы, которые, однако, нераздельно связаны с судьбами всей христианской Европы. Варварское отъединение окончилось, дикая «Русь» стала членом христианской семьи народов, она получила христианское родство и свойство, вчерашний язычник и варвар стал homo christianus, а перед лицом таинственного и тогда еще туманного будущего это значило и homo europeus, и это тем более, что тогда не было еще разных исповеданий в христианстве.

Светский богослов. Зачем вы смешиваете карты: разделение Востока и Запада было уже и тогда и по воле Божией наше отечество приняло именно восточное Православие.

Беженец. Именно к этому я и подхожу к херсонисским началам. Россия действительно приняла христианство от Византии, она сделалась ее духовной и культурной дочерью, а во многом и наследницей. Посему кризис херсонисских начал есть, разумеется, кризис византийских начал, точнее, византийского Православия, как силы духовной, исторической и культурной. Если угодно, это действительно кризис – да и явная погибель «Третьего Рима» через семь веков после погибели «Второго». Но здесь обступает такое обилие волнующих мыслей, что положительно теряешься, с чего начать и к чему подойти. Итак, в Херсонисе россы в лице святого Владимира приняли христианство восточного, византийского, обряда, который в течение веков сделался для нас родным и русским. Разделения Церквей, этого самого рокового и определяющего события во всей европейской истории, еще не существовало, но густая тень его уже надвинулась и омрачила солнце. То было время между Фотием и Михаилом Керулларием, родоначальником и совершителем раскола. Святые Кирилл и Мефодий, просветители славян, пребыли в единении с Западной Церковью, и мощи одного из них почивают в Риме, но просвещенные ими страны сделались игралищем соперничества, куда излился первый яд совершившегося раскола. Итак, Россия была присоединена к Единой Церкви – до схизмы, вне схизмы, в которой она неповинна; ее не знала, не понимала, не могла понять и, однако, ею была отравлена. В детском состоянии она была обучена всем предрассудкам, какие накопились у греков против Запада, и, как наследственная болезнь, была воспринята эта вражда и предубеждение – безо всякого сознательного отношения к тому. Вместе с принятием христианства от греков в этот роковой и страшный час истории Россия приняла и всю византийскую замкнутость и ограниченность, она китайской стеной оказалась отделена от всей Западной – христианской – Европы, культурно она осталась изолирована и одинока, особенно после политической смерти Византии, когда последняя перестала существовать как культурная сила, да и поныне, со всем православным Востоком, остается только придатком к России. Россия была здесь, в Херсонисе, поставлена под стеклянный колпак и осуждена на испытания одиночества и отъединения. Разумеется, никто не мог тогда прозреть судьбы Божия и постигнуть все значение совершившегося выбора веры, который летописец приписывает великому князю Владимиру. Но здесь, в этом выборе, исторические судьбы России определились как трагедия, трагедия культурного одиночества и обособления, как крестный путь. Да, это античная трагедия, в которой трагическая вина совершилась помимо чьей-либо личной воли и, однако, все предопределила. Западные народы, в то время еще полуварварские и высокомерно третируемые высокомерными греками, постеленно, из себя, развивая свои христианские потенции, шаг за шагом создавали могучую цивилизацию, затрачивая на нее все свои духовные силы, со всем их борением. Россия осталась вне этого труда и этого общего борения, наследница и ученица Византии. Никогда отношения к ней Византии не были теплы, искренни, сердечны, но всегда холодны, высокомерны, бездушны. Раньше Византия боялась и презирала диких и страшных россов, как и других варваров, а затем их эксплуатировала как только могла. Различие культурного возраста между ними было так велико, что исключало всякую мысль о дружеском сотрудничестве, о котором, впрочем, Византия не хотела слышать даже и относительно Запада. Византия обладала уже склонявшейся к упадку переутонченной цивилизацией, совершенно развращенной и изолгавшейся магистратурой и высшей иерархией, в расцвете византийского схоластического просвещения, которого одним из самых ярких представителей был роковой для всего мира Фотий. Разумеется, дикие россы могли быть только неуклюжими перенимателями внешности византийского обряда, столь пышного и прекрасного, совершенно не способны были воспринять греческую культуру, поневоле принимая цветы ее – в богослужении. А греки были к тому же плохие, равнодушные и ленивые, главное же – слишком корыстные педагоги. Они были заинтересованы во власти и доходах, а не душах и их христианском просвещении. Поэтому русское христианство на долгое, долгое время обречено было на обрядоверие, причем пышный, веками сложившийся греческий обряд, доведенный до совершенства в Великой Константинопольской Церкви, был, в сущности, совсем не по средствам – и материально и духовно – дикарям русским, и тогда уже положено было начало тому внешнему христианству, которое за обрядом оставляет нетронутой всю звериную, языческую стихию, которая через более чем тысячу лет после крещения Руси ныне предстала пред нами как будто не бывало ни Киева, ни Херсониса… Да, греки дали нам неимоверные ценности своего гения в греческом богослужебном обряде, но ценить его не научили, да и не могли научить. В Россию были посланы греческие епископы и священники, и несколько веков Россия была Византийская епархия, имевшая в Византийском Патриархе своего Папу, ибо, конечно, притязание Фотия и фотианцев к этому византийскому папству, впрочем, пресмыкавшемуся перед императорской властью, долго и сводилось. Будь на месте греков другие, например «латиняне» с их ревностью, умением, энергией, разумеется, дело христианского просвещения в России приняло бы иные черты, и Россия, быть может, оказалась бы действительно христианской просвещенной страной. Но греки к этому не были способны. Они оставались чуждыми в России, и с татарским нашествием связь с Византией стала ослабевать, пока, наконец, не удалось от нее откупиться. После падения Византии Восточные, а в частности и Константинопольские, Патриархи превратились в настоящих «милостынесобирателей», которые за мзду были на все готовы и играли иногда в русских делах самую печальную и двусмысленную роль (например, в истории русского раскола).

Светский богослов. Ба-ба-ба… так вот кого мы слышим: сам Чаадаев с своим новым изданием – Владимиром Соловьевым – ныне нас снова поучают. Старые знакомые. Вот уже правду говорят, что новому не научаемся, а старое не забываем, а уже если что только и достойно одного забвения, как вот эта чаадаевщина ваша… Гонение на византинизм, что значит – видеть свет…

Беженец (горячо). Если на небесах трубят апокалипсические трубы, гремит гром и звучат голоса, им нужно внимать и себе самому, а не старую литературную жвачку отрыгивать и пережевывать. И знайте – хотите слушайте, хотите не слушайте, – но все, что вам говорю, родилось не из книг, а от слезных дум, от ночей бессонных родилось в душе как новое рождение, как чудо: в сие лето Господне, от Рождества Христова 1922-е, в нощь на октемврия 4-го, была на мне рука Господня, и повелел мне Господь возвещать волю Его, и в такой степени неожиданности для себя самого, в такой отвратности от всего привычного, что трепетал я и извивался как червь перед лицом Божиим. Но словно новый свет пал на ветхие письмена, и по-новому уразумевался смысл их и читалась книга чудес Божиих… При чем здесь литературные влияния? да разве у нас остались литературные величины и авторитеты, которые бы не обесценила и не поставила под вопрос революция?

Светский богослов. Ах мне эти пророки и ясновидящие, и чего только именем Божиим не возвещают они, иногда чтобы самим же немедленно от того отказаться. Аввакум все свои темные бредни именем Божиим пророчествовал. А все-таки Чаадаев и Соловьев в ваших словах повторяются.

Беженец. Пусть и так, худого в этом ничего нет и отрекаться не буду. Итак, Россия сначала попала под власть и под гипноз Византии, а затем, когда она развалилась, подросшая и государственно осознавшая себя Россия сама стала притязать на роль Византии, объявила себя «Третьим Римом». Злые чары сохранили свои силы вполне, и только по-новому распределились роли. А знаете настоящее имя этим чарам? «Греко-российство», в котором сначала жирными буквами печаталась первая часть: греко, а мелкими Российство, а затем стало наоборот: крупно – Российство и мелко – греко. А суть та, что Церковь Вселенская, или кафолическая, есть только Греческая или только Российская Церковь. Только в России чистое Православие, то есть христианство, только русские – православные, то есть христиане («крестьяне»), «святая Русь». Вот это-то опаснейшее отождествление вселенского и местного, церковного и народного, которое в букете своем и дало пресловутое соединение национальных начал: Православие, Самодержавие и Народность, оно и создало невыносимо душную атмосферу Московской Руси – Третьего Рима. При низком уровне развития религиозного сознания догматические вопросы были почти не под силу «Третьему Риму» и его религиозная энергия могла вылиться только в области обрядоверия и породить раскол, в котором одинаково характерно отношение обеих сторон: и та, и другая чистоту Православия связывает с условностью изменчивого обряда. И это в то время, когда Европа, имея уже позади изумительные подъемы Средних веков, работу схоластики, Данте и Фому Аквината и подобное, вступила в эпоху Возрождения и напряженнейших реформационных споров о вере. Ведь в одном артикуле любого реформатского исповедания было больше догматической глубины и церковности, нежели в этих бесконечных обрядоверческих пререканиях. И при этом роковая византийская замкнутость и самомнение: мы – «Третий Рим». Иван Грозный как наместник византийских кесарей и, в качестве православного царя, глава православного государства всего мира – таков чудовищный парадокс русского церковного самосознания. Но суды Божий ответили на эту дерзость сынов человеческих карами и испытаниями Смутного времени. Однако и после этих испытаний в русскую жизнь не вошло ничего нового; вернее, восстановились излюбленные вами национальные начала, а в сущности все осталось по-старому, об этом свидетельствует хотя бы все движение раскола, в связи с характерными притязаниями Патриарха Никона, который, силой вещей, внутренней логикой «греко-российства», подменивающего собой вселенское церковное сознание, в сущности, притязал, подобно и своим византийским образцам, стать русским Папой. И это, конечно, не личное только властолюбие, но логика патриаршеской русской власти вела к этому, по справедливой оценке Петра Великого.

Но все равно мене, текел, фарес для «Третьего Рима» было уже начертано, Россия московских царей и Никона и Аввакума на историческом экзамене провалилась, она уже не могла существовать. Развалилась бы как Византия, если бы не сошла со своего духовного пути, не отказалась от своего «греко-российства», от «Третьего Рима». Россия не могла существовать изолированно от Западной Европы, херсонисский колпак должен быть разбит, и его разбили копыта Медного всадника. Реформатор России, упразднивший патриаршество и заменивший его коллегией, был и реформатором в смысле духовном. Реформа Петра была действительно русской реформацией не потому только, что она фактически поставила Россию лицом к лицу именно с Реформацией, но именно потому, что Петр фактически разрушил «греко-российство», он сделал Россию одной из многих, а не той единственной, «Третьим Римом», каким она себя осознавала. И сам он при этом стал из «православного царя» «всероссийским императором», то есть секуляризовал свою власть. Вообще, хотя догматически Петр не провозглашал никакого нового догмата – наша мысль была слишком неразвита для догматических споров, – но жизненно он насаждал в России Протестантизм, религию повседневного труда, земных задач и временных дел без всяких духовных перспектив.

И с этим протестантизмом жизни, а не мысли так и не справилась, даже больше скажу – и не боролась Русская Церковь, капитулировавшая перед врагом раньше. Но есть в делах Петра, помимо протестантизма, еще и другое начало, в котором он является орудием Высшей Воли, органом вселенского церковного сознания. В его решительном повороте к Западной христианской Европе выразилось и чувство Вселенской христианской Церкви, заглохшее в греко-российстве. Петр проломил херсонисскую ограду, воздвигнутую вокруг Русской Церкви Византией. Правда, он не открыл в ней врат, не знал их и не мог, не умел этого сделать, но он сумел внять велению истории, что часто и делает великого человека. С греко-российством было покончено, однако только фактически, идеологически все осталось нетронутым, а потому, кажется, и незыблемым.

Светский богослов. И остается незыблемым и поныне, ибо то, что вы изволите теперь называть «греко-российством», есть Православие, которого, по непреложному обетованию Спасителя, не одолеют врата адовы.

Беженец. Этот вопрос мы пока оставим, теперь мы говорим о Херсонисе, как мы изживаем этот подарок феи при крещении: «греко-российство» в качестве вселенскости, иначе говоря, церковный национализм или национальная Церковь. И отсюда, как из духовного центра, надо понимать все особенности русской истории, как бы далеко они, казалось, ни отстояли от Церкви или находились в диалектической противоположности с нею, как, например, протестантская реформа Петра. Вот и интеллигенция наша космополитическая, в которой вы видите главное зло и несчастие России, и она имеет свои духовные истоки в том же Херсонисе, хотя и сама о том не подозревает…

Светский богослов. Новейшее открытие, поздравляю. В вечной погоне за пикантностями чего только не выдумаешь. А уж если искать эти духовные истоки российской, хотя оттого отнюдь еще не русской интеллигентщины, смотрите на карте южнее Херсониса, там – у побережья Тира и Сидона, в земле обетованной. А Херсонис лучше совсем оставьте в покое.

Беженец. Даже если и ввести указанную вами этнографическую контрабанду, которая обычно приводится под флагом Интернационала и космополитизма, все равно остается вопрос о причинах успешности его влияния, которые могут быть поняты только из благоприятствующей среды. А эта среда все-таки вскормлена и подготовлена наследием Херсониса. И чтобы быть справедливым, нужно в уродливом и жалком образе российской интеллигенции понять и ее правду, которую она не умеет выразить на своем жаргоне и осознать.

Светский богослов. Ни о какой правде в интеллигенции не может быть и речи у этих выболтавшихся, изолгавшихся, никчемных обезьян.

Беженец. Если они так ничтожны, почему же им дано было развить такую силу, хотя бы и в разрушении, почему они оказались бациллами революции. Никто не будет отрицать, что холерная бацилла есть хотя и злая сила, но сила, которая в себе имеет запас жизненности и энергии, ее-то и надо разгадать. И мне кажется, что, хотя интеллигенцию принято винить в беспочвенности, она есть явление в высшей степени почвенное в такой же мере, как породивший ее церковный национализм, то есть дар Херсониса. Она есть его тень или, по Гегелю, диалектический антитезис.

Светский богослов. Интеллигентщина – это заразная заморская болезнь, завезенная к нам из Палестины и Европы, как сифилис и алкоголь прививаются дикарям, и только всего.

Беженец. Я не люблю – не меньше вас – эту интеллигентщину, тупую, глупую, самодовольную, не способную ничему научиться, и все-таки я должен признать в ней историческую силу подобно тому, как не могу не признать ее в протопопе Аввакуме и во всем русском расколе. И там, где закономерны Аввакумы, все равно в среде раскольников или никонианцев, там столь же закономерна и космополитическая интеллигенция, и даже больше скажу: она ближе к вселенскому христианству, нежели аввакумовщина.

Светский богослов. Говорить об интеллигенции в религиозных терминах невозможно.

Беженец. Напротив, необходимо: иначе как в религиозной плоскости она и не может быть понята. Судите же: вселенская религия всех языков, всенародная и сверхнародная, осознана исключительно как московское Православие, «Третий Рим» (даже и греческое Православие взято под сомнение), христианская вера стала русской верой, которая должна быть соблюдена в неприкосновенности до соблюдения всякой орфографической ошибки. Судите сами: свойственно ли великому народу и его религиозному гению вполне удовлетвориться таким религиозным самочувствием и жизнепониманием, или же в нем должна была с неменьшей силой подняться встречная волна вселенского, кафолического, сверхнародного и воистину церковного сознания. Только на скверном жаргоне интеллигенции все эти великие и святые идеи быстро пропахли чесноком, который во всех случаях христианского замешательства всегда налицо, и превратились в космополитизм, Интернационал, социализм и подобное. Инстинкт, однако, остается верным: интеллигенции суждено было нечленораздельным языком ослицы исповедовать истину Вселенской Церкви против националистической ереси Третьего Рима. В этом исторический смысл столкновения Петра Великого с Московской Россией и, позднее, идейной борьбы славянофильства и западничества.

Светский богослов. Содержание этой борьбы определяется борьбой веры против неверия, христианства против безбожия, вскормленного западным Протестантизмом, этим законным порождением западного же Католичества. В том-то и заключается историческое наше несчастье, что мы отравляемся сильнейшими и опаснейшими ядами, в которых мы неповинны, происходит историческое братоубийство – Каин снова убивает Авеля своими удушливыми газами.

Беженец. Нельзя допускать себя до самоослепления враждой. Против религиозного национализма в христианстве интеллигентский космополитизм утверждает свою религиозную правду хотя и такую же однобокую. Борьба славянофильства и западничества идет у нас, начиная с Херсониса, с тех самых пор, как мы приняли от греков яд религиозного национализма, или «греко-российства», и стали по-детски, как попугаи, повторять вслед за ними длинные списки латинских ересей и бояться каждого западного христианина. Это отношение не то страха, не то самообороны проходит через всю нашу церковную историю, а в идеологии славянофильства и западничества достигает своего осознания. И ведь наше западничество не нигилистами только одними исчерпывается, оно знает и Чаадаева и Владимира Соловьева, других лучше не буду называть, чтобы не раздражать.

Светский богослов. Да и названные вами суть вполне определенные отщепенцы, которые, впрочем, в значительной мере покаялись в своих заблуждениях.

Беженец. Не знаю… Вызовите мысленно тень Чаадаева и сделайте его нашим современником: захотел ли бы он отказываться теперь от «Философических писем», в которых дал такой проницательный диагноз русской болезни? А вот положение новейших Филофеев, мечтателей Третьего Рима», наших религиозных националистов Третьего Рима», славянофильствующих богословов, было бы совершенно безответно, над ними уже произвела свой страшный суд история. Впрочем, не одни они, вся русская литература без всякого исключения устарела после происшедших событий, вся она принадлежит к предыдущей исторической эпохе, одинаково устарел и Герцен, и Достоевский, и Белинский, и Константин Леонтьев – общая участь. Нельзя повторить ни одной старой фразы или суждения без нового специального оправдания… Нам теперь не у кого научиться понимать Россию, надо своим умом жить.

Светский богослов. Беда, коли его еще при этом нет, и он подменивается, насколько вижу, новыми книжками и новыми трафаретами. Я, впрочем, с своей стороны думаю, что духовные отцы наши, славянофилы, не умерли и не думали умирать, они живут с нами и по-прежнему учат нас и пророчествуют о России.

Беженец. Я и не говорил, что они умерли, все действительно живое никогда не умирает, и живут с нами и учат нас и наши мыслители, но только они уже не наши современники, их мысли мы должны переводить на свой язык, они не успокаивают наших болей, да и сами выступают перед нами не только в своей духовной мощи, но и в своей исторической ограниченности. Об этом, однако, мы еще поговорим особо, а сейчас возвратимся к русскому космополитизму. Вот Достоевский в предсмертной речи о Пушкине, да и много раз, говорит о русском всечеловеке, который жаждет обнять и соединить в себе все народы. Насколько это не есть сентиментальная мечтательность в Достоевском и насколько речь идет здесь не просто о бесхарактерности и безличии русского народа, поэтому без сопротивления подчиняющегося всякому крепкому народу (есть и это в нас, чего греха таить)! Достоевский говорит здесь о вселенском христианстве, о Церкви, которая в себе объемлет все народы. Чувство церковности и есть чувство всенародности и сверхнародности. Я не буду здесь останавливаться на том, насколько и как это всечеловечество в самом Достоевском сочеталось с исступленным религиозным национализмом. Но в России Третьего Рима для этих чувств и мыслей места, бесспорно, нет и не было. Но великому народу или по крайней мере большому народу, которым всегда был русский, несвойственно и противоестественно питаться этой национальной исключительностью, какая свойственна народам малым, – я не говорю уже, что христианству, как бы ни было затемнено христианское сознание, это еще более противоестественно. Так чему же удивляться, если среди этого народа с неудержимой силой пробивалось и пробивается это самосознание и, не находя для себя религиозного русла, ибо его не было в староверии Третьего Рима, оно пытается проложить себе новое русло. И таким образом из неустранимой потребности христианского сознания и из здорового инстинкта великого народа возникает интеллигентский космополитизм, «всечеловечность», западничество и подобное – довольно уродливый, сморщенный и кислый плод на христианском древе; но разве повинен плод, если к русскому дичку была сделана, одновременно с христианской, еще и «греко-российская» прививка. Интеллигенцию теперь необходимо включить в общецерковное сознание России и понять как один из его диалектических моментов.

Светский богослов. Не могу на это согласиться, потому что в интеллигентщине вижу влияние и нерусских и даже нехристианских элементов. Ведь не включите же вы в наше церковное сознание коммунизм Третьего Интернационала?

Беженец. Наличия чуждых и даже нехристианских влияний и я не отрицаю, но не вижу в них существа дела, это только симптоматика, как, а не что. И Третий Интернационал есть одна из многочисленных проекций на историческом экране, соглашаюсь – для нас с вами уродливая и отвратительная, того большого, великого даже, всечеловеческого чувства, о котором возвещал и Достоевский, но для которого, повторяю, нет и не было законного исхода в нашей национальной религиозности. Именно Третий Интернационал нагляднее чем все другое обличает в себе эту жажду Вселенской сверхнародной Церкви: шедше научите вся языки… Мы забыли и разучились понимать эти слова на своем собственном языке и за это наказаны тем, что слышим их в устах чуждых, не умеем их сказать по-церковнославянски – так скажем их на жаргоне с отвратительным акцентом. Тем не менее надо понять и признать прямую связь Третьего Рима и Третьего Интернационала, Херсониса и нынешней Москвы.

Светский богослов. Конечно, все в мире связано со всем, но не понимаю, какой вкус можно находить в этих натянутых сближениях: перед всей этой мерзостью вызывать священные и великие воспоминания…

Беженец (с живостью). Совсем напротив, только в таком масштабе и можно понять, а следовательно, в известном смысле и принять современность, а не преклониться лишь перед нею, как перед силою грубого факта. Все ужасы, которые творятся и творились в России, все бедствия, которые ее постигают, все испытания, которые выпали на долю нашего поколения, – все это становится естественно, закономерно, даже необходимо, если понять это не как историческую случайность, порождение измены и злой воли, но как глубочайший кризис всего исторического бытия великого народа, вступившего уже во второе тысячелетие существования, не кризис отдельной эпохи или отдельного класса, но самых основ всего исторического бытия. Это – первый настоящий кризис России, в котором борьба действительно идет между жизнью и смертью, испытываются самые основы исторического существования. Так разве может быть такой глубины и такого значения кризис иным? Я до тех пор испытывал смущение, замешательство, растерянность, злобу даже, пока не понимал смысла в происходящем, пока видел в нем одно лишь историческое несчастье. И я не мог освободиться от вражды и разочарования и в самом русском народе, который сделался жертвой такого озверения и всяческого падения, пока я не понял, что с ним происходит, что он переживает и почему он это переживает. Может быть, мои мнения ошибочны, хотя иначе думать сейчас я не умею. Но факт тот, что лишь теперь я совершенно освободился от уныния и для себя пережил кризис. Смотрю вперед с надеждой и спокойно, потому что вижу, если не само еще будущее, то по крайней мере возможность будущего, а раньше не было и этого. А ведь как тяжело жить и без настоящего, и без будущего.

Светский богослов. Я по-прежнему не понимаю вас, но опасаюсь, что вы ищете самоуспокоения в каких-то отвлеченных схемах.

Беженец. Не легко дается это самоуспокоение, потому что оно требует всеобщей переоценки и проверки. Ведь все мы русские крестились в Херсонисе, получили его помазание, рождены под его звездой. Увидеть и осознать в себе свою собственную ограниченность в том, во что привык свято верить и слепо чтить, познать только местное предание, ах, как это нелегко, но без этого нельзя от него и освободиться. Критическое время требует и героических усилий. Было время в истории, когда Бог сказал избраннику Своему: <«…> изыди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего, в землю, которую Я укажу тебе». Всего совлечься, самого близкого, дорогого, родного: преданий родины, рода, семьи. Но таково непреложное веление Божие, и отец верующих нашел в себе силу, мужество, веру и – повиновался. Может быть, и от нас требуется подвиг Авраама: совлечься себя, увидеть себя в своей исторической ограниченности и тем себя перерасти. Ведь зерно пшеничное не даст плода, если не умрет. А разве легко умирать и умереть? Ведь мы уже давно как будто умираем. Но надо умирать как зерно, чтобы в груди дрожали силы новой, пробуждающейся жизни… Изыди из земли своей и из дома своего… Знаете, что это значит? Изыди из Херсониса. Мы живем в век всяких ревизионизмов, и многое мы уже проверили и просмотрели. Доходит очередь до самых корней: до Херсониса. Не от Белинского, не от Петра Великого, не от Москвы, не от Киева… – от Владимира Святого и Херсониса.

II

Светский богослов. Это изыди, dernier cri[49] русской интеллигентщины, есть просто ренегатство, деяние Иуды. Увы, много Иуд знает теперь святое Православие в свою Гефсиманскую ночь.

Беженец. Я знаю, что многими это так только и будет понято, но истина требует жертвы, хотя бы то были разрывы самые мучительные. Но не в нашей малости дело, а в Православии. Неужели вы не видите, не чувствуете, что совершается кризис Православия. Настоящее ядро, действительное содержание «великой» русской революции со всей ее кровавой и социалистической бутафорией, мировое ее значение в том, что в ней выявился великий религиозный кризис сознания православного Востока, и надо его до глубины изжить и осознать.

Светский богослов. Иначе говоря, бежать от Православия.

Беженец. Бежать – это излишне, а пожалуй, даже и невозможно, потому что Православие само бежит от нас. Уходит Православие из мира, а не мы уходим из него, вот что совершается: имеяй очи видети да видит.

Светский богослов. На это карканье врагов веры имеем твердый и неопровержимый ответ: врата адовы не одолеют. А кто пугается волн – тонет сам, но пусть не воображает, что с ним тонет мир или гибнет Православие.

Беженец. Какое, подумаешь, открытие: не одолеют. Конечно, не одолеют Церкви Христовой в мире, а историческое Православие, которое в истории возникло, в истории же и кончается и из мира уходит. Чтобы не плодить ненужных недоразумений, скажу сейчас же, что разумею здесь под Православием не истину веры Христовой, но исторический факт: восточное христианство в образе так называемого греко-российского исповедания. Так вот, греко-российство окончилось, Греко-российской Церкви уже нет, хотя и остается еще историческая тень ее.

Светский богослов. Вот вы видите перед собой херсонисские храмы, и сюда доносятся их далекие звоны, вы имеете перед собой вас слушающие долготерпеливо, хотя и, наверно, с негодованием православные пастыри, и нам вы говорите, что Православие – тень. Это кощунство и хула над святыней – да и поругание очевидности.

Беженец. Прошу меня выслушать действительно терпеливо, я не кощунствую и не хулю, и то, что я говорю, куплено таким страданием, которое вы себе и не представляете, ибо разве легко в том, в чем видел вселенское и вечное, распознать черты временного и преходящего, изыти из самого себя. Итак, я повторяю: происходит кризис Греко-российской Церкви, точнее греко-российства, понятого и принятого как Вселенская Церковь. Этот кризис уже второй раз совершается в истории, и на этот раз уже окончательно. Первый был при падении Византии, православного царства, второй – при падении русского самодержавия и царской России.

Светский богослов. Падение самодержавия есть кризис не Православия, а в Православии. Он касается только внешних условий его жизни, отнюдь не внутренних его основ. В Православии по существу все осталось по-старому и пребудет, повторяю, так до скончания века.

Беженец. Нет, рухнули основы церковности в Православии. Оно остается, разумеется, как мистическое тело, как часть вселенского тела Церкви, но опору исторического бытия оно потеряло.

Светский богослов. О чем вы говорите? Если остается «мистическое тело», часть Вселенской Церкви, то о какой еще опоре говорится? Существует апостольское иерархическое преемство, и это главное.

Беженец. Это главное для мистической жизни Церкви, и я не говорил и никогда не допускал, чтобы часть Апостольской Церкви могла перестать существовать, мистически умереть… Но Церковь в истории есть не только мистическая Церковь, но и Церковь иерархическая, воинствующая, имеющая единую волю, власть и сознание. Как бы ни относиться к Западной Церкви, нельзя отрицать, что там эти признаки Церкви налицо, опора и основа церковности очевидна для всех, – это власть Римского Папы. Что соответствует этой основе в восточном Православии?

Светский богослов. Ничего не соответствует и не может соответствовать, потому что в Истинной Соборной Апостольской Церкви отсутствуют черты мирского единовластия, она соборна не только в смысле кафоличности, но и собирательности, свободного единства в любви.

Беженец. Не устраивает дела хомяковская формула, потому что находится в несоответствии и правде истории и просто церковному учению. Православие вовсе не есть «невидимая Церковь», чисто моральный или даже мистический организм, каковым почитают его протестанты, она есть и всегда хотела быть иерархической, в канонах основанной, воинствующей Церковью. Распря с Римом имела главной причиной борьбу за власть, иерархические притязания, разное чувство воинствующей Церкви. И в этом отношении между Православием и Католичеством по существу догматического различия нет, а есть только разное понимание церковной власти и разная ее организация. И никогда Православие не сознавало себя и не хотело быть какой-то туманностью, собранием мелких церковных астероидов, но стремилось к единовластию, если не единоличному, то во всяком случае определенному и ясному. Органом такого единовластия в разные времена бывали, как исключение, Соборы, Вселенские и Поместные, Патриархи, то есть, конечно, Константинопольский, «Вселенский», Папа нового Рима. Но, самое важное и существенное, такой скрепой Православия, высшей церковной властию, если не догматически, то исторически, являлась императорская власть византийских самодержцев, а затем русских царей.

Светский богослов. Никогда Православие не замыкалось под одной политической властью, не имело одной светской главы, но представляло собой свободное единение нескольких национальных Церквей.

Беженец. Фактически это была мелочь, придатки, которые только и могли существовать, прилепившись к большему целому, междупланетные спутники. А целое, то, что могло противопоставлять себя кованому единству Западной Церкви, была, конечно, царская власть. Православие всегда было греко-российством, сначала Византии, затем Москвы и Петербурга. А потому и гибель царской власти есть кризис Православия в его иерархических основах.

Светский богослов. Опять выдвигается старая басня о цезарепапизме, которую пора уже начать забывать.

Беженец. Власть императоров в Церкви, которая называется цезарепапизмом, есть непреложный исторический факт, который должен быть очевиден для всякого мыслящего человека. Об этом говорит вся история Византии – попробуйте это отрицать. О том, какую роковую роль сыграло это обстоятельство в отношениях с Римом, у нас даже не подозревают благодаря официальной лжи и благоглупости, на этот счет в нашей семинарской литературе распространенных. А о том, как было дело в России, свежо в памяти всех.

Светский богослов. Власть и влияние императоров в Церкви есть во всяком случае только внешний факт, устранение которого не имеет решающего значения. Важна догматическая основа церковного единства, а таковая определяется согласием, соборностью всех Поместных Церквей, которая имеет свое выражение во Вселенских соборах. До Константина эта соборная природа Церкви была очевидна, потому что не затемнялась влиянием светской, хотя и христианской, власти.

Беженец. Лучше не апеллировать вслед за протестантами к первым векам хотя бы потому, что последние не станут первыми и старшему возрасту не вернуться к юному. Но не так легко аннулировать влияние царской власти в Восточной Церкви сведя ее к внешнему факту. «Внешний епископ», православный царь, почитался единым главой и покровителем всего христианского мира, он давал жизненное единство Церкви, особенно после того, как она отторгнута была от своего собственного главы – Римского Папы. Императоры созывали Вселенские соборы, и без объединяющей императорской власти Вселенский собор становится лишь отвлеченной теоретической возможностью, которая еще ни разу не становилась и, конечно, не станет действительностью. Фактически Восточная Церковь без царя обезглавлена.

Светский богослов. Нам не дано ведать путей Божиих, и, если нужно, Господь приведет Церковь к Вселенскому собору при всех политических условиях.

Беженец. Вы спасаетесь ссылкой на всемогущество Божие там, где должен быть дан прямой, ясный и точный догматический и церковно-исторический ответ. Если Вселенский собор есть действительно орган единства и соборного сознания и действия Церкви, тогда надо указать фактические условия, наличность и возможность такого органа. А если таких условий нет, нечего и говорить о Вселенском соборе как органе такого единства. Значит, его нет и Православие есть лишь сосуществование в разных местах единомыслящих Церквей, между собой поддерживающих лишь слабые отношения междуцерковной вежливости, а при первом случае легко вступающие и в раскол, пример – болгарский филетизм, свежие примеры и у нас на глазах. И в таком случае Православная Церковь обречена на автокефализм, то есть сепаратизм и партикуляризм Поместных национальных Церквей, из которых каждая фактически усвояет себе польское veto и свой собственный голос выдает за вселенский.

Светский богослов. Вы утрируете, по обычаю, некоторые слабости, связанные с свободой Православия, ведь нет ничего труднее, как пользоваться свободой, хотя и нет ничего выше свободы церковной, единения в любви, а не в рабстве авторитета. Но при чем здесь все-таки самодержавие? Ведь издревле канонами установлено было пять Патриархий, число которых после римского раскола восполнилось русской, и эти пять Патриархов, возглавлявшие Поместные Церкви, и были, и остаются правящим созвездием в церковном небе, они остаются и доселе.

Беженец. Как легко вы расправляетесь с канонами и меняете список пяти Патриархий по нужде и по вкусу. Где же и какими канонами предусмотрено возникновение русской да и иных возникавших и имеющих возникнуть Патриархий? Разве это не есть самодельщина автокефализма, на который volens nolens приходится идти старейшим Патриархиям, если они не хотят раскола. Дробление и автокефализм есть закон исторического бытия обезглавленных Церквей, в котором центробежной силе не противостоит реальная центростремительная. Однако вопрос сейчас не в этом, а в значении царской власти для церковного Востока. Так вот, эта-то последняя и была той отсутствующей ныне центростремительной силой, которая, несмотря на все свои еретичества и насилия над Церковью, связывала и поддерживала церковное единство. Догматически защитник веры и в этом смысле глава Церкви был в некотором роде светским Папой, фактически же он был им вполне. Императоры назначали Патриархов, сменяли, вмешивались в церковную жизнь как им благорассудилось, и в этом никогда не встречали принципиального противодействия. И всей силой и полнотой своей власти они, вместе с государственным единством, поддерживали и церковное, так что, пока была Византия, могло и на самом деле казаться, что автокефализм преодолим и Церковь едина, причем у греков всегда жило античное сознание, что мир весь исчерпывается греками, а вне их – лишь варвары.

Светский богослов. Но ведь пять-то Патриархий существовали, и четыре-то из них находились вне влияния византийских императоров.

Беженец. Но ведь что получилось из отношений с действительно независимой от Византии Патриархией Римской, мы знаем – роковой разрыв Восточной и Западной Церкви, самое великое бедствие, которое только могло постигнуть христианство. А что касается остальных Иерусалимской, Антиохийской, Александрийской Патриархий, то они ведь очень рано превратились в археологические реликвии, в захудалые провинциальные епархии без всякого влияния и в полной зависимости от богатых и сильных мира сего. Это были викарии византийского Патриарха, который фактически, а после властолюбца Фотия и теоретически все более усвояет прерогативы византийского Папы. Так это было и после Византии, в Московской Руси, когда эти Патриархи приезживали за милостыней и торговали своим патриаршим титулом, проклинали старопечатные книги, налагали клятвы на старообрядцев и подобное. В смысле церковного веса и влияния, по своему значению для церковного единства эти археологические Патриархи давно уже представляют собой quantite negligeable, надо это прямо сказать. Если православные богословы настаивают, что Патриарх есть такой же архиерей, не имеющий никакой особенной харизмы, а только занимающий кафедру в определенном городе, но если патриаршество определяется силой и значением этого города, тогда давно уже надо сделать фактический вывод, что патриаршество стало здесь только почетным историческим титулом. Александрийский «Папа» по-прежнему зовет себя «Вселенским», вместе с Константинопольским. Жизнь давно уже сделала этот практический вывод, и в действительности восточное Православие имело одного только главу, одного светского Патриарха – православного царя, имевшего, если не potestas ordinis[50], то potestas jurisdictionis[51]. Только это спасало Восточную Церковь от распыления и автокефализма, и пока существовала Византия, была такая видимость церковного единства, что она могла вступить в соперничество с Римом, хотя и неоднократно в трудные времена снова искала примирения с ним: Флорентийская уния и попытки восстановления единения церковного накануне падения Византии.

Светский богослов. Дела давно минувших дней. И однако Церковь Восточная просуществовала и доныне, целые века после Византии.

Беженец. Да, просуществовала потому, что на смену второму Риму оказался налицо Третий Рим, византийскому самодержавию пришло на смену московское: Византия второго сорта, поплоше, но с теми же заданиями и притязаниями. Вы ведь знаете, как отразилось в московском самосознании падение Византии: Москва есть преемница Византии, единственное православное царство, в котором блюдется чистота веры. Здесь самый сумасшедший религиозный национализм, благодаря которому национальная Поместная Церковь осознала себя как единую Вселенскую (за что и была наказана расколом, достойным порождением этой слепоты), совершенно угасив общецерковное сознание, так что здесь русский стало синонимом православный. А московский царь фактически усвоил себе основные черты византийского церковного деспотизма. Правда, среди них не было еретиков, которых так много было на византийском престоле, для этого они были слишком невежественны и примитивны, так что не пошли дальше исправления книг и споров о старом и новом обряде. Но potestas jurisdictionis, решающая власть по всем вопросам церковного управления была в царских руках. С достаточной ясностью показывает это дело святого Филиппа, столь же как и дело Патриарха Никона. Вообще судьбы московского единодержавия сплелись нераздельно: Церковь поддерживала московских князей в лице первых московских митрополитов Петра, Ионы, Алексия, а московские князья, сделавшись царями, приняли вместе с титулом и византийское понимание церковного строя. Фактически они были главами Русской Церкви, и даже надо сказать больше. Во всех церковных делах, даже в канонизации святых, проявляли свою власть государя, это свежо на памяти у всех. Но так было и издревле. Так, <«…> семнадцатилетний Государь Иоанн Васильевич обратился с просьбой ко всем святителям русской земли, чтобы они позаботились, каждый в пределах своей епархии, „известно пытати и обыскивати о великих новых чудотворцах“ <…> а в 1549 году по воле государя состоялся новый Собор в Москве, пред которым святители и „положили“ собранные ими сведения». А вот как происходил знаменитый Стоглав: «Державный самодержец <…> пре-кроткий царь Иван, осияваемый благодатию Святаго Духа, подвигся теплым желанием не только об устроении земском, но и об исправлении многоразличных дел церковных. Он возвестил о том отцу своему, митрополиту Макарию, и повелел составить Собор. Когда повеление царское услышали архиереи, они объяты были невыразимой радостью и, как небопарные орлы, поспешили в Москву». Итак, наседкой, своим квохтаньем созывавшей небопарных орлов, был все тот же двадцатилетний царь. Как византийские императоры были главами не только византийской Церкви, но и всей вообще Восточной Церкви, так и русские цари фактически являлись носителями церковного единства не только для Русской, но и вообще для всех Православных Церквей. Церковь «Греко-российская» была в значительной мере российская, с второстепенными придатками покровительствуемых Восточных Церквей, какими бы титулярными отличиями они ни украшались. Все они были только милостынесобирателями при московском и петербургском дворе.

Светский богослов. Это просто дикое измышление. Никогда Русская Церковь не сознавала себя единственною носительницею Православия, но всегда стремилась к единению с православным Востоком. Во всех решительных случаях лично или посредственно сносилась она с Восточными Патриархиями. Так было при возникновении Московского Патриархата, при установлении Синода, при новом восстановлении Патриархата, при суде над раскольниками. Эти сношения не могли быть достаточно правильными по внешним условиям, но всегда признавались необходимыми. Нельзя отрицать даже и того, что Восточные Патриархи, в особенности Константинопольский, относятся к младшей своей дочери до известной степени сверху вниз, себя – и справедливо – считая первоисточником Православия.

Беженец. Об этом я, конечно, не забыл. Наследственная кичливость Константинопольского Патриарха надолго пережила его действительное влияние. На самом деле Москва, хотя сознавала себя Третьим Римом и единственной хранительницей чистоты Православия, все-таки лебезила перед Восточными Патриархами и старалась жить с ними в мире, покупать видимость церковного единения благами этого мира, причем Патриархи отличались достаточной сговорчивостью. Разумеется, если бы вполне последовательно продумать до конца все московские претензии, результатом был бы неизбежный разрыв с Востоком, потому что не одни только неистовые Аввакумы считали греков «облатынивщимися» еретиками. До этого не довели дальность расстояний и взаимное равнодушие, иначе повторилась бы в малом виде фотианская схизма. Однако исторически Московская Русь справедливо себя сознавала центром восточного Православия. После падения Византии Россия и на самом деле сделалась таким центром. Русская Церковь была самая численная, просвещенная, богатая, культурная, и при всех изменениях в ее положении в московский и петербургский периоды она сохраняла это свое центральное положение в Православии. К ней тянулись и Восточные Церкви, немощные, захудалые, темные. Поскольку можно говорить о православной науке в новейший период истории, это была, разумеется, преимущественно русская. Восточные Церкви были богаты воспоминаниями и прошлым, настоящее же было в России. А здесь единство православного церковного мира, конечно, поддерживалось царской властью, которая имела поэтому значение для Православия во всем мире. Была единая огромная Российская Церковь, которая могла импонировать уже одними своими размерами и была связана единством церковной власти и дисциплины. Каким образом осуществлялась эта церковная власть в синодальный период вплоть до наших дней, у нас у всех на памяти. Как это ни называйте и теоретически ни истолковывайте, но факт тот, что Церковью правил, через посредство Синода, царь; он был и по закону, и по действительности глава Русской да и более чем Русской – всей Православной Церкви, носитель ее единства. Он был в этом смысле прямой преемник и продолжатель византийских самодержцев: в истории Церкви одна прямая линия соединяет Византию, Москву и Петроград, это одна церковно-историческая эпоха – несомненного, открытого, решительного цезарепапизма, при котором носителем церковного единства является император. И теперь, с русской революцией, эта эпоха пришла к концу, исчезло последнее царство в мире. Мы возвращаемся к эпохе до-Константиновской, которая, однако, есть уже после-Константиновская, ибо история не повторяется. В истории Православия открывается совершенно новый период фактического безглавия, удаление царской власти есть грандиозный эксперимент над Восточной Церковью, проба ее внутренней крепости. И во всяком случае надлежит признать, что падение самодержавия и гибель старой России имеет в церковном отношении гораздо более глубокое значение, чем даже в политическом: есть церковное событие первейшей важности, принципиально большее, чем падение Византии. Ибо на смену второму Риму история готовила третий, четвертого же уже нет и, кажется, не будет никогда.

Светский богослов. Единство Церкви никогда не зависело от политической власти, ни до Константина, ни после него. Оно есть внутренний факт жизни Церкви, который сознается как единство веры, любви и упования. И это единство переходит через границы народности, государства, эпохи.

Беженец. Поскольку Церковь есть Церковь, нельзя, разумеется, отрицать такого единства, хотя оно в истории является более искомым и заданным, чем наличным и данным. И историческая, воинствующая, Церковь нуждается во внешних формах единения, она ищет их. И когда имеются эти формы жизни, кажется, что единство это есть нечто само собою разумеющееся, и на основе этого факта, этой данности, хотя и слегка фрондируя против него, славянофильская мысль разводила свои узоры об единстве в любви, не замечая, что это было единство под железным колпаком самодержавия. А вот когда не стало его, пошатнулось и это единство, начался автокефализм, распыление, разложение церковного единства. Неизвестно, на чем оно остановится.

Светский богослов. Единство Русской Церкви не потеряло, но выиграло. Она получила наконец своего главу, восстановлено патриаршество, состоялся Священный Собор, Церковь стоит на своих ногах, она явила свою жизненность.

Беженец. И тем не менее почва неудержимо расползается, центробежные энергии все усиливаются, то внутреннее разложение, которое мы называем автокефализмом, все увеличивается. Отложилась Грузия, в значительной мере отложилась Украина, очередь, может быть, за Сибирью, да и не известно, на чем это остановится. При царской власти автокефализму нельзя было пикнуть, и была иллюзия полного его внутреннего преодоления в единой Российской Церкви, однако непрочность этого единства обнаружилась при первом же таянии. Да и на самом деле, православное царство, единое в мире и великое, – это был не только внешний аргумент кнута и полиции против всякого автокефализма, но и внутреннее его опровержение, разумеется до известной степени: откалываться от царской Церкви (пора называть вещи их именами), уходить в автокефализм – это значило уходить от всякого христианского дела в истории, с широкого пути сворачивать на проселочную дорогу. Это на самом деле могло казаться ересью или расколом, в этом отъединении и заключалась главная неправда русского раскола. Православное царство представлялось столь же прочным и вечным, как Церковь; иначе говоря, Православная Церковь по непреложному существу есть Церковь царская, по преемству от второго Рима к третьему. Царь православный был главой Церкви как живое доказательство церковного единства даже и для нерусских Автокефальных Церквей. Но с падением царства пошатнулось и единство в своей плохо осознанной, но, несомненно, наличествовавшей догматической основе. Если вы соберете в православной литургике все, чем был царь для Церкви, и не только в смысле придворного этикета и ритуалы комплиментов, но и в совершенно серьезных и искренних обрядах: молениях, то вы убедитесь не только в том, что выше царя никого нет для Церкви, но и что ему принадлежит главенство в Церкви, по крайней мере в смысле представительства всего тела церковного. Этот догматический привкус свидетельствует о странной аберрации в Православии, ограниченности догматического зрения, благодаря которой историческое и временное было принято за основное и догматическое. Повторяю, от этого теперь все будут отказываться, но если бы опрос произвести до революции, увидели бы, какие бы оказались результаты.

Светский богослов. Я знал это измышление, по которому царской власти примышляется чуть ли не первосвященническая харизма, и все это для того, чтобы тем больше унизить Православие после ее падения. Единство Церкви и при царях, и без царя проявляется гораздо яснее в Патриархе вместе с Священным Собором.

Беженец. Я давно ожидаю ссылки на Патриархию, но – увы! – и она не пользует нимало против автокефализма. Ведь каждому образованному человеку известно, что патриаршество в России возникло не в силу какого-либо догматического или канонического определения, вследствие фактического притязания Москвы, достаточно подкрепленного перед Восточными Патриархами. Единственное основание в пользу русской автокефальности было в жизненной потребности обширного и политически самостоятельного царства иметь самоуправляющуюся Церковь. И только всего. Так что же теперь, когда такое же притязание фактически заявляется со стороны отдельных частей Русской Церкви по тем или иным соображениям, чем же можно их принципиально обессилить и отразить? Да и имеет ли смысл настойчиво отражать. Если федерация становится теперь господствующей формой в политической жизни, то почему преграждать ей путь в жизни церковной? Во всяком случае теперь уже нет силы, преграждающей это стремление.

Светский богослов. Но разве такою силою не является Патриарх всея России, живой символ церковного единства?

Беженец. Нет более трагической фигуры в России, нежели Патриарх: при личной святости – какая историческая обреченность. Ведь посмотрите, что получилось. Во время всеобщего революционного разброда консервативными церковными элементами выдвинуто было восстановление Патриархии как ultima ratio[52]. Посмотрите, какие сказки рассказывали об этом наши патриархалисты, теперь разбежавшиеся по заграницам и бросившие Патриарха. Вы помните, какая борьба была на Соборе, какая была ожесточенная оппозиция самой идее патриаршества во имя церковного конституционализма и демократизма, то есть начал вполне антицерковных, хотя и выдававшихся за самое существо хомяковского Православия. Победил здравый смысл и историческая необходимость: ведь технически невозможно было бы продолжать синодальный строй управления – кто же за отсутствием царя стал бы составлять Синод, разве такой борзый молодец, который ни перед чем не останавливается, как бывший прокурор Временного правительства В. Н. Львов. Волей-неволей пришлось согласиться на Патриарха.

Светский богослов. Не согласиться, а в восторженном порыве и молитвенном вдохновении вернуть Церкви отсутствовавшего главу. Помните эти приснопамятные дни, когда на бомбардировку Москвы Собор ответил единодушным провозглашением Патриарха. Какой прекрасный и многозначительный исторический символ.

Беженец. Да, эта бомбардировка облегчила решение и примирила разногласие. Вопрос проглотили, но не разрешили. Но гораздо легче оказалось совершить внешний факт, нежели его осознать, патриаршество в России теперь изнемогает вследствие отсутствия ясного о себе самосознания. Ведь на Соборе боролись между собой две непримиримые, да так и оставшиеся непримиренными точки зрения: одни из всех сил старались превратить патриаршество в призрак или церковно-конституционную декорацию, конституционного монарха, подотчетного и законопослушного, и, в сущности, неизвестно, зачем и почему существующего, эта точка зрения была явным компромиссом при принципиальном отрицании патриаршества. Другие же, разумеется, не решались додумать свою мысль до конца, постоянно устрашаясь призрака папства, но в существе дела они хотели не титулярного, но правомочного Патриарха, который бы имел высшую церковную власть, присущую его сану. Но тогда возникает беспощадный вопрос: какова же природа и действительные границы этой власти? Есть ли это действительно власть сана, чем определяется территория этой власти «всероссийского» Патриарха и как она осуществляется в тех случаях, если та или другая часть территории не захочет числить себя в составе всероссийской Церкви? Русское патриаршество висит в воздухе и оказывается незащищенным ни с каких сторон. Можно сказать, что в этом отношении оно не отличается от других Восточных Патриархий. Теоретически это так, но фактически и исторически этих других Патриархий просто не существует: Патриарх Константинопольский смиренно правит своей Константинопольской епархией, а о других нечего и говорить: ведь это маленькие епархиальные архиереи весьма захудалых епархий, не больше. Фактически только в России и существует пока вопрос о пределах патриаршей власти.

Светский богослов. Власть Патриарха над Русской Церковью установлена всероссийским церковным Собором, который явился представительством всей Русской Церкви, и этим вопрос удовлетворительно разрешается, поэтому всякие новоявленные автокефалии являются бунтом против церковной власти и расколом, прямым нарушением 34-го апостольского правила. Епископам каждого народа нужно знать первого из них, и почитать его как главу, и ничего важного не предпринимать без его одобрения.

Беженец. Да, это так, но как вы установите наличность этого высшего главы? Вы вводите политическую идею представительства в качестве ответа на чисто церковные затруднения. Если даже и рассматривать Собор как учредительное собрание для Русской Церкви, не исключена возможность, что отдельные области пожелают иметь и свои учредительные собрания, каковым и явился украинский Собор, или же просто отзовут своих представителей. Пусть они окажутся через это даже в расколе с матерью Церковью, навязать части Поместной Церкви входить в состав Всероссийской Церкви нет возможности, хотя бы и создалось то уродливое положение, которое существует между Болгарскою и Константинопольскою Церковью, причем каждая считает себя православною. Церковную власть нельзя обосновать представительством или вообще внешней фактической принадлежностью к данной Церкви, потому что она может фактически же и прекратиться так, как прекратилось же в свое время господство Византии над Русской Церковью. Разумеется, это не обходится без церковных трений и канонических трудностей, но ничего непреодолимого в них нет.

Светский богослов. Вольно же вам рассматривать единство Поместной Церкви как плод какого-то внешнего политического соглашения, оно есть внутренний факт, утверждаемый единством церковной власти, а внешним выражением этого является поминовение Святейшего Патриарха на богослужении на всем пространстве Российской Церкви.

Беженец. В том-то и дело, что для этого необходимо, чтобы и объединяющая церковная власть Патриарха представляла бы собой внутренний факт церковного сознания, столь же у него неустранимый, как Символ веры и вся совокупность учений и установлений церковных; как отвержение догматов фактически исключает из Церкви, так же должно отторгать от нее и отвержение патриаршей власти. Так вот, этого-то именно и нет.

Какая же лучшая к тому иллюстрация, как украинские события? Вероятно, в истории Церкви не бывало такой нелепицы, чепухи, церковного варварства и невежества, как поставление одним запрещенным священником другого в епископы. Таково оказалось церковное сознание в матери русских городов через тысячу лет после Крещения. И не говорите, что это национальные страсти злонамеренность и прямой обман, нет, это – полное отсутствие церковной культуры, тупость в самых основных вопросах. Ведь в действительности теперь права епархиального архиерея яснее и бесспорнее прав Святейшего Патриарха. Ясно и по канонам, и по живому церковному чувству, что никакой священник не может священствовать о своем приходе иначе, как в единении со своим архиереем, власть которого в епархии действительно представляет собой внутренний и незыблемый факт, – не приход со священником, но архиерей с епархией есть ячейка церковности. Правда, теперь при всеобщей расхлябанности и невежестве церковном фактически наблюдается пресвитерианство и даже церковное народоправие, по крайней мере при замещении мест в отдаленных приходах епархии. Но это есть на самом деле порождение невежества и церковной невоспитанности, с которым можно и должно бороться мерами церковно-дисциплинарными. Но с патриаршеством дело стоит совсем наоборот. Собор породил патриаршество, но не породил учения о нем и власти его, и оно изнемогает от отсутствия того и другого. Звучит парадоксом, а между тем это факт, что Патриарх имеет реальной власти и значения меньше, нежели любой епархиальный архиерей, потому что в своей собственной епархии он правит не непосредственно, но через архиепископа, то есть епархиального архиерея, стало быть, лишен даже кафедры, а в общецерковной жизни он не может совершить никакого распоряжения без Высшего церковного управления, коего он только представитель. Стало быть, и выходит, что мы остались при прежнем синодальном, коллегиальном, строе, которому только придана иная орнаментация.

Светский богослов. Православие только и признает соборное устройство, которое вы хотите опорочить именем коллегиального, а вы все толкуете о какой-то личной власти Патриарха, то есть во что бы то ни стало хотите ввести сюда логику папизма.

Беженец. О логике папизма пока отложим беседу, но вы посмотрите, что же получается. Все-таки для Церкви существует только единоличный носитель власти – Патриарх, а не коллегия, и возносится в церковных молитвах имя Патриарха, а не коллегии, и послания ко всей Церкви подписываются именем Патриарха. И, однако, смотрите, какую силу имеют эти патриаршие послания, особенно если они не контрассигнованы Высшим церковным управлением. Его увещания, запрещения, угрозы. Трагическое бессилие и трагическое безвластие в это страшное время, когда только твердая личная власть могла бы вести уверенно церковный корабль средь бурь. Русская Церковь, да скажу прямо – Православие, ибо Православие и Русская Церковь исторически сейчас в значительной степени синонимы, изнемогает от отсутствия церковной власти, и непосредственнее всего это ощущается в патриаршестве. У нас нет патриаршей власти, а если ее нет, то нет и патриаршества, как, в сущности, нет его уже давно в Александрии, Антиохии да и в Иерусалиме и в Константинополе, вообще на всем православном Востоке. Остались только ярлыки да титулы.

Светский богослов. Как легко расправляетесь вы с каноническими определениями Церкви и иерархическими ее установлениями. Что же касается Русской Церкви, то Патриарх здесь имеет всю ту власть, которая присуща его природе. Если она сейчас недостаточно осуществляется, это объясняется из общего кризиса и развала русской жизни, расстройством сообщений, экономическими бедствиями и подобным. Если мы выйдем из этого кризиса, увидим и патриаршество превознесенным на должную высоту, и тогда оно будет живым символом единства Русской Поместной Церкви. А вы все думаете о каком-то монархическом начале в Церкви, которого нет в Православии.

Беженец. Не о монархическом, но о личном, ибо церковная власть лична по природе, она есть харизма, а харизмы не раздаются коллегиям и консисториям. Харизма предполагает личного носителя. Кризис церковной власти в Православии, а я продолжаю на этом настаивать, состоит в отсутствии личного носителя этой власти, которым доселе был царь – во всей неопределенности, но и полноте своих полномочий. Архиерей есть такая единоличная власть в Церкви, и поток она есть власть, и ею связуется и, так сказать, обосновывается епархия. Но есть ли такая существенная власть – Патриарх, и связуется ли, обосновывается ли ею единство Поместной Церкви? Очевидно, не есть. Самое большее, что можно о ней сказать и что вы и говорите, то, что он «живой символ» единства, а символ, хотя и живой, не есть власть, он предполагает уже это единство, но его не обосновывает. Получается circulus vitiosus[53], единство нуждается в символе, а сам символ нуждается в единстве. Выхода нет, если только нет фальшивой логики церковного конституционализма и не перейти иные рельсы.

Светский богослов. Я и указывал, что вы клоните к церковному монархизму, то есть папизму, и этот уклон должен быть достаточным предостережением для всех, кто так легко расправляется с началом соборности.

Беженец. Чего там говорить об уклонах и выставлять разные пугала, когда сама жизнь ставит вопросы неустранимые. Церковная власть в Православии или по крайней мере в греко-российстве в современной ее форме есть настоящая загадка Сфинкса, который говорит: разгадай меня или я тебя съем. Вопрос о природе патриаршей власти не мог возникнуть при монархии, все равно византийской или русской вследствие цезарепапизма, явным и бесспорным главой церковной власти, если не Церкви, был сам монарх. Поэтому вопрос этот мой только тлеет, временами вспыхивая, как при Никоне, или же совсем предусмотрительно погашаясь учреждением коллегии Синода вместо Патриарха. В Византии, при общей порабощенности Патриархов, обстоятельства складывались так, что цари иногда даже покровительствовали византийскому папизму: в России такие папистические притязания были исключены и за отсутствием объекта для них, и за отсутствием соответствующей широты сознания у русских иерархов. Не принципиальный вопрос о природе церковного единства и о власти церковного главы неизбежно должен был встать в русском сознании как только на историческом горизонте появился Патриарх. Пока отверстия были закрыты и все прозябало под душным колпаком синодальной коллегии, не имели жизненного смысла вопросы о единстве церковном. С появлением Патриарха неизбежно явился вопрос: что означает собой, куда ведет и указует этот «символ»? Есть ли это высшая точка, вершина власти церковной, или же есть высшая [точка], которой и Патриарх подчинен? Я знаю, что на это отвечает фикцией – пентархии или теперь гептархии – Патриархов: Церковь возглавляется сонмом равных в сане Патриархов, которые фактически друг для друга не существуют, или, еще фиктивнее, Вселенский собор, о котором, в качестве высшего органа церковной власти, теперь даже смешно говорить искреннему и серьезному человеку. Таким образом, Патриарх Поместной Церкви силою вещей повисает в воздухе, где-то между; это затемняется застарелыми папистическими навыками и притязаниями, от которых несвободны в бывшей столице Византии, но это со всей силой вскрывается там, где патриаршество внове, как в России. Главное положительное значение патриаршества, может быть, в том и состоит, что им обострен трагический вопрос о природе церковной власти, вместе с сознанием невозможности оставаться между. Разумеется, наше греко-российское глубокомыслие, а вернее легкомыслие, больше интересуется вопросами церковной конституции: как бы надежнее ограничить власть Патриарха, сделать его подотчетным и подзаконным церковному представительству, вообще конституционным монархом. Но спрашивается, зачем вообще нужна такая sit venia verbo[54] бутафория? Чего, собственно, хотели сторонники патриаршества, когда вопияли, бия себя в грудь: дайте нам отца, церковного царя-батюшку, и чем, собственно, отличалось бы синодальное управление, если бы сторонникам патриаршества не подмогли большевики своим октябрьским восстанием и они не собрали бы большинства? Ведь характерно уже это или-или, самый выбор и колебания между коллегией Синода и Патриархом, причем решающим оказываются лишь соображения целесообразности – и только всего… Разве возможно было бы такое колебание, если бы вопрос о природе церковной власти ставился и решался с полной сознательностью и отчетливостью?

Светский богослов. И здесь вы, по обыкновению, извращаете перспективу: споры на Соборе велись исключительно на почве личных колебаний и неясности вопроса для отдельных членов, но как только эта ясность была достигнута и задача решена, она уже перестала допускать два ответа. Русская Церковь не могла оставаться в том параличе, в который она была повергнута насилием Петра Великого, упразднившего в России патриаршество.

Беженец. Я давно ожидаю этого словца о синодальном параличе, которому противополагается, очевидно, патриархальное исцеление. Оказывается, неожиданно для многих, что паралич-то продолжается и теперь, и дело, значит, вовсе не в Синоде, а какой-то более глубокой болезни. Больше того, что паралич, по крайней мере в отношении к власти церковной, теперь обнаруживается гораздо сильнее, чем при Синоде. Правда, Синод был силен, конечно, не церковным авторитетом и не церковной властью, но государственной, однако это было неразличимо вследствие единства главы Церкви и государства. Теперь же настоящий паралич и обнаружился.

Светский богослов. То, что вы считаете теперешним параличом, есть следствие гонения на Церковь – ведь в какое страшное время мы живем – и наследие синодальной эпохи. Не сразу расправляются отекшие, неподвижные члены. А все-таки Рубикон перейден, мы оставили позади насильственно навязанный Церкви неканонический ее строй.

Беженец. Вот это всегда меня удивляло, когда на все лады говорилось о неканоничности синодального строя. Значит, не столь уже ясна и бесспорна была эта неканоничность, если так долго и горячо могли спорить на Соборе, быть или не быть этой каноничности, то есть Патриарху. И если действительно стать на эту точку зрения, на которую, однако, становились иные защитники патриаршества, то ведь какие получаются отсюда странные выводы. Светский писатель, от которого нельзя ожидать точности и ясности в понимании церковных вопросов, мог хватить, что Церковь в параличе, но если за ним повторяют эту фразу богословы, получается нелепица: разве может прерываться жизнь Церкви? Что значит «паралич» церковный? Есть ли это перерыв в церковной жизни, который продолжается ровно столько лет, сколько не было Патриарха? Но допустить такой перерыв есть абсурд, отрицание Церкви, так могут рассуждать только протестанты или сектанты, в представлениях которых Церковь существовала лишь в первохристианстве, затем наступает грехопадение и перерыв, и он продолжается, разумеется, до них, а в них, конечно, воскресает и продолжается истинная Церковь. Для церковного сознания эта мысль нелепа и недопустима. Следовательно, приходится признать, что синодальный строй на самом деле эквивалентен патриаршему управлению, и если уж говорить о параличе, то не в смысле перерыва церковной жизни, но в отношении к общему состоянию церковной власти, какой-то ее неполноте, расслабленности, которая только маскировалась в синодальную эпоху наличием государственного принуждения. Церковная власть есть прежде всего внутренний факт сознания членов Церкви, живая сила. Этой силы нет в сознании «Греко-российской» Церкви, ни в богословском, ни в практическом. Посмотрите на адвоката Православия, «учителя Церкви» (по оценке Ю. Самарина) А. С. Хомякова: как он уклончив и двусмыслен везде, где речь заходит о церковной власти: тут у него появляется и «тело Церкви» – народ, и чин мирян, а власть и иерархия это только так, подробность, которую получила для себя свобода и «единство в любви» – «Die Freiheit und die Einheit in der Liebe»[55] – alias[56] Церковь. Да и не у него только. В отношении к церковной власти у нас два начала, одинаково не церковные: или государственный позитивизм, требование слепого повиновения перед властью, или перед внешним фактом (что преобладало в синодальный период), или же Протестантизм, хомяковского или иного образца, с апелляцией к «невидимой Церкви», «единству в свободе и любви». Такое состояние сознания церковного представляет собой несомненный паралич власти, свидетельствует о вялости жизни церковной, да и мы без того на каждом шагу наблюдаем и эту хилость, и эту вялость. Вот о каком параличе власти нужно думать и говорить, синодальный же строй есть только несущественная деталь. И преодолим этот паралич не извне, а только изнутри, просветлением и углублением церковного сознания, то есть, да-да, то есть, в числе других сторон, и сознания власти. А до тех пор, пока на этот вопрос в одних случаях, отвечают окриком, а в других – заговариванием зубов a la Хомяков, из этого паралича не выбарахтаться. Хотите выразительный пример такого паралича власти в сознании?

Светский богослов. Жду, конечно, какого-нибудь, по вашему обыкновению, сильно наперченного парадокса.

Приходский священник (приближаясь). Слышали, господа, печальная новость из Москвы: Патриарха свалили, патриаршества уже не существует, и церковная власть захвачена какими-то узурпаторами… (общее волнение). Значит, для Русской Церкви началась опять новая эра…

Беженец (раздумчиво)…советского цезаре-папизма. Quod erat demonstrandum[57]. Ну, что же вы теперь скажете о природе церковной власти вообще и Русского Патриархата в частности? Ведь ясно, что начинается пародия на синодский строй. Нашли нового хозяина, причем им даже дела нет, что он православен даже менее, чем турецкий султан. Так ведь, знаете, и у греков есть поговорка, что лучше султанская чалма в Константинополе, нежели папская тиара, то есть независимая и твердая сверхнациональная церковная власть.

Светский богослов. Боже мой, Боже мой! Что же ждет теперь Русскую Церковь? Какой соблазн, какой развал. Насмарку пошло все великое историческое дело всероссийского Собора, все новое строительство.

Беженец. Есть и такие, которые считают его лже-Собором, как мы с вами будем, очевидно, считать лже-Собором тот, который ему последует, и, таким образом, будем упражняться в хомяковском «единстве в любви». И все-таки скажу: надлежит сему быть, как я ни подавлен происшедшим, как ни скорблю о нашем святом «Святейшем». Если мы все еще живем в хомяковских и иных иллюзиях, пусть будет чем хуже, тем лучше. Существенные вопросы надо ставить по существу, и их ставит жизнь. А сводятся они к одному: возможно ли существовать Церкви при внутреннем анархизме, благодаря которому и оказываются возможны такие coup d'Etat[58] и русская «реформация», вспомоществуемая советским цезарепапизмом.

Светский богослов. Погодите, погодите, не торопитесь с заключениями. Ведь есть еще и суд Вселенской Церкви, есть православные Патриархи, которые поднимут же свой голос.

Беженец. И вы думаете, что это произведет какое-нибудь впечатление на русскую советоиерархию? Не больше, нежели на болгар в свое время анафема Константинопольского Патриарха. Вот и происходит то распыление церковное, о котором я говорил. Теперь временно роль колпака, сдерживающего от окончательного распыления Русской Церкви на отдельные иерархии, будет играть советская власть, то есть еще сохраняющаяся прежняя синодальная палка. Плохое утешение.

Светский богослов. Подождите, подождите со своим карканьем. Такие ли времена бывали в Церкви, вспомните арианство, иконоборство… Не одолеют врата адовы…

Беженец. Повторяю еще раз: не одолеют Церкви, а Греко-российскую одолевают, и нельзя же ставить знак равенства. И можно ли сравнивать времена арианства и иконоборства, когда Церковь способна была потрясаться именно догматическими вопросами с повальным невежеством и глубоким равнодушием к вере у этих московских попов и в народе церковном. Главная же разница даже не в том, а в том, что теперь в Москве фактически даже забывают, что Русская Церковь есть часть Вселенской, греко-российство прошло, и вышло вселенское самосознание в грозный и критический час истории. А тогда ведь была пора реальной вселенскости – Вселенский собор был необходимым органом самосознания, а затем – last not least[59] – не была разорвана связь с Римом, и во все решительные моменты возвышался голос Римского Первосвященника. Нет, аналогии с тем временем для нашего не существует, наши времена беспримерны в истории и имеют свою собственную физиономию. И главная наша болезнь и наше свойство это не еретичество (до него мы не доросли, и оно нам не по чину), но церковная анархия, паралич власти. И надо сказать прямо и резко: пока мы не сознаем этой болезни и от нее не исцелимся, пока мы не перестанем быть протестантами и самочинниками, до тех пор наша Церковь не оздоровится, а если совсем не перестанем, то и погибнем как Церковь, Бог сдвинет наш светильник. И все наши церковные злополучия это не что иное, как предметный урок.

Светский богослов. Нам, разумеется, не хватает церковного воспитания, синодальная эпоха сделала свое дело, но происходящее ныне следует рассматривать прежде всего как внешнее испытание, шквал, набежавший на Русскую Церковь, гонение на веру, при котором всегда бывали и верные, и отпавшие. Нужно мужество и самообладание, готовность к мученичеству. Помните, какие были славные времена в истории Церкви, когда могли появляться такие сочинения, как Оригеново «Увещание к мученичеству». Да и чем иным, в сущности, является Иоаннов Апокалипсис и даже четвертое Евангелие в тех местах, где речь идет о предстоящих гонениях. Вот тут-то благодать, дух мученичества и надо возгревать в себе, тогда мы достойно встретим и, если судит Бог, переживем надвигающуюся церковную беду.

Беженец. То, что вы говорите, бесспорно, но представляет собой уклонение от вопроса. Мученичество всегда требуется от христиан, но этим еще не дается ответ о духовном содержании данной эпохи, об определяющих ее интересах. И сейчас в России дело идет не о чистых догматических лжеучениях, но о церковной власти или, шире, о Церкви: чувство Церкви и сознание Церкви, вот что ослаблено и затемнено теперь в русском сознании, эта болезнь действительно старая и застарелая, и развертывающиеся перед нами ее симптомы – в порядке вещей.

Светский богослов. Nil admirari![60] Вы хорошо окопались. Однако за вами еще обещанный «выразительный пример» и, очевидно, очередной парадокс на тему о церковной власти.

Беженец. Жизнь дарит нас и выразительными примерами, и смелыми парадоксами достаточно. А я давно хотел вспомнить о знаменитой «Легенде о великом инквизиторе» Достоевского, поэтическом варианте хомяковской прозы. Он хотел дать шарж Католичества, а в действительности шаржировал всякую церковную власть или иерархию, растворив ее без остатка, вместе с Хомяковым, в «единстве в свободе и любви», – сентиментальный и молчаливый поцелуй в качестве ответа на жизненные, трагические вопросы власти и образ старца Зосимы в качестве живого воплощения Церкви (что одно и то же). Мы так привыкли любить эти пленительные образы, что не позволяем подойти к ним с трезвой мыслью и открытыми глазами. А между тем, если уж говорить правду, концепция Церкви у Достоевского, со всей ее характерной недоговоренностью, есть, правда, молчаливое, но тем не менее подлинное беспоповство, вариант церковного анархизма, да и все это вообще наше учение о старчестве – не старцы, которые неповинны в таком учении о них, но старчество есть тоже некоторый вариант, явный симптом «паралича» церковности.

Светский богослов. Еще и новый парадокс. Это становится, наконец, утомительно да и просто скучно. И нельзя же, в самом деле, серьезно говорить, что старчество, которое именно и состоит в отсечении своей воли и предании себя полной и абсолютной воле старца, есть анархизм.

Беженец. А между тем это, может быть, именно так. Я говорю может быть, потому что практика старчества имеет и совершенно «законопослушный» характер, когда, например, в монастыре указуется братии старец как советник и духовник. Я же разумею случаи свободного избрания, искания старца с тем, чтобы ему всецело отдать свою волю. Признается бесспорным, что можно ошибиться в старце и получить от него ложное духовное руководство, и тогда чем полнее отсечение воли, тем хуже. Главное же то, что при этом избрании старца он является для послушника живым голосом Церкви; старец – Церковь в своей абсолютности – вот то молчаливое уравнение, которое положено в основу теории старчества, ибо отсечь свою волю позволительно и желательно лишь предав ее в руки Церкви, не иначе. Но в этом моменте избрания старца лежит произвол, анархическое или протестантское своеволие: старец для меня – воплощение Церкви, но старца избираю я, стало быть, – Церковь. И поскольку это так – теория старчества, подобно хомяковским адвокатским изворотам, есть симптом внутреннего паралича церковной власти у самого Достоевского. Да и вообще не случайно появилась такая жажда старчества, искание его как якоря спасения в Русской Церкви: здоровый инстинкт церковности, требующий удовлетворения, но его не находящий.

Светский богослов. В образе Зосимы и в отношении к нему Алеши нет ровно никаких церковных претензий, которые вы приписываете.

Беженец. Конечно, художник не богослов, притом в нем нет той сознательности и остроты зрения, чтобы отдавать себе отчет в полном значении своих образов. Однако замысел Достоевского был, конечно, в Карамазовых не иной, как тот, чтобы показать Православие, то есть Церковь, в ее силе и правде, и это сделано в образе Зосимы с его окружением, в котором на первом плане Алеша. Здесь одинаково характерно и то, что есть, и то, чего нет, а нет, собственно, ничего, что образует конкретную историческую Церковь, помимо отвлеченного «единства в любви и свободе», и в результате все-таки беспоповство. Оптинцы завопили вместе с Константином Леонтьевым против всякого портретного сходства с действительным отцом Амвросием, но это-то не важно, а важно то, что Зосима оказался на каком-то необитаемом острове, на котором и нашел его Алеша. Представьте себе, в самом деле, что вы никогда ничего не слыхали и не знаете об историческом Православии, но прочитали брошюры Хомякова об «единстве веры и любви» и романы Достоевского на ту же тему. Какое представление составится и составится ли какое-либо о живом, реальном Православии? Ведь и то и другое может относиться одинаково и к квакерам, и к гернгугерам, и духоборам, кто же не признает себя единством в любви и свободе и откажется от Зосимы? И в рамках Диккенса, столь влиявшего на Достоевского, это отлично укладывается. Коротко говоря, в этих литературных мечтаниях, так же, как и в теории старчества, сказывается живое искание церковности, но в то же время и отсутствие ее, то есть тот самый паралич Церкви, который думали связать с наличностью Синода. Впрочем, все это частности и симптомы, а есть одна важная и серьезная сторона нашей церковной жизни, которая совершенно не находит выражения одинаково ни в синодальный, ни в патриарший периоды, и в этом отношении патриаршество ровно ничего не изменило и бессильно было бы что-либо изменить. Я разумею отсутствие вероучительного авторитета в Русской Церкви.

III

Светский богослов. Это что еще такое, вы отрицаете, что ли, непогрешимость Церкви?

Беженец. Нет, конечно. Раз я верую в Церковь, тем самым я исповедую и ее догматическую непогрешимость. И в том, что касается прошлого и уже решенного, дело обстоит благополучно: Вселенские соборы, принятые Церковью, «изволися Духу Святому и нам». Но как быть с вновь возникающими догматическими вопросами, если только суждено им возникнуть?

Светский богослов. Также точно: они подлежат соборному обсуждению и общецерковному решению.

Беженец. Вот здесь-то и начинаются трудности. Во-первых, представляет ли вероучительный авторитет церковный Собор как таковой, хотя он и действует с провозглашением: изволися Духу Святому и нам? Известно, как учат по этому поводу католики: авторитетность Собора дается Папой, его согласием. Но и наши «учители Церкви» утверждают, что авторитетность соборного определения устанавливается его принятием «телом Церкви», «церковным народом», рецепцией. Правда, есть и такие, которые, особенно в пылу полемики с католиками, утверждают прямо, что высшим началом законодательной и судебной власти, которой принадлежит и непогрешимость в делах веры и благочестия, является Вселенский собор, но эта официальная доктрина не разделяется учителями Церкви славянофильской. Действительно, возможен Ефесский Разбойничий Собор, еретический, и Флорентийский Собор, не принятый «телом» Московской Церкви в лице московского царя Василия. Тем не менее остается порочный круг: Собор утверждается телом, а тело взирает на Собор, причем выходит, что факт Собора может оказаться случайностью, ненужностью, если решающее значение вовсе и не принадлежит Собору.

Светский богослов. Да, принятие догматического определения, озарение Духом Святым догматического сознания Церкви есть чудо, жизнь Церкви и есть непрестанно совершающееся чудо, и кто этого не знает, тот вне Церкви, и его рационализм остается глух перед доводами веры, но будет требовать внешнего авторитета; мы знаем, куда ведет этот путь – к двум разновидностям рационализма: Католичеству и Протестантству.

Беженец. Жизнь Церкви есть чудо – этого не будет отрицать никто живущий в Церкви, чудо есть и провозглашение догмата. Только не нужно от вопросов сознания прятаться в область непостижимого, чтобы оттуда показывать язык «рационализму»; операция скучная, недостойная и неубедительная, хотя она и составляет единственную умственную базу славянофильского «учителя Церкви» в его борьбе с западными исповеданиями. В Церкви совершается таинство, положим, Тела и Крови – это чудо неизглаголанное, которое можно принять только верою и любовию. Однако недостаточно в ответ на вопрос «кем и как совершается это таинство» дать пинка рационализму и объявить, что это чудо, доступное единству веры и любви. Разве это будет ответ на этот вопрос? Нет, но на него имеется ответ вполне ясный и точный: таинство есть чудо, совершаемое Духом Святым руками человеческими, именно его может совершить законно поставленный священник, удовлетворяющий известным условиям и прочее. Вот я и спрашиваю снова: пусть догматическое определение есть таинство веры и чудо, но кто правомочен это таинство совершать или как узнать, что оно совершилось? Пусть не говорят, что это есть искание внешних признаков, внешнего авторитета относительно внутренних переживаний, это вопрос только о внешнем, которое, впрочем, и внутреннее, но законный и неустранимый. Ведь не всякий съезд сознает и провозглашает себя Собором, говорит о себе: изволися Духу Святому и нам, значит, есть для того и внешние признаки. Легко рассуждать о прошлом de lege lata[61], но попробуйте с одним этим внутренним критерием судить de lege ferenda[62] о настоящем или будущем. Вообразите себя мысленно современником Вселенских соборов, когда волновалось все море церковное. Где же критерий истины? Император – еретик, Патриархи могут оказаться тоже еретиками, епископы, священники, народ, целые страны… Где истина – со всей Церковью или александрийским диаконом Афанасием с горстью сторонников? Теперь-то легко нам задним числом ублажать Афанасия, а если бы это был бы наш современник и против всего клира церковного бунтовался бы какой-то несчастный провинциальный диаконишко? Примерьтесь-ка к этому положению. Так вот, с Русской Церковью дело обстоит еще хуже.

Светский богослов. В том, что вы говорите, ничего, кроме рационализма, обличенного вами столь недостойно третируемым Хомяковым, я все-таки не усматриваю: догматическое сознание есть чудо церковной жизни, в котором ведет ее Сам Дух Святой, и это чудо именно и состоит в превращении из lex ferenda в lex lata. Подумайте: века боролись, спорили, искали определения, против истины восставали все сильные мира, но изволися Духу Святому, и теперь, с тех пор, стала аксиомой Афанасиева формула, и никто, кто в Церкви, не может ни усомниться в ней, ни сознательно ей противоречить. И этот догмат есть именно внутренний факт, не нуждающийся ни в каких внешних авторитетах, истина, голос непогрешимой Церкви.

Беженец. Но какую же роль играют при этом Вселенские соборы? Есть ли это в каком-либо смысле внешний авторитет (ведь, кроме догматов, там установлялись и каноны, основа церковного устройства), есть ли восточное Православие Церковь седми Соборов, или и это «рационализм», и она есть только моральное единство свободы и любви?

Светский богослов. Конечно, есть Церковь седми Вселенских соборов, но принимаемых не как внешний принудительный авторитет, а как самосознание всей Церкви, их приемлющей и установляющей их вселенскость. И такое значение могут иметь не только Вселенские соборы, а, например, Послание Восточных Патриархов и другие подобные акты, как общего, так и частного характера (вплоть до признания и принятия в среду православных Вселенских Патриархов Патриарха российского).

Беженец. Однако это не исключало того, что от лица Церкви Патриархами и вообще иерархами провозглашались вероучительные определения, которые потом обличались в наклоне к Латинству или Протестантству, – подобные примеры были и на Востоке, и в России (Стефан Яворский и Феофан Прокопович).

Светский богослов. Именно это и подтверждает, что для Церкви нет внешнего авторитета, ни Собора, ни Патриарха, но существует только внутреннее приятие или неприятие Церковью, которое есть чудо, не поддающееся никаким внешним условиям: Дух дышит, где хочет, и никто не знает, как он приходит и куда уходит, и не мерою дает Бог Духа.

Беженец. Но разве вы не чувствуете, как вы приближаетесь к квакерству и духоборству, то есть к церковному анархизму и аморфизму, что есть во всяком случае духовная реакция. И затем это просто неверно и не соответствует исторической действительности. Вселенские соборы имеют авторитет для Церкви, если вам угодно так называть, то и внешний авторитет, именно как факт всецерковного, законно созванного собрания. Нельзя укрываться в такие туманности и общие фразы, как «рецепция» или принятие церковным телом и подобное. Это еще можно натянуть кое-как относительно догматов, но уже никак не натянешь относительно канонов, которые имеют силу церковных законов именно как постановления Соборов. Если в числе Соборов оказались непризнанные, самозваные, – объясняйте это как умеете и на этой почве имейте дело с католиками, у которых есть на это ответ простой и ясный. Но не нужно юридических и догматических фикций и презумпций там, где надо быть церковным позитивистом, то есть признавать силу совершившегося факта. Таковым фактом являются и Вселенские соборы, деяния которых суть властные акты Церкви, ее законы, обще-Церковным сознанием «тела Церкви» они проверяются, но его собою определяют. Так есть, да так, конечно, и должно быть, не может не быть. И смешно и нелепо с укоризной говорить о внешнем авторитете: разве в Церкви есть что-нибудь внешнее, что вместе с тем не было бы и внутренним, разве власть архиерея совершать рукоположение есть внешний только, а не внутренний вместе с тем факт церковной жизни, разве власть его над клиром и епархией имеет лишь внешний, а не внутренний авторитет? Можно сказать безбоязненно: где нет внешнего, там нет и внутреннего в Церкви. Самые интимные, таинственные акты, чудеса чудес, поставлены Церковью в неразрывную связь с внешними фактами, предметами, действиями. «Ты учитель Израиля, и этого ли не знаешь?» Так хочется сказать всем духоборам. Вот и в вопросах догматических, при возникновении их в Церкви, разрешение их сводится к тому, чтобы поставить сознание церковное перед внешним фактом авторитетного их разрешения. Но как это мыслите вы себе в Русской Церкви? Или, может быть, полагаете, что догматическое самосознание Церкви совершенно исчерпывается семью Соборами, и новых возможностей не может и явиться? Тогда придется напомнить, что в самой Константинопольской Церкви в XIV веке были Соборы догматического характера, вызванные паламитскими спорами и вынесшие вполне догматические определения о свете Фаворском.

Светский богослов. Я такой исключительности не разделяю, но не вижу и никакой особенной трудности для Русской Церкви в разрешении этих вопросов, по крайней мере она была не больше, чем во время Вселенских соборов.

Жизнь Церкви всегда одна и та же, она не знает перерывов.

Беженец. Сравнения с эпохой Вселенских соборов даже не может быть. И прежде всего, тогда было единство Церкви, установляемое церковной властью. На Востоке она принадлежала, конечно, императорам, которые и созывали Соборы по соглашению с Римским Папой, которому и тогда принадлежала церковная власть на Западе. Таким образом, возможен был действительно Вселенский собор, ибо на него созваны были представители от всей тогдашней вселенной. Где же теперь возможности для созыва такого Собора? Прежде всего, отсутствует вся западная половина Церкви, благодаря церковному расколу, следовательно, настоящий Вселенский собор на одном Востоке невозможен.

Светский богослов. В моих глазах это не имеет никакого значения: вселенскость Православия не есть географическое понятие, на Соборе нужно представительство не от всех земель, но от всех Поместных Православных Церквей, поэтому отпавшие от Православия сюда совершенно не относятся.

Беженец. Несомненно, вопрос стоит здесь не так или не так просто: раскол или разделение Церкви на две части, хотя исторически они удалились и отчуждились друг от друга, не прекращает их взаимного существования друг для друга. Запад не есть мертвая, допустим даже если и омертвевшая, часть тела церковного, так и по смыслу догматического определения следует. Значит, вполне Вселенского собора без участия Западной Церкви быть не может.

Светский богослов. После того как они совершили братоубийство раскола, искажения Символа и дальнейших еретических учений, они для Церкви не существуют.

Беженец. И потому можно со спокойной совестью и нам также совершать братоубийство. Как легко отделываться этими фразами.

Светский богослов. А разве они этим стесняются? Сколько они насчитывают мнимовселенских Соборов, на которых был представлен только Запад?

Беженец. Их догматическое самосознание позволяет это им в гораздо большей степени, чем нам, потому что они имеют в лице Папы, так сказать, самую субстанцию вселенскости. Но, глядя со стороны, надо, конечно, признать, что эти Соборы не являются Вселенскими ввиду отсутствия Востока, они во всяком случае имеют в этом духовный ущерб, это должны признать, по моему мнению, и сами католики. Должны это признать и мы. Однако, оставляя эту пререкаемую область, и для православного Востока, точнее для Русской Церкви, такой Собор неосуществим.

Светский богослов. О чем вы говорите? Такой Собор был осуществлен в 1917/18 годах, и если он не занимался догматическими вопросами, то это потому, что их и не было, и было не до них. Но он отлично справился бы и с догматическими вопросами, не хуже Константинопольских Соборов XIV века о свете Фаворском.

Беженец. Но как вы считаете: являются ли постановления Константинопольского собора догматическими определениями всей Церкви, не подлежащими новому обсуждению, хотя о них, вероятно, и не слыхала тогда Русская Церковь, изнемогавшая под татарским игом?

Светский богослов. Конечно, являются. Вот в таких-то случаях и получает значение рецепция, принятие всем телом Церкви, хотя бы мы непосредственно и не участвовали в обсуждении вопроса.

Беженец. Удобство большое при всяких затруднениях – эта рецепция; все можно и понять, и разрешить, хотя Русская Церковь даже не в состоянии была тогда и понять, о чем это спорили паламиты с Акиндином и Валаамом. Впрочем, в Константинополе, вероятно, иначе истолковали бы эту рецепцию: она разумеется сама собой для Русской Церкви не в силу там согласия тела церковного, а в силу того, что Константинопольская Церковь это повелевает подчиненной ей епархии русской. Возможно, что там и до сих пор держатся такого понимания, ведь во «Вселенской» Патриархии всегда были папистические замашки. Но если бы то был не Константинопольский, а Московский Собор, который вынес бы какое-нибудь догматическое определение, как отнеслись бы к нему в Константинополе? Разумеется, потребовали бы его к себе на проверку и утверждение, а может быть, и неутверждение. Вероятно, что туда же присоединились бы антиохийцы, александрийцы, – ведь издревле Александрия клокотала догматическими спорами, – иерусалимцы и любая из этих Церквей имела бы право сорвать догмат, своим несогласием наложить польское veto и возвратить вопрос к его первоначальному состоянию.

Светский богослов. Единственный отсюда вывод тот, что догматические вопросы надлежит обсуждать при участии представителей Восточных Патриархий.

Беженец. А кто же созовет такой Вселенский собор? Где та власть, все равно светская или церковная, которая это осуществит? Ее нет. Да и нужно правду сказать: какое же соборование возможно между нами и коптами или, там, арабами, с которыми мы и обедни-то сообща не умеем отслужить. Это – фикция, которая при московских царях прикрывалась появлением при московском дворе восточных милостынесобирателей, устраивавших пародию соборности. Таким образом возникли и клятвы на старообрядчество 1666 года. Но теперь, в наши дни, такой маскарад не нужен и не возможен. Остается один Русский Собор, который явным образом не полномочен вынести догматическое определение. Рассуждая отвлеченно, теоретически, возможен и необходим для сего Вселенский собор Православных Церквей, но фактически, исторически это давно уже невозможно.

Светский богослов. Помимо Собора, возможно соглашение всех Церквей в лице их Патриархов. Вот, например, известное Послание Восточных Патриархов 1848 года, принятое всеми Церквами, имеет значение источника вероучения в Православной Церкви, подобным же образом и другие случаи.

Беженец. Я знаю, что в учебниках приписывается такое значение, но кем оно признано и подтверждено? Ведь это только до первого случая, и вся авторитетность подобных изъявлений держится в воздухе: так было, например, с Катехизисом Петра Могилы, который был первоначально одобрен и на Востоке, а затем попал под подозрение, так же было и с Требником его. Ведь Патриархи сами по себе, ни в отдельности, ни в совокупности, не обладают ни непогрешительностью, как в этом нас достаточно убеждает история, ни учительным авторитетом. И все кажется благополучным только при всеобщей спячке, пока не поднялась догматическая буря. Тогда «Послания Восточных Патриархов» превращаются в простые письма, не многим более. Во всяком случае, волею Провидения вопрос об учительном авторитете в Православии жизнью уже поставлен и настоятельно требует разрешения.

Светский богослов. Вероятно, вы имеете в виду эту афонскую бурю в стакане воды, бунт русских монахов на Афоне. С ними некоторое время носились наши любители всяких острых ощущений, затем, по-видимому, бросили.

Беженец. Дело не в афонских монахах и не в этих любителях, а в том, что, кажется, впервые за все время существования Русской Церкви в недрах ее самой, а не в Византии возник серьезный догматический вопрос, требующий серьезного догматического обсуждения, – о почитании Имени Божия. Сначала вопрос этот хотели хулиганизировать, по методу митрополита Антония, газетной презрительной руганью, а затем схватились за более реальное средство церковного единения – увещания с военной экспедицией и пожарной кишкой. И сейчас тошно вспоминать об этом безобразии. Но это только так, бытовая страница из жизни в «единстве свободы и любви», каковым объявлено было за границей наше историческое Православие. Гораздо серьезнее то, что получается из духовной стороны движения. Проследите судьбы самого вопроса. Сначала Священный Синод состава 1913 года, то есть все с тем же неизменным митрополитом Антонием, принял на себя роль вероучительного авторитета и в своем определении и приложенных к нему трех докладах разрубил гордиев узел. Не будем говорить, каковы определение и доклады – едва ли ими будет гордиться когда-нибудь Русская Церковь. Важно то, что и сами их авторы не сочли свой авторитет достаточным, но обратились и к Константинопольскому Патриарху, который от себя тоже вынес определение, имевшее, впрочем, лишь дисциплинарную силу относительно монахов подведомственного ему монастыря. Тем не менее, хотя и гонимые и подвергшиеся церковным репрессиям, афонцы, а вместе с ними и некоторые члены церковного общества нисколько не сочли вопроса об имяславии разрешенным, но добивались его пересмотра. При этом они считали себя единственно православными и клеймили уже как заведомых еретиков отлучившие их церковные власти. С вопросом этим тщетно стучали в дверь Собора 1917 года, который был вообще глух и равнодушен к догматическим вопросам, и путем некоторых увещаний удалось его протащить контрабандным путем, через отдел борьбы с сектантством и лжеучениями, то есть под маркой лжеучения, и сдать для рассмотрения, по существу, в подотдел, но там ему не суждено было рассматриваться. Однако вопрос не заглох, он продолжает волновать умы и сулит, может быть, догматическую бурю, если только найдется в нас сил на это. Ведь это честь не малая – иметь серьезное догматическое движение после многовековой нашей спячки: подобает быть и ересям между вами, да откроются искуснейшие – так ведь судил и апостол. Итак, предположим, что движение не замрет и спор будет. Пока сторонники афонского догмата об имяславии не чувствуют себя связанными вероучительным авторитетом Священного синода. Они, оставаясь членами Церкви, чувствуют за собою право и даже долг совести этому постановлению не повиноваться, апеллируя к такой инстанции, которая этим авторитетом обладает. Разумеется, дисциплинарно они должны повиноваться церковной власти: если запрещенный законной властью иеромонах станет священнодействовать, он сам себя исторгает из Церкви и должен быть от нее отлучен, однако не за учение, но за неповиновение. Ибо высшая дисциплинарная власть potestas iurisdictionis, которая распространяется и на potestas sacerdotii, принадлежит и Синоду, и тому епархиальному архиерею, которому вверяется власть в епархии, но вероучительная – нет. Сравните ясность положения в Римской Церкви: там, после осуждения модернизма Папою, те, которые хотят оставаться в Церкви, отрекаются от модернизма, а верные модернизму оказываются вне Церкви: Roma locuta est, causa finita[63]. А здесь – повиновение дисциплинарное, но неповиновение догматическое, и это не за страх, а за совесть. Ибо разве оправдала бы Церковь повиновение еретическим Патриархам, если бы они вздумали законодательствовать в догматических вопросах? История Вселенских соборов полна примеров такого положения вещей.

Светский богослов. Вольно же вам заранее объявлять мудрое и твердое определение Синода, соединенное с карами за церковную смуту и бунт, еретическим. Вы должны, как член Русской Церкви, повиноваться в этом церковной власти.

Беженец. А должен ли я был бы повиноваться, как член Византийской Церкви, в вопросах вероучения Патриархам – арианам, полуарианам, монофелитам, монофизитам, иконоборцам? И к чему же тогда нужны были Вселенские соборы, когда вопрос окончательно уже решался в первой инстанции? А если этого нет, то нет основания и требовать догматического повиновения. Это значит, что «рецепция» догматического определения Синода всем «телом Церкви», «церковным народом» (который, согласно Посланию Восточных Патриархов, есть ведь у нас хранитель церковной истины) не состоялась, «единства в истине и любви» не получилось и начинается догматическая смута. Я не высказываю здесь никакого мнения по вопросу, рассуждаю формально, становясь лишь в положение лиц, неприемлющих новоявленный синодский догмат.

Светский богослов. Все это к данному случаю присочинено неизменными любителями смуты: никакого нового догматического вопроса тут нет, а одно недоразумение, и порождение невежества и перепев старых лжеучений, авторитетно осужденных Церковью, причем это осуждение есть самоочевидный вывод из догматических аксиом Церкви. Ведь не потребуете же вы церковного Собора для того, чтобы осудить и анафематствовать учение Толстого, представляющее собою грубое и вульгарное арианство.

Беженец. Конечно, не потребую. Но в данном частном случае это сравнение отнюдь не применимо. Но оставим этот частный вопрос. Ведь если только Русская Церковь не обречена на состояние анабиоза, спячки и замирания, по образу пресловутых «Восточных» Церквей, в ней будут догматические вопросы и догматические движения, и я сейчас предвижу целый ряд таких вопросов, которые всколыхнут церковную жизнь до глубины и поселят в ней, может быть, еще небывалые разделения. Где у нас вероучительный авторитет для решения этих вопросов? Допустим, что вопрос об имяславии дойдет до обсуждения на Всероссийском Соборе и там известное разрешение получит.

Оно будет, конечно, авторитетнее, чем синодское, но все же и его осужденная сторона может не признать для себя окончательным, да и на самом деле оно не может рассматриваться таковым. Ведь речь идет, очевидно, о новой догматической формуле, так сказать о новом члене Символа веры: пусть она не будет включена в Никеоцареградский Символ, раз запрещено его трогать, но все равно она будет иметь силу его члена. Такую формулу принять, хотя в Средние века на это и дерзнула в вопросе о Фаворском свете Константинопольская Церковь без сношения с другими, в наше время невозможно одной Поместной Церкви, не идя на явный и заведомый раскол. Стало быть, придется обратиться и к Восточным Патриархиям, а каков будет их образ действий и будет ли какой-либо, совершенно неизвестно: не забудьте, что царская власть, собиравшая Вселенские соборы, в сущности принудительно, теперь отсутствует, и есть, следовательно, полная возможность и не отнестись с должным вниманием. Но допустим, что оно будет оказано, допустим даже, что полномочные представители Восточных Церквей будут и на Русском Соборе и он будет формально Вселенский. Может ли и тогда вопрос почитаться окончательным? История Вселенских соборов об этом совсем не свидетельствует. Да и в самом деле, если Вселенский собор не есть орган высшей, непререкаемой церковной власти (и в этом смысле внешний авторитет, чего мы так боимся и отсутствием чего так нелепо кичимся перед Католичеством), но является только торжественным волеизъявлением Церкви, тогда его авторизация еще впереди, «изволися Духу Святому и нам» будет за него и с ним сказано всем «телом Церкви», без этой рецепции Собор не есть еще Собор, и на самом деле может ведь оказаться разбойничьим. Таким образом, есть внутренняя возможность не повиноваться и этому Поместно-Вселенскому собору и апеллировать к следующему. И так idem per idem[64], сказка про белого бычка, вечная смута.

Светский богослов. Ни о чем господа известного типа так не заботятся, как о том, чтобы доставить себе возможность постоянной фронды и смуты, и таких должен беспощадно разить меч церковной власти – худая трава из поля вон. А если не говорить об этом профессиональном еретичестве, то есть ясный и полный исторический ответ на ваши недоумения и кощунственную попытку превратить церковную историю в сказку про белого бычка. В истории Вселенских соборов все обстояло именно так, как вы изображаете. Были еретики, которые не успокаивались и после соборного осуждения, и снова поднимали голову, и, однако, в конце концов совершалось это догматическое чудо рецепции церковной соборных постановлений, подобно бриллианту воссиял Никеоцареградский Символ вместе с дальнейшими соборными определениями. Вот в это-то чудо вы не верите и его не видите, а потому и совопросничаете. А если бы были в единстве с Церковью, то не спрашивали бы, каким образом будет принят и установлен догмат об Имени Божием, если уж на самом деле таковой существует. Он будет, а затем – ищите и обрящете. Надо верить в Единую, Святую, Соборную и Апостольскую Церковь, вот что.

Беженец. Уважаю вашу горячую веру и даже обличения, но все-таки не считаю ваше исповедание ответом на мой вопрос. Ссылка на чудо там, где требуется ответ разумный и точный, есть отказ от ответа. В Церкви, точно, все – чудо, но эти чудеса совершаются, так сказать, закономерно, заключены в твердые, недвижные формы. Ежедневно совершаемая святая Евхаристия есть чудо из чудес, однако позволительно и даже следует спрашивать, как и кем оно совершается, и было бы нелепо и бессмысленно на этот вопрос отвечать горячей декларацией о силе чуда и вере в Церковь. Там, где могут быть установлены твердые грани, они должны быть установлены, да все совершается по чину и правилу. И разве достаточно ответить на вопрос о вероучительном авторитете ссылкою на чудесность каждого догматического определения, ибо оно совершается по наитию Святого Духа, не человеческим умом. Так это, так сказать, внутреннее чудо, которое испытывается верующими, подобно вкушению святой Евхаристии, любому тайнодействию Церкви. Но это не есть чудо в собственном, узком смысле – разрыв между причиной и следствием, нарушение причинной связи. Сказать слепорожденному: прозри, расслабленному и хромому: встань и ходи, – это значит совершить такое чудо. Такие чудеса и совершаются в Церкви, когда Господу угодно явить милость Свою и прославить святых Своих, но провозглашение и принятие догмата к этого рода чудесам не относится. Причинная связь здесь не прерывается таким образом, что на одном конце где-то Собор с его постановлениями, а на другом – чудесное рождение догмата через его рецепцию или же – не менее по-своему чудесное его утверждение. И обычная школьная догматика, которая прямо учит, что Соборы в «изволися Духу Святому и нам» властно, авторитетно и окончательно провозглашали догмат, без этих туманностей и субтильностей дальнейших рецепций, рассуждает трезвее, реалистичнее. Но тем самым вводится догмат о том, что Православие имеет орган для непогрешительного выражения церковного учения, – таким органом и является церковный Собор. Правда, таким образом уже оставляется позиция отрицания внешнего авторитета, затем не устраняются трудности, как же быть с неудавшимися Соборами, как то Ефесский, Флорентийский; наконец, не указано, каким требованиям созыва должен удовлетворять Вселенский собор, чтобы быть Вселенским, а такие пробелы в столь существенном и основном вопросе не проходят безнаказанно.

Светский богослов. Это все теоретические придирки, а на деле только достаточно просиять в нашей жизни Вселенскому собору, если бы Господь явил над нами такое чудо Своей милости, и как бы все возликовали, и умолкли бы сами собой подобные придирки. Ведь уж на что происхождение Русского Поместного Собора 1917 года было из такого мутного источника, как канцелярия обер-прокурора Львова, и однако разве это повлияло сколько-нибудь на признание его авторитета, раздался ли хоть один голос против него?

Беженец. Только до первого случая настоящего столкновения жизненных интересов: посмотрите, что делается на Украине. Куда девался и во что обратился здесь авторитет Собора? А ведь Собор не вынес ни одного вероучительного определения, так что, в сущности, ничем себя не проявил. Но такое неопределенное положение дела по самому серьезному вопросу церковной жизни, о вероучительном авторитете, имеет самые глубокие последствия, эта неопределенность разрыхляет, расслабляет тело Церкви, разлагает нашу церковность.

Светский богослов. О чем вы, собственно, говорите?

Беженец (горячо). Собственно, я говорю вот о чем: Православие, насколько в нем есть догматическое сознание, сверх обрядоверия, с ног до головы поражено Протестантизмом – своеволием и своемыслием. Пусть это говорят о нас враги, от этого истина не перестает быть истиной. В нас отсутствует внутренняя церковность, нам чужд самый, так сказать, метод церковного мышления. Говоря о Православии, каждый, в сущности, говорит о своем Православии, как он его понимает и как находит. Православие есть всегда искомая величина, проблема, но проблематизм есть душа философии, а не религии.

Светский богослов. Но вы указываете здесь на самую главную особенность Православия, которую, разумеется, напрасно называть Протестантизмом: веяние Духа жива, не останавливающуюся работу церковных исканий.

Беженец. Искание, конечно, уместно и цельно до нахождения, вне ограды церковной, но не внутри ее, где возвышается «Церковь Бога живаго, столп и утверждение истины». Если пожизненно предаваться исканию ради искания, в сущности без искреннего желания нахождения, это и значит пребывать в Протестантизме, не считаясь с данностью церковности.

Светский богослов. Вольно же вам клеймить духовную жизнь Протестантизмом. Тогда в нем окажутся повинны и святые апостолы, и церковные учители. Сравните апостолов Петра, Павла, Иоанна – разве это не разные миры мыслей, чувств и настроений, которые, однако, сочетаются в дивное единство церковного самосознания? Разве послания апостола Павла не представляют собой одновременно и личную исповедь, и искания, и вопрошания, и действенную проповедь апостольскую? И то же самое надо сказать о творениях столпов церковных. По-вашему, такая свобода христианская не по плечу Православию и ему следует ограничиться вызубренным катехизисом или рабским последованием авторитету. Нет, к свободе призваны вы, братья, к свободе Христовой.

Беженец. Тайна свободы церковной есть тайна внутреннего, то есть свободного же, повиновения – не за страх, а за совесть, не из рабства, но из любви. Этого не умеет понять Протестантизм, почему и злоупотребляющий учением апостола Павла о свободе. Да что же говорить: такого ветхозаветного, книжнического раболепства перед буквой сколько угодно и в нашем историческом Православии, оно развращало, приучало к лицемерию и официальной лжи. Впрочем, оно может, как болезнь, проявиться и во всякой Церкви. Но ее сила, ее характер выразится не в этом, а в том употреблении, которое сделает она из своей свободы, ибо быть свободным есть самая трудная задача. Этот вопрос поставил, было, Достоевский в своей Легенде, но обошел его, оставил безответным: организацию церковного повиновения, то есть иерархию, он истолковал как сатанинский заговор и обман, а на стороне Христа, Царя и Первосвященника, основавшего Апостольскую Церковь и вручившего власть вязать и решать на небе и на земле апостолам и их преемству во главе с Петром, Достоевский оставил сентиментальный поцелуй, который означает узаконение церковной анархии, свободы как индивидуализма и Протестантизма. Таковою никогда не была и не могла быть Церковь, Тело Христово, в котором все суть одинаково необходимые, его различные члены, с различными дарами, служениями, действиями, проявлениями Духа: «…все ли апостолы, все ли пророки, все ли чудотворцы» и так далее. Но в Православии каким-то образом в известном смысле оказываются все.

Светский богослов. Может быть, «каким-то образом и в известном смысле», в столь ответственных вопросах можно бы выражаться точнее, а главное, в большем соответствии истине. Вот я, например, еще ни разу не помышлял совершить Литургии, а признаю этот дар и это право всецело принадлежащим священству; напротив, ребенка в случае нужды окрещу и я, ибо в этом отношении дар имеют все. Впрочем, что же об этом и говорить. Но о каком же в таком случае Протестантизме в Православии можно говорить?

Беженец. Если говорить просто и, так сказать, по-обывательски, я имею в виду следующий факт: богословски мыслящие православные в своем православном самоопределении и самосознании представляют собой различие и пестроту, доходящую до полной непримиримости, но при этом каждый себя именно считает истинным истолкователем Православия, свое учение подлинным его выражением, одним словом, говорит фактически: Православие есть мое учение о Православии. Православие – это я. Православие – это доктрина Хомякова и Киреевского, митрополита Филарета и архимандрита Феодора Бухарева, Самарина и Владимира Соловьева, Достоевского и Константина Леонтьева, Новоселова и священника Флоренского и так далее.

Светский богослов. Ничего подобного, чистая клевета и недоразумение, – каждый поистине православный говорит о своем учении: таково мое понимание Православия, мое «богословское мнение». А таковые и должны между собою различествовать и бороться, вот здесь-то действительно уместна ссылка на слова апостола: подобает и разделениям («ересям») быть между вами, да откроются искуснейшие. И как же иначе может существовать и развиваться богословская мысль. Даже в царстве «великого инквизитора» не вполне удается угасить дух, и когда начинается богословствование, то является и известное своемыслие: довольно вспомнить о модернизме. Да, в сущности, всякая новая светлая мысль для своего времени оказывается модернизмом.

Беженец. Вы ломитесь в открытую дверь и понапрасну горячитесь, кто же может спорить об этом или сомневаться в этом. Но я вам поставлю перекрестный вопрос: есть ли разница в характере мышления в отношении к церковности, например, профессора Гарнака, модерниста-католика Леруа (как известно, подчинившегося папскому осуждению модернизма и оставшегося верным сыном Церкви) и… М. А. Новоселова?

Светский богослов. Я не понимаю смысла этого вопроса, а потому и отказываюсь на него отвечать.

Беженец. Напрасно, в таком случае попробую сделать это за вас я. Мне представляется это различие в таких чертах. Для «Леруа» (беру его не индивидуально, но типологически) есть его личное богословское мнение и есть внутреннее чувство церковности и церковного вероучительного авторитета, голоса которого он жаждет как суда над своим личным, каков бы ни был его приговор. И этим сознанием, которое вы считаете вслед за протестантами рабством, определяется тон всей внутренней жизни как отдельного лица, так и всей Церкви, осуществляется sit venia verbo, прославленное единство в любви и свободе. Профессор Гарнак решает все вопросы своего церковного сознания своим личным разумом и научной совестью, и для него не существует даже самого вопроса о личном мнении и церковном учении. А наш милейший М. А. Новоселов? Разумеется, сам он ничего не говорит от первого лица, неизменно от имени Церкви: Церковь говорит, учение Церкви и прочее. Однако где же поискать этого учения Церкви не о вопросах решенных, а о нерешенных? Ведь вы заметьте, что живое чувство церковности возбуждается и проявляется именно около церковной проблематики, а не того догматического инвентаря, который учтен и описан в катехизисах: нетрудно быть в отношении таких неактуальных вопросов церковно-послушным, но как всякий познает себя только в искушении и испытании, так и живое чувство Церкви проявляется в новых, нерешенных, злободневных вопросах (причем, разумеется, в актуальное церковное сознание всегда может возвратиться любой из решенных уже вопросов под каким-нибудь новым аспектом). Ведь кажущаяся «рецепция» телом Церкви того или иного догматического постановления в восточном Православии наступала совсем не потому, что оно было известным авторитетным образом решено на Соборе, мы знаем довольно примеров, как снова и снова возбуждали страсти уже, казалось бы, решенные вопросы (арианство, иконоборство), нет, просто вопрос по тем или иным причинам погасал, терял свою актуальность и создавалась оптическая иллюзия рецепции вплоть до нового случая. Таким новым случаем является для нас все тот же вопрос об имяславии: явилось ли для М. А. Новоселова и его единомышленников авторитетным решение сначала влиятельнейшего из русских епископов, поддержанного и Константинопольским Патриархом, затем определение высшей церковной власти Русской Церкви, Священного Синода? – нет. А заглянем вперед и спросим себя: а мнение Поместного Собора, даже поддержанное «Восточными Патриархами»? Да тоже, конечно, нет, если оно подтвердит имяборческие тезисы. Тогда будет апелляция к неуловимому телу Церкви и его не менее неуловимой рецепции. И получится, как и давно уже имеется, такая картина: в то время когда церковная власть будет отлучать М. А. Новоселова и иже с ним от Церкви за еретичество, он, в свою очередь, будет совершать то же самое над всеми инакомыслящими епископами, пресвитерами и мирянами, и каждая сторона утверждает и будет утверждать о себе: Православие – это я.

Светский богослов. В том, чем вы хотите кого-то пугать, нет ничего пугающего и ничего страшного: так было во все времена догматических споров, в частности и в эпоху Вселенских соборов, но Дух Божий носился над взволнованным морем церковным, и утихали его волны, и после яростных бурь рождалась тишина и единомыслие: совершалось чудо Символа веры, церковного самосознания. И кто верит в Церковь, должен верить и ждать чуда, а не искать внешнего авторитета, к которому явно зовете вы.

Беженец. Я ни к чему не зову, кроме как к вниманию к действительности: имеяй очи видеть, да видит. Так, хотя мы теперь апеллируем к авторитету, который, разумеется, бывает зараз и внешний и внутренний, и ищем его в Соборе, становится довольно ясным, что «Der Konig absolut wenn er unsen Willen thut»[65], и различие между сознанием Гарнака и М. А. Новоселова (к нему можно здесь присоединить и Хомякова да и многих, многих) различается только в одном: Гарнак думает, что истина посильно открывается его научному сознанию (всякое научное сознание скромно), а Новоселов считает, что его сознание и есть сознание Церкви, которое посему и в таковом качестве должно быть принято и другими. Заметьте, что при этом может абсолютно отсутствовать личное самомнение и самоутверждение, – мы же знаем, какой скромностью и смирением лично отличается московский «авва», здесь имеет значение известная установка церковного сознания, которое трагически обрекает на безумное самоутверждение.

Светский богослов. Через этот, если угодно – назовите его «диалектический», момент проходит неизбежно всякое церковное сознание, которое, однако, необходимо ограничивается антитезисом: истина не я, но Церковь или я в Церкви, и церковное нахождение догмата и дает синтез надлежащий.

Беженец. Вы отмахиваетесь от действительности гегелевской схемой – по примеру первоучителя славянофильства А. С. Хомякова. В действительности же налицо у нас беспомощный церковный Протестантизм, отрицающий церковность не догматически, но жизненно, вернее не умеющий реализовать ее в своей собственной жизни. Теперь, при отсутствии железного жезла, пасущего Церковь и ускоряющего «рецепцию» и облегчающего единство церковного самосознания, некоторая внешняя видимость единения поддерживается еще только сравнительной догматической спячкой. В XVII веке возбудился не догматический вопрос, но более посильный московскому обрядоверию вопрос о старых книгах, о перстосложении и прочем. И немедленно получился раскол, которого не могли подавить ни кострами, ни казнями, с которым не могла справиться даже железная рука самого Петра да и других царей. Раскол остается неизжитым и непреодоленным, как гигантский указательный перст бессилия нашего чувства церковности и до днесь. Ведь, в самом деле, не в старых же и новых книгах, не в этом, по существу, архаическом и невежественном вздоре здесь дело, а в том, что нет очевидных никаких сил ни на небе, ни на земле, которые могли бы сокрушить аввакумовское: Православие – это я, а все, что со мною несогласно, будь это Восточные Патриархи, греческая вера, есть поврежденное, ложное учение. И чем напряженнее эта энергия церковности, тем злее, ожесточеннее, упрямее раскол. Вот попробуйте, преодолейте раскол – не уступками и заплатками, компромиссами и ослаблением обеих сторон, словом, не в слабости, но в силе, тогда можете говорить гегелевские схемы. Раскол имеет корни в нашем церковном Протестантизме, вот его истинная причина. Хомяков еще похвалялся, что Протестантизм остановился перед границей русского Православия и не перешел ее. Какое понимание!

Светский богослов. В отношении к русскому расколу дело обстояло совершенно иначе; основной факт здесь тот, что ни один епископ не остался в расколе, а известно, что ubi episcopus, ibi ecclesia[66] и Церковь, лишенная епископа, есть не Церковь, но раскол. Притом в настоящее время раскол рассматривается только как нарушение церковной дисциплины, непослушание; и клятвы 1666 года суть историческое недоразумение, которое должно быть улажено Собором.

Беженец. Правило ubi episcopus, ibi ecclesia решало бы лишь в том случае, если бы епископу или даже их Собору и впрямь принадлежала власть вероучительного авторитета, но этого нет, и потому в Православии нет той силы, власти, авторитета, которым бы можно было сломить раскол, упрямое аввакумовское: Православие – это я. Если на стороне не-Православия, то есть никонианства, оказались все епископы, тем хуже для никонианства. Но такого догмата у Православия все-таки нет, чтобы все епископы в данный момент не могут быть охвачены ересью, если могут быть ею поражены даже Патриархи и высшие сановники Церкви. Ссылаться на то, что Господь этого не попустит, ибо врата адовы не одолеют, неубедительно, ибо нам неведомы пути Господни, и эта ссылка не выход из догматического затруднения. Вот и начинается, с одной стороны, погоня старообрядцев за иерархией, а с другой – обычный бред услужливой эсхатологии: близится конец мира и потому нет уже въяве истинной Церкви – беспоповство на эсхатологической почве. Но попробуйте справиться с этим бредом.

Светский богослов. С бредом надо справляться не доводами, а бромом. С этим средневековьем лучше всего справится да уже и справляется просвещение.

Беженец. «Просвещение» успешно справляется и с Православием, заменяя Символ веры коммунистической программой. А тем не менее нельзя отрицать, что в Старообрядчестве имеется колоссальная религиозная, скажу больше, церковная энергия, оно есть церковное движение, и оно представляет собою симптом православного церковного сознания. Старообрядческий раскол должен быть понят из природы Православия. Согласитесь, что на почве Католичества подобное движение было бы невозможно.

Светский богослов. Что же вы забываете о Протестантизме, которого все-таки – прав Хомяков – нет и не было в Православии. Раскол это религиозное недоразумение, которое будет погашено временем и просвещением. Это плод московского невежества и деспотизма.

Беженец. Между Старообрядчеством и Протестантизмом только внешнее сходство в том, что оба они оказались в бунте против Церкви, но существо их при этом совершенно различно. Протестантизм есть принципиальное, догматическое, сознательное отрицание Церкви, по крайней мере видимой, поэтому он оказывается вне Церкви, это – не раскол, не «схизма», но выхождение из Церкви. Разумеется, ошибочно нам приписывать какой-то иммунитет в отношении к Протестантизму. Разумеется, на большое, глубокое, ученое движение против Церкви, при котором были поставлены и радикально пересмотрены все основные христианские догматы, в России нет и никогда не было сил, русский Протестантизм по сравнению со своим первообразом является слабым, жалким, неинтересным, каковы наши рационалистические секты, штунда и прочее, что, однако, не мешает им быть настоящим протестантизмом, то есть движением против Церкви и из Церкви. Но Старообрядчество-то тем от Протестантизма и отличается, что оно есть церковное движение, хочет быть в Церкви и Церковию, ничего другого и не хочет, и весь спор его с «никонианством» к тому и сводится: где истинная Церковь, истинная иерархия, истинное богослужение? И вот такого спора и такого движения, совершенно очевидно, не могло бы возникнуть в Католичестве. Исторически – потому, что Старообрядчество есть прямое порождение «греко-российства», возможное в душной атмосфере Поместной Церкви, потерявшей сознание вселенскости и возомнившей себя в своей поместности единственной истинной Церковью. Догматически – потому, что в Католичестве не может появиться двух соперничающих и одинаково Православных Церквей, ибо там-то действительно ясно: ibi episcopus (то есть Папа), ubi ecclesia[67], и раскол там неизбежно оказался бы вне Церкви, на положении Протестантизма, секты, ереси. Ибо для католика отрицание власти Папы есть ересь, и даже основная, а у нас на каком же, в самом деле, основании может себе приписать никонианство подлинность, кроме как на том, что в нем осталась иерархия? Но они, старообрядцы, себе австрийскую иерархию раздобыли и, пока ею довольны, в нее верят. Получается видимый абсурд – две поссорившиеся части одной Церкви, как две соперничающие и взаимно друг друга не признающие, не общающиеся Церкви. Это зрелище способно навести на многие печальные размышления на тему о природе нашей церковности.

Светский богослов. Однако в Византии с ее просвещением не было же раскола; это, уж если хотите непременно видеть в нем симптом, то не симптом русского Православия, а русского невежества.

Беженец. Да, там об аллилуйи и двоеперстии не спорили, потому что заняты были более важными вопросами, ересями настоящими, которые непрерывно раскалывали Церковь и держали ее, в сущности, в состоянии непрерывного раскола: арианские волнения – около двух веков, иконоборчество – около двух веков, и ведь это с взаимными отлучениями, анафематствованиями. Но там это было действительно плодотворно для Церкви, ибо она была еще едина и не произошел великий раскол Востока и Запада, тогда «открывались искуснейшие», а что же открылось после трехвекового существования нашего раскола? Грустно подумать, около какого пустого места было пролито столько крови и слез, затрачено столько энергии. Главное же – какая безысходная трагедия церковного сознания в этом вековом деле раскрывается. Ведь это то же самое, что, помимо воли, вопреки желанию, постигает и теперь самых серьезных, верных, преданных сынов Церкви, которые живут горячо и страстно, они-то и обречены на церковный протестантизм: самоутверждение и фронду против «никонианства».

Светский богослов. Измышляете, а затем пугаете себя и других своими вымыслами.

Беженец. Так нет же. Вернемся к имяславческому спору: как же должны относиться к митрополиту Антонию, «хулящему» Имя Божие и тем впадающему в лютую ересь, теперешние «имяславцы»? Могут ли они находиться с ним даже в церковном общении? Допустим, что Собор самого расширенного состава разрешит вопрос в духе митрополита Антония, разве преклонятся перед этим решением, не внешне, дисциплинарно, но внутренне, как перед решением непогрешимой Церкви? Признает ли свои мнения личными заблуждениями все равно та или иная сторона? Все равно нет, или по крайней мере, может быть, нет потому, что останется лазейка – апелляция к «рецепции», подкрепленная воспоминанием об Ефесском Разбойничьем Соборе, ссылка на то, что у нас нет внешнего авторитета и хранителем истины является народ, тело Церкви и подобное. И таким образом всякий жизненный догматический вопрос будет раздроблять, разрыхлять церковное единство. Внешне может дело обстоять и благополучно – силою дисциплинарного подчинения. Можно замолчать и таить свои мнения, но ведь не внешней дисциплиной держится Церковь. Вот типичный случай такого дисциплинарного послушания: мой друг по требованию церковной власти в экземплярах своей диссертации смиренно и послушно заклеивал слово «София» в то время, когда книга давно уже вышла в свет и была распродана. Он, разумеется, по требованию изъял бы вовсе из продажи книгу, но думать так не перестал бы, потому, очевидно, что церковная власть является для него лишь дисциплинарным, но не учительным авторитетом.

Возьмите также понимание вероисповедных вопросов: для одних католики – fratres separati[68], и Церковь не теряет своего единства вследствие раскола, для других католики – еретики, их иерархия – не иерархия, таинства – не таинства, при принятии их в Церковь надо их перекрещивать, как это и делалось сначала в практике Русской, а теперь и Греческой Церкви. Если тронуть основные догматические разногласия, например о Духе Святом или о Папе, увидите, до каких мы разногласий договоримся. Да что вероисповедные вопросы: мы не можем между собою сговориться, имеет или не имеет Православная Церковь орган непогрешимости, является или не является таковым хотя бы Вселенский собор, как отнестись к старообрядческой иерархии. А если мы попробуем пройти по всему православному богословию, то увидите, какая неточность, какое шатание между разными точками зрения, в частности традиционное колебание между католической и протестантской доктриной, недоговоренность и неясность по вопросу о почитании Богоматери, о загробном мире (где больше всего боятся совпасть с католиками) и так далее. Словом, Православие оказывается искомой величиной, туманностью в чужих созвездиях. И если мыслящих православных заставить высказать до конца свои верования, свое понимание, то получилась бы поистине пестрота неожиданная: кто в лес, кто по дрова.

Светский богослов. Это-то и есть свобода в Православии: in dubiis libertas, in omnibus charitas[69]. А недвижной, таинственной основой Церкви являются таинства и священство.

Беженец. Все это так, но ведь любовь-то зовет нас к единомыслию, хотя in necessariis[70]. Но это же порождает и бессилие в действии, у нас нет и не может быть согласованного церковного действия, имеющего характер общественного почина и не отмеченного казенным штемпелем. Мне пришлось в этом отношении быть свидетелем одного неудавшегося, конечно, начинания и слышать о нем признания. Речь шла о вольной религиозно-философской школе, которую собирались создать некоторые друзья. Здесь они хотели соединить строжайшую и искреннейшую церковность и полную свободу научного исследования, широту современного сознания и подлинную научность изучения, почти что создать православный орден людей мысли и знания. Мысль прекрасная, своевременная, увлекательная, на которую можно отдать жизнь. И, однако, она почему-то внешне не удавалась, а затем и внутренне не удалась, раньше осуществления. В чем же дело? сил и средств не хватило? революция помешала? Было и это, но в этом явилась особая милость Божия, которая не попустила строить здание на песке. Внутреннее же противоречие, которое разъело бы это дело, в том, что эти люди, при всей своей церковности, трагически обречены были думать и сознавать, что Православие – это мы, мы вырабатываем и формируем православное сознание. И помимо внешнего конфликта с церковной властью, который был бы довольно вероятен, родилось бы неизбежно сознание этого внутреннего противоречия и, скажу не обинуясь, и этой лжи, разумеется объективной лжи, потому что субъективно это люди совершенно правдивые. Православие, как всякое веяние Духа Божия, может избирать себе носителей, и, может быть, и на самом деле таковыми были эти люди, но провозглашать это о себе, в этом самоутверждаться, безнаказанно не дано никому. А между тем эта безысходность трагическая, потому что начать какое-нибудь творческое и вместе церковное дело при православном анархизме можно только из себя, опираясь на себя. И это делают не только мои друзья с их всемирно-исторической (в их-то сознании) идеей, но и по-своему Новоселов в своей келий и Хомяков в своих заграничных брошюрах, где он ведь и формально говорит прямо от лица Церкви, от ее имени.

Светский богослов. Иначе и не может быть, каждый, кто служит истине, есть от истины и возвещает истину. Внешнего авторитета истина не знает и не признает, хотя бы даже нам и хотелось к нему прилепиться.

Беженец. Но если каждый считает себя в обладании истиной и говорит от имени истины, всякого инакомыслящего тем самым отлучает от истины, получается разброд.

Светский богослов. Мы имеем положительное церковное учение – семи Соборов, догматы и каноны, Священное Писание и Священное Предание, так что неуместно изображать православных какими-то духоборами, квакерами.

Беженец. Но ведь разногласия возникают не относительно старых, сданных в архив вопросов, но относительно новых и спорных. Одним словом, при всяком таком случае трагически и закономерно получается неизбежный и неустранимый церковный Протестантизм. А это и есть то, что порождает паралич Православия, делает его хилым, расслабленным, неспособным к действию, пассивным, не давая ему вместе с тем преимуществ настоящего Протестантизма – полной свободы мнения. Итак, мой тезис: Русская, а вместе с ней и в лице ее фактически и вся Греко-российская Православная Церковь – в параличе. Болезнь эту верно, хотя и сам того не ведая, отметил Достоевский, но он, а за ним и многие, отнес это к внешнему положению ее в государстве после Петра, при синодальном строе, а на самом деле паралич этот в Московской Руси был нисколько не меньше. Паралич – это факт, по-моему, непререкаемый. Как его понять и где искать исцеления, об этом нужно думать и спорить.

IV

Светский богослов. Временные затруднения и нестроения в церковной жизни, естественные в революционную эпоху не идут дальше поверхности, и это вам угодно называть параличом. Между тем тело Церкви крепко, здорово и упруго, и свою жизненную силу являет именно в эти скорбные дни, вопреки всем ожиданиям врагов Церкви и карканьям ее критиканов. Церковь цветет духом ныне, в гонении, вот что надо сказать и что скажет наверно будущий ее историк.

Беженец. Здесь мы действительно по-разному видим. Разумеется, Русская Церковь живет, потому что она есть истинная Христова Церковь, точнее, часть ее, живет своей внутренней благодатной жизнью, сверхчеловеческой силой, но боюсь, что собственная жизнь Русской Церкви, человеческое Ее начало, поражена не внешним только параличом, вследствие отсутствия твердой власти, но и внутренним, молекулярным, так сказать, параличом. Парализована ткань тела церковного, ослаблена деятельность всех главных органов. Одним словом, это расслабленный, которому не сказано еще: возьми одр твой и ходи. И как это умели иногда видеть и со стороны: почитайте письма Пальмера к Хомякову (которые, к слову сказать, куда сильнее, интереснее, убедительнее хомяковских ответных).

Светский богослов. И этому расслабленному, кажется, кощунственно вы собираетесь сказать слова Христовы: встань и ходи. Что же, в истории Церкви надлежит быть всякому самозванству, «лжехристам и лжепророкам», и когда же им и действовать, и выступать, как не в наше смутное время. Но лучше мы произведем экспертизу и спросим терпеливо и страдальчески нас слушающих служителей Церкви. Им виднее, пусть они скажут, есть или нет внутренний паралич в русском Православии. Не погнушайтесь нашим многоглаголанием, скажите, правда ли это или ужасная, черная клевета на святое Православие?

Ученый иеромонах (медленно и раздумчиво). Страшусь этих разговоров, и не чувствую себя призванным судить и решать такие вопросы. Просто волосы встают на голове от этого дерзновения и – простите суровое слово – от легкости его да и безответственности. Чувствую, что как будто чугунные гири привязали к каждому слову. Однако не постыждуся исповедания истины: разумеется, всякая речь о каком бы то ни было параличе Православия, не считая поверхностных и преходящих нестроений, является кощунством, порождаемым неведением и слепотой. Русская Церковь есть истинная Церковь, Невеста Христова, и ныне она цветет такою же красой и сильна, как и прежде, и так во веки веков, до скончания мира, не одолеют врата адовы. И я, недостойный и грешный иеромонах, испытываю эту полноту, от нея же вси прияхом, и благодать возблагодать, каждый миг и каждой фиброй своего существа, и благодарю и, славлю Господа моего.

Светский богослов. Вот вам истинный голос Церкви, смиренный, но торжествующий. Решитесь ли после него продолжать свои разглагольствования? Но хотелось бы, батюшка, услышать еще и ваш голос.

Приходский священник (застенчиво и запинаясь). Простите, не умею я говорить на такие темы да и для себя-то додумать их не могу до конца. Только мучаюсь ими очень в своей тиши провинциальной, ведь не видно нам отсюда никаких горизонтов. Вот и теперь я как-то зараз соглашаюсь и с многим из того, что вы говорите (к Беженцу), но и трепещет мое сердце от слов отца Иеромонаха, это ведь каждый священник испытывает и несомненность эту, и радость этой несомненности: какой он ни есть недостойный, но он есть канал, через который постоянно струятся волны благодати. Посему нет в мире жребия блаженнее и радостнее священства, хотя нет и труднее и ответственнее его. А вот то, что здесь говорилось о кризисе и параличе, это ведь приходится испытывать каждый день и час, и как будто все острее. Впрочем, я недавно священствую, и опыт мой ограничен…

Беженец. Мне-то думается, что в этом вовсе и нет противоречия: и абсолютность Церкви, как силы не от мира сего, и чувство исторического паралича в Поместной Русской Церкви. Конкретное самосознание имеет в себе разные стороны и может вмещать и противоречия.

Светский богослов. А я вижу здесь вопиющее противоречие: Церковь или не-Церковь, tertium non datur[71], и не может быть такого уродливого сочетания понятий, как Церковь в параличе.

Иеромонах (сурово). Не может.

Беженец. Очень грустно, что, вместо суждения по существу, начались осуждения и отлучения и первой жертвой их является не моя малость, но наш собеседник Батюшка. К сожалению, таково наше церковное воспитание, что нередко таким зажиманием рта дело начинается и кончается. Но теперь прошли времена зажимания страхом, тем более что на крикунов, развязно и открыто призывающих к «реформации», он не действует, а людям искренним и застенчивым мешает думать сообща церковную думу.

Иеромонах. Если это относится ко мне, вы меня не поняли, я никого не хотел осуждать и отлучать, поскольку всякое суждение в вопросах церковных не есть вместе с тем и осуждение. Просто я не умею иначе мыслить и чувствовать.

Светский богослов. Вот эта-то цельность и есть тот камень веры, на котором зиждется Церковь Христова, иного и не ищем, и она присуща истинно церковным людям теперь, как и встарь.

Беженец. А вот у меня такое чувство, что этой цельности, упругости церковного сознания, а уж тем более церковной воли нет и не было в Православии. И эту резиньяцию или же паралич не скроешь, он виден стороннему наблюдателю, который утверждает: «я <…> никогда до сих пор еще не встречал ни одного члена Восточной Церкви, ни светского, ни священника, ни епископа, который бы высказывал малейший признак истинного убеждения в том, что его Церковь – „одна истинная“. <…> Я не встречал ни одного, который, движимый внезапным порывом собственной веры, приглашал бы меня обратиться; а еще менее такого, который употреблял бы для этой цели ревностные доводы или мольбы, как это обычно самым бедным и простым римским католикам, с целью привести в свою ограду тех, кого они почитают блуждающими». И он прав: как нельзя было сказать этого про крупнейшего представителя русской иерархии из современников Пальмера – митрополита Филарета, так же нельзя этого сказать и относительно теперешних, кроме разве отдельных случаев, скорее какого-то случайного набега или озорничества (например, митрополита Антония), нежели церковного прозелитизма. Православие никогда не находится в наступательном, а только – в оборонительном положении, довольствуется тем, что ему дано как национальная вера. Ведь, в самом деле, даже самим старообрядцам не приходит в голову, что можно было бы обращать в старообрядчество, – оно довольствуется лишь контингентом, ему исторически доставшимся, но, в сущности, мало от него отличается и Православие как национальная Церковь. О казенном прозелитизме Православия в Западном крае лучше и не вспоминать, да он служит лишь косвенным подтверждением отсутствия истинного прозелитизма. Не может служить опровержением и первоначальное распространение христианства в России, а также и среди инородцев. Ведь очевидно же, что не прозелитизм греческих проповедников, совершенно чуждых народу и по национальности, и по языку, и по культуре и даже в мыслях не имевших апостольской миссии среди варварских россов, но воля князей, государственное принуждение сделали все дело миссии. И после того как Добрыня крестил мечом, а Путята огнем, являлись греки, чтобы духовно владеть и повелевать нами. Цезарепапизм, наследственно перешедший из Византии, стоит у самой колыбели русского христианства. Как на единственное исключение можно еще указать на просвещение христианством пермяков, зырян и других инородцев, но и это подлежит еще переучету. А уж новейшая «миссия», внутренняя и внешняя, у нас перед глазами: кроме борьбы с иноверием, положительные ее результаты были очень скромны и, кроме того, дело это держалось в такой степени на государственной субсидии, что с отнятием ее рассыпалось…

Светский богослов. В своем злорадстве вы, по-видимому, готовы упрекать Православие, что оно не имеет этого ужасного нехристианского духа католического, иезуитского прилипания и внедрения всюду, да хранит нас от него Господь, и, разумеется, оно не свойственно смиренному и в своем смирении мудрому и прекрасному Православию. Главная его проповедь не в слове, но в силе совершается молча. Православие проповедует фактом своего существования: вот я, имеяй очи видети – да видит, и к красоте Истины влечется человеческое сердце, и, когда наступят времена и сроки, привлекутся все народы. Разве Господь навязывал Себя и рекламировал, как иезуиты рекламируют свою лавочку?

Беженец. Как ни выражайтесь, но Им поведено святым апостолам: «шедше научите вся языки», и во исполнение этого повеления «во всю вселенную изыде вещание их, и в концы вселенныя глаголы их». Судите сами, чему это более подобно: римскому ли прозелитизму или восточной неподвижности? А я скажу прямо, что это наше пресловутое смирение в девяти случаях из десяти есть просто равнодушие, бессилие, дряблость и паралич. И воображать, что к этому «смирению» будут молитвенно припадать народы, значит просто маниловствовать в такой грозный час истории. Разрешите лучше продолжить начатую экспертизу. Скажите нам, представители священства, если только можно ставить этот нескромный вопрос, но ведь мы, видит Бог, не с праздным сердцем подходим к этим вопросам: есть или нет паралич в нашей церковной жизни? Или, если не паралич, то какое-то расслабление, слабосилие?

Иеромонах (строго). Отправляйтесь в Оптину или Зосимову или иную благоустроенную пустынь и там, перед лицом старца, попробуйте повторить свое вопрошание, вы увидите, как пусто и неуместно оно, у вас задрожат колени и язык прилипнет к гортани, вы почувствуете всю дерзость своего вопроса. Вот вам и ответ, другого не нужно и не будет. Попробуйте. А уж если этого мало, просите старца принять вас в послушание, отсеките свою волю, и увидите, можно ли было так спрашивать.

Беженец (вежливо, но твердо). Простите меня за дерзость, если уж я в ней действительно повинен, только я не могу применить к себе вашего совета, или, уж если на то пошло, скажу прямо, что в русском монастыре не получу все-таки ответа на свои вопрошания. Разве я подвергаю сомнению, что в Православии есть и могут быть явления духа и силы, святость, молитвенность и чистота? Ведь Православие же принадлежит к истинной Церкви Христовой, оно имеет всю полноту благодатных ее даров, так неужели же я могу допустить, что эта полнота останется, так сказать, безрезультатна и не даст своего плода – человеческой святости. И эта святость естественно обнаруживается в «святых местах», куда уединяются призванные к молитвенному подвигу, то есть в русском монастыре. Разумеется, если бы Русская Церковь лишилась бы монастыря (не отдельных монастырей, которых она может лишиться даже с пользой для монастыря), она потеряла бы, может быть, свое сердце, и про монастырь можно действительно сказать, что он проповедует самим фактом своего существования, призывает к себе молча. Но почему же вы считаете ответом на все вопросы Православия именно монастырь, по-видимому еще и русский. Монастыри существуют не в одном Православии, даже вне христианства – в буддизме и браманизме, и монастырская жизнь, надо думать, везде дает свои плоды – в виде чистоты и святости: вода, отстаиваясь в сосуде, неизбежно становится чище. И явление духа и силы естественнее всего можно встретить именно в монастыре. Только почему же, вместо того чтобы понять монастырь на фоне жизни всего Православия и в связи с ним, нам предлагается принять его в качестве исчерпывающего ответа на проблемы Православия, которым он не является в такой же степени, в какой не является ключом к пониманию Католичества монастырь католический. Если действительно становится возможным ставить знак равенства между монастырем и Церковью, например Православием, это является важным историческим симптомом для данного состояния Православия, который и необходимо понять и учесть, но вовсе не есть выражение существа церковности, ее норма. Да, так это и есть в действительности, и сами монастыри и не притязают на такое положение в Церкви, которое пытаются навязать им известного настроения иерархи да еще… литераторы. К счастью или несчастью, у нас монастырем занялись литераторы, и свой личный, иногда к тому же случайный, опыт возвели в перл создания. Вот и оказалось, что центром Православия у Константина Леонтьева явилась Оптина пустынь, где он жил, с великим старцем отцом Авраамием, так же как и у Достоевского, который после короткой поездки туда сумел в старце Зосиме и в русском монастыре увидать свое собственное понимание христианства, а затем выдать это свое сочинение – со всей силой своего огромного дарования – нашей легковерной и невежественной в церковных делах публике за подлинное Православие. И эта традиция литературных экскурсий в монастырь привилась в русской литературе. Вслед за Достоевским перстом указуют и эпигоны: вот здесь Лик Христов соблюдается и светлеется, разумеется, в отличие и противоположность лику звериному или антихристианству. А во мне, признаюсь, с некоторого времени эти слезливо-самоуверенные похвальбы вызывают враждебное отвращение; кто же это такие, кто берется указывать всему миру: глядите, здесь Лик Христов, а там зверя? Вот уж где смирение-то и не ночевало, да к тому же еще религиозность прокисла литературщиной. Впрочем, простите, что отвлекся, у меня это больное место, потому что я и сам себя еще недавно чувствовал специалистом по различению Лика Христова в зверином образе. Но действительное значение монастыря и его удельный вес в церковной жизни надо по надлежащему оценить, а потому не надо и переоценивать. Одним словом, факт монастыря ответом на вопрос о параличе Православия я признать не могу, как бы высоко ни оценивать его роль.

Иеромонах. Господь проклял пышношумящую смоковницу за то, что она не имела плодов. Важны плоды, а не листья, которыми кичится западное иноверие, а эти плоды наливаются и зреют в монастыре. Для Церкви важна святость и святые, а не корректность и чистенькая жизнь.

Беженец. Против общего суждения не спорю, хотя в скобках замечу, что если корректность и честность превзойдены святостью, это – одно, но если им, в сущности, противопоставляется, вместо них, хамство и хулиганство, то лучше убрать сравнение со смоковницей. Итак, важны плоды, но почему они зреют и выхаживаются только в монастыре? Ведь вся Церковь – то есть и монастырь, и мир одинаково призваны к плодоношению, и там, и здесь она состоит из «святых», разумеется, по призванию. Но почему-то у нас выходит так, что для мира берется патент на «звериный образ» во имя того, что «лик Христов» хранится и сияет в монастыре. Ведь это стало общим местом, но от этого оно не теряет своей истинности, что византийство, в образе которого мы приняли христианство, отличается именно этим безразличием к духовным судьбам мира, на чем и погибла исторически сама Византия; невзирая на Студийский и другие монастыри. И мне кажется, что этот дуализм проникает всю нашу церковную жизнь и дисциплину. Мирское, приходское христианство есть у нас лишь монастырское христианство второго или третьего сорта, не имеет своего собственного характера.

Приходский священник. На основании своего скромного опыта я не могу не сказать, что это есть сущая правда, и эта внутренняя неустроенность, неорганизованность приходского благочестия (я разумею здесь, конечно, не внешнюю организацию прихода, которая может быть и блестяща, но при этом сопровождается внутренней пустотой). В церковной жизни за долгие века было оказано очень много внимания и церковному Уставу, и монастырю, и богослужению, и обряду, но поразительно мало приходскому пастырству и вообще мирскому строительству Церкви, благодаря чему становится естественным и понятным, что у нас, в странах Православия, при наличности святых в монастырях, мирская жизнь коснеет в язычестве. Мы зашли так далеко здесь, что стали бросать вызов корректности и делать презрительный жест в сторону чистоты, как будто мы, святые, ее переросли. Да и никогда-то настоящий святой подобного отношения не проявит, да и мы и в проповеди, и на исповеди учим и требуем ведь этой же самой минимальной честности и корректности.

Светский богослов. Батюшка, я недоумеваю, разве может быть два христианства, мирское и монастырское? Монастырь есть твердыня Церкви, ее сердце, которое гонит кровь по всему телу.

Приходский священник. Дух один, но дары различны и служения различны. Может быть, это и не так видно со стороны, но зато чувствуется изнутри. Возьмите наше богослужение и богослужебный Устав. Известно, что это – монастырский Устав, приноровленный к монастырской жизни, с внешней продолжительностью служб и внутренним строем. Известно, что, кроме Литургии и тайнодействий Требника, Устав этот для приходов не выполним и никогда не выполняется. Значит ли это, что имеется свой, приходский Устав? Ничуть не бывало. Приходская жизнь обрекает на неисполнение Устава и на богослужебный произвол, а вы знаете, какие последствия это имеет в практике нашего богослужения, – недопустимая пестрота, кто во что горазд. А когда Собор поставил перед собой задачу – нормальных, так сказать, сокращений, оказался перед принципиальной трудностью: признав церковный Устав в целом боговдохновенным, хотя исторически он есть явно конгломерат, он не мог убедительно мотивировать правомерность его нарушений, то есть сокращений, которые, однако, необходимо привести к осмысленной норме. Но ведь что такое монастырь? Это вовсе не есть какое-то абсолютное состояние христианской жизни, таковым он не может быть принят уже потому, что он не может быть всеобщим ее состоянием, – монастырь за собой и для себя предполагает тот же мир. Монастырь есть лишь один из образов христианствования, мистически возникший и, кто знает, может быть, и обреченный на исчезновение в истории. Известным натурам в монастыре легче спасаться, хотя другим – труднее, иначе бы в монастырях не накоплялось бы такого количества грехов и пороков. Монастырь есть духовная клиника или изолятор, но ведь каждый должен быть монахом в душе, иметь святая святых и вне облегчающих или отяжеляющих условий клиники, и нельзя для всех предписывать клинический образ жизни. Возвращаясь к богослужебному Уставу следует сказать, что он представляет собой, конечно, монументальное и художественное произведение, но определенного, монастырского стиля, не чуждого односторонности или по крайней мере специфичности, притом именно византийского Средневековья.

Иеромонах. Самое существенное в церковном Уставе и богослужении – его боговдохновенность, а не исторический стиль, исследование которого лучше предоставить Протестантизму, за отсутствием у него собственного церковного содержания. Свой исторический стиль и покрой имеется и в Евангелиях, и в апостольских Посланиях, и в ветхозаветной письменности. Так неужели мы станем из-за этого закрывать глаза на действительное содержание, заключающееся в глиняном сосуде? Православное богослужение, а в составе его и Устав, представляет собой такой же боговдохновенный источник вероучения, как и Слово Божие, этому только не желают научиться наши патентованные богословы, вскормленные Протестантизмом.

Приходский священник. Против этого нельзя спорить, хотя поправки и, главное, большая точность здесь должны быть внесены. Не все в богослужении и Уставе имеет литургический характер (как ни парадоксально это звучит), но вводится в ответ на злобу дня, хотя иногда задерживается в Уставе, но не все изливается из молитвенного вдохновения, а иногда сочиняется просто на заданную тему. Воля ваша, но я не могу да и вы, наверное, не признаете боговдохновенными и в этом смысле равноценными, ну, положим, Литургию Василия Великого, наши новейшие службы, акафисты, наконец, политические памфлеты, облекаемые в богослужебную форму, вроде, например, службы на день победы под Полтавой, где Петр Великий сравнивается с Христом, Карл – с Иудой и подобное. Но, помимо этого текущего, так сказать, материала, и в основном нашем богослужении, например Октоихе, Минеях, слишком явно обнаруживается стиль византийского монастыря и – сказать ли правду? – многое там устарело и фактически вышло из употребления. Это повторение одного и того же догматического содержания на восемь ладов и гласов, на средневековый византийский вкус вполне оправдывавшееся художественным чувством, теперь держится только силою дисциплины и – сказать ли правду? – равнодушия. И не то же ли самое приходится сказать о доброй половине месячных Миней, представляющей собою трафаретное и совершенно условное (как агиография) восхваление святых, имена которых нам далеки и чужды, а, напротив, для греческого мира были, может быть, и близки, и дороги. Ведь это подобно нашему церковному календарю в Служебнике, составленному по греческому с небольшим лишь восполнением русских святых, ну и, конечно, великих вселенских святых. Так нужно же сказать правду, что большая часть этого месяцеслова держится только на рутине и инерции, потому что решительно ничего не говорят нам эти имена. И при этом подавляющем изобилии богослужебного материала византийского, древнего и потому пользующегося особым авторитетом, какая скудость в молитвенном удовлетворении нужд современного молящегося! О новейших службах, нарочито составленных при прославлении русских святых, я не говорю, они невыносимы. Но текущие-то молитвенные нужды удовлетворяются нами молебнами, какими-то уродливыми изобретениями нашей литургической кухни. Ведь откуда являются потребности в литургических новшествах, помимо дурного вкуса? Из этой совершенно законной жажды церковно молиться о своих нынешних нуждах своими молитвенными словами. Когда-то все эти дивные и непосредственные песнопения имели ведь такое временное и местное происхождение. Теперь на них застыла кора, и они выглядят неподвижно, словно заключенные в ризах. Но все они некогда возникали. И если нет закона, возбраняющего догматическое развитие Церкви, то нет и закона, останавливающего ее литургическое творчество. Разумеется, как всегда могут сказать: попробуйте, покажите пример. Конечно, таким рассуждением можно только запугать, потому что кто же захочет на себя взять задачу написать второе «Свете тихий»? Но ведь, однако, не все мы Демосфены или Филареты, а кое-как лепечем свои проповеди, и их слушают, потому что ждут в них дум и чувств сегодняшнего дня. Но для этого сегодняшнего дня, кроме застывших, негибких и неподвижных форм, наша церковная практика не имеет ответа, чем и пользуются секты с их молитвенной импровизацией.

Светский богослов. Как это тянет некоторых из батюшек к этим богослужебным новшествам, от которых, простите, убегать из церкви приходится, зажав уши.

Приходский священник (спокойно). Напрасно вы подозреваете во мне такую склонность. Поверьте, что нельзя больше любить красоту и чтить строгость нашего дивного богослужебного обряда, нежели я, и иметь такое непримиримое отвращение к литургическому своеволию. Мой идеал – это строжайшее регулирование всех подробностей богослужения Служебником так, чтобы всякий священник служил один, как другой. Но и в этом обряде может быть оставлено место и для молитвы ad hoc[72], как оставляется место для имени – имярек. А главное – и в отношении к этому обряду должна быть сохранена внутренняя свобода в том смысле, чтобы отличены были буква и дух. Богослужение есть, конечно, вдохновенное и боговдохновенное творчество церковных душ, но в данном своем виде оно не есть единственная возможность, оно допускает и варианты, терпит рядом с собой другой обряд…

Светский богослов. Может быть, хотите сказать – латинский?

Приходский священник. Да, и латинский, да и другие, может быть, почему же нет? Оно допускает варианты, различие существенного, неизменного, как евхаристический канон в Литургии, и несущественного, подвижного, словом, оно есть жизнь Церкви, неподвижная в основах и текучая в формах. Иначе же получится старообрядчество, которое принципиально именно и поддерживается непониманием истинной природы обряда. Идейная основа старообрядчества, как исторического, так и современного, в том, что все части богослужебного обряда, каждое его слово и указание одинаково боговдохновенны и не могут быть устранены или изменены. Но такая степень боговдохновенности богослужебному обряду, очевидно, не может быть приписана; на наших глазах ломается богослужение во всем, что связано было с молитвенными поминовениями царствующего дома. Главное же, чего не замечают, – это то, что обряд меняется вследствие употребления одних служб и фактического неупотребления других. Жизнь производит и свою критику, и свой отбор, и постоянно, хотя и незаметно, происходит изменение богослужения, и сейчас приходится констатировать, что многое в том огромном наследии, которое досталось нам от Византии и старой Руси, теперь устарело, перестало пользовать духовно, а вместе с тем может и должно быть как-то восполняемо. Но к этому препятствием является и еще одно обстоятельство: богослужебный язык. Я, разумеется, принадлежу к безусловным приверженцам славянского языка в богослужении и полагаю, что для основных служб, и прежде всего для Литургии, он должен быть безусловно сохранен без всяких ограничений. Но в отношении к новейшим службам с ним стоит дело совершенно беспомощно. Ведь будем рассуждать откровенно – болгарский диалект языка, каким он является в первооснове, не существует в настоящее время, забыт даже самими болгарами, а как литературный язык не сохранился за малокулыурностью народа. Поэтому это есть в полном смысле слова «умерший» язык. Какое отличие в этом отношении от латинского языка, который, будучи мертвым, все-таки представляет собой классически выработанный литературный язык, на котором и теперь образованный человек может писать в совершенстве, правда, не творя новых слов или форм, как в языке живом, а только воспроизводя старые, но в этих пределах он есть и доселе живой язык– в католической литературе и богослужении, в этом отношении он не имеет никакой параллели к языку славянскому. Впрочем, свой богослужебный язык, в том виде, в каком он возбуждает нашу любовь и восторги – в Служебнике, в Требнике, в Евангелии, в Постной и Цветной Триоди, в Октоихе и подобное, – есть, конечно, русский славянский язык веков XIV–XV, русско-славянский диалект отдаленных времен, каких – предоставляю определить это более меня компетентным, но тоже в настоящее время утерянный, а в свое время не достигший литературного развития. В отношении к нему возможно только сознательное и заведомое подражание, стилизация, предполагающая, конечно, особую выучку и мастерство, но, разумеется, ограниченную в возможностях по недостатку лексического материала. Ведь это Горбунов, кажется, был мастер подобных стилизаций на разные века. Но, согласитесь, разве же такая заведомая стилизация, произвольное, то есть внутренне не мотивированное, подражание старине, какой-то старообрядческий эстетизм, не ставит в глубоко беспомощное, критическое положение наш развивающийся обряд, чего незаметно только благодаря общему его застою. Но зато все новейшие службы представляют собой отвратительный […] и полуграмотный перевод с русского языка, не на язык, а лишь на грамматические формы церковнославянского языка. Читать это буквально невыносимо, почему эти службы, акафисты и подобное своим безвкусием доставляют страдания. А между тем выхода отсюда нет: Предание требует церковнославянского языка, которого, в сущности, давно тоже нет ни в живом, ни мертвом виде. Остается либо стилизация, которой и похваляются некоторые, воображая, очевидно, что это ремесленничество и есть литургическое творчество, или же семинарская стряпня по данному образцу, как теперь пишутся акафисты. Я повторяю: эта устарелость неприметна лишь благодаря общей неподвижности, так что, как видите, не совсем неправы добивающиеся допущения в богослужение живого языка и совсем неправы нападающие на латинский богослужебный язык, который и теперь может удовлетворить всем нуждам.

Светский богослов. Уже ли вы допускаете вторжение русского языка в богослужение?

Приходский священник. Почему же нет? Какой исход вы дадите жизненной потребности в новой молитве? Или лучше тот суконный мнимославянский диалект, которым нас угощают теперь? А мастеров архаической стилизации становится все меньше, если только остались. А если держаться неизменно славянского языка, тогда нужно создать для того школу, как нельзя ведь иметь способных иконописцев без школы. Только найдутся ли для такой школы теперь ученики и учителя? А без этого на что же мы обречены? На явную неподвижность или же безвкусие и безграмотность.

Иеромонах. Считаю совершенно недопустимым в богослужении язык разговорный, а потому не мыслю в богослужении иного языка, кроме церковнославянского. И какая пестрота, безвкусица у нас водворится, да уже и водворяется, если только […]

Приходский священник. Безвкусица связана с отсутствием вкуса у нашего духовенства. Это есть прискорбный факт, а пестрота – с той церковной анархией, о которой так много здесь говорили, то есть я, разумеется, не мыслю, чтобы какие бы то ни было новшества вводились по прихоти священников, соперничающих своими вольностями и измышлениями и добивающими остатки церковного воспитания и вкуса в пастве. Разумеется, только твердая церковная власть в состоянии охранить наш обряд от разложения. Скажу в качестве парадокса, что, может быть, недалеко время, когда единообразный и неповрежденный восточный обряд будет сохраняться только в унии папской властью, а в русском Православии он будет пестреть все более. Но если я говорю о допустимости русского языка не взамен, а только наряду да и то первое время в виде исключения в определенном месте и в определенных молитвословиях, то я, разумеется, думаю не о простонародном, разговорном или испорченном всякими примесями языке, а о языке торжественном, строгом, но вполне отвечающем всем требованиям языка. Разве же язык английской Библии и Служебника, немецкой или французской Библии не отличается от разговорного […] архаизмами, ну и прочим. Но при таком рассмотрении богослужебного языка может быть извлечено и использовано художество стиля; эта возможность фактически исключена при теперешнем мнимоцерковнославянском языке, которого нет. Возьмите лучшие страницы Филарета: разве это разговорный язык? Иного исхода я не умею придумать. Но, во всяком случае, это не должно быть допускаемо по своеличному почину, а только церковной властью. Славянского языка в нашем распоряжении давно уже нет, а только одни его грамматические формы.

Светский богослов. Разрешите вернуть вопрос к исходному пункту, от которого мы отклонились. Ведь мы говорили о центральном значении монастыря в церковной жизни, которое вы оспаривали и ограничивали. Так какую связь это имеет с языком богослужения?

Приходский священник. Только косвенную, однако для нашей цели поучительную. Я сказал, что нынешнее богослужение – монастырское, примененное не к монастырю, но к миру, и потому обрекающее его на неизбежный дилетантизм, второсортность. Монастырь, в силу исторических обстоятельств, если не вовсе уходит из жизни, то перерождается и при всяком случае сокращается. А между тем наследие его остается тяжелым и мертвым грузом. Приходится сказать, что Византия оставила нам богатство, которое и никогда-то не было нам под силу и теперь вовсе становится невмоготу. Русская религиозность ушла в обряд, всю свою энергию вверила в его роскошь и сложность, как они сложились у наследников эллинства в эпоху гиперкультурности, и в значительной степени духовно изнемогла на этом – вспомните раскол, вызванный обрядоверием с обеих сторон. Но тогда, вследствие иного общего склада жизни, обряд был еще исполняем, хотя и исполнялся многоголосно, а теперь он, став просто невыполним, и не выполняется, а с течением времени будет все меньше выполняться. Отсюда неизбежная неряшливость и какая-то сознательная, заведомая дефектность: ведь все равно не выполнить Устава. Сюда же относится и церковнославянский язык в случаях новых нужд. Он применяется заведомо кое-как, а никакое кое-как в богослужении недопустимо. Одним словом, Русская Церковь испытывает в настоящее время серьезные богослужебные затруднения, чтобы не сказать прямо – кризис. Вернее, она испытывала бы его, если бы была живою, не паралитической. Но так как она в параличе, то не чувствуется этого под обманчивым покровом неподвижности и благополучия.

Светский богослов. Но чего же вы хотите? что предлагаете?

Приходский священник. Чего хочу? – веяния живого Духа! Что предлагаю? – ничего, кроме того же самого! Но я и не берусь ничего предлагать, а только говорю, что чувствую. Ведь вы сами меня спросили. Изнемогаем от богатства – унаследованного – и от нищеты духовной и паралича, тоже унаследованного. А разделение Церкви на мир и монастырь и пожелание для первого жить по образу последнего есть только маскировка, – сознательная или бессознательная, – все того же паралича. Церковь едина и всеобъемлюща. Она выше этого разделения, временного и относительного, – вот что я думаю.

Светский богослов. А вот народ-то не с вами, он все-таки при всякой возможности валом валит по «святым местам» и длинную, суровую монастырскую службу предпочитает приходской, более короткой и нарядно приукрашенной. Душа его стремится к нему – в этом живой нерв христианства. И недаром еретики и нечестивцы, начиная с Лютера, так ненавидят монастырь и стараются его искоренить. И это отношение между миром и монастырем, которое вам почему-то не нравится, и является основным, существенным и неустранимым в христианстве. И если его не было в первохристианстве, как, может быть, сошлетесь вы вместе с многими, это не есть свидетельство в вашу пользу, потому что полное цветение еще не происходит в бутоне.

Приходский священник. Почему вы приписываете мне какое-то враждебное отношение к монастырю? Я сам в нем так же нуждаюсь, как и вы, а цену ему знаю вполне. Но только монастырским христианство быть не может.

Беженец. Мы опять отклонились по русскому обычаю. Ведь разговор начался о «молекулярном» параличе Православия, об этом была и экспертиза. Я понял так, что состояние богослужения для вас является лишь одним из симптомов этого паралича. В чем же состоят другие симптомы?

Приходский священник. Это трудно высказать и может быть нескромно, потому что касается более интимных сторон пастырства, хотя, конечно, наиболее интимное есть и наиболее существенное. Ну вот, например, разве не поражал вас никогда тот факт, что нравы нашей православной и «святой» Руси не только в наши печальные дни, но и во все-то времена были так грубы, а жизнь так мало дисциплинирована? Нечестность, пьянство, ругань, жестокость, леность, неряшливость – ведь это же все подлинные черты народной жизни от Владимира Святого до наших дней.

Светский богослов. Что же, вы отрицаете уже движение народной души ко Христу, начиная с Владимира, русскую святость, благочестие, мягкость, добродушие?

Приходский священник. Знаете, я больше других знаю это и порою удивляюсь этому. Иногда духовные чудеса раскрываются для духовника. И все-таки скажу, что духовная жизнь и потому вся культура, труд, творчество у нас как-то неорганизованы. Отсюда наша пресловутая отсталость, вечное ученичество перед более дисциплинированными внутренне народами Запада. Приходится просто сказать, что каковы бы ни были их вероисповедные заблуждения, в своей жизни они являются гораздо более христианами, а потому и гражданами, деятелями, патриотами, нежели наша «святая Русь». Это превосходство во всей жизни: хозяйственной, умственной, политической – сказать ли? Это превосходство ярче всего проявляется в великих испытаниях великой европейской войны, когда все народы проявили большие патриотизм и стойкость, то есть духовную выдержку и христианское самообладание, нежели наша несчастная Русь со своим бесконечным предательством и самоубийством. Страшное, страшное зеркало явила нам эта война, и все дальнейшее есть только развитие и обнажение того же самого.

Светский богослов. Всем существом своим протестую против этого заключения. Безбожный и буржуазный Запад развил мускулатуру воли по системе Тейлора и отравил своим ядом русского младенца-богатыря. Вот что обнаружилось в этой войне, и только всего. И видеть здесь превосходство в христианской жизни – это не только близоруко, но и непатриотично.

Приходский священник (твердо). И однако же это так. И мускулатура воли и даже система Тейлора – это все нравственная сила, которая выковывается только религией. Как ни печально это, мы должны это признать и в полной мере учесть уроки истории. Впрочем, мне не хочется отклоняться в сторону на эту больную и мучительную тему. Ведь вы не будете, во всяком случае, отрицать, что народная жизнь у нас наполнена и варварством, и язычеством. Работаем мы хуже всех, хотя способностями нас Бог не обидел, живем тоже хуже всех…

Светский богослов (горячо). Неверно это. Что значит хуже? В каком это смысле хуже?

Приходский священник. В самом элементарном. Не нужно заслоняться от печального факта возвышенностями: леность, распущенность, мордобой, пьянство, жестокость, богохульство и ругань – да нужно ли это сейчас доказывать? Сравните две деревни – русскую и колонию, загляните в околицу, посмотрите на их поля и орудия… Но, повторяю, не будем сейчас отклоняться. Мы хотим не судить, но понять. Я связываю это с тем духовным параличом Русской Церкви, о котором мы говорили. Благодаря ему русский народ не получил и не получает настоящего церковного воспитания, которым наделены были – приходится заключить – западные народы, и в особенности воспитания христианской воли и дисциплины. Русский человек любил монастырь и шел в монастырь, но если только он не оставался там совсем и не становился подвижником, это имело характер религиозных экскурсий in Griine[73], после которых следовало возвращение в свою собственную жизнь. Во время этого паломничества он способен был вытерпливать многое и испытывать восторги, но это стояло вне строя его собственной жизни: масло и вода так и не смешивались. Это выражалось так же в умилительном для многих, а для меня так ужасно русском обычае – пострижения в монахи перед смертью: здесь воцарилось с новой ясностью то понимание, что монашество не для жизни, и можно жить всячески, однако иметь право перед смертью надеть монашескую мантию или схиму. Спора нет. Без монастыря русская жизнь совсем перестала бы быть христианской, и даже кратковременное пребывание в духовной клинике освящало и распрямляло душу. Но как метод духовного воспитания эта действенность никуда не годилась, точнее, здесь именно никогда не бывало никакого метода, что стало пагубно и отражается на нашем народном характере, лишенном внутреннего стержня. У нас тупо издеваются над немецкой точностью и аккуратностью, не понимая, какой духовный капитал и какая христианская ценность здесь заключается. У нас злобствуют над иезуитским воспитанием, свидетельствуя тем самым о той исключительной духовной силе, которая может определить и совершенно определять человека, – а что мы можем этому противопоставлять?

Светский богослов (раздраженно). Так что же, у нас отсутствует, что ли, приходское благочестие? Какие странные речи можно иногда услышать от приходского священника. Неужели таково же и ваше мнение (к Иеромонаху)?

Иеромонах. Я, конечно, не могу так механически понимать церковную жизнь и разделить мир и монастырь. В патериках и житиях повествуется, что злая сила воздвигала всякие препятствия к основанию монастыря, – даже самая земля, освященная монастырем, освящает страну, источает благодатную силу, а тем более – святыня и молитва. В святости – сила Церкви; в монастыре – сила святости. Как не устрояет Протестантизм свою земную жизнь, а все-таки религиозно это есть пустое место, без святыни, без святости, без монастыря. И, значит, надо отказаться здесь от этого практического масштаба: последние будут первыми в Царствии Божием. Все христианство на этом стоит, и вне этого становится нелепостью.

Приходский священник. Я свободен от всякого пристрастия к Протестантизму и хорошо знаю то, о чем вы говорите. Но неужели же первенство в Царствии Божием принадлежит распущенности, пьянству, грубости, лени, равнодушию? У нас часто смешивается нищета духовная и покаяние грешников и мытарей с их блудной и греховной жизнью, и от этого бессознательного подмена получается прискорбное смешение, выходит, что «звериный образ» есть какой-то особый патент на Царствие Небесное. А ведь сказано: «Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи <…> ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники – Царства Божия не наследуют». Вот что сказано. Значит, святость святых, как она ни велика и ни угодна Богу (ведь были же святые в апостольский-то век, в тех апостольских общинах, к которым обращены эти строки), вовсе не заменяет и не оправдывает звериного образа, который есть, надо же правду сказать, мерзость пред Господом. И нечем здесь кичиться и перед честным Протестантизмом, потому что верный в малом может быть верен и во многом, а неверный в малом и во всем окажется неверен. И приходится так сказать, что после 1000-летнего существования Святой Руси у русского народа оказывается весьма слабая степень религиозной культуры, а поэтому – общей культуры, ибо в этом, кажется, мы не будем спорить, фундаментом общей культуры является религиозная. Русский народ доселе остается христиански не воспитан и не просвещен, вот та горькая истина, о которой седмью громами прогремела нам нынешняя историческая гроза.

Иеромонах. Удивляюсь, что вы, будучи служителем алтаря, решаетесь такую хулу произнести на свою паству, прежде всего, конечно, и на самого себя, и что вообще за несносная русская манера – то превозноситься до небес, а то смешивать себя с грязью. По существу же суждение это нелепо, ибо противоречит всей исторической действительности. Начиная со святого Владимира растет и крепнет христианская культура в народе: множатся храмы и монастыри, вводится строгий Студийский Устав, который лег в основу нашего богослужебного Устава, быт и нравы пропитываются насквозь церковным Уставом, церковный календарь со всей своей сложностью и требовательностью, постами и праздниками становится и нашим бытовым календарем, словом, если где можно говорить о христианской культуре, то только у нас, потому что здесь и не было иных, конкурирующих, языческих начал. И не сочтите за склонность к парадоксам, если я скажу, что свидетельством о глубине и серьезности христианской культуры в русском народе является раскол – это могучее вековое народное движение, возникшее на почве церковного обряда. Значит, велики были религиозные ценности для русского народа, если предпочитали сожигаться и всячески погибать, нежели изменять правде веры.

Приходский священник. Пример раскола здесь и является наиболее убедительным. Страстность и фанатизм, при этом проявленные, конечно, свидетельствуют о природных силах народа, чего я и не отрицал, но не о христианской культуре, о которой говорит, уже если на то пошло, в гораздо большей мере Реформация, как раз одновременная с расколом. О чем же достойнее спорить христианину: о спасении и Евхаристии, либо же о двуперстии и «И(и)сусе»? Вообще обрядоверие и быт не являются еще свидетельством глубокой христианской культуры, что мы и видим теперь. Но я-то клоню к тому, что эта слабость христианской культуры есть вообще свойство греко-российской веры, которое присуще не только русским, но и грекам и балканским славянам, всему православному миру. Если вы живали на юге, то знаете, какова здесь репутация грека, и, кажется, недалеко ушли и балканские братушки. Так вот и невольно думается, что есть какие-то глубокие церковные причины, почему ни греки не могли дать нашему народу церковного воспитания, ни мы, русское православное духовенство, не оказались на высоте задачи, помимо личных грехов, слабостей, неумения. И невольно думается о том, что здесь называли молекулярным параличом Русской Церкви, а я назову просто ослабленностью церковности.

Светский богослов. Что же, наконец, вы хотите сказать? Вот уже около получаса топчемся мы около этого вновь прореченного молекулярного паралича, от которого лечить призваны, очевидно, доктора из Societas Jesu[74], а они-то, в сущности, и наводили все эти бедствия на Русь. Теперь часто говорят про жидомасонский заговор, а я в таких случаях невольно думаю про иезуитский заговор, что, впрочем, наверное, в родстве между собою.

Приходский священник. Разрешите мне не отклоняться сейчас в направлении вашего кивка, а остаться при своем. Итак, причину низкой церковной культуры в России я вижу в параличе церковности, а это выражается непосредственно в особом духовном укладе учащих и правящих сил Церкви, то есть низшего и высшего духовенства, потому что, как бы мы не отрекались от клерикализма католического, как бы не ссылались торжественно на тело Церкви – народ как хранитель церковной истины, как бы не отрицали вслед за Хомяковым (впрочем, довольно туманно) самые различия в Церкви частей учащей и пасомой, но практически Церковь – это клир. Каковы клирики, такова и Церковь, или, в переводе на русский народный язык, каков поп, таков и приход, понимая только эту пословицу в общем и широком смысле. Я буду последний, кто будет отрицать или умалять достоинства русского православного «батюшки»: (простите, что решаюсь выступать как бы судьей в своем собственном деле, но ведь иначе и нельзя быть экспертом), его смирение, благоговение, молитвенность, простую и непосредственную веру. Но при этом православному клиру очень мало свойственно чувство церковности, общей связанности, церковной дисциплины. Сословности – да, хоть отбавляй, история беспощадно гнула совершенно беззащитное духовенство и превратило его в сословно наследственную касту, которая, впрочем, теперь тоже отходит в прошлое, ничего не оставляя на своем месте, но церковности – нет…

Светский богослов. Неужели же вы хотите сказать, что в православном духовенстве нет веры в Церковь или живого сознания принадлежности к ней? Вот это называется начать за здравие, а кончить за упокой.

Приходский священник. Я далек от этой мысли и вообще вижу в этой черте не вину, а рок, трагическую обреченность, как ни мало кажется «батюшка» подходящим для трагических ролей. Повторяю, я знаю русского священника. И знаю то, что он сознает в себе священника, силою Святого Духа тайнодействующего, и в этом сознании он церковен в полной мере, есть Церковь как сосуд даров благодатных. Еще бы! Без этого сознания и знания разве можно быть священником! Впрочем, об этом не надлежит и распространяться, да это и само собой разумеется, иначе-то не была бы и Церковь. Но в том-то и дело, что чувство церковности имеет несколько измерений, и если по глубине и, так сказать, интимности переживания Церкви русское Православие вполне здорово, жизненно и мощно, было, есть и пребудет, то в отношении других измерений оно парализовано, и главным образом – в отношении вселенскости Церкви, во всем мире единой и собранной и против всего мира единством своим воинствующей. Этого чувства нет, и это я называю параличом. У нас основное чувство Церкви – поместность, провинциализм, распыление. Собственно говоря, настоящей и единственной реальностью церковной у нас является приход, за пределами которого существуют другие приходы. Склеить эти ячейки воедино затруднительно уже в пределах благочиния, во всяком случае эта склейка – внешняя, не сознания, но подчинения. В отношении к епархии и архиерею это усиливается, а целого, даже Поместной Церкви, мы уже и не чувствуем, а знаем только как приказание начальства. Потому Всероссийский Собор явился таким радостным торжеством для многих своих участников, что на нем впервые живо почувствовали всероссийскую Церковь, но это чувство столь же быстро и погасло с разъездом. Но уже никакого вселенского чувства Церкви, этого шестого чувства кафоличности, у нас нет. Это я утверждаю совершенно категорически. И чтобы это понять яснее, сравните вы самосознание любого католического ксендза (правда, я мало их знаю практически): для него церковная реальность не существует вне католической, олицетворенной в Папе, он в своем приходе чувствует себя воином действительно единой Церкви, он делает одно дело со всеми, можно называть это ультрамонтанством и клерикализмом, но на самом деле это и есть живое чувство Церкви, которому вовсе не противоречат поместные интересы, но без которого наша Церковь остается в параличе.

Светский богослов (перебивая). Так позвольте вам сказать, что я вовсе отрицаю и это шестое чувство, и это клерикальное измерение Церкви, свойственное Католичеству: Церковь есть союз единства в любви и наше православное чувство содержит все измерения.

Приходский священник. Значит, вы отрицаете воинствующую и видимую Церковь. Но позвольте мне договорить. Это отсутствие церковного сознания делает наше священство парализованным, безвольным, бессильным и одиноким при перенесении страшных ударов и бурь. Этого чувства, несомненно, не было и не могло быть в эпоху языческих гонений, потому что тогда было не разрушено единство Церкви. И отсюда проистекает наша пассивность, которая есть основная и роковая черта Православия, хотя иногда оно смешивается со смирением и кротостью. Это великие добродетели, но лишь при наличности другой, не менее основной: ревности – эту ревность, когда видят и у других, например у католического духовенства, клеймят ее иезуитством и совратительством и всячески, не думая лишь о том, какую преданность святому делу нужно иметь, чтобы неизменно и настойчиво целые века, из поколения в поколение хотеть одного и того же; уметь хотеть – этого-то у нас и нет, это есть человеческое проявление церковного паралича, духовной пассивности, монастырского характера христианства. Монастырь живет, заключенный в свои стены, он принимает в него приходящих, согревает и окормляет их, но затем отпускает их в это мирское море. Подобным же образом и наш клир: он принимает приходящих в храм и окормляет молящихся, но он не принимает ответственности за всю их жизнь и за всю жизнь всей Церкви, его действия суть отдельные разрозненные акты, которые изнутри, в глубине, благодатно церковны, но на исторической периферии вялы и безвольны, ибо несвязны. Волевой и активный характер католического священства и пассивный и безвольный – православного слишком ярко различаются между собой, и обычно у нас с брезгливостью и отвращением отмахиваются от «иезуитизма», вместо того чтобы задуматься об этом и взглянуть шире на свои собственные свойства: безволие, бессилие, беспомощность, с которыми повелительно требует бороться наша современность под угрозой исторической смерти.

Светский богослов. Все это туманно, но пахнет клерикализмом, который все равно не помрет.

Приходский священник. Трудно быть туманным в столь трудных вещах. Попробую подойти вплотную. В характере духовенства проявляется, по моему мнению, природа Церкви, а он всего интимнее и глубже сказывается в духовном воздействии на народ, в духовничестве и школе. Я не знаю, представляют ли себе светские люди всю степень неподготовленности и беспомощности начинающего священника пред лицом страшных запросов и ответственности, на него возложенных. Вересаев в «Записках врача» немного приподнял завесу относительно медицинской практики, и помните, какое волнение среди медиков это вызвало. Разумеется, подобное раскрытие тайн священнической практики невозможно для искреннего священника, оно мыслимо только для литературных расстриг в погоне за секретами, но это не интересно, потому что на трупе нельзя постигнуть жизненных процессов. Дело, однако, не в неопытности, но в некотором существе дела. Обращали ли Вы внимание, что у нас существует традиция старчества, школа старчества – в монастыре, но в миру, для мирского пастырства не существует ничего подобного.

Светский богослов. Не разумеете ли вы опять католическое натаскивание в их семинариях, иезуитское порабощение душ и сердец, от чего храни нас Боже, да и никогда это не привьется к смиренному, кроткому и мудрому Православию.

Приходский священник. Как удобно судить по злоупотреблению и карикатуре о существе дела, а оно состоит в том, что в Католичестве существует действительно – худая ли, или хорошая – школа пастырства, потому что там существует в сознании задача такого воспитания и такой традиции воспитания, как у нас сознается задача школы старчества. Да ведь и эта задача не всегда разрешается безупречно – сколько же случаев духовной прелести описывается в аскетической литературе. Но задача воспитания пастырства у нас и не сознается. Будущих священников у нас многому учили, но не тому, что для них самое жизненное и нужное. К этому просто и не умели приступиться. Здесь нет никакой традиции, никакой школы. Каждый должен начинать сначала и обречен на кустарничество. Так вот, на такое-то кустарничество обречено и все наше пастырство, которое по неумению в общем и не может проявить всю ту энергию, на которую способно. Явится человек исключительных духовных даров, художник молитвы, как отец Иоанн Кронштадтский, и к нему потянутся все сердца, так что станет ясно, как велика жажда духовного руководства, как велика потребность. И в силу той же неудовлетворенной потребности народ ищет старца в монастыре. Но средний священник является у нас роковым образом не столько пастырем, сколько требоисправителем.

Светский богослов. Опять-таки мне слышится здесь сомнение, что у нас нет того страшного злоупотребления духовничеством, какое есть в Католичестве, этого духовного деспотизма патеров, который запятнал себя столькими преступлениями и для которого – цель оправдывает средства.

Приходский священник. Опять те же, простите, предрассудки и шаржи в таком серьезном и больном деле. Да, духовник и должен быть руководителем, духовным опекуном, если хотите, старцем своих духовных чад, потому что он несет за них ответственность и ему вручена апостольская власть – вязать и решать. И исповедь есть не только возможность получить разрешение грехов и право на причащение, к чему она у нас сводится, но и духовное водительство, воспитание. Ведь соответственно этому установлена и практика: исповедь у нас совершается главным образом в Великом Посту и при таких условиях, которые делают фактически невозможным исповедь иного типа. И этот обычай, конечно, сложился у нас не случайно, а в соответствии глубокому и интимному самочувствию и пастыря, и пасомых. Духовничество есть страшная власть – власть над душами, но и эта власть находится у нас в некотором, хотя и незримом, параличе. Я так себе представляю, что патер чувствует себя в каждом действии своем как Церковь, как ее живую силу и власть, он соответственно и выучен, и оборудован духовно. Православный же священник, хотя сознает, разумеется, по силе своего проникновения, в себе мистическую силу Церкви, но он не имеет того живого чувства церковности, церковной связи, он – одинок, и это чувство одиночества, какой-то заброшенноста, невольного отъединения гнетет его и парализует. Но это-то и есть молекулярный паралич, о котором я говорю.

Светский богослов. Однако же эта расслабленность преодолевается в монастыре у старца силою подвига и у светильников веры и молитвы, которые не оскудевают и поныне в православном пастырстве. Значит, все дело в личном подвиге. Не правда ли?

Иеромонах. Сущая правда. Иной силы церковности, кроме святости, не знает и не может знать Православие.

Приходский священник. Это сводится к такому argumentum ad hominem[75], перед которым лично за себя каждому остается умолкнуть. Однако этим все-таки нельзя заслониться от рокового вопроса. Если Вы положительно относитесь к старчеству и тому водительству, которое здесь присутствует между послушником и старцем, то должны признать, по крайней мере в принципе, что такие отношения должны распространиться возможно шире и, если можно, определять вообще характер духовничества всюду. Между тем мы наблюдаем в Православии как раз обратное: в Греции и в славянских странах исповедь, говорят, почти утеряла всякое значение (да и можно себе вообразить по тому, что доходит до нас о тамошнем духовенстве), а у нас – безволие и бессилие царят и в этой области, а у католиков – нравится или нет нам характер этого духовничества, но только этого паралича почему-то нет. Этого различия, я думаю, вы все-таки не станете отрицать. И совершенно неверно, несправедливо относить это к властолюбию, «фанатизму» (с каких же это пор ревность о вере стала для христиан такой предосудительной), тут разница в самом чувстве церковности, а личные свойства, духовная высота и святость только усиливают эти черты. А этот интимный паралич воли в православном священстве и составляет, может быть, тайную причину нашей исторической слабости: народ не получает православного воспитания потому, что для воспитания необходима крепкая воля, умение держать на вожжах. Отсюда и наша расхлябанность, неспособность к […] методическому усилию в труде и творчестве – пресловутая Improductivite slave[76]. Паралич духа проявляется и во многих чертах народного характера. Даже если принять, что самой природе славянства свойственна аморфность и расплывчатость, неусидчивость и леность; духовное воспитание, а главная его сила и свойство – духовничество, не сумело этого преодолеть. Да мы и сами остаемся без научения: посмотрите, есть ли у нас какие-нибудь руководства? И совершенно то же самое, что в вопросе о руководстве совестию, мы видим и в судьбах церковной нашей школы. Разве не поразительно, что в Православии так и осталась неразрешенной задача духовной, то есть церковной, школы, в которой определяющим фактором было бы церковное самочувствие, в которой бы укреплялась и развивалась церковность? В нашей школе были колебания решительно во все стороны: и в атеизм, и в Протестантизм, и в рационализм, и в бессознательный […] Католицизм, но она нигде не умела воспитывать церковную волю, присущую воинствующей Церкви. Церковные навыки, наследственно поддерживаемые в семьях духовенства, – это да, но живое, активное чувство церковности – этого нет и в помине. И если еще чем поддерживалось у нас чувство церковности, так это наследственным характером духовного звания и семейным бытом, без этого, будь у нас целибат, дело стояло бы еще хуже. Но и при этом, несмотря на то что задача была тем самым весьма облегчена, духовная школа у нас была более профессиональной, нежели церковной школой, в которой бы церковность была не за страх, но за совесть. И так же безуспешными сказывались и опыты воцерковления народной школы, в частности – церковно-приходской. Ведь нельзя спорить, что эта прекрасная идея на практике потерпела полное крушение. Учащая Церковь не смогла создать эту школу, насадить в ней дух церковности подбором и воспитанием соответствующего преподавательского контингента, который […] оказался форпостом нигилизма. Почему вся эта неумелость, неудача? Неужели же все только частные ошибки? Нет, в этом сказывается все та же основная и глубокая причина – внутренний паралич, наша духовная расслабленность.

Светский богослов. Трудно, разумеется, возражать против этой суммарной характеристики именно потому, что она так суммарна. При этом забывается о той общей враждебной всякой религиозности атмосфере, в которой замирает всякое духовное начинание.

Приходский священник. Однако посмотрите: у католиков в это же самое время – ну если не теперь, то раньше – все это достигалось; правда, у нас принято называть это иезуитизмом, но надо же отдать себе отчет в том, какие же духовные силы разумеются под этим псевдонимом. Впрочем, не буду спорить и не буду настаивать – в этом я тоже, как и надлежит быть, страдаю параличом, да вы и вовлекли меня в разговор только как свидетеля, для экспертизы… Иногда нужно увидеть общую картину, почувствовать тон… Знаете, как при диагнозе болезни: можно искать частных и правдоподобных причин для всех отдельных симптомов: и температуры, и похудания, и прочее; но есть, кроме того, общий habitus[77], который и нужно каким-то шестым чувством и распознать диагносту. То же и в наших церковных делах и нестроениях; все частности имеют и частные причины, а все-таки основной тон нашей церковной жизни сверху донизу, снаружи и в самых интимных глубинах остается один: паралич церковности, расслабленность… Ин это пояшет и поведет… Но только это не от старческой дряхлости…

V. Позитивы и негативы

27 мая / 9 июня 1922,

Ялта, Новый Собор

Иеромонах (к Беженцу). Я внимательно слушаю ваши речи и все не могу окончательно уяснить себе, к чему все-таки вы клоните. Известно, что критика легка, искусство трудно. Научите же нас, как, по-вашему, надо выйти из беды. После негатива покажите нам наконец позитив. Скажу прямо: вы зовете изойти из Херсониса. Куда и как?

Светский богослов (насмешливо). Этот негатив есть загадочная картинка с надписью: ubi est Petrus[78], а прямее лучше сказать: ubi est Societas Jesu[79]. Мое обоняние давно уже слышит противный запах этих клопов, – простите за грубое сравнение.

Беженец (к Иеромонаху). Позвольте мне ответить сначала вопросом же: прав ли я в своем негативе? вернее, своем диагнозе? То, что мы переживаем, есть ли преходящие исторические бури или же кризис Православия как греко-российства?

Иеромонах. В частности, вы правы, конечно, против фактов не будешь спорить. Что же касается кризиса, то я, разумеется, внутреннего, то есть вероучительного и иерархического, кризиса в Православии допустить не могу на том основании, что врата адовы не одолеют и потрясения, вплоть до мерзости запустения на месте святе, нам предуказанны, и в том нет ничего неожиданного. И чем мы ближе к концу времен, чем откровеннее наступает царство Антихриста, тем острее будет этот кризис, тем страшнее потрясения. Так что, пришедши, найдет ли Сын Человеческий веру на земле, и если бы не сократились дни те, не спаслась бы никакая плоть. Ничего иного и ждать нельзя по смыслу всего Апокалипсиса да и всех христианских пророчеств.

Беженец. Вот точка зрения, которую бы я заранее, так сказать методологически, бы исключил, хотя и не отрицаю ее относительную, однако лишь очень относительную правоту. Разумеется, это есть в христианстве, но есть и другое, без чего все историческое христианство оказывается ушиблено какой-то эсхатологией испуга, отравлено этим испугом и черным-черно. Популярный пример такой отравленности, нездоровой и лжехристианской, это – модное теперь – писание Нилуса. Полагаю, что такое состояние испуганности греховно, как и всякий страх, кроме страха Божия. Вспомните, как оздоровлял апостол Павел фессалоникийцев, заболевших этим эсхатологическим испугом и побросавших свои дела и работы – он их возвращал к своему прямому долгу. Эсхатологию, мысль о конце и чувство конца, всегда должен носить в душе христианин, она есть барометр духовный: имущие как неимущие и прочее, ибо преходит образ мира сего. Но эсхатологизм отчаяния, испуга, пассивности, вообще бегство в него – это есть своего рода фрейдовское бегство в психоз. Нельзя себе разрешить смотреть на вещи только эсхатологически, а не исторически; я хорошо знаю это искушение по опыту, как знаю и то, что этот эсхатологизм может являться благовидным прикрытием душевной лени, косности, равнодушия, трусости, вообще всех семи смертных грехов. Мы не имеем права слагать с себя исторической ответственности, а потому обязаны мыслить и чувствовать исторически, то есть ставить перед собой практические задачи, смотреть в будущее. Между тем история русской бесхарактерности, индифферентизм и эсхатологизм занимают совершенно неподобающее место: на этом утверждался раскол, которому не под силу было справиться с Петром в открытом духовном бою, этим баловались и балуются наши богоискатели, от них же первый есмь и аз, на все лады склоняя и спрягая Антихриста, устрояя из него всякие литературные блюда, рагу и фрикасе с горошком. А между тем Васька слушает да ест. Во имя Христово надо бороться с реальным Антихристом и его сотрудниками, которые, может быть, окажутся и под личиной испуганных или кокетничающих эсхатологов, нужно здоровое, живое чувство религиозного реализма, рабочего дня.

Светский богослов. А кто же у нас так любил еще недавно распространяться о ночном чувстве жизни? Кстати, ведь именно кумир богоискателей, Владимир Соловьев, возобновил эту эсхатологическую моду повыть об Антихристе. А по его примеру и начался весь этот шабаш…

Беженец. У Соловьева-то именно и соединялось это чувство с глубоко понятыми историческими задачами, хотя и было окрашено личным предчувствием скорой смерти; не было складыванием ненужных рук на пустой груди, как у наших эсхатологических Гамлетов. (К Иеромонаху): Но оставим мертвым погребать своих мертвецов и предоставим литературщину себе самой. Возвратимся к существу вопроса: признаете ли вы в России кризис церковной власти и, так сказать, всей церковной культуры?

Иеромонах. Я признаю наличность большой опасности для церковной жизни, но считаю ее порождением причин внешних и случайных, внутри же Православие здорово, крепко, как и встарь, и не нуждается ни в Реформации, ни в ревизионизме.

Беженец. Реформация в наши дни и на русской почве есть, во-первых, величайшая пошлость и безвкусица, а во-вторых – прикровенный атеизм. Для Реформации в религиозном смысле у нас не хватает ни сознательности, ни энтузиазма. Историческая Реформация родилась из великой религиозной страсти и напряженной религиозной мысли: и Лютер, и Кальвин, и Цвингли, и иже с ними. Где же у нас эти духовные силы? Сектантские проповедники или суетливые попы, бегающие в Кремль? Вся эта мразь представляет собой духовное ничтожество, самое большее – она является лишь орудием Провидения, вместе с большевиками. Русский кризис в том, что русское Православие, а в лице его и все Православие, все «греко-российство», изжило свою ограниченность, исчерпало свои исторические силы и исторически мертво, почему и останутся тщетными все попытки гальванизировать труп, как это яснее всего показала история последних лет, начиная от распутинства, продолжая Собором и Патриархатом и кончая современной чехардой.

Светский богослов. Значит, вы не верите в Святую, Соборную, Апостольскую Церковь? Отрицаете Православие? Думаете, что врата адовы одолеют его? О, жалкое малодушие, ослепление и дряблость русского интеллигента! Договорились! Но после этого прошу меня уволить от разговора. На этом священном месте, у колыбели святого Владимира, не леть раздаваться речам неверия и кощунства и не леть их слушать.

Беженец (спокойно). Именно здесь-то и уместнее всего этот разговор, ибо мы дети святого Владимира, которые приняли его духовные дары и вступили в его духовное наследство, которое должны не зарыть в землю, как лукавый и ленивый раб, но использовать и приумножить; для этого же должны привести его в ясность.

Светский богослов. В действительности вы предлагаете отказаться от них, сознательно сделать то, что нигилизм делал и делает бессознательно и слепо, довершить неистовства воинов и черни лобзанием Иуды, посвященного в тайны и их поведавшего врагам.

Беженец. Дар святого Владимира мы должны принять, но дело его продолжить и, если можно, закончить. А для этого надо его познать и в вечной силе его и правде, каковая есть правда Вселенской Христовой Церкви, но и в исторической его ограниченности, в той временной оболочке, которая уже истлела и ныне оказывается историческими путами и духовным бременем. Эта оболочка есть «греко-российство», византийский церковный национализм, разрушивший церковное единство, расколовший Церковь и в это братоубийственное и роковое дело втянувший и Русскую Церковь. Этого не было, конечно, ни в сознании святого Владимира, ни в даре его, но это пришло, хотя и помимо его, но чрез него и вместе с его дарами. Нужно освободить зерно от шелухи, внять зову Пятидесятницы и дарам Пятидесятницы.

Иеромонах. Дары Пятидесятницы – это всеблагодатная и таинственная жизнь Церкви, которые от нее не могут быть ни отняты, ни приумножены. Это – огненные языки Святого Духа, почившие на апостолах, они и остаются и ныне в Церкви, которая есть пребывающая Пятидесятница.

Беженец. Это, конечно, аксиома церковности. Но мы можем, а потому и должны возгревать в себе дары Духа (ведь и апостол призывает к тому Тимофея: возгревай дар рукоположения), почему каждый из этих даров является зовом и заповедью, и против каждого можем мы прегрешить. Так вот, против главного исторического зова и завета Пятидесятницы всего более прегрешило все христианское человечество, и в частности Византия и Русь, против вселенскости, кафоличности Церкви. Ведь в чем прежде всего и непосредственнее выразилась Пятидесятница? В преодолении вавилонского отчуждения: егда снисшед языки слоя, разделяше языки Вышний. Была утрачена всечеловечность, остались одни обособившиеся национальности, языки. И вот это знаменательное чудо: проповедь апостольская, одновременно понятая на всех языках, а затем не менее дивное духовное чудо – преодоление самого себялюбивого, гордого и исключительного национализма, каким был иудейский и эллинский и римский. И вместо этого новое сознание: во Христе Иисусе несть еллин, ни иудей, варвар и скиф – и эта проповедь апостольская во всю землю и в концы вселенной, разрушившая национальные перегородки, и с каким трудом, какой мукой это совершалось, – вспомните труды апостола Павла, его прения с апостолом Петром, и колебания его, и Собор Апостольский. Однако огненные языки сожгли и расплавили, казалось, несокрушимые твердыни человеческой ограниченности. Но не под силу оказалось надолго быть верными Пятидесятнице. Вскоре начались мелкие, местные расхождения, а затем совершилось и самое роковое, печальное, темное дело, предопределившее весь ход европейской истории, а в частности, и наши теперешние судьбы, этот великий раскол Востока и Запада. Конечно, нельзя винить здесь только одну сторону, потому что обе прегрешили в одном и том же, хотя и по-разному, обе были наказаны впоследствии, – Западная Церковь Протестантизмом и Гуманизмом, старым и современным, а Восток? Византия просто исторической смертью, а Московская Русь, Третий Рим, – сначала расколом, а затем Интернационалом…

Иеромонах. То, что вам угодно называть преступлением и делать при этом какие-то странные сопоставления судеб Востока и Запада, есть вовсе не раскол и не разделение Церквей, а извержение из Церкви общества еретиков, после этого исключения отнюдь не составляющего никакой части Церкви, но остающихся вне ее. Церковь, силою даров Святого Духа, даров Пятидесятницы, имеет право и власть, а потому и обязана отсекать омертвевшие ветви и изгонять хищников из своего стада, что она и совершила сначала при святом Патриархе Фотии, а затем и окончательно, при Михаиле Керулларии. Посему если речь клонится к вашей унии с Римом, то надо снять этот вопрос с обсуждения, ибо кое общение Христа с Велиаром?

Беженец. Сразу попали на мертвую точку, на которой стояли весь исторический век, и вот дошли до теперешнего кризиса. И если останемся на ней, то и погибнем. Нужно победить это смертоносное начало, совершить подвиг нового духовного рождения, совлечься себя.

Иеромонах (запальчиво). Скажите лучше прямо: совлечься Христа, в Которого облеклись при крещении. Совлекайтесь, если желаете, вместе с нигилистами, впрочем, католики хуже и нигилистов, как сатана, приемлющий вид ангела света, хуже откровенного рогатого с хвостиком.

Беженец (спокойно). Облечься во Христа, в Котором несть эллина, ни иудея; да, воистину нужно чудо Пятидесятницы, чтобы разбить эту стену предубеждения и фанатизма, однако в таких вопросах мы и должны полагаться всецело на помощь Божию: «невозможное человекам возможно Богу» и «не мерою дает Бог Духа». Я помню, и встретил у одного из крупнейших и честнейших ученых католического мира, Гергенротера, приблизительно такие слова, полные глубокого раздумья, ими он заканчивает свое монументальное и классическое исследование, о Фотии: раскол, порожденный Фотием, приобрел такую мощь, что «человеческое разумение и сила уже не в состоянии его преодолеть» и «nur grosse weltgeschichtliche Erreignisse und ein Eingreifen der gottlichen Vorsehung ihre Folgen aufzuheben in Stande sind»[80]. Но эти великие мировые события произошли и происходят, и будем молить Господа сил о явном и неоспоримом указании Его Провидения. А логика раскола одна и та же повсюду: попробуйте настоящего раскольника сбить с его позиции, как бы нелепа и жалка она ни была. Но в том-то и дело, что психология раскольничества проникла во всю Русскую Церковь, и вне и внутри раскола; ведь недаром же теперь научная и беспристрастная церковная история (в лице Е. Е. Голубинского и других) видит истинную причину раскола в непомерном самомнении, с которым дониконовские русские держались «убеждения относительно позднейших греков, будто они отступили от чистоты Православия». Подобное же самомнение и на родине церковного раскола, у греков, предпочитающих, согласно пословице, турецкую чалму папской тиаре и похваляющихся ненавистью (μισος) и отвращением (αποστροφή) к латинянам, требующих для них, как для еретиков, нового крещения (ибо Λατινων ο βάπτισμα ειναι ψευώνυμον βάπτισμα[81]), а «священники их сделались мирянами (λαϊκοι γενόμενοι)) и не имеют благодати Святого Духа, силою которой православные иереи совершают таинства». Поэтому греки ведь и перекрещивают католиков с 1756 года, когда это впервые было введено по требованию одного смутьяна и проходимца, вопреки воле и мнению Патриарха, после народного бунта.

Иеромонах. Греки совершенно правы, они только последовательнее и честнее нас: католиков надо перекрещивать, потому что они не христиане, еретики, хуже язычников и не лучше жидов. Их иерархия не иерархия, таинства не таинства, а бесовские действия, и поэтому полезно и ценно все, что углубляет пропасть между Церковью Христовой и сборищем сатанинским. В этом, между прочим, главная ценность и нашего старого стиля, за который надо поэтому изо всех сил держаться Церкви, и особой пасхалии. И если греки говорят, что лучше султанская чалма, чем папская тиара, то и мы теперь должны считать, что лучше давление советской власти, нежели папской, если она только оградит ее от иезуитского расхищения, а она не может этого не хотеть, и постольку мы с нею союзники. Легче примириться, конечно, временно, с советским цезарепапизмом, нежели с самим папизмом.

Беженец. Вот этот-то дух нас и погубил и губит, и он-то должен быть во что бы то ни стало побежден во имя Святой Руси, во имя спасения России. Но позвольте же, теперь я буду спрашивать, а вы отвечайте: по какому это праву и от чьего имени вы, а вместе с вами влиятельнейшие русские иерархи (нужно бы назвать имена), а также клирики и миряне дерзают выносить такой приговор и себе, своим мнениям, приписывать непогрешительную силу Церкви? Позвольте вам и всем вашим единоверцам на это сказать: вы не Церковь, но узурпаторы, и, выдавая свои личные мнения за церковные, вы чините ересь, разделение в самом точном смысле, вы, именно вы, через это становитесь еретиками, ибо схизма, раскол, возведенный в принцип и, так сказать, мотивированный, имеет природу ереси.

Иеромонах. Обычный софизм, давно уже примененный сторонниками папизма. Скажите, нужно ли для члена Православной Церкви особые полномочия, чтобы осудить, как еретика, Толстого, и правомерно ли действовала церковная власть, это совершившая? И если да, то какое же нужно еще право, чтобы почитать еретиками и делать отсюда все последовательные выводы и относительно иерархии, и относительно таинств этих еретиков, латинян, у которых, кроме раскольничества, имеется целый ряд догматических новшеств и лжеучений? Папизм просто не есть даже христианская Церковь, как не есть ведь, в этом же и вы со мною согласитесь, толстовское общество, что бы оно о себе не воображало. И чего большего, чем единодушное сознание всех Православных Церквей и всех Патриархов, об этом свидетельствует? Наконец, мы имеем и прямо вероучительное определение в Послании Восточных Патриархов (XVIII в.), а затем – в ответе на энциклику Папы Льва XIII?

Беженец. «Вероучительные» авторитеты мы пока оставим, о них речь будет еще впереди, а сравнение с толстовским или сектантским обществами здесь не пользует нимало, потому что здесь, в отношении к Католичеству, мы имеем случай единственный и ни с чем не сравнимый. Уже одно то, что и находясь в расколе с ним, Православие, однако, признает силу всех его таинств.

Светский богослов. Никогда! Разве могут быть признаны таинства у еретиков? Черная месса и все черное, наизнанку, бесовское. Так и надо на это смотреть, а когда Церковь допускает в общение католиков, она своею силою делает действительными, тайнодейственными обряды, которые без этого бессильны и пусты, чтобы не сказать – прямо кощунственны. Поэтому не о признании католических таинств, а лишь о неповторении обряда идет речь, таинства же все включаются в воссоединение с Церковью, как, например, Церковь не совершает таинства брака даже над язычниками, вступающими в Церковь в брачном состоянии, потому что благодать его включается в крещение.

Беженец. Обычный, но естественный аргумент, а уже, во всяком случае, неприменимый к священству и принятию его в сущем сане. Однако сейчас вопрос не в этих все-таки частностях, а в главном: еретики ли католики или же только в расколе с нами? Оснований для утвердительного ответа в прежнем смысле я все-таки не вижу.

Светский богослов. Вы, очевидно, слепы или глухи? Спросите любого православного в России и за ее пределами.

Беженец. Я знаю, что фактическое понимание этого вопроса отнюдь недостаточно, здесь образовалась толстая кора предубеждений, в значительной степени обязанных тенденциозности. Но это было не так изначала, когда начиналась эта вражда. Сам Фотий и до, и после того, как обвинил латинян во всех ересях, находился с ними в общении, первоначально униженно умолял Папу Николая I признать его узурпацию патриаршества, а после, во второй свой Патриархат, соборуя с римлянами на Вселенском Константинопольском Соборе 879–880 гг., где ни одного слова не было сказано о римских ересях, а лишь в виде реванша, в последнем, закрытом заседании, принято было глухое и немотивированное постановление об изменении Символа. И единение Востока и Запада оставалось хотя и погребенным, но не нарушенным вплоть до печальной памяти Михаила Керуллария, то есть еще два века. Но и после этого рокового разрыва, хотя во взаимном отделении обе стороны взаимно обвиняли друг друга, однако даже на Востоке отнюдь не было еще твердым убеждение, что латиняне – еретики. Одни (как, например, Николай Кавасила в XIV веке) обвиняли Папу не в том, что он еретичествует, но в том, что он не хочет решение спорных вопросов признать делом Вселенского собора, а желает решать сам. И все время от раскола до падения Византии богословская мысль только и занималась вопросами латинства, причем выступает целый ряд крупных писателей и богословов, настроенных как в пользу Рима, так и против него, и это в пределах Византийской Церкви, – явное и бесспорное свидетельство, что до тех пор, пока работала богословская мысль, вопрос не считался церковью решенным, а оставался лишь на положении, как теперь говорят, «богословского мнения», почему и оказывались возможны – и пока одинаково церковны – оба противоположных мнения. И посмотрите: ведь и Патриархи и епископы и ученые имеются на той и на другой стороне, и притом в век последнего расцвета греческого богословия. На стороне противников Рима – Патриарх «святой» Фотий, Никита Византийский, митрополит Лев Охридский (послание которого к епископу Иоанну Тракийскому в Апулии сыграло такую роковую роль при Керулларии), Никита Стифат, Андроник Каматер, ряд полемистов эпохи завоевания Константинополя крестоносцами в XIII веке, Феодор II, Ласкарис, царь никейский, святой Григорий Палама, Григорий […], Нил Кавасила, Марк Ефесский и многие другие. Защищают латинские воззрения или прямо унию: архиепископ Солунский Никита Марокский (1143–1180), Патриарх Иоанн Векк (1275), Варлаам и Акиндин, Виссарион, Иосиф, епископ Мефонский, Патриарх Григорий Мамма, Патриарх Геннадий (Георгий) Схоларий и другие. Видимо, имеет значение не количество имен и авторов, которые теперь даже занимают целые тома в коллекции Миня, но положение вопроса, который оставался богословски спорным. А затем наступило одичание богословского сознания после падения Константинополя, когда у греков, вместе с замиранием церковной мысли, остается только тупая ненависть ко всему католическому, которую умели использовать турецкие султаны, оказавшиеся в этом отношении неожиданными, но верными союзниками церковного национализма греков. Еще бы! для турецкого деспота – иметь ли дело с независимой Церковью, глава которой вне его власти и воздействия, или же с порабощенной национальной Церковью. Тоже своего рода Kulturkampf, который через четыре века повел Бисмарк и германское государство! И тогда-то родилась эта позорная и греховная поговорка, что лучше чалма, чем тиара.

Светский богослов. Вполне разделяю эту точку зрения.

Беженец. Ну еще бы! А наша бедная родина сразу отравилась греческой ненавистью к латинам и, при своей беспомощности и безграмотности в богословских вопросах, стала питаться греческими и подражательными произведениями, списками латинских прегрешений, в которых догматические вопросы перемешались со всякими пустяками. А затем это предубеждение влилось в общее русло нашего церковного национализма, которым мы оградились, как стеной, от христианского мира и пропитались этим настолько, что Протестантизм нам оказывается ближе Католичества, как при Феофане Прокоповиче, как в Юго-Западном крае в эпоху деятельности братств в XVII веке, да, в сущности, и теперь. Но в Византии вопрос о латинстве обсуждался веками, вокруг него кипела страстная борьба, он изжит и пережит был до глубины, а у нас, в сущности, этот вопрос по-настоящему еще никогда не ставился и не переживался, если не считать отдельных переходов и выступлений, не доходивших до сознания. И даже деятельность Владимира Соловьева только скользнула. Для русского богословского сознания этот вопрос еще впереди и, прибавлю от себя, на первой очереди. Нельзя же считать самовластие и предрассудки решением вопроса.

Светский богослов. Не знаю, о каких вопросах вы изволите говорить, никаких вопросов нет. Все католические новшества представляют собой ереси и кощунства, и из них самое главное, конечно, филиокве и папский примат, окончательно развернувшийся в Ватикане в догмат непогрешимости. Скажите, разве по этим вопросам в ограде Православия может быть два мнения?

Беженец. Вы только что слышали, что были, и притом в течение веков, пока об этом спорили и думали. А затем перестали думать, сдали в архив и вопрос вдруг оказался решенным. Когда, где и кем?

Светский богослов. Церковью, которая извергла еретиков и их анафематствовала. А еретики, вместо того чтобы покаяться, продолжали упорствовать и чем дальше, тем больше обрастали ересями, так что теперь исказили свое христианство до неузнаваемости.

Беженец. Не думаете ли вы, что неподвижность, которой похваляется у нас «Церковь семи Вселенских соборов», есть такая заслуга пред Богом и такое достоинство? Впрочем, эта неподвижность и невозможна, потому что приходится же реагировать на новые явления духовной жизни, хотя бы на новые ереси. Ведь из этой потребности и Вселенские соборы с их определениями возникли. Появился Протестантизм, Гуманизм; Церковь не может же безмолвствовать, она должна творчески, то есть развивая и применяя имеющуюся истину Вселенских соборов, на это реагировать, а если она делает это как бы нехотя, не систематически, тем хуже для нее. Однако она не останавливалась в случае нужды и перед новыми догматическими определениями, которые, безусловно, выводят за круг вопросов семи Вселенских соборов. В первую очередь здесь надо указать определения ряда Константинопольских Соборов XIV века по вопросу о сущности и энергии Божией, в связи с паламитскими спорами (о свете Фаворском и исихастах). Я не знаю, компетентен ли Поместный Собор Поместной Церкви выносить авторитетные решения по этому совершенно новому догматическому вопросу (или и здесь спасет положение «рецепция» «телом Церкви», народом, который, конечно, ничего даже не смыслит в этих тончайших тонкостях метафизики). Но я знаю, что если бы это было сделано католиками, как бы их за это отчитывали православные богословы. Во всяком случае, после Соборов XIV века – какой-то догматической контрабанды – Православие не может считать себя Церковью семи Соборов в смысле исключительном. Ну и определение Священного Синода о почитании имени Божия тоже представляет собой род догматического движения по вопросам, выводящим за пределы семи Соборов. Сюда же, к новому догматическому творчеству, относится и догмат, что католики – еретики и чалма лучше тиары. Только этот догмат обязан своим происхождением прямо «телу Церкви», одной «рецепции», потому что не существует Собора, на котором он был бы установлен.

Светский богослов. Ирония совершенно неуместна, потому что принципиально истина содержится именно Телом Церкви и Собор есть только способ провозглашения и осознания этой истины, без принятия ее всей Церковью вообще не имеющей силы. А потому, принципиально, возможно жизненно признать уже содержимую истину, то есть пресловутое «догматическое развитие» и самим телом Церкви, помимо Вселенских соборов. В сущности, так у нас сложились многие черты, в особенности литургического предания, касающиеся первостепенных вопросов, например почитания Богоматери, так сложилось и содержимое всей Православной Церковью убеждение, что латиняне – еретики.

Беженец. Оставим пока в покое латинян и остановимся пока, чтобы дать смысл, в значении ваших слов. Я и ранее указывал на отсутствие вероучительного авторитета в Православии. Теперь вы это еще раз подтверждаете. Но дело в том, что реальное, историческое Православие никогда не стояло и не может стоять на этой анархической точке зрения церковного конформизма. Хотя православное богословие вечно колеблется и все усаживается между двумя стульями и ужом извивается здесь Хомяков со своими ссылками на неопределенные и двусмысленные слова Послания Восточных Патриархов 1848 года, однако Вселенские соборы сознавали и провозглашали себя авторитетным органом церковного сознания: изволися Духу Святому и нам! Что это, по-вашему, хищение или условная фраза или почти что литургическая формула совершения таинства веры? Все православное сознание говорит за последнее, стало быть, почему мы все хвалимся, что мы – Церковь семи Вселенских соборов? И для авторитета Собора значение имеют два внешних критерия: вселенскость Собора, то есть чтобы на нем присутствовали прямо или через своих заместителей представители всех Поместных Церквей, а затем, чтобы это были авторитетные представители, то есть епископы, Церковь учащая, которой совсем в Православии не полагается, по хомяковскому богословию и по сбивчивым формулам Восточных Патриархов. Однако достаточно посмотреть подписи членов Собора, кому изволися Духом Святым, и вы увидите, что здесь одни епископы либо пресвитеры по полномочию епископов. Полномочное участие мирян, «тела» Церкви, есть новейшее догматическое творчество и совершенно недопустимо с точки зрения практики Вселенских соборов (разумеется, кроме императора). Католики прибавляют к этому, в качестве основного условия, присутствие папских легатов и окончательное утверждение Папой, но мы этих еретиков оставим в стороне, и без них ясно, что Вселенский собор есть не только средство провозглашения, но авторитетный орган Церкви, устанавливающий и догматы и законы. И внешним признаком его является наличие и согласие Вселенского епископата, которое и совершает соборное таинство: изволися Духу Святому и нам.

Светский богослов. Вы развиваете какую-то новую и, по обычаю, конечно, парадоксальную теорию «таинства веры», о котором не слыхивало Православие. А что же вы скажете относительно лже-Соборов? Разбойничьего, а далее Флорентийского?

Беженец. Ничего нового я не развиваю: посмотрите во всех учебных руководствах, как изображается авторитет Вселенских соборов? «Рецепцией» или вселенскостью, понимаемой в смысле собрания всего епископата от всех Церквей? А вечная ссылка на Разбойничий Собор не убедительна именно потому, что он и был разбойничий, то есть и сопровождался насилием и убийствами и не был собран и составлен полномочными органами. И, насколько я понимаю, он никогда и не рассматривался как Вселенский, так что это была неудавшаяся попытка шантажа, не больше, отнюдь не имеющая того принципиального значения, которое приписывается ей нашей церковной Константинопольской демократией с Милюковым во главе. Что же касается Флорентийского Собора, то к нему-то я и веду свою речь. Впрочем, он не единственный из не получивших рецепции, сюда еще относится и, так называемый у католиков, восьмой Константинопольский Собор 869 года (с осуждением Фотия, восстановлением Игнатия и признанием папских полномочий). Но я предварительно все-таки спрашиваю окончательно: что эта формула «изволися Духу Святому и нам» есть facon de parler[82], не имеющая никакого значения без «рецепции» и могущая прикрывать даже «разбойничество», или же это есть священнодействие со властию, которое повелевает церковному народу подчиниться не за страх, а за совесть, как гласу непогрешимой Церкви? Если нет, тогда и получается наш русский Протестантизм, или вероисповедная анархия, блестящее обнаружение получившая именно в наши дни.

Светский богослов. Позвольте уж и мне, по излюбленному вами приему ответить вам перекрестным вопросом: для верующего католика, как вы и упоминали, авторитет Собора устанавливается утверждением Папы, непогрешимого ех sese, non autem ex consensus ecclesiae?[83]

Какое же место при этом отводится формуле «изволися Духу Святому и нам», и не обращается ли она действительно в пустую претензию?

Беженец. Я лично так понимаю это соотношение: ex sese, non autem ex consensus ecclesiae не значит sine ecclesia[84], как это нередко истолковывается у нас. Папа, как глава Церкви, не существует без Церкви и вне Церкви, как деспот или в самом деле земной бог на нашей вульгарной фразеологии на эту тему. Он сосредоточивает в себе жизнь Церкви, нуждается в ней, стало быть, нуждается и в Соборе, хотя и не связан им «конституционно» в своих решениях, потому что авторитет власти принадлежит именно ему. Наши славянофилы легко измышляли и, казалось, поднимали такую теорию самодержавной власти, согласно которой народу принадлежало мнение «Царю – власть», причем народ подчиняется царю не как императору, но как отцу, располагающему, однако, всей полнотой власти без всякого ограничения. Но эта концепция, мало применимая к гражданской власти, с гораздо большим успехом могла бы быть применена в рассматриваемом случае, и однако здесь им изменяет и наблюдательность, и простая справедливость. Итак, на ваш вопрос можно было бы ответить так: Вселенский собор, при непременном участии папского представителя (было только одно исключение, но заведомое и восполненное позднейшим подтверждением Папы) действует и постановляет в духовном единении с ним как со своим главой и отцом, которому и принадлежит последний совершительный акт в тайнодействии веры: он, от лица Церкви, утверждает соборные постановления, удостоверяет и дар Святого Духа, в них присутствующий. Одним словом, что имеет важность касательно вашего вопроса и в чем, очевидно, и заключается соль вашего вопроса, – здесь не «рецепция» непосвященных, но властное, свершительное действие первоиерарха в сослужении иерархов всех Поместных Церквей, – принцип честного и строгого иерархизма, а не расплывчатого церковного демократизма, в сущности, ниспровергающего иерархию. На это обычно отвечают ссылкой на диакона Афанасия (Великого) как носителя церковной истины против объятых заблуждением иерархов. Но учительный авторитет заключается не в отрицании права суждения, исповедания истины и даже ее частного проповедания мирянами, но в праве властного, тайнодейственного ее провозглашения. И ведь сам-то диакон Афанасий, как ни велико было его влияние, не участвовал в «изволися Духу Святому и нам», так же как мирянин, присутствие коего и даже некое участие, в качестве «лика», то есть верующего народа, предполагается на литургии, однако никоим образом и ни при каких условиях не может участвовать в самом совершении таинства. Иначе, повторяю, получается форменный Протестантизм, в который и попадают у нас ревнители. Подобным же образом и церковное проповедание, как действие со властию, своего рода священнодействие «с амвона», составляет право только Церкви учащей, которую опять-таки вынуждено отрицать протестантствующее хомяковское богословие. Миряне допускаются только по уполномочению и благословению иерархов. Однако не хочу больше отклоняться, а перейду лучше сразу к центральному вопросу.

По учению Православной Церкви, определяющей себя иногда как Церковь семи Вселенских соборов, непогрешимость церковная в провозглашении церковной истины осуществляется чрез Вселенский собор согласным действием первоиерархов всех Поместных Церквей или их представителей. Считается, что после Седьмого Вселенского собора нового не было да и не могло быть вследствие разделения Церквей. Это неверно. Не говоря уже о восьмом Константинопольском, как имеющем более частный характер по своему предмету, мы имеем первостепенной важности Вселенский собор, удовлетворяющий всем признакам вселенскости и вынесший постановления по самым основным догматическим вопросам. Я разумею именно тот самый Ферраро-Флорентийский Собор, про который вы иронически спрашивали, почитая, очевидно, ответ само собой разумевающимся. Между тем это совсем не так и вопрос о Флорентийском Соборе должен быть поставлен совершенно заново и пересмотрен.

Иеромонах. Со своей стороны должен сказать, что не считаю возможным принимать участие в обсуждении такого нелепого и богохульного вопроса, достоинство Церкви выше подобных обсуждений. Dixi![85]

Светский богослов. Внутренне к вам присоединяюсь вполне, но почему же не договориться до конца и на чистоту, это по крайней мере поучительно, узнаешь, с кем имеешь дело. Итак, извольте, во-первых, Флорентийский лже-Собор есть «разбойничий» в том смысле, что он проходил под двойным внешним влиянием – императора, вознадеявшегося на военную помощь католического Запада против турок, и Папы, оказывавшего финансовое и даже полицейское давление на членов Собора. Во-вторых, Собор этот был единогласно отвергнут и осужден православным Востоком и в Греческой и в Русской Церкви.

Беженец. Ваш отвод не имеет силы. Давления в какой-нибудь особливой и исключительной форме там не было, и доверять позднейшим инсинуациям нет основания. Кроме того, не будем настолько наивны, чтобы отвергать наличность разнообразных давлений и на Вселенских соборах, ведь ближайшее знакомство с нею прямо даже соблазнительно. Однако этим не нужно соблазняться, ибо немощь человеческого естества никогда не прекращается, но и сила Божия в немощах совершается. Кроме того, научной и беспристрастной истории Флорентийского Собора даже не существует, и вольно же верить всяким тенденциозным инсинуациям, по крайней мере в такой степени, чтобы на этом основании заподазривать и отвергать подлинность Собора. И разве трудно, стоя на точке зрения опровергнутой и анафематствованной Собором, изобразить, и даже без особенного насилия и стилизации, в таком свете любой Вселенский собор, например, разве так трудно арианину изобразить Первый, Никейский, Собор, как созванный и протекший под непрерывным давлением императора Константина, осудившего еретиков с Арием во главе к ссылке и вообще уголовному наказанию (между тем как ведь Марк-то Ефесский, демонстративно отказавшийся подписать состоявшееся уже постановление Флорентийского Собора, остался неприкосновенным как со стороны императора, так и со стороны Папы и благополучно вернулся на родину, чтобы заведомо агитировать там против Собора). Или разве трудно изобразить Второй Собор как протекший под давлением императора Феодосия и так далее вплоть до Седьмого Собора, где осуждено иконоборство, которое и при положительном, и при отрицательном к нему отношении происходило при самом активном вмешательстве императоров? Вообще надо же прямо признать самое активное участие императоров на всех Вселенских соборах, ибо ведь и созывались-то эти Соборы императорами, притом в эпоху полнейшего византийского абсолютизма. Так о какой же независимости от господствующей при дворе партии может быть здесь речь? И если руководствоваться только этими признаками, то все Соборы пришлось бы объявить «разбойничьими», хотя до открытого разбоя дело дошло только однажды, а на местах-то ведь разбойничали все время, начиная с Александрии в эпоху арианства и кончая Константинополем в эпоху иконоборчества. И тем не менее это в глазах Церкви поистине не преграждало пути действия Святого Духа на Соборе. Так вот, это-то обстоятельство способно было бы заградить уста прямо бесстыдным по своей пристрастности характеристикам обстановки Флорентийского Собора, которые являются общепринятыми в русской церковноисторической и богословской литературе (Карамзин, Макарий, Филарет и другие). Если император имел в виду унией с Римом приобрести помощь против турок, то в этом можно с одинаковым успехом видеть и обстоятельство, опорочивающее Собор, и руку Божию, в которой находится сердце Церкви. Вообще же Собор Флорентийский протекал в обстановке более культурной и мягкой, в смысле способов и средств политического давления, нежели другие Соборы, и попытка его отвести и заранее опорочить как «разбойничий» совершается с негодными средствами, представляет собой прямо нечестность и цепляется за такие позднейшие, явно неточные, отчеты и самореабилитации, как бывшего члена Собора, епископа Авраамия Суздальского, сначала смиренно приложившего руку, а потом начавшего изъяснять и хулить это рукоприкладство. Вообще переносить спор на эту почву значит отказываться от суждения по существу.

Светский богослов. Однако, как вы ни заговариваете зубов, а освободить Флорентийский Собор от упрека в прямом давлении со стороны светской власти вы не можете. Это был неудачный политический или дипломатический ход, отчаянная попытка заменить одно рабство другим, угрозу турецкую папистической, причем сия последняя была бы много горше первой, по слову евангельскому: не бойтесь убивающих тело, но Душу…

Беженец. Даже если бы и было доказано определяющее влияние императора на всю правящую Церковь, то есть как на политически подвластных ему, так и неподвластных, ибо на Соборе было представительство и Антиохийского, и Александрийского, и Иерусалимского Патриархов, вплоть до принятия ложных догматов и измены Православию, как вы думаете, то что же надо тогда сказать про епископат Вселенской Церкви? Но так, конечно, не было. Спорили и судили довольно, притом по вопросам вовсе не новым, но таким, которые обсуждались целые века, – об исхождении Святого Духа и папском примате, – где все дороги мысли были уже исхожены и измыслить нового, кажется, уже ничего нельзя, требуется лишь волевое, жизненное самоопределение. При этом и предлагал бы осторожнее выражаться о царском вмешательстве, которое для православного, по крайней мере для православного грека, а вслед за ним и православного русского, отнюдь не «светская власть», которая и может оказывать внешнее давление. Царь есть первый член Церкви, «внешний епископ», хранитель догматов и в известном смысле глава, который имеет право и долг церковного строительства. Ведь вы знаете же, каково было воззрение Византийской Церкви на царя, именно в эпоху Вселенских соборов? Посмотрите в их деяниях, как возвеличиваются там цари за свое в них участие. И вы помните, наверное, как поучал царьградский Патриарх Антоний около 1393 года великого князя Василия Дмитриевича, который вздумал было вычеркнуть имя василевса из диптихов Русской Церкви на том будто бы основании, что «русские имеют Церковь, но царя не имеют и знать не хотят». «Святой царь занимает весьма важное место в Церкви, он не то что прочие цари и государи. Цари изначала утвердили благочестие по всей вселенной, цари собирали Вселенские соборы и утвердили своими законами к непреложному соблюдению (их постановления) <…> они помазуются великим миром в цари и самодержцы ромеев и всех христиан <…> великий царь – господин и начальник вселенной… Невозможно христианам иметь Церковь и не иметь царя, ибо Церковь и царство имеют тесное соединение и Общение и не могут быть отделены друг от друга <…>». Вот вам законченная византийская точка зрения, свойственная, впрочем, всей константинопольской эпохе церковной истории. Ибо царь есть здесь действительно священный сан и церковное служение, и царь есть «внешний архиерей», или определите как-нибудь иначе его место в Церкви, но его нельзя умалить, не тронув самой харизмы царства. Поэтому что же делать относительно влияния царской власти в делах Церкви? «Цезарепапизм», то есть злоупотребление царской власти в делах Церкви, заключается совсем не в том, что эта власть действительно существует, но лишь в том, что она утверждает себя как единственная, высшая власть, то есть епископ «внешний» усвояет себе права и епископа внутреннего. До тех пор, пока Церковь византийская не была в разрыве с Римом, то есть, в частности, во всю эпоху Вселенских соборов, и наряду с царем Церковь имела и духовного главу всего епископата в лице Римского Первосвященника, – цезарепапизм мог являться только злоупотреблением императорской власти, но после церковного раскола Византия была обречена на цезарепапизм как на систему, почему и Вселенский собор на Востоке стал невозможен, и впервые его возможность появилась снова только в Ферраре-Флоренции, где внешний архиерей имел перед собой и архиерея внутреннего – верховного Первосвященника.

Светский богослов. Умерьте свой пыл: этот «первосвященник» тоже был, а еще более хотел быть и царем, то есть политическим миродержцем, и все-таки был им настолько, что мог предоставить суда для переезда греческих гостей в Италию, чтобы там вернее заманить их в унию. Поэтому надо говорить здесь о двойном светском давлении – цезарепапизма и папоцезаризма, то есть просто папизма.

Беженец. Я согласен, что папизм есть болезнь папства и временное его искажение, так же как и цезарепапизм есть болезнь и искажение законных прерогатив царя в Церкви. Но я не вижу, почему этому здесь придается такое особенное значение, когда после многовекового разрыва духовная и светская власть, царство и первосвященство, стали в отношения должные, хотя на миг, перед смертью византийского царства, как предостережение и завещание грядущим векам.

Светский богослов. Да, и века вняли этому предостережению и этому завещанию, и Флорентийское позорище уже больше не повторялось.

Беженец. Зачем же повторяться тому, что должно было совершиться единократно и уже совершилось. К этому-то я и веду свою речь. Но прежде я все-таки еще раз попрошу у вас неуклончивого и недвусмысленного окончательного ответа: представляет ли собой законно созванный Собор, выражаясь по-ватикански (ведь в точности-то и вы им не откажете) ex sese, non autem ex consensu ecclesiae, высшую церковную власть и орган непогрешительного суждения в вопросах вероучения или ему надо ждать «рецепции», или апробации, «тела Церкви»? И если ждать, то сколько времени – дни, месяцы, годы, века? Представляет ли собой его «изволися Духу Святому и нам» факт или претензию? Его анафематствования, которыми скрепляется, как известно, всякое вероучительное определение, получают ли немедленную и страшную свою силу или они висят в воздухе до «рецепции»?

Светский богослов (раздраженно). Не понимаю, почему вы все топчетесь на одном месте и повторяете все те же вопросы: что раньше, яйцо или курица? – оба! Я уже дал ответ на этот вопрос и повторяться не хочу.

Беженец. Я же повторяю вопрос потому, что ответ был неясный, уклончивый и в столь решающем случае поэтому нечестный, не говоря уже о том, что хомяковское богословие, ухватившееся за полемическую и тоже уклончивую фразу Послания Восточных Патриархов, ставит вас в прямое противоречие с ясным учением других представителей все того же Православия (вынимает бумажку и читает). Вот вы говорите, например, вслед за Хомяковым, что в Православии нет разделения на Церковь учащую и учащуюся. А вот послушайте по этому же вопросу митрополита Макария: из понятия о непогрешимости Церкви открывается, что «орудие, чрез которое Дух Святой учит Церковь и предохраняет ее от всякого заблуждения, суть преемники апостолов, пастыри и учители Церкви (Послание Восточных Патриархов о православной вере, член 12), и притом не один какой-либо пастырь или только некоторые, но все вместе, то есть вся Церковь учащая»; «<…>предмет [же] непогрешимости Церкви составляют все вообще истины веры христианской, содержащиеся в Откровении, то есть как в Священном Писании, так и в Священном Предании, <…>» и, «следовательно, непогрешимость Церкви состоит в том, что Господь Иисус, предоставивши сословию пастырей ее хранить и проповедовать Божественное Откровение, никогда, благодатию Своего Всесвятого Духа, не попускает и не попустит всем им уклониться от истины в сем великом деле, а чрез пастырей, разумеется, не попустит уклониться и всей пастве». Конечно, это определение, которое так же, заметьте, опирается все на то же Послание Восточных Патриархов, также оставляет желать лучшего в смысле точности, потому что, разумеется, никогда не было и не может быть полного единогласия всей Церкви учащей – куда же денутся Арии, Македонии и всякие лжеучители? Эти остатки идей церковной «демократии», сохранившиеся благодаря упорному нежеланию признать настоящий церковный авторитет, проникшие в это определение, его портят и делают негодным, потому что образуют щель, через которую утекает вся жидкость. Однако основная точка зрения ясна, она свойственна, конечно, не одному митрополиту Макарию, но составляет господствующее течение в русской Церкви от Стефана Яворского, в его «Камне веры», до архиепископа Иннокентия Одесского, да, в сущности, и до наших дней. Но эта непогрешимость Церкви учащей осуществляется именно ex sese, sine consensus ecclesiae. Слушайте: «<…> если Дух Святой учит Кафолическую Церковь и предохраняет от заблуждений не иначе как чрез посредство вернослужащих Отцов и учителей (епископов и вообще пастырей), то единственный способ для выражения, в случае нужды, непогрешительного свидетельства Церкви касательно той или другой откровенной истины есть единодушное согласие в рассуждении этой истины всей Церкви учащей, за которым, естественно, должно уже последовать и согласие всех верующих». Слышите: должно. Вот как понимается «рецепция» «телом Церкви» у одного из виднейших авторитетов русского Православия. Естественно, что и Вселенские соборы имеют в его глазах непогрешимость, которая, прежде всего, «открывается непосредственно из того, что Соборы сии представляют собою всю вообще Церковь Христову. Ибо на них присутствуют епископы (вместе с другими пастырями) по возможности всех местных Церквей», и «сам Первый Вселенский собор заключил Символ свой следующими словами: сих анафематствует Кафолическая и Апостольская Церковь. И потому допустить погрешимость Вселенских соборов значит допустить погрешимость всей Церкви», и «эту веру в непогрешимость Вселенских соборов, эту веру в невидимое присутствие на них самого Господа со Святым Духом всегда содержала и исповедовала Православная Церковь, как можно видеть из свидетельств частных ее учителей разных мест и времен», «из свидетельств самих Вселенских соборов», «из практики Православной Церкви». Менее решительно и четко, но в том же духе высказывается и архиепископ Иннокентий, да и вообще это мнение можно считать господствующим в Православии, кроме тех случаев, когда полемические потребности заставляют прибегать к двусмысленностям и уклончивостям, как это и имеет место в Послании Восточных Патриархов. Поэтому и богословие вечно блуждает.

Светский богослов. Я понимаю, что вы для своих целей силитесь перетянуть Православие на клерикальную точку зрения и для этой цели подбираете соответствующие свидетельства, что, конечно, всегда возможно. Но и сами вы замечаете при этом, что Православие тогда роковым образом принимает черты нерешительного, слинявшего Католичества.

Беженец. Совершенно верно. Но верно и то, что другие, хомяковские, точки зрения приближают его к столь же нерешительному, Слинявшему Протестантству – от Стефана Яворского к Феофану Прокоповичу, и так эта сказка про белого бычка сказывается и до наших дней: из порочного круга естественного выхода не бывает, но может быть только исход или прорыв… Но как бы православное богословие ни играло в прятки с самим собой и с нами, действительность остается и фактически Соборы признаны органом непогрешительного суждения Церкви.

Светский богослов. Да, в силу признания их таковыми всей Церковью, ее телом, или церковным народом.

Беженец. Хорошо. В таком случае я вас спрошу: существует ли какой-либо определенный срок для этого признания или непризнания? Ведь, как известно, Первый Собор был признан далеко не сразу. Седьмой Собор нуждался еще в подтверждении через сто лет, каковое и было ему выражено на Соборе Фотия в 879 году. А может быть, и теперь еще возможно отвергнуть или подвергнуть сомнению и пересмотру любой Вселенский собор или всё в совокупности, как это не раз уже предлагалось и предлагается. Где принципиальная для этого граница?

Светский богослов. Вот вы все ищете внешних признаков истины, конечно, их нет. Но внутренняя достоверность остается, и, разумеется, самая мысль о возможности пересмотра и отвержения Вселенских соборов нелепа и кощунственна. Это самоочевидно и к этой самоочевидности ничего нельзя прибавить.

Беженец. Хорошо, допустим, что это самоочевидно относительно семи Вселенских соборов, потому что их догматические определения вошли в самую жизнь, «рецепция» произошла. Восточная Церковь даже определяет себя как Церковь семи Вселенских соборов. Однако считаете ли вы это число исчерпывающим, так что новый, Восьмой, Вселенский собор уже и невозможен и с этим вопросом уже покончено?

Светский богослов. Принципиально я этого не считаю, Восьмой Вселенский собор возможен, но его фактически не было, и пока не о чем, стало быть, и говорить.

Беженец. Вот об этом-то и идет разговор: не является ли Ферраро-Флорентийский Собор действительно Восьмым Вселенским, каким он себя и провозгласил?

Светский богослов. Я этот вопрос даже не считаю подлежащим обсуждению, потому что Флорентийский лже-Собор был единодушно отвергнут Церковью и достойно разделил судьбу Разбойничьего. А уж если вам так приятна такая охота собирать эти ублюдки церковной истории, почему бы вам еще не вспомнить и Лионский лже-Собор 1274 года, отвергнутый Церковью, как и Флорентийский, жалкие попытки спасения от турок через духовную измену?

Беженец. Лионский Собор был скорее съездом соглашения и остался слишком мимолетным явлением в церковной истории, не затронувшим церковного сознания. Поэтому останавливаться на нем всерьез можно только в полемических целях. С Флорентийским же Собором так легко расправиться вам не придется. Он остается гигантским вопросительным знаком в истории Церкви, и надлежащего ответа на этот вопрос, я утверждаю, еще не дано.

Светский богослов. Никакого ответа и не требуется, потому что нет и вопроса.

Беженец. Неправда, вопрос есть. Как вы ни отнекивайтесь, но вы только что слышали, по крайней мере как мнение, существующее в Православии, и притом, несомненно, более влиятельное и веское, нежели противоположное, что Вселенский собор, именно как собрание пастырей и представителей всех Поместных Церквей, имеет непогрешимость и представляет собой высшую церковную власть. Вы помните, насколько подчеркивалось на Седьмом Вселенском соборе, как его преимущество, которого не имел иконоборческий Собор 754 года, что он имеет в своем составе представителей всех Патриархий: и Папы и Восточных Патриархов. Численность (нормальная) Вселенского собора никогда не определялась, она колебалась от ста пятидесяти членов на Втором, Константинопольском, до 650 на Четвертом, Халкидонском, значение имеет полнота представительства всех пяти Патриархий. И с этой стороны Ферраро-Флорентийский Собор удовлетворяет всем требованиям вселенскости и если отличается от Вселенских соборов, то скорее в сторону преимущества. Именно на нем присутствовал лично Римский Папа, между тем как обычно он присылал только представителя. Западная Церковь была представлена, конечно, в полноте: кроме Папы, определения Собора подписали: восемь кардиналов, два латинских Патриарха, шестьдесят один архиепископ и епископ, сорок аббатов, четыре генерала орденов и представители герцога Бургундского. Византия была представлена как царской, так и епископской властью, императором и Патриархом Иосифом, впрочем скончавшимся в середине Собора, четырьмя представителями от всех Восточных Патриархий, участвовавших все время в заседаниях Собора до самого окончания, так что постановления Собора подписали с восточной стороны, кроме этих представителей (из числа их отказался дать подпись свою, как известно, только митрополит Марк Ефесский, представитель Антиохии), шестнадцать митрополитов, четыре диакона. Русская Церковь была представлена ее представителем – митрополитом Исидором и епископом Авраамием Суздальским (хотя впоследствии Авраамий Суздальский старался обессилить свою подпись рассказом будто бы о принуждении, оказанном Исидором). И как в течение сессии соборной, так и после ее окончания, при всей враждебности в отношении к этому Собору, совсем не раздавалось голосов, что Собор этот был незаконно составлен, был дефектен по своему представительству. Нет, с этой стороны он был вполне правильным Вселенским собором, и все сомнения с этой стороны, конечно, умолкли бы окончательно, если бы были приняты его постановления. Во всяком случае, согласие среди членов Собора достигнуто было достаточное, так что обеспечено было подавляющее большинство, а ведь единогласия, как вы знаете, не бывало и на Вселенских соборах, да это и не могло ставиться целью, потому что нельзя же применять к Собору польского veto и предоставлять одному лицу или меньшинству срывать Собор. Тенденциозная и явно позднейшая легенда, правда, приписывает Папе отзыв, что если не подписал Марк Ефесский, то, значит, никто не подписал. Однако Марк Ефесский в мире и на свободе был отпущен обратно с Собора, чего, как вы знаете, наверно, не случилось бы на других Соборах, как ни кричат о насилиях, чинимых властями над членами Собора.

Светский богослов. Вольно же вам, вопреки очевидности, отрицать насилия и давления на членов Собора, с такой быстротой принявших столько догматических постановлений первостепенной важности.

Беженец. А я повторяю, эта ссылка есть какое-то testimonium paupertatis[86], догматической, конечно, потому что ни один Собор не происходил да и не будет происходить в безвоздушной атмосфере, то есть вне всякого давления. Не угодно ли вам припомнить хотя бы историю последнего Седьмого Вселенского собора, который не мог даже начаться в столице вследствие мятежа иконоборчески настроенных солдат и черни и для своего осуществления потребовал удаления одних воинских частей и замены их другими, пограничными, так что вполне возможно утверждать противникам, что Собор заседал, прямо опираясь на военную силу. Что вы на это скажете? И лучше ли это того самого худого, что могло быть во Флоренции? Ну а что касается продолжительности, то ведь тот же Седьмой Вселенский собор по вопросу сложному, трудному и сравнительно новому, после векового господства иконоборчества, работал всего менее месяца (от 24 сентября 787 года до 21 октября) и имел всего восемь заседаний, потому, конечно, что весь материал для него подготовлен был заранее патриархом Тарасием. Между тем сессия Ферраро-Флорентийского Собора началась 8 января 1438 года (первое заседание было 10 января), причем в Ферраре до января 1439 года было шестнадцать общих заседаний (не считая частных); по перенесении же во Флоренцию заседания начались с 26 февраля и продолжались здесь непрерывно до июля (постановления Собора были торжественно опубликованы 6 июля 1439 года). Таким образом, работа первоклассных богословских сил всей Вселенской Церкви производилась в течение почти полутора года. Кажется, не мало?

А если скажут, что не малые и вопросы подлежали обсуждению, то следует на это указать, вопросы эти были не новые, но многовековые. И в этой многовековой распре уже тогда, как и теперь, исхожены все пути, исчерпаны все аргументы pro и contra, и решающее значение имеют, конечно, даже не новые аргументы, которых, очевидно, не было приведено и на Флорентийском Соборе, но воля к единению, которая здесь хотя ненадолго да победила.

Светский богослов. Простите за резкость, не воля к единению, но воля к жульничеству.

Беженец. Неуместно и недостойно. Впрочем, чему же удивляться, если эта отрава папоненавистничества настолько глубоко въелась в нас, что поражает даже самые беспристрастные и светлые умы, к каким, бесспорно, принадлежит, например, покойный В. В. Болотов. И вот представьте себе, у этого праведника науки, в самом притом ответственном месте, – в введении к его «тезисам о филиокве», представляющих собой бесспорное событие в русской богословской литературе и первое движение богословской мысли по этому вопросу, мы читаем: общение Церкви «расторгло римское папство, этот старый наследственный враг Кафолической Церкви, нужно думать, враг и до самых последних времен, который тогда лишь перестанет существовать, когда упразднится и последний враг, смерть». Что же, эти спокойно исступленные и тем более страшным фанатизмом дышащие строки представляют научное, что ли, убеждение церковного историка? Бывают такие научные убеждения? Так вот, возвращаясь к предмету нашего разговора, я должен повторить, что для обсуждения столь обсужденных и переобсужденных вопросов времени было достаточно и речь должна была идти не столько о них, как таковых, сколько о согласительных формулах, которые были в конце концов и приняты. Таким образом, Флорентийский Собор не только по своему составу, но и по предметам своих занятий и определениям, которые касаются догматических вопросов, не менее важных, чем обсужденные и решенные на семи Вселенских соборах, является для Востока Восьмым Вселенским собором, по западному же счету он Семнадцатый.

Иеромонах (молча уходит).

Светский богослов (указывая на него, тихо и серьезно). Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых! Вот вам живой ответ Вселенской Церкви, в которой живет дух великого и святого Марка Ефесского.

Беженец. О делах Марка во Флоренции последнее слово еще не сказано, как не сказано оно и о Патриархе Фотии.

Светский богослов. Нет, сказано, потому что оба они прославлены и чтятся Церковью как святые.

Беженец. Во-первых, я не знаю, является ли основанием этого прославления борьба с Западной Церковью, хотя исторически знаю, что у греков, с некоторого времени, это стало главным поводом для канонизации, и считаю свою малость некомпетентным судить о вопросах, которые способна полномочно решить только Вселенская Церковь, но знаю твердо, что святость непогрешимости во всех суждениях не обозначает, и потому сохраняю за собой свободу суждения и свободу расхождения. Лично мне остается думать, что если данная канонизация канонична, а не является национальной демонстрацией, то она произошла не в силу, но несмотря на некоторые богословские мнения и действия как Фотия, так и Марка. Нам неведомо, чем кто угодил Богу, но о своих церковных делах мы должны судить своим умом и совестью, независимо от противоречивого и колеблющегося образа действий как Патриарха Фотия, так даже и Марка, который все-таки поехал во Флоренцию и оставался там, значит, как видите, пошел на совет нечестивых. Но это все частности, а существенно то, что во Флоренции совершилось событие, неизгладимое из книги времен в такой же мере, как и все другие Вселенские соборы, произошло изволися Духу Святому и нам, расколовшаяся Церковь воссоединилась, стала едина, пребывает ныне и пребудет. Если верить в Церковь и ее непогрешимость, проявляемую чрез законно созванный и законно возглавляемый и законно проведенный Вселенский собор, то мы должны признать не только за определениями, но и за деяниями Восьмого Вселенского собора всю силу вязать и решать на небе и на земле.

Светский богослов. Флорентийский лже-Собор, или съезд, есть просто всесветный обман, один из многочисленных папских обманов, как лжеисидоровы декреталии или торговля индульгенциями оптом и в розницу, и этот обман был обличен всюду на местах, когда злосчастные соборяне возвратились на родину, насчитывая в среде своих немногих, зато тем более великих исповедников истины, с великим Марком, первостоятелем Ефесской Церкви, во главе. Тем самым и Флорентийская уния вместе со всеми своими лжедогматами изглажена из книги времен и является предметом ужаса и озлобления в веках. Ее нет, как не было и Собора.

Беженец. Позвольте вас спросить, если бы Флорентийский Собор не был отвергнут и опротестован на местах, мог ли бы он оставаться признанным в качестве Вселенского собора, каковым формально он бесспорно является не менее всякого другого Вселенского собора?

Светский богослов. Отказываюсь ответить на подобный вопрос, делающий невозможное допущение. Если бы да кабы да во рту росли бобы.

Беженец. А я настаиваю на своем вопросе, потому что он необходимо вытекает из логического расчленения нашего вопроса, и ваш отказ понимаю в смысле бессилия или невозможности дать на него ответ отрицательный. Единственное, что могло бы его аннулировать, это новый, Вселенский же, ad hoc созданный Собор, которого доселе не было.

Светский богослов. Да разве же может быть Собор с еретиками? Кое общение Христа с Велиаром?

Беженец. Вы свою личную точку зрения, очевидно не церковную, выдаете за голос Церкви, которая в лице представителей всех Поместных Церквей пошла на эти разговоры, не исключая и Марка Ефесского, стало быть, она тем самым засвидетельствовала, что она считает западных христиан не отпавшими еретиками, с которыми у Церкви действительно не может быть ни общения, ни разговора, но одной из сторон в церковном споре. Каков же иной animus[87] мог быть у ехавших в Феррару и во Флоренцию? Уния, воссоединение расколовшихся частей Церкви, своего рода «единоверие», которое может быть только между единоверцами. А потому снова повторяю, что и судить о Флорентийском Соборе по существу и со властию мог бы лишь новый Вселенский собор, такого же состава. Ведь с Западной Церковью с того времени не произошло никаких существенных перемен, чтобы можно было утверждать, что она уже не та, что в 1439 году и за это время отпала от кафолического единоверия. Этого нет, стало быть, логика не в вашу пользу. Я, впрочем, такую возможность постулирую лишь теоретически, потому что на самом деле я совершенно не допускаю, чтобы один Вселенский собор мог отменить другой, чего и не бывало в истории, но подтвердить его, особенно в виду колебаний, он может (как это сделал, например, Фотианский Собор 876 года, у греков Восьмой Вселенский относительно Седьмого Вселенского), и такой Вселенский собор для подтверждения Флорентийского, конечно, был бы нужен и полезен, хотя сейчас я еще не хочу об этом говорить.

Светский богослов. Флорентийский лже-Собор был совершенно достаточно аннулирован, если только он в этом нуждался, потому что и по существу был ничтожен, и не имел никакой силы как незаконное сборище в общении с еретиками. Все Православные Церкви его осудили, отвергли и предали его законному забвению, из которого вы первый его теперь почему-то столь странно извлекаете.

Беженец. Странность эта диктуется мне моей церковной совестью, которая не может примириться с раскольническим произволом в церковных делах. Ну где же, и когда же, и кем же было переобсуждено и отвергнуто все богатое догматическое содержание Флорентийского Собора, когда даже и научная-то его история доселе не написана?

Светский богослов. Поочередно все Православные Церкви, с русской включительно, отрясли прах от этого лже-Собора: прежде всего, Восточные Патриархи – Антиохийский, Иерусалимский и Александрийский, узнав о том, что произошло во Флоренции, анафематствовали унию еще в 1443 году, в Византии народ дружно восстал против униатствовавшего императора и его ставленников-униатов на патриаршем престоле: Митрофана (до 1441 года), а затем Григория III (1445–1451 гг.), не хотел иметь общения с ними, и, когда при последнем императоре Константине XII, Святая София была осквернена празднованием унии и торжественным поминовением Папы (12 декабря 1453 года), в присутствии пресловутого «кардинала» Исидора, бывшего Киевского, и до трехсот духовных лиц, то ответом неба на это осквернение было – падение Византии и превращение Великой Софии в мечеть.

Беженец. Неисповедимы пути Божий, и по крайней мере в такой же степени мотивирована и противоположная точка зрения, по которой Византия пала именно вследствие кары за неприятие унии, народ отдан под турецкое владычество, которое открыто предпочел духовной власти Рима. Каждый по-своему понимает событие. Но можно ли ссылаться на непокорную и мятежную царьградскую чернь, которая сыздавна была развращена вмешательством в недоступные ей богословские вопросы, неистовствовала в иконоборчестве, не допустив собраться в Константинополе Седьмому Вселенскому собору, и так далее. И, разумеется, на этой почве легко могла действовать демагогия, разжигание национальных страстей и неистребимого греческого самомнения, порока обнищавших детей некогда богатых отцов. Но, главное, разве же допустимо это, разве имеет каноническую силу это признание без Собора, враздробь, Вселенского собора?

Светский богослов. Чего же вы хотите еще? Народ, единственный хранитель благочестия, по бессмертному выражению Послания Восточных Патриархов, не допустил новшеств, не приняв, не дав своей рецепции, вот и все, и от лже-Собора не осталось ничего в истории Церкви, кроме грязного пятна и позорных воспоминаний, позорящих и кой-кого из нынешних его защитников.

Беженец. Однако же этот Вселенский собор был и остается. Даже по признанию заклятого и непримиримого, но все-таки научно считающегося с фактами митрополита Макария, «Собор Ферраро-Флорентийский, судя по его составу, по крайней мере со стороны греков [что для нас ведь и имеет решающее значение, потому что на Западе-то он признан Восьмым Вселенским и со стороны католиков и не встречает возражений, хотя митрополит Макарий тщится представить его неполным именно со стороны католиков!], можно было бы назвать даже Вселенским: потому что на нем, вместе с покровителем Греческой Церкви, императором, присутствовали Константинопольский Патриарх, местоблюстители прочих Патриархов и представители других Восточных Церквей»; вот что говорит враг Собора, который далее всеми средствами стремится его обессилить и скомпрометировать. Так, повторяю, это можно делать при желании относительно любого Собора, настолько-то реальная история их известна, чтобы не представить себе их течения исключительно в агиографических ракурсах. И тем не менее через них говорил Дух Святой, ибо сила Божия всегда в немощах совершается, но Бог умеет направить событие по нужному пути и воспользоваться, если нужно, даже Валаамской ослицей. Так было и относительно Флорентийского Собора, и все то, чем хотят его опорочить: политические расчеты, разные давления – все это суть обычные средства Промысла Божия, ведущего нас, List der Vernunft[88], что можно перевести выражением наших богослужебных книг о «всехитреце Слове». Бог есть великий хитрец.

Светский богослов. Мне это рассуждение представляется лишь кощунственным цинизмом. И уж если хотите так рассуждать, признайте руку Божию и в единодушном отвержении лже-Собора.

Беженец. Я признаю Флорентийский Собор Вселенским, конечно, не в силу обнаружившихся на нем общечеловеческих слабостей, но в силу его объективных признаков, удовлетворяющих требованиям вселенскости, а в позднейшем ему неповиновении, пока оно не получило авторитетного Вселенского же подтверждения и одобрения, я не могу не видеть раскола и бунта. До Флорентийского Собора вина в разделении Церквей была, бесспорно, на обеих сторонах, обе Церкви были схизматическими одна по отношению к другой, взаимно, но после Восьмого Вселенского собора, которому не изменяла Западная Церковь, схизматическою стала Восточная, мы – раскольники, ибо одни мы повинны в расколе. Но об этом речь у нас еще будет, если у вас хватит терпения, а пока разберем, как обстояло дело с «рецепцией» Собора на Востоке. Ну, отречение трех Восточных Патриархов – темная история, да и что же можно сказать об этих, с позволения сказать, исторических статистах, которые выступают на первую роль только в темной и доверчивой Московии во времена Алексея Михайловича и являются истинными духовными родоначальниками нашего раскола. Их образ действий хотя и понятен из греческого фанатизма против латинян, но остается немотивирован, потому что они были представлены на Соборе законными местоблюстителями. В Византии, несмотря на народное движение, уния удержалась, и первое время была принята, и лишь после падения Константинополя греческая ненависть к латинянам, поддерживаемая и покровительствуемая турками, вспыхнула с новой силой, но и то соборного отвержения унии, хотя бы на Поместном Соборе, долгое время, почти пятьдесят девять лет, не было, так что пришлось в этом отношении даже прибегнуть к легенде относительно Софийского Собора 1450 года, по научной оценке, никогда не имевшего места. Да и здесь, как и нигде вообще, никогда не было пересмотра суждений Флорентийского Собора по существу и даже не являлась потребность в этом, так глубоко пала уже греческая богословская мысль после византийского расцвета, в эпоху турецкого владычества и наступившего одичания, так что уже в XIX веке Патриарх Григорий VI, известный своей ревностной борьбой с инославием, в послании «Против латинских нововведений» опять возвращается к старому, еще фотиевскому, списку латинских вин, где вмешиваются в одно и пресловутая удавленина, и пост в субботу, и безбрачие священников, и догмат о Святом Духе и папской непогрешимости, причем первый пункт этого обвинительного акта содержит буквально следующее:

"Папа, почитаемый латинянами за Бога <…>" и так далее». Вообще греческий Восток после 1453 года живет воспоминаниями великого прошлого, которым питается национально-церковный фанатизм, единственно сохранившийся у пережившего себя народа. Судите сами, насколько современный грекос, национально и обрядно очень привязанный, нередко и теперь, к своей Церкви, сохранил в своем духовном облике нечто от античного эллинства и даже византийского Средневековья… А пресловутые, пережившие себя канонические представители «Пентархии» – теперь одна бутафория, просто хорепископы Константинопольского Папы. Александрийский Патриарх имеет следующий титул: «Блаженнейший и Достопочтеннейший Отец, Папа и Патриарх великого града Александрии [где он даже не живет, (а живет) в Каире], Ливии, Пентаполя, Эфиопии и всей земли Египетский, Отец Отцов, Пастырь Пастырей, Архиерей Архиереев [которых у него теперь нет], тринадцатый Апостол и Судия Вселенной».

Титул Антиохийского: «Блаженнейший, Божественнейший и Святейший Патриарх великого Божьего града Антиохии [где нет ни одной Церкви, живет же он в Дамаске], Сирии, Аравии, Иверии, Киликии, Месопотамии и всего Востока, Отец Отцов, Пастырь Пастырей, тринадцатый из Апостолов, Господин и Владыка».

Титул Иерусалимского: «Блаженнейший, Божественнейший и Святейший Отец и Патриарх Святого Града Иерусалима [живет в Константинополе] и всей Палестины, Сирии и Аравии за Иорданом, Каны Галилейской и Святого Сиона Господин и Владыка».

И все они имеют или тысячи или немногие десятки тысяч паствы. Нельзя дать более уничтожающей критики греко-российской мифологии о Восточных Патриархах и Патриархатах, нежели эти сведения историка: «Титулы эти указывают на очень широкие границы Патриархатов Александрийского, Антиохийского и Иерусалимского, каких давно уже не имели они, объемля на самом деле иногда пределы, не превышающие размеров русского уезда; "Архиерей Архиереев" часто являлся единственным архиереем тех стран, которые перечислялись в титуле. У "Отца Отцов" дети лишены были – и это очень нередко – не только телесной, но и самой скромной духовной пищи. Вообще, все упомянутые Патриархи ни в каком отношении не находились в благоприятном состоянии».

Светский богослов. Я бы воздержался от этих приговоров и ссылок, последнее слово еще не сказано.

Беженец. Согласен и я воздержаться, хотя не считаться с духовным измельчением греков я не могу, и с ним мы имеем дело на протяжении всей нашей церковной истории. Однако самое поучительное и простое разрешение вопроса о Флорентийском Соборе имело место в Московии. Митрополит Исидор, поставленный Константинопольским Патриархом, вопреки желаниям и надеждам Москвы, прочившей Иону (коему и была обещана кафедра после Исидора), был, конечно, законнейшим первоиерархом Церкви Русской, потому что в то время Русская Церковь была в прямой зависимости от Константинопольской Патриархии и, за некоторыми исключениями, такая практика была обычной, законной, не возбуждающей сомнений (и только в силу крайнего пристрастия кандидатура Исидора почему-то опорочивается наличием русских пожеланий относительно Ионы митрополитом Макарием, который как нельзя лучше знает этот порядок и сам описывает его в своей «Истории»). Ведь еще только в 1371 году Патриарх Филофей писал нашему святителю Алексию: «Как мерность наша поставлена от Бога Пастырем и Учителем всей Вселенной [ну как же после этого отрицать притязания византийского папизма и его соперничество на этой почве с Римским престолом!], так и я рукоположил священство твое во Отца и Учителя всего народа русского». Притом Исидор был одним из образованнейших и интеллигентнейших греческих иерархов, и было бы странным, имея в виду Вселенский собор, назначать первостоятелем целой обширной Церкви благочестивого рязанского мужичка; вот тогда-то уж, наверно, были бы упреки в совершенно противоположном смысле. Исидор был принят князем Василием, хотя и не восторженно, но почтительно. Молодой князь (Василию Ивановичу приблизительно было около двадцати четырех лет, когда разыгралась вся эта история), разумеется, ничего не понимал в существе греко-российской распри, хотя был, разумеется, воспитан во всех предрассудках и предубеждениях против латинян, в чем так старательно успевали греки почти с самого начала Крещения Руси. Поэтому естественно, он не мог дать Исидору никаких сознательных указаний, кроме общего пожелания, приписываемого ему позднейшей легендой, остаться верным старине и древлему Православию, которому Исидор с своей точки зрения, разумеется, и не изменял, хотя понял его смысл иначе, чем Москва. Во всяком случае в Феррару Исидор отправился торжественно, как полномочный представитель Церкви, очевидно с соизволения царя, в торжественном сопровождении многих духовных (в том числе епископа суздальского Авраамия и светских лиц, числом до 100). Разумеется, «тело» Русской Церкви, народ, по темноте и полной изолированности от Запада, которую создали греки своим антилатинским фанатизмом, все равно обречено было на непонимание тех вопросов, которые обсуждались на Соборе, еще в большей степени, чем византийская чернь, все-таки сыздавна воспитавшая в себе вкус к богословским логомахиям. Уровень русского богословского сознания даже через один-два века достаточно обличается расколом. Поэтому русский народ обречен был заранее на пассивную роль в этом великом деле; как несовершеннолетний, он мог только довериться авторитету и ему последовать. Поэтому и случилось, что, когда Исидор возвратился 1 октября 1440 года, в пределы России с унией, о которой торжественно возвещал посланием из Киева, где он прожил целую зиму, он не встретил возражения и протестов, и лишь на Вербной неделе 1441 года он добрался до Москвы, и здесь, в Успенском соборе, торжественно был прочитан акт соединения, и во время литургии совершено было поминовение Папы. Доселе церковного противодействия Исидор не встречает, по колоритному выражению Никоновской летописи, «вси князи и боаре и инии мнози еще же паче и епископы русскиа вси умлъ-чаша и въздремаша и уснуша». Так в первый момент совершилась «рецепция». Второй же ее шаг был таков: молодой великий князь приказал… арестовать приехавшего с таким торжеством митрополита и посадить «за сторожа» в Чудов монастырь, причем от него требовалось обращение и покаяние путем угроз, как дают знать наши акты, летописи, сказания, вплоть до смертной казни через сожжение или засыпания живого землей, но почему-то этого в исполнение не привели, а дали злополучному митрополиту, просидевшему весну и лето, ночью 15 сентября 1441 года бежать из Москвы, чем для него лично это дело и окончилось, хотя не окончилось оно для Москвы. Ну и, разумеется, как только митрополит был посажен, и воля князя обнаружилась, «все епископи русьстии, иже быша в то время тогда на Москве, възбудишася, и князи и бояре и велможи и множество христиан тогда въспомянуша и разумеша законы Греческиа прежниа и начяша глаголати святыми писании и звати Исидора еретиком. И таки князь велики Василий Васильевич възрадовался о согласии епископов своих и князей и бояр и всех православных христиан».

Так совершилось у нас дело отрицательной «рецепции» Вселенского собора, его отвержение, а затем он был предан забвению как вовсе небывший, даже и до сего дне… Ну-с, что вы скажете о такой рецепции?

Светский богослов. Скажу, что в великом князе Василии действовала здесь сама Вселенская Христова Церковь, что он олицетворял собою перст Божий, что он через это сделался духовным отцом и спасителем России, что он спас ее от наводнения проклятым латинством, которое хуже смерти, что над Россией совершилось чудо милости Божией…

Беженец. Вот-вот, таково мнение господствующее в русской истории и в Русской Церкви. И пристрастие настолько ослепляет, что не видят здесь самого варварского, чудовищного насилия над Церковью, такого цезарепапизма, который не мог пройти безнаказанным: ведь вы только себе представьте, что вы не сочувствовали бы этому делу, каким позором, какими словами был бы заклеймен этот произвол невежественного мальчишки над ученым и просвещенным митрополитом, полномочным членом Вселенского собора. Да что говорить: здесь у людей прекращается и разум, и совесть, и здоровый смысл. Однако историческая Немезида не замедлила подать свой голос, и за раскол внешний, через сто – двести лет, мы были и остаемся поражены расколом внутренним. Хулиганское (простите словцо из современного жаргона, но я нахожу его здесь совершенно уместным) отношение к Собору вселенского значения, произведенное великим князем Василием, вкупе с воздремавшими вначале, а затем возбудившимися архиереями, было наказано расколом, истинная, внутренняя причина коего есть неудача Флорентийской унии.

Светский богослов. По обычаю своему, щелкаете парадоксами, как орехами, дело вкуса…

Беженец. На этот раз даже и не парадокс, a communis opinion doctorum[89] (Голубинский, Каптерев и другие). Ведь сейчас преобладает в науке мнение, по которому истинною причиной раскола является религиозный национализм. Благодаря этому самомнению предки вообразили, что только в Москве, «Третьем Риме», содержится чистое, неповрежденное Православие. Такова логика религиозного раскола – от греков мы заразились их же собственною наследственною болезнью. Но при этом главным мотивом нашего разочарования или подозрительности в отношении к чистоте греческого благочестия было то, что «Патриарх Иосиф с русским митрополитом Исидором и с Папой Римским учинили Восьмой Собор во граде Флорензе фряжском» и что «на Соборе этом греки к своей погибели отвергнулися от истины <…> по всему тому не подобает нам принимать от греков нового учения и развращаться от греческой земли». Так начали рассуждать наши предки, а после падения Царьграда это убеждение еще окрепло благодаря новому мотиву, что греки потурчились и Православие у них Магометовой ересью исказилось, и московская вера остается единственной в своей чистоте. Таким образом, раскол перешел внутрь, совершилась полнейшая духовная изолированность, из которой бежать можно только в леса или на костры самосжигателей. И, когда попробовали внутреннюю чистку и книгоисправление, правда, все с теми же приемами раскольничьей нетерпимости и деспотизма, натолкнулись уже на настоящий церковный раскол. Пламя его умели гасить только маслом, то есть греческим раскольничьим же национализмом, который олицетворяли в своем лице два Восточных Патриарха – Мелетий и Паисий, приехавшие для суда над Никоном и попутно, вместо одних клятв и определений Стоглава, наложившие новые клятвы на Соборе 1666 года на весь старый обряд как еретический, и тем самым свой современный греческий обряд провозгласили как единственный правильный и православный. Тем самым они вогнали в раскол всю Русскую Церковь и старо– и новообрядческую: первую, потому что она волею, фактически, откололась, вторую, потому что ложными клятвами (а ложность этих клятв была признана в единоверии) она сама жестоко прегрешила против церковного единения и постольку сама стала раскольничьей, так что в этом смысле, строго говоря, в Русской Церкви сейчас нет не-раскольников. И при этом характерно, что она остается бессильной внутренно преодолеть раскол, обе стороны мнят себя правыми, да и частными уступками здесь не помочь. Раскол можно преодолеть только выйдя из раскола внутренно, расторгнув эту незаконную связь между временным, местным и вечным, вселенским, преодолев иудейский церковный национализм, который, преобразовательно, как предостережение для будущего, парализовал еще самые первые шаги апостольской проповеди. И как христианство из иудейской секты стало проповедью языков, так и раскольничье христианство должно освободиться из детских пеленок древлего благочестия и стать верою вселенского предания всех языков. Одним словом, схизмизм, раскольничество есть основная духовная болезнь русского народа. Притом эта болезнь застарелая, потому что она была привита нам греками в купели Крещения.

Светский богослов. Так, так, так… Все это мы тысячи раз слыхали от иезуитов, и надоело это смертельно, да и знаем мы этому цену.

Беженец. Слишком страшно наше время и ответственно, чтобы можно было отделываться такими ничего не значащими отводами. Ну что ж, и пускай это совпадает с тем, что всегда говорили о нас католики, значит, они были правы, не мы, только всего. Верю, что не от католиков, не под влиянием каких-то личных происков, но страшными событиями наших дней, в полном уединении, можно сказать, вдали от мира, находясь в некотором каменном мешке, прозрел я, и тем самым открылось мне мое собственное и общее наше ослепление. Вообще разговор наш слишком серьезен, и достоинство его требует вести его по существу, а там увидим, с кем мы совпадаем.

Светский богослов. Извольте, вооружусь терпением и выслушаю вас до конца: претерпевши до конца спасется. Но вы замечаете, насколько вы уже сошли с православно-церковной точки зрения, раз единую истинную Церковь вы уже объявляете раскольнической?

Иеромонах возвращается и снова прислушивается к разговору.

Беженец. Истинная Церковь не может быть раскольнической, но сыны ее могут страдать расколом и страдают. Когда же была Церковь Христова богаче и сильнее духом, как в апостольские времена, и однако даже тогда существовал этот раскольнический дух: вспомните «разделения» в Коринфе, о которых сетует и укоряет коринфских христиан апостол Павел. А ведь тамошняя община изобиловала и дарами, и пророчествами. Но это частности, а главное – ведь когда христианской Церкви угрожала опасность основного и решительного раскола, который, если бы был допущен, оказался бы даже гибельнее восточного и западного раскола (я разумею, конечно, Церковь иудействующую и Церковь язычников). Если бы этот раскол не был погашен своевременно любовью, мудростью и настойчивостью великих апостолов и более всего апостолом Павлом, во что превратилась бы вселенская проповедь и Вселенская Церковь! Но то, что было предотвращено апостолами, на горе всему миру оказалось не предотвращено через тысячу лет. Поэтому-то я нисколько не противоречу себе, говоря о расколе как духовной болезни людей Церкви или же целых Поместных Церквей.

Светский богослов. Эта игра словами не только не помогает разъяснению вопроса, но еще более запутывает. Интересующий и решающий для нас факт тот, что в XI веке от Церкви отделились раскольники, которые сверх того и еретики, и общение с ними прекратила Церковь, которая, при Керулларии, их торжественно отлучила. Это свое право и вместе обязанность Церковь всегда применяла к еретикам, и все отличие данного случая лишь в том, что в ереси и расколе оказался весь западный мир, со всеми его богатыми и сильными. Ну так что же, истина количественными масштабами не измеряется: не бойся, малое стадо, яко Отец изволил есть дата вам царство.

Беженец. Такая оценка, разумеется, никогда не соответствовала действительности, хотя обе стороны, каждая по-своему, повинны были в расколе. Но это трактование западных христиан не только как раскольников, но как еретиков, и всегда употреблялось лишь в качестве полемического приема, который то выдвигался, то убирался по мере надобности. Многочисленные тому примеры представляет образ действия Патриарха Фотия, который впервые нанес решительную рану церковному миру и единству после того, как объявил латинян еретиками как по вопросу об исхождении Святого Духа, так и десяткам мелких и второстепенных различий. Это не помешало ему вступать в общение, иметь Собор с латинянами, когда это было нужно. И эта же непоследовательная и беспринципная практика тянулась вплоть до разрыва при Керулларии, после которого положение осталось совершенно неопределенным, так что были и тогда единомышленники Храповицкого и иже с ним, проявившие подобную «польскую» нетерпимость к католикам, были и совершенно иного направления люди. Но все это было так и даже не могло быть иначе, пока не было соборного, церковного суждения. Теперь этот вопрос решен совершенно ясно и недвусмысленно, так что двух мнений быть не может.

Иеромонах. Простите, их никогда и не было: западные католики всегда были не только раскольники, но и еретики, находящиеся под анафемой, которую тем самым навлекает на себя всякий, с ними общающийся. И для этого не требуется никакого нового суждения.

Беженец (спокойно). Вот об этом-то именно мы и беседовали во время вашего отсутствия. Итак, если до 1438 года еще возможны были, так сказать, закономерные об этом сомнения и колебания, то после этого срока им не осталось никакого места.

Иеромонах. Не могу догадаться, что же такое произошло в сие лето?

Беженец. Начало Флорентийского Вселенского собора, на который собрались представители Запада с самим Папой во главе. С еретиками не собираются на Соборы. Самый факт этого Собора, даже если он и не привел бы ни к каким практическим последствиям, имеет неизгладимое, исключительное значение в истории Церкви, потому что им обличена и навсегда сделана недействительной и нецерковной та точка зрения, которая, очевидно, поддерживается и отцом Иеромонахом. Если бы так смотрела Церковь на католиков, то не поехали бы все греческие иерархи, с самим непримиримым Марком Ефесским включительно, в Феррару, как не поехали бы на какой-нибудь сектантский съезд. Ехали не на парламент религий, а на Собор. Уже из этого одного следует – и этому обязаны подчиниться все действительно послушные сыны Церкви, а не самочинные раскольники, упорствующие в расколе до еретичества (ибо, конечно, упорный и застарелый раскол уже есть еретичество). Как была возможна мысль о Соборе и факт Собора, и это несмотря на Фотия, Керуллария, вековую травлю и дрязги с обеих, конечно, сторон. Итак, самый факт Собора обязывает, он сам по себе имеет уже догматическое значение, поскольку свидетельствует, что раздор не нарушает церковного единения. А затем это единение и даже общение было на самом Соборе торжественно восстановлено и могло бы быть отменено только новым Вселенским же собором. И если восточные опять вернулись к старому бунту и нарушили общение, то вина на этот раз падает уже всецело на них, только они, а с ними и мы, в расколе, Римская же Церковь в нем не повинна. И нам надо покаяться в грехе расторжения церковного единства. Но, разумеется, эта сторона значения Собора есть даже и не самая важная, потому что гораздо важнее то, на чем восстановлено это единство, его догматическая основа. После Собора греки, а вслед за ними и русские, мотивировали свое отделение от Вселенской Церкви тем, что им не удалось настоять на своем и заставить латинян отказаться от своих догматов. Обычная формула, что греки предали там свое Православие. Но что же это за отношение к Собору? Неужели по формуле «und der Konig absolut, wenn er unsern Willen tut»? Ведь спорили, обсуждали все эти вопросы в течение веков, на самом Соборе также происходило предварительное, и если не исчерпывающее обсуждение, то потому лишь, что исчерпать эти вопросы невозможно, как и все догматические вопросы. Но ведь и соглашение это все-таки прошло подавляющим большинством. Так что же, все это соборование-то в ваших глазах есть так себе, только кукольная комедия, соборное «изволися Духу Святому и нам» есть простой штемпель, который имеет силу, если прикладывается к одному мнению, и превращается в «измену Православию» в другом? Разве это не Протестантизм, и притом самый резкий?

Иеромонах. Собор может быть истинным и разбойничьим. И если он выставляет в качестве догматов прямые ереси, он теряет всякий авторитет.

Беженец. Значит, вся правящая Церковь оказывается в ереси, и разбойничьей? Подумайте, куда ведет эта логика… А затем, ваше суждение могло бы иметь формальное основание в том, что на Флорентийском Соборе приняты догматы, находящиеся в прямом противоречии с принятыми ранее церковными догматами же, например, было бы допущено арианство, монофизитство, иконоборчество и подобное. Ничего подобного не было.

Важнейшими догматами, установленными во Флоренции, являются учение об исхождении Святого Духа от Отца и Сына и папский примат. Ведь всего было принято четыре положения: о квасном и неквасном хлебе, о признании обоих обрядов, восточного и западного, о чистилище, о действенности молитв за усопших, особенно литургийных, за находящихся в нем, о блаженстве праведных и адских мучениях грешников. Да где же, на каком же Соборе обсуждались вопросы о Духе Святом и установлен об этом догмат?

Иеромонах. Догмат от исхождении Святого Духа от Отца установлен, как известно, на Втором Вселенском соборе, а в дальнейшем, на Третьем и Шестом, прибавлено еще запрещение прибавлять или изменять никео-константинопольский текст Символа веры, что было подтверждено, даже при участии западных, на Соборе 876 года при Патриархе Фотии.

Беженец. Вы знаете, сколько исторических возражений делается против этой справки, когда даже текст-то этот не был еще установлен в кристаллизованную формулу и читался по-разному. Но больше всего меня поражает духовное буквоедство в этом мнении, вот уж поистине «буква мертвит». Да разве может быть запрещение изменения на будущее, не противоречащее смыслу, а раскрывающее его, дающее ответ на новые вопросы? Исходящего от Отца – тогда, на Втором Соборе, когда речь шла о том, чтобы отразить лишь творчество пневматологов, вовсе отрицавших божественную ипостасность Святого Духа, этого было достаточно, и формула была ясная и недвусмысленная. Но появился в дальнейшем новый вопрос, который вовсе не предвиделся на Втором Вселенском соборе и представляет собой дальнейшее раскрытие догмата, именно об участии или неучастии Сына в изведении Святого Духа. И при этом новом вопросе сохранить прежнее значение формулы стало уже невозможно, потому что, даже сохранив ее текстуально неизменной, мы вводим в нее новый смысл, то есть изменяем, и нечего себя и других обманывать этой мнимой верностью старой букве. Для нашего догматического сознания «от Отца исходящего» не может остаться в прежней неопределенности, а может быть только двоякий смысл: или от одного только Отца, έχμνου τοΰ Πατρός, то есть фотианское богословие, которое, почему-то стало отождествляться, разумеется без достаточного к тому основания, с Православием, или же филиоквистический смысл, то есть filioque, или δια υιοϋ. И вот это-то реальное содержание формулы «от Отца исходящего» должно неизбежно составить предмет нового догмата, который в Католичестве принят уже давно, а для всей Церкви Вселенской – только во Флоренции.

Светский богослов. Позвольте вам напомнить, что то, что вы теперь вслед за католиками именуете «фотианским богословием», в действительности и есть учение Православной Церкви, как вы и можете убедиться из ее вероучительных определений и богословских трактатов от святого Фотия до наших дней.

Беженец. Но в таком случае как же было возможно столь продолжительное и торжественное обсуждение его на Флорентийском Соборе в присутствии и при участии представителей всей Вселенской Церкви? Повторяю, разве могли бы обсуждать, например, арианское или несторианское богословие, еретичность которого уже известна и само собой разумеется? А уж если говорить о недавнем времени, так разве не велись предварительные переговоры со старокатоликами еще недавно именно относительно филиокве, причем оказалось, что такой первоклассный авторитет русской богословской науки [как В. В. Болотов] отказался видеть в старокатолическом филиокве impedimentum dirimens[90], (рассмотрел) этот вопрос (с точки зрения) теологумена и сам совершенно отказался принять справедливость фотианской формулы έχμνου τοΰ Πατρός, но выставил в качестве теологумена святоотеческую формулу «от Отца чрез Сына».

Подобным же образом согласие с филиокве в смысле per filium[91] высказывается и относительно Англиканской Церкви в беседе с профессорами Петербургской Академии и присутствовавшим высшим иерархом (Холмским). Итак, где же господство фотианства?

Светский богослов. Православная Церковь есть Церковь семи Соборов и верно и неизменно блюдет церковное предание, общее всей Церкви, еще до отпадения еретического Запада, которое обычно именуется – конечно, совершенно неправильно – «разделением Церквей». И в этом предании содержится и учение об исхождении Духа Святого от Отца, которое католики извратили своим филиокве. Это филиокве и отвергается всей силой церковного Предания. Причем же здесь «фотианство»?

Беженец. Эта верность Преданию, закрепленному более тысячи лет назад в ответ на определенные вопросы и сомнения того времени, сейчас в известных случаях превращается в абстракцию и konventionelle Lügen[92], потому что каждая эпоха по-своему читает их, вводит их в свою «апперцепирующую массу». В том числе или даже прежде всего – догмат о Святом Духе, который был выражен без мысли о теперешних вопросах, порожденных учением о филиокве. Текст Символа веры все-таки не есть прямое слово Божие, но лишь человеческие, исторически даваемые ответы на исторические же вопросы. Поэтому уже всякое чтение будет неизбежно и толкованием, то есть или различных оттенков филиоквизм, или фотианство, чего первоначально, несомненно, не содержалось в Константинопольском Символе.

Подобным же образом (стоит) и вопрос о Папе, ответа на который ищут в церковном Предании первенствующей Церкви и Вселенских соборов. Да, разумеется, там нет и не может быть доктрины о папском примате вплоть до ватиканского догмата, потому что вопрос этот во всем объеме и исключительности своей предстал перед христианским миром лишь на протяжении истории. Разумеется, пусть попробует кто-нибудь отрицать и этот вопрос, и значение этого учения и, главное, самый факт исключительного авторитета и исключительного влияния папского престола во все века, в частности и на Вселенских соборах, без нарушения исторической правды! Это невозможно. Были зачатки или просто ростки могучего растения, вполне развившегося лишь в истории, и это прошлое может быть соединено непрерывным генезисом в настоящем и понято из него. Но, разумеется, было бы анахронизмом и неискренностью утверждать, что мы, восточные, смотрим на папство глазами Вселенских соборов (хотя и это неверно, потому что действительная роль Пап на Соборах была уже определяющей). Нашего вопроса о смысле папства, как основы Церкви, тогда еще не знали, а потому отсутствие ответа на него выдавать за ответ именно отрицательный возможно или исторической близорукости, или прямой нечестности, либо фанатическому ослеплению.

Иначе говоря, догматическое движение оказывается неизбежностью, а верность преданию в смысле его мертвой и внешней охраны – абстракцией. Потому-то и неизбежно суждение не отдельных партий или лиц, но снова всей Церкви. Таковым и было флорентийское. Впрочем, на Востоке и не было Соборов специально об исхождении Святого Духа, там это только и осталось предметом полемики с Латинством, parti pris[93]. И это к счастью, потому что благодаря этому Восточная Церковь не впала в фотианскую ересь как Церковь. Ее верность семи Вселенским соборам по этому вопросу в действительности означает просто отсутствие церковно-авторитетного соборного суждения о филиокве, которое напрасно стараются возместить учением «символических книг», Посланий Восточных Патриархов; да, антитезисов для такого вопроса мало, и уж если православные не хотят позволить законодательствовать в догматических вопросах Папе, то тем более не должны этого же самого признавать за своими Патриархами. И благодаря тому, что этот вопрос церковно открыт, он остается областью теологуменов или богословских мнений, почему и вся Церковь не находится в ереси и фотианство есть частное недоразумение или недомыслие. Церковно же вопрос был поставлен и порешен только однажды, во Флоренции, и в пользу филиокве. По отношению к этому определению упорство в прежнем со стороны восточных могло бы рассматриваться и как ересь, однако нормы строгого права могут быть и не применены здесь и ввиду темноты, неподготовленности к решению столь трудного вопроса, отсутствию векового церковного Предания. Восточные после Флоренции, повторяю, остаются повинны в расколе, схизматики теперь именно они, то есть мы, а не западные, которые и до сего дня, несомненно, остаются на почве определений Флорентийского Собора.

Светский богослов. Я не понимаю этой двойственности: то у вас вопрос церковно решен, то открыт – стремление сесть между двух стульев. Православие твердо и ясно считает католический Запад находящимся в ереси по вопросу об исхождении Святого Духа, тем же самым обвинением платит Церкви и западное лжеучение. Это последовательно и ясно. Было бы также последовательно и ясно, если бы вы, столь откровенно и решительно становясь на почву Флорентийского Собора, признали все Восточное Православие находящимся в ереси, но тогда какой же разговор о соединении Церквей, об «унии» с еретиками? Еретики должны просто покаяться в заблуждениях и войти в Церковь, вне которой они находятся, а отнюдь не воссоединяться. Церковь едина и не находится в двух местах, это тысячу раз повторяли.

Беженец. Формально, после Флоренции, вы правы, хотя до Флоренции вы были не правы даже и формально, как ни хотелось бы теоретикам схизматизма вопрос этот упростить и тем упразднить. Но знаете, что значит: «милости хощу, а не жертвы»? Флоренция для нас содержит великое утешение и ободрение, ибо свидетельствует, что церковное единение есть уже факт неотменный и непреложный, но вместе с тем и знак, и призыв, и осуществление этого мистического единства в истории. Во Флоренции произошла не «уния» в смысле договора или соглашения, но совершилось Духом Святым таинство единения, раскол преодолен изнутри, рассечение срослось, и наш долг возгревать благодать этого таинства, дабы не оказаться повинными в хуле на Духа Святого. И вот попущением Божиим и по грехам человеческим достигнутое единение утрачено и позабыто в смятении истории, и нам надо находить и восстанавливать его снова. Затемнилось и догматическое сознание, – это неудивительно, если мы вспомним, как медленно и трудно проникали догматы во всеобщее церковное сознание после Вселенских соборов. Так и теперь, Восточная Церковь не освободилась еще от вековых предрассудков и остается повинной лишь в отсталости.

Светский богослов. О великолепная снисходительность к Матери-Церкви – прощается еретичество вследствие отсталости! С чем это сообразно? И ведь какие же отсюда роковые, безмерные последствия проистекают для вас самих? Ведь теряются всякие точные очертания Церкви! И возникает перед каждым вопрос: в Церкви он или не в Церкви? Православный, схизматик или еретик? Таинства, которые над вами совершаются, подлинные или еретические? Прощены ли вы? Прощаются ли вам грехи и причащаетесь ли вы Тела и Крови Христовых? Наши иереи, приемлющие рукоположение от несомненно «фотианствующих» и отрицающих папство епископов, суть ли правильно рукоположенное священство? Вы должны, имеете прямую обязанность ответить на все эти вопросы, раз вы дерзаете колебать устои Православия, конечно по существу непоколебимые.

Беженец. Этот вопрос не может быть рассмотрен вне общего понимания Церкви: где Церковь? Можно ли даже вообще говорить о соединении или разделении Церквей, или же это есть недоразумение, потому что на самом деле есть единая Церковь, от которой откололись еретики и сектанты, и тем самым начались две Церкви. Для одних – это Православная Восточная Церковь, для других – Католическая, причем положение католиков, несомненно, благоприятнее и логичнее, ибо они имеют у себя главный нерв церковности, орган его непогрешимости в лице Папы, между тем как Православие, лишившись возможности дальнейших Вселенских соборов, (хотя и находятся еще охотники хвастать их новой возможностью), находится совсем в печальном положении и принуждено довольствоваться разными суррогатами, как то: разными «посланиями» и катехизисами, наделяя их «символическим» значением.

Светский богослов. Церковь не нуждается для своих определений ни в каком стороннем содействии, ибо она – и только она – содержит истину и имеет непогрешимость. «Христос не основывал не вполне истинной Церкви и не может иметь ее Своим Телом и быть ее Главой». Западная часть вышла из состава Церкви, нисколько не нанеся тем ущерба ее единству и вселенскости, и «все то, что делает Церковь единой и в чём выражается ее единство как истинной Христовой Церкви, осталось в Православной Церкви и по отпадении Римско-Католической».

Беженец. Я знаю эти потуги на подражание Католичеству. Отвечу вам по существу, как я понимаю этот роковой и страшный для христианства ответ. Истина Христова, вверенная Церкви, не есть «депозитум» в несгораемом шкафе, Церковь не есть догматический сейф, но живое и живущее Тело Христово, которое, в человечестве своем, должно жить полной и здоровой жизнью, но может не иметь оно этой полноты, ни этого здоровья. Все это относится, конечно, только к Церкви видимой или «воинствующей», земной. Разумеется, Церковь содержит истинное учение, таковым для нас является Символ веры и Слово Божие; далее, она имеет таинственную жизнь в иерархически опосредствованных таинствах, и полноты этой жизни у католиков не смеют подвергнуть сомнению, кроме озорников, которые не в счет, православные богословы. Остается догматическое разногласие о Святом Духе и о Папе, которое на Востоке – я продолжаю это утверждать – не разномыслие, а недомыслие (кроме единиц, у которых имеется прямое противление истине). Во всяком случае, если не считать Флорентийского Собора Вселенским, то не было вселенско-церковного решающего суждения об этом вопросе, и, стало быть, точку зрения исключительности надо оставить. Но даже и для Католичества, которое имеет гораздо больше прав на эту точку зрения, по крайней мере после Флоренции, все-таки речь идет не о присоединении к Единой Католической Церкви отдельных схизматиков и еретиков, но именно о соединении Церквей, Восточной и Западной. Ведь знаете софизм о куче зерна, из которой отдельное зерно не производит кучи, а лишь известное количество их. Разделение Восточной и Западной Церквей, в котором по-своему повинны обе половины, лишило историческую Церковь Христову той полноты и единства, которые она могла и должна была в своем единстве иметь. Это слабость и несовершенство греховной человеческой природы. Восток и Запад, эти два мира, две возможности, которые, вместо того чтобы развиваться и действовать вместе и в согласии, оказались в расколе и вражде. Догматически Папа непогрешим exsese sine consensu ecclesiae. Это свидетельство его харизмы провозглашения непогрешимой истины, осознанной всей Церковью. Но это, конечно, не значит, чтобы Церковь папская не была «Соборной» и чтобы не имело значения тело Церкви. А это тело может иметь различную полноту в истории, и, хотя не мерою дает Бог Духа и не оставит Церкви Своею благодатию, однако как дары различны, и служения различны, так и полнота сил церковных нужна для полноты проявления даже и папской непогрешимости. Львом XIII, с обычной его мудростью, был признан во всей неприкосновенности восточный обряд в пределах Вселенской Католической Церкви. Но ведь обряд не есть раскольническая форма, это – кристалл духовного мира, это – творчество, это – особый культурный мир со всеми его возможностями. В сущности, все то, что в своей греховной человеческой исключительности явилось причиной разделения Церквей, то есть разность Востока и Запада, это принципиально пока вмещено и совмещено в исторической Церкви согласно властному слову верховного Первосвященника. Поэтому и с последовательной, но широкой католической точки зрения и в жизни Католической Церкви даже существует неполнота, вызванная отсутствием Востока. И не даром же в отношении к нему обычно речь идет не о «присоединении» к Церкви, но о соединении Церквей; так ставится доселе вопрос о схизматиках. Разумеется, пути Промысла неисповедимы и мы не знаем, в конце концов, как вольется во Вселенскую Церковь «греко-российская куча», отдельными ли зернами, или же всей кучей, но, во всяком случае, отдельные переходы в Католичество совсем не являются ответом на этот общецерковный вопрос.

Светский богослов. А я считал бы для такой точки зрения единственно последовательным немедленный личный переход в Католичество, и совершенно даже не понимаю при таком положении пребывание в Православии как Церкви схизматической и еретической.

Беженец. Потому не хочу этого вывода принять, что для меня Православие есть Церковь, и, стало быть, переходить из него некуда и незачем, бессмысленно и нечестиво. Я отличаюсь от вас только тем, что прямо и решительно говорю: Православие и Католичество есть Церковь, неразделенная и неразделимая по существу, ибо содержится единством таинств и таинственной жизни, и воссоединенная Флорентийским Собором, хотя это воссоединение предстоит еще реализовать, в чем я и вижу главную, первостепенную задачу нашей исторической эпохи, а может быть, и именно нашего поколения. Считаю долгом это прямо и открыто исповедовать, но именно как живой член восточной половины Церкви, области восточного обряда, который является или недостойным орудием для уловления душ, бессмысленной подачкой, в любую минуту подлежащей отнятию, или же духовной силой и знаменем. Воссоединение Церквей, совершившееся во Флоренции, к несчастью, было разрушено грубым насилием светской власти, после которого и началась московская и петербургская эпоха нашей истории, ныне себя исчерпавшей. Стремиться всеми силами души к его осуществлению считаю своей обязанностью перед Церковью. Разумеется, если в ней возобладают решительно нецерковные влияния, я могу оказаться вытолкнутым и сбитым со своей позиции, но сам я с нее не сойду. А состоит она в том, что Церковь едина и нераздельна, причем, само собой разумеется, я принимаю все догматы Католичества, кроме его богословия, которое отношу к латинскому обряду, то есть считаю человеческим творчеством, а не божественным установлением.

Светский богослов. Ну вот, наконец-то вы раскрываете свои карты. Вот я вас и спрашиваю теперь: как вы можете, оставаясь в Православии, отсталом, бессознательном, схизматическом, мириться и с его разрывом с Римом и, стало быть, с вашей точки зрения, антиканоническим непослушанием Папе, вплоть до невозможности открытого молитвенного его поминовения, а с другой стороны, мириться с его еретичеством в его отношении к Папе? Я не сомневаюсь в том, как само Православие к такому своеобразному члену отнесется. Об этом можно сейчас произвести спрос у присутствующих иереев. Ну что бы вы сказали, если бы к вам явился духовный сын с таким Символом веры?

Иеромонах. Отверг бы его без всякого колебания как латынника и еретика.

Светский богослов (к Приходскому священнику). А вы, батюшка?

Приходский священник (застенчиво, но твердо). Я сам смотрю на вопрос так же точно, и поэтому иметь такого духовного сына было бы для меня радостью и утешением.

Беженец. Вот вам живой пример наличного церковного самосознания.

Светский богослов. Да, теперь таких живых примеров на что угодно наберешься при начавшемся церковном развале. Но я повторяю свой прежний вопрос: епископ, посвятивший нашего Батюшку, уже, наверное, этих воззрений не разделяет. Значит, он еретик и не действительна хиротония? Исповедуя Папу главой Церкви, вы в то же время находитесь с ним в расколе, разве это последовательно, честно, разве это не есть сидение между двух стульев?

Беженец. Относительно догматических разногласий я сказал уже, что в теперешней стадии они не являются еще ересями (хотя формально после Флоренции можно было бы смотреть и так, однако положение с Флорентийским Собором запуталось и затемнилось, чтобы непременно приходить к такому выводу). И поэтому фотианствующий епископ, поставляющий филиоквистски мыслящего священника, для него еще не является еретиком. Ведь сравните же наличность разногласий, существующих хотя бы между профессором Болотовым и другими, с одной стороны, Гусевым, митрополитом Антонием и другими – с другой. Подобным же образом можно рассматривать и догмат о Папе. Здесь пока схизматический, а не еретический дух, который надлежит побеждать не извне, а изнутри. Православие есть истинная Церковь Христова, как сохраняющая Православную веру в пределах семи Соборов, священноначалие и таинства, вопреки своему «греко-российству», ограниченной и уродливой форме, которая, к счастью, разбита историей.

Светский богослов. Как мило это «к счастью», если вспомнить, что этим «счастьем» была гибель России. Как иезуитская гниль делает роковым образом врагом каждого, кто ею отравлен. Недаром же Папа, говорят, как-то таинственно сносится с бесами по вопросу своего «черного интернационала». Итак, гора родила мышь: на дне ваших замысловатых и хитроумных построений оказалось самое вульгарное Католичество, стремление накинуть на шею русскому народу иезуитскую веревку, которую он сбрасывал с себя усиленно на протяжении всей своей истории. Ничего умнее и оригинальнее выдумать не могли! Католичество само по себе – бессильно догнивающий труп, который никому не может оказать никакой помощи, потому что само оно в ней нуждается. Даже если бы допустить, что осуществилась бы ваша нелепая и несчастная мысль, вы скоро убедились бы в том, в чем убедились греки с императором во главе после Флоренции: никакой помощи не было оказано, вообще ничего не произошло, все осталось как было. Не желаю вам дожить до такого полного и глубокого разочарования, которое ведь неизбежно наступит.

Беженец. Вольно же вам так огрублять и упрощать мою мысль, подсовывать мне то, что я не думаю. И прежде всего говорю я и мыслю не о соединении с Католичеством, но о воссоединении и восстановлении единой, нераздельной Церкви Христовой, которой не было в европейской истории тысячу лет. И это будет новым событием в жизни всего христианского мира, которое будет иметь значение и для протестантских сект, и для всего христианства. И лишь после этого, в силу этого нового духовного рождения, снова станет проблема России, ее исторической идеи и ее религиозной миссии, которую она всегда смутно сознавала, но не развивала. Религиозная идея Белого Царя, эта основная тема русской истории, ныне совершенно, казалось, потопленная морем крови и грязи, ранее была подменена в Византии и Московии цезарепапистским «православным царем», главою Церкви. И вследствие этого погибло царство, и Василий, воистину Темный, делая насилие над Исидором и разрывая votum[94] церковной унии, тем самым начинает эпоху московского и петербургского самодержавия, ставит всю русскую историю на ложные рельсы цезарепапизма и одновременно и безбожного абсолютизма. Это самая определяющая, мистическая минута в русской истории. Теперь Третий Рим, национальный, пал и Кремль занят Интернационалом («се творю все новое»). Но мы не сдвинемся с мертвой точки, пока не совершим этого духовного возрождения.

Светский богослов. Итак, новая «программа», новая утопия! О мечтательность интеллигентская! Вот какой позитив оказался ко всем вашим негативам! О вечное предательство родины и ее святынь! Из всех предательств сильнейшее!

Иеромонах. «Тогда, если кто скажет вам: вот здесь Христос или там – не верьте <…> Я наперед сказал вам».

Беженец. К данному случаю неприменимое пророчество, если только вслед за некоторыми неумными либо недобросовестными врагами Католичества не приписывать Папе почитания в качестве Бога. А я все-таки ставлю вопрос в упор: куда вы деваете Восьмой Вселенский собор? Почему твердите о семи? Церковь уже едина.

Светский богослов. И опять повторяю: никакого Собора нет и не было. Церковь действительно едина – Православная, Восточная, каковою она себя всегда и сознавала и еще недавно, лишь в начале этого века, исповедовала (устами Вселенской Патриархии в Послании от 30 июня 1902 года и ответном Послании Священного Синода от 25 февраля 1903 года): и все сыны лжеучения, в том числе и католики, «не суть чада Матери-Церкви и не овцы единого стада Христова». Это ясно: aut-aut[95]. Подобным же образом ведь рассуждают и католики. Но вашу позицию между двух стульев я продолжаю не понимать. Ответьте мне: из существующих религиозных обществ – Православие, Протестантизм, Католичество – ведь только одно содержит беспримесную, чистую истину, а не все сразу? И только к одному, истинному, каждый из нас считает себя принадлежащим – это самоочевидно. И, конечно, для православного чистая истина есть только Православие, а все остальное есть лишь более или менее, то есть менее, и к этому менее, к вам, разве можно, по свободному разумению, присоединяться? Воля ваша, на вашем месте я бы просто присоединился к Католичеству.

Беженец. Вы говорите так потому, что не хотите принять мою точку зрения. Переходить мне некуда и незачем, ибо Церковь едина, и после Флоренции Православие уже находится в единении с Католичеством, и иное воззрение неправославно и некатолично.

Светский богослов. Иначе говоря, Патриархи и Священный Синод находятся в неведении о Православии и учат лжи, да и ваши католики также, потому что они не брезгают уловлением душ и совращением православных, невзирая на церковную археологию…

Беженец. Отдельные присоединения или переходы с отрывом и оставлением Матери-Церкви, несомненно, не разрешают церковного вопроса в общем объеме и противоречат совершившемуся единению Церквей, которое надлежит осуществить в общецерковном масштабе.

Светский богослов. А Васька слушает да ест… да потихоньку себе совращает одного за другим, и какое же при этом значение имеет Флорентийская уния?

Беженец. Рим не отверг Флорентийского Собора и продолжает считать его Вселенским; значит, для себя он считает обязательными все его постановления. Если личные судьбы не укладываются в эти общие церковно-исторические рамки и жаждут скорейшего, немедленного осуществления церковного единения, это имеет достаточное объяснение в судьбах Флорентийской унии на Востоке. Если бы она своевременно восторжествовала, ни о каких присоединениях не было бы и речи. Да и сейчас, к несчастью, остается возможность, что, в случае упорства Востока, отдельные переходы, и личные и групповые, окажутся единственным способом выполнения Флорентийского завета, как было и до сих пор. Но это будет не только великая церковная неудача, это будет и крушением и банкротством всего православного Востока, чего да не будет.

Светский богослов. Но я вас-то лично спрашиваю: вы остаетесь в Православии – это значит или то, что вы считаете только одну Православную Церковь содержащей полную, беспримесную истину, или же вы остаетесь здесь, считая в то же время Католичество истиннее, чище, полнее?

Беженец. Вопрос поставлен с беспощадной остротой, и я благодарю вас за нее и постараюсь ответить честно. Во-первых, после Флорентийского Собора, который для меня является непреложным вселенским и мистическим фактом, я не признаю самого разделения Православия и Католичества, а стало быть, и противопоставления их догматических учений (кроме богословской формы). Есть одно церковное учение. Где оно чище, полнее соблюдается и хранится ныне? В Западной, «католической» Церкви, потому что она содержит все догматы семи Вселенских соборов вместе с договором Восьмого. Восточная же Церковь, не имея силы, ни права отторгнуться и действительно разрушить единство, будучи единым телом с «католической», в лице своих руководящих членов упорствует в расколе и вызванных им и всецело с ним связанных догматических заблуждениях. Силу Христовой Церкви она сохраняет, что выражается в церковных таинствах и в святости ее избранных членов, но сознание чистоты учения повреждено, так что и эта сила и эта святость явлены, невзирая и вопреки раскольничеству. Разумеется, я не могу себе представить святости, которая выразилась бы лишь в раскольничестве, и, если и могут быть даже прославлены в лике святых на этом основании раскольничествующей церковной властью, эта сомнительная канонизация подвержена была бы еще церковному пересмотру. Таким образом, в отношении догматов о Святом Духе и Папе Восточная Церковь дефектна, и на обязанности ее членов, этих прозревших, лежит работа борьбы с этой дефектностью. Но она не обессиливает ни рукоположений, ни таинств, хотя, разумеется, способна создавать острые и безысходные конфликты. Но надо предоставить Господу Богу, ведущему Свою Церковь, судьбы Ее и всех нас в ней…

Светский богослов (Приходскому священнику). Ну вот вы, Батюшка, заявили свое согласие с латиномудрием нашего собеседника. Ну как же вы теперь определяете свое поведение в качестве священнослужителя? Ведь ваш епископ не может же быть вашим единомышленником? Далее, ведь вы не можете возносить моления за Папу, но между тем вы должны это делать. Далее, как же вы мыслите и поступаете, когда вам приходится совершать воссоединение католиков, при котором требуется ведь отречение от всех католических заблуждений, вами почитаемых за истину?

Приходский священник. Я (признаюсь) вам, (что я не чувствую) себя легко и удобно, (но) временами – даже прямо трагически; только я думаю, что я не ответственен за это, ибо трагическое чувство создается трагическим же положением, не мною созданным. Архипастыря своего люблю и чту, хотя знаю, что его образ мыслей отличается от моего, и для него мои мнения могут представляться ересями и побудить к мерам церковной дисциплины вплоть до извержения. И тем не менее в нем я почитаю это лишь заблуждениями, последствием наследственного предубеждения и ограниченности, и я слишком даже это разделял, чтобы не знать. Равным образом и определения высшей церковной власти «Восточных Патриархов» и так далее я считаю по этому вопросу не выражающими истинное учение Православия, которое, однако, есть и которое надо выявить. Таким образом, Западная Церковь в известном случае более в истине, чем раскольничествующий Восток, и однако Церковь едина, и дело сознательных сынов восточной части работать над борьбой с духом схизматизма в родной Церкви. Вы спрашиваете о воссоединении? Чин воссоединения не применяется фактически, и я бы его не стал применять, у нас бывали примеры вышедших из употребления чинов. Католиков присоединяем не через перекрещивание, до которого дошел греческий схизматизм, но через исповедь и причащение, и я смотрю на это присоединение просто как на вступление в общение восточного обряда, как бы переход в другую епархию, имеющий дисциплинарное значение. Сам я, разумеется, не позволяю себе и другим не позволю intercommunion[96], но от этого я не считаю ведь латинскую Мессу менее Литургией, нежели нашу Златоустову. Поминать Папу я тоже публично не могу по соображениям дисциплинарным, тайно же, разумеется, молюсь, а это главное. Самочинное, без разрешения своего архиерея, с которым связан, поминовение Папы означало бы нарушение дисциплины, которой я связан, даже если это касается и основных вопросов; также и в Символе веры не ввожу «филиокве», тем более, что этого и не требуется, если «от Отца» понимать в духе дальнейших определений церковных. Одним словом, наличности разногласий с современной церковной властью и ее сознанием я не отрицаю и считаю ее раскольничествующей, но так как это вина и болезнь не личная, но застарелая и историческая, то, по совести, пока жизнь не докажет мне противного, должен оставаться в своей Церкви, на своем месте и работать в меру сил во славу Единой, Святой, Соборной и Апостольской Церкви.

Светский богослов. Но разве это умолчание не есть обман? Тем более что от православного священника требуется не только умолчание, но и исповедание, то есть обучение лжи; не понимаю такого нерешительного и неискреннего положения. Но, кроме того, гораздо труднее кривить совестью перед ушедшими, чем перед живыми. Ведь вы же молитесь и чтите великих русских угодников, угодивших Богу житием и просиявших святостью. Они-то ведь не были латынниками и некоторые из них, как Александр Невский, святитель Иона, святитель Ермоген, активно боролись и отстаивали Русскую землю. Как же вы отделяетесь в этом и от преподобных Серафима и Сергия чудотворца, коего имя носите? Признаюсь, мне страшно даже представить себе положение священника, попавшего в такое безысходное противоречие!

Приходский священник (кротко). Вы совершенно правы своим вопросом, потому что касаетесь самых интимных и трудных сторон моего положения, которое много заставило меня переболеть. Но теперь я не испытываю ни болезненности, ни страха, и совесть моя иерейская остается спокойной несмотря на то, что я знаю, как я отличаюсь от их сознания. Только уж позвольте мне ответить по совести и по существу и выслушайте терпеливо, даже если вам будет неприятно слушать. Во-первых, скажу коротко о греческих канонизациях лиц, составивших себе известность именно борьбой с Западной Церковью. К сожалению, латинофобия сделала из этого, особенно после падения Византии, одно из главных оснований для канонизации: так, в XVI веке канонизован Фотий, действовавший, как известно, в IX веке; тогда же был прославлен и Марк Ефесский за свое противодействие Флорентийскому Собору. Я должен сказать откровенно, что я считаю эти канонизации местными и партийными, какие случались в истории Церкви и были впоследствии отменены, они подлежат суду Вселенской Церкви и их, для Русской Церкви, а следовательно и для себя, я обязательными не признаю: прошли времена, когда русские беспрекословно подчинялись каждому распоряжению греков. Да ведь и они не вносят в свои святцы наших святых, даже самых чтимых и бесспорных. Укажите-ка, кого вы там у них найдете? Поэтому буду говорить лишь о своих. И прежде всего первоучители славян – святые Кирилл и Мефодий, наша радость и утешение, которых тенденциозная и неискренняя агиография превращает в каких-то борцов за Восточное Православие. Они были на самом деле живыми носителями церковного единства и живыми символами мира Востока и Запада. Греки, православные, первоучители славян, они были вернейшими сынами Римской Церкви, где и почитают святые мощи Кирилла, а Мефодий принял свое епископство от Папы, и это уже после Фотия, и, несмотря на все трения именно по болгарскому вопросу, пользовался его поддержкой и скончался в единении с ним, прославленный во святых Римской Церковью. Вне церковного раскола и, конечно, в неведении о нем, совершенно в нем неповинный, остался равноапостол и креститель России святой Владимир. Россия была крещена не в греческое или будущее греко-российское Восточное Православие, но во Единую Апостольскую Церковь восточного обряда и Византийского Патриархата. Изначала мы были католиками, или, вернее, «кафоликами». Наши предки при крещении вступили под власть Вселенского Первосвященника, из-под которой вскоре были вырваны греками, начавшими с тех пор накачивать нас своим ядовитым латинофобством. Позднейшая легенда стала приписывать его и святому Владимиру (в Повести о выборе вер), и святым Антонию и Феодосию, и это прививалось – чем дальше, тем сильнее – вместе с увеличивающейся ограниченностью и национализмом Русской Церкви. Теперь, если говорить об окрашенных вероисповедной распрей канонизациях, то у нас они имеют и общее основание в праведности жизни и также исторической обстановке. Так, борьба Александра Невского с крестоносцами была национальной борьбой русских с немцами, так же как и противление святителя Ермогена полякам, союзникам «воров» и ворогам России. Святитель Иона, преемник Исидора, своим историческим положением был, конечно, обречен на борьбу с унией, но, помимо этого навязанного ему светской властью дела, в котором он отнюдь не проявлял какого-либо чрезмерного фанатизма, он был праведным христианским архипастырем, что есть само по себе достаточное основание для канонизации, при наличии других показаний, – так это было и со святителями Петром и Алексием. Откровенно говоря, я несколько боюсь в значительной мере этих политических канонизаций, устроенных митрополитом Макарием по мотивам национально-церковно-политическим на Соборе 1547 и 1549 годов, когда было сразу канонизировано тридцать новых святых к двадцати двум доселе имевшимся в Русской Церкви. Думается, что придется их еще раз пересмотреть. Но вот наши-то угоднички, без которых мы жить не можем, в святости и молитвенной помощи которых никто не усомнится: преподобный Сергий и преподобный Серафим, неужели от них придется отторгнуться? Ведь это же духовная смерть, разве можем мы жить и спасаться не с ними и без них? Разве можно оставить их? Так, и спрашивая себя долго, и испытывая свою совесть, вот что скажу: с ними и только с ними, но, наверное, и они этому не противоречат. Святые суть только святые, они существуют в рамках истории и непогрешимостью не обладают, почему и понимать их надо не статически, а динамически. Преподобный Сергий строил Русскую Церковь во время страшного духовного упадка и развала, под монгольским игом. Он строил своим потом и трудами Церковь Христову, Вселенскую, и в его строительстве греко-римская распря никак не ощущалась, его благодатное делание оставалось в области чистого христианства, а его догматическо-молитвенные прозрения устремляли его к тайнам Пресвятой Троицы и жизни Богоматерней. Он дал русскому народу запас благодатной христианской силы, которой хватило надолго, несмотря на все противодействие враждебных сил, в том числе и начинающегося восточного национализма. Он благословил Дмитрия Донского на борьбу с татарами, а не с латинянами и притом почти за сто лет до Флорентийской унии. Словом, преподобный Сергий ничем не выразил своего отношения к Западу, вопрос этот жизненно и исторически – к чему отрицать очевидность – остался вне его поля зрения, и мы можем только мысленно продолжать его линию в ту или иную сторону. И надо сказать правду – историческая эпоха преподобного Сергия миновала: конечно, с нами остается и навсегда пребудет его молитва и помощь, он навсегда остается одним из великих зодчих Святой Руси вместе с другими русскими угодниками, но житие его не дает и не может дать нам прямых и внятных ответов на запросы нашей эпохи. Святой не может устареть, но исторический деятель неизбежно устаревает. И посему: в чем выразится для нас теперь завет преподобного Сергия? – В служении Святой Руси, в строительстве церковном, в религиозно-культурном воспитании народа, в служении Пресвятой Троице смиренным, но искренним богословствованием. Если все эти задачи приведут нас к исканию церковного единства под сению главы Вселенской Церкви, то и преподобный Сергий с нами – молится и благословляет. Таково мое сознание: во имя заветов преподобного Сергия и вместе с ним – к единению с Римом. И неподвижное и мертвое охранение и ошибочно, и невозможно. Есть страшное, но выразительное видение символичное: мощи преподобного Сергия потревожены большевиками, которые, конечно, бессильны против его святости, но прежнее почитание стало невозможно, нужно новое, в Духе и Истине, творческое. Ведь или вся Россия терпит кризис своего бытия, и если это есть и кризис Православия, то ведь это же есть и кризис дела преподобного Сергия, и не случайно, по нашим грехам, оказались потревожены святые мощи. И нельзя же упорствовать на одном отрицании: верю, что преподобный Сергий и ныне живет с нами, действует с нами и нам помогает, этот русский святой Вселенской Церкви. И то же самое я могу повторить, лишь с соответствующими изменениями, и относительно преподобного Серафима, который, как и преподобный Сергий, остается совершенно нетронут греко-латинской распрей и семинарским богословием и благостно простирает благословляющую руку ко всем, вместе с благодатным старцем Амвросием, великим молитвенником отцом Иоанном Сергиевым, епископом Феофаном Затворником. И лишь там, где оба последние оказываются тронутыми семинарией, у них звучат обычные ноты враждебности к Латинству, но явно, что не этим, не благодаря этому их чудотворная сила. Своим благодатным присутствием они свидетельствуют о том, что мы живем в истинной Церкви Христовой. То же самое и преподобные Тихон и Митрофан да и все наши угодники, подвижники, юродивые и прочие. Это суть вообще христианские святые, и только наше неведение и предубеждение оставляет нас в неведении относительно святых Западной Церкви, и благодаря этому мы даже и святость начинаем считать принадлежностью одного русского Православия, в чем нас поддерживает и школьное богословие. Итак, преподобных Сергия и Серафима я ощущаю с собою, их дело делаю и продолжаю, конечно, в меру малости своей и скудости. И посему моя молитва к ним остается прямая, искренняя, незатемненная.

Светский богослов (к Иеромонаху). Батюшка, что вы об этом думаете?

Иеромонах. Охотно бы не ответил на ваш вопрос, потому что ничего доброго сказать не могу. Святая Православная Церковь, которая зиждется на своих святых, анафематствует все лжеучения, и разделяющий заведомо отвергнутые и осужденные Церковью лжеучения находится под анафемой, отлучен, даже если это видимо не произведено актом церковной власти, если даже он остается облечен саном. И попытка поставить себя под защиту святых есть хула и кощунство.

Светский богослов. Вот два суждения, из которых только одно может быть справедливым, потому что одно исключает другое. И я не скрою, что мое личное мнение там, где суд Церкви.

Иеромонах. Впрочем, ко всей этой вековой суетне иезуитов и разных «соглашателей» с Римом можно относиться совершенно спокойно. Даже если бы им и удалось достигнуть внешнего перехода, будет то же, что с Флорентийской унией: ничего не выйдет.

Беженец. Да, если мобилизовать всю силу косности, национального фанатизма, темноты, словом всего того, что мобилизовано было в Византии, для того чтобы свести ее нужную всем […] колоссальную энергию, умственную и нравственную, проявленную на этом Соборе, можно задавить всякое движение. Ведь на наших глазах вытаптывается и уже почти вытоптана целая культура – если не великого, то очень большого народа. Но горе тому, кто сознательно апеллирует к темноте, черни и узурпаторству, это есть настоящая хула на Духа Святого.

Иеромонах. Напрасно изволите сводить непримиримость к еретикам на фанатизм и темноту, смотрите сами: свет, который в вас, не есть ли тьма? Нет, речь идет о самых первостепенных и существенных различиях, которые делают все попытки унии бесплодными и неосуществимыми, нереальными. Ведь единственная церковная реальность есть духовная жизнь, и реальное единение есть единство этой духовной жизни. Православие есть духовная жизнь, и чистота Православия есть именно правильность этой духовной жизни, беспреложность, трезвенность, подлинность. И таковая существует только в Православии. Вне же Православия, суррогате духовной жизни, есть непременно прелесть – и особенно в Католичестве, подобно тому как, по словам одного из Отцов Церкви, даже добродетели язычников суть только усовершенствованные пороки. И в этом все дело, только об этом стоит говорить. Отправляйтесь в благоустроенный монастырь к старцу, чтобы около него, без слов, почувствовать всю невозможность, нелепость и ненужность униональных затей, потому что через него глядит сама абсолютная истина, через него говорит сама Церковь.

Беженец. Я все время ожидал этого заявления, уже по одному тому, что и сам его в течение десяти лет повторял, искренно верил в неотразимость этого аргумента. Но теперь и его считаю притязательной выдумкой. Прежде всего, о каком это единстве духовной жизни вы говорите? В смысле однообразия типа? Но, прежде всего, духовные дары различны, и служения различны, и эта многочастность и многообразность духовной жизни засвидетельствована и твердо установлена апостолом. И если мы обратимся к истории Церкви, то убедимся, как различны в этом отношении ее эпохи: например, первохристианство и Фиваида или время Вселенских соборов, как сказываются национальные и личные характеры. Ведь духовное делание, путь святости есть художество из художеств, хотя и благодатное, но и личное творчество, которое непременно имеет индивидуальную и историческую печать. Поэтому говорить о единстве духовной жизни значит выдавать абстракцию за реальность, так же как говорить об единстве духовной христианской письменности: положите рядом, например, «Пастырь Ермы» и «Лествицу» или творения Василия Великого, или Григория Богослова хотя бы с Златоустом, не говоря уже о каких-нибудь новейших писателях (например, митрополита Филарета или митрополита Макария и епископов Феофана Затворника и Игнатия Брянчанинова), ведь это совсем разные миры. Различны и духовные образы «старцев». Достоевский, разумеется, совершенно не знал монастыря и сочинил на основании мимолетных и коротких впечатлений и Зосиму, и Ферапонта, но в том же самом Оптином скиту жили и действовали совсем различные – Лев, Макарий, Амвросий и, положим, Иосиф и Анатолий либо Варнава, и это различие можете почувствовать в любом монастыре, тем более что, как известно, и старчество и прохождение пути в самом строгом православном монастыре всегда угрожает прелестью; восхождение на вершины вообще небезопасно… Затем, никогда не следует забывать, что все образы святых и пути святости, как и все духовные писания и руководства, признаются и приемлются одинаково как Восточной, так и Западной Церковью с той лишь разницей, что в последней они гораздо доступнее издаются, изучаются и почитаются, нежели в первой. На поверку остается, в сущности, небольшое количество писателей XIX века, у которых духовный опыт и ведение сочетаются с воззрениями семинарского богословия на Католичество, таковы и епископ Феофан, и епископ Игнатий Брянчанинов, и даже отец Иоанн Кронштадтский, даже в своих писаниях, но не в практике (так же как и отец Амвросий и преподобный Серафим). Случается же иногда, что издаются и прямо католические книги (например, «Невидимая брань», изданная епископом Феофаном). Словом, все эти различия страшно преувеличены.

Иеромонах. Как же преувеличены, если теперешняя духовная жизнь католической Церкви давно уже определяется не Златоустами, сколько бы они их ни издавали, но Игнатием Лойолой и иже с ними. Да и ихний Фома Кемпийский и Франциск Ассизский тоже в прелести.

Беженец. Как легко и безответственно выдаются у вас эти аттестации! Невольно спрашиваешь себя, да кто же и по какому праву и по какому высшему достижению и непогрешимому вкусу выдает эти аттестации и даже – horribile dictu[97] – Духовные упражнения Игнатия Лойолы? Я думаю, что можно было бы коварно подшутить над зоилами, изложив своими словами некоторые размышления из этих упражнений для нужд молящейся и монашествующей братии, – и сошло бы, если бы стояло авторитетное православное имя, и прелести и не приметили бы! Фактически дело просто стоит так, что у нас существует глубокое неведение, чтобы не выразиться резче, относительно и католической духовной жизни, и относительно духовной письменности, но существуют колоссальные, твердокаменные исторические предубеждения: только и думают о фантастической мнимоиезуитской морали: цель оправдывает средства, совершенно игнорируя действительную католическую святость и благочестие. А из католической письменности мы могли бы черпать назидательную литературу, и уверен – обеими руками, учитывая, разумеется, национальные свойства и потребности.

Иеромонах. Католическая духовная жизнь вся отравлена чувственностью, доходящей до грубого материализма и язычества. Чего стоит один культ Сердца Иисусова и Богоматери! Того гляди, появится культ еще каких-нибудь частей Пречистого Тела, и это будет новое кощунство. Но ведь это не случайность и не недоразумение, это симптоматично, как и их материалистическое богословие с их ex opera operate[98].

Беженец. Если бы так же пристрастно и несправедливо относиться к Православию, как вы к Католичеству, то чего только нельзя было бы сказать о чувственности и материализме православного культа ко всем чудотворным образам, мощам, реликвиям. Укажу вам также, как незаметно переходят черты католического благочестия в наше. Вот наглядный пример: у святого Дмитрия Ростовского, несомненно под католическим влиянием, составлена молитва пяти язвам Спасителя, употребительная в нашей Церкви (была издана в «Троицких листках»): «рецепция» совершилась совершенно незаметно (кстати сказать, гефсиманский авва Исидор составил уже совершенно без всяких влияний, из своего православного молитвенного сердца, тоже молитву пяти язвам), а какую тираду о прелести и духовной чувственности мы должны были бы услыхать, если бы подобную молитву нашли в иезуитском молитвеннике! И совершенно так же стоит дело с почитанием Сердца Иисусова, которое вполне православно и, наверно, с радостью будет воспринято молящимся русским народом, как только его достигнет. Вообще поменьше бы этих злобных общих мест о чувственности и подобном, тем более что, при сохранении восточного обряда, сохранится и основной его стиль, и, так сказать, мистический ритм. А между тем у нас совершенно нет мер и весов для того, чтобы взвешивать духовную жизнь и ее прелестность.

Иеромонах. В духовной жизни весов и не требуется, но есть высшая очевидность. Православие многообразно, но святость тождественна в существе; и в юродивом, и в подвижнике, и в мученике – лик Христов, который и сейчас таит русская душа.

Беженец. Вместо духовной конкретности вы даете метафизическую схему и ею удовлетворявтесь. Разумеется, онтологическое зерно святости, уже, будем так говорить, есть благодатное обожение, воображение лика Христова, всегда единого, в эллине и иудее, варваре и скифе, мужчине и женщине, рабе и свободном, царе и воине, Папе и монахе, епископе и клирике и так далее. Вне этого обожения нет и святости, но она и доступна лишь всеведению Божию и открывается Церкви, людям же сплошь и рядом бывает недоступна и просто совершенно неведома. Но я вам и указываю еще раз, что святость является достижением одинаково как Восточной, ну хотя бы до разделения Церквей, так и Западной Церкви, при всех их различиях изначала, и притом в самых разных проявлениях: например, в Западной Церкви, с одной стороны, Алексий Божий человек, с другой – святой Лев Великий, Папа Римский, преисполненный сознания папского примата, или же Блаженный Августин, провозглашавший «филиокве» в западном богословии. Попробуйте отрицать наличность святости в Католической Церкви после разделения только на том основании, что католические святые не похожи на наших (хотя при ближайшем знакомстве окажутся, наверно, и похожие), а монашеские ордена более дифференцированы, чем у нас.

Иеромонах. С тех пор как западные отпали от Церкви, там оскудела и святость, потому что среди еретиков не может быть святых, это – аксиома. Разумеется, уклон к еретичеству существовал изначала, но, когда он утвердился и восторжествовал, прекратилась и святость.

Беженец. Я очень рад, что вопрос перенесен на объективно-догматическую почву, на которой и следует его обсуждать, отказавшись от духовного sit veniaverbo, чревовещания и безответственной раздачи патентов на святость или прелесть на основании духовного вкуса, а вернее, пристрастия и предрассудков. Итак, учтем те объективные устои, на которых зиждется Католическая Церковь и те неоспоримые блага, которые она имеет: Священное Писание, Священное Предание во всем его объеме (по крайней мере до разделения Церквей), которое признается решающим и на Востоке, в качестве опыта Вселенских соборов; святые таинства и апостольское преемство плюс догматические новшества, еретичность которых и подлежит спору. Итак, обладая всеми средствами спасения, которыми обладает и Православная Восточная Церковь, неужели Католическая Церковь остается лишенной святости? Или она страдает от холодности и нечестия, отсутствия веры и усердия у своих членов? Но этого не решаются утверждать даже самые фарисействующие, самодовольные и самохвальные ее критики из православных. Поэтому кто же дерзнет сказать, что она и ныне не есть Церковь святящая и имеющая святых? Для того чтобы это отвергнуть, нужно предварительно обессилить всю благодатную силу Церкви, а это есть прямое богохульство, которое только прикрывается пугалом Игнатия Лойолы. Во всяком случае onus probandi[99] лежит на нас.

Иеромонах. Истина едина, и Церковь едина, и не существует святости первого и второго сорта. Никто не может предвосхитить суда Божия над непринадлежностью к Церкви, но границы Церкви ясны, и только в ней есть истинная святость, и ее нет и не может быть в Католичестве.

Беженец. Да, традиционные предубеждения, прокрадывающиеся не только в сознание лишь людей Церкви, но даже и в обряд, вы выдаете за суд Церкви. Но теперь уже все смешалось, потому что традиционные формы в церковной жизни ломаются и все вопросы приходится ставить по существу. Если бы мы жили в мире и благополучии, то коснели бы в своих вековых предрассудках, умилялись бы на себя, то есть на «Святую Русь», и фарисейски кивали бы на Запад. Но Бог не дает нам этой спячки и посылает испытания за испытанием. Тем, что разбиваются все традиционные формы Церкви, нам приходится ставить вопрос по существу: где же Церковь и в чем истинная природа церковности? Трудное, страшное, но благодетельное, зиждительное время: не только «на пиру богов», но и на вечере брачной, только бы нам оказаться в брачной одежде. Не оставил Господь Церковь Свою. А вы хотите чтобы ваши фамильные образа остались в нерушимом порядке, развешаны на фамильном иконостасе, причем эту привычность вы принимаете за установление Божие. Так, к счастью, это уже невозможно.

VI. Третий Рим

2/15 августа 1922,

Ялта

Светский богослов (горячо и вдохновенно). Да, разрушена родина, поругана святыня, оплевана народная вера, гонима Церковь. Паутина лжи, клеветы, подлогов и обманов со всех сторон затягивает нашу совесть. Но из всего мерзкого, страшного, подлого, хульного, изменнического, что совершилось и совершается непрестанно за эти годы, среди этого океана подлости и бесноватости, самое изменническое и самоубийственное, самое вредное и хульное есть то предательство веры, которое вы здесь, у этих священных стен Херсониса, совершаете. Ибо все это: и марксизм, и большевизм, и церковное бунтовщичество – признаки и однодневки в сравнении с тем страшным и последним врагом, который, по мудрому слову нелицеприятного свидетеля (Болотова), истребится лишь вместе со смертью. К нему вы зовете падши поклониться теперь. Но не пойдет Россия в сатанинскую вашу Каноссу…

Беженец. Без сомнения, вы совершенно правы. Все, что происходит в России, неважно и несущественно по сравнению с этим основным вопросом ее церковного самоопределения, который, как Сфинкс, стоял и стоит перед нею во все времена ее исторического бытия. Сфинксом-то, которого даже Тургенев совсем по-славянофильски увидел в русском мужике, был вовсе не он, а его Церковь или религиозная его судьба, которая есть действительно великая загадка, заданная нам Провидением. И теперь мы вплотную – и притом впервые за тысячелетнюю историю – подошли или подведены к ней железной рукой. Сфинкс русской истории говорит: разгадай меня или умри.

Светский богослов. Ведь эта мнимая, конечно, загадка Сфинкса разгадывается просто-напросто в том, чтобы признать Православную Церковь не-Церковью и отдаться под власть лукавого Рима, изменив и порвав со всей своей историей, и притом в такой степени и так радикально, как это не снилось и самому большевизму, повторяющему лишь под звуки Интернационала, правда в грандиозных размерах, так называемое Смутное время. А всякий бунт или революция не имеют в себе повторительных начал и потому сильны лишь своим разрушением, но действительно могуче и страшно может быть не разрушение, а только созидание.

Беженец. Совершенно верно. И самая революция есть свидетельство того, что повторительное творческое начало, которым для России является русское Православие, изжило себя, точнее, выявило свою относительность и ограниченность, а потому требует обновления. И действительно, речь идет не о новом, даже не догматическом и каноническом сдвиге, но о перемене всего церковного самоощущения, о новом чувстве церковности. К чему уменьшать размеры и значение происходящего перед нашими глазами на том «пиру богов», к которому призвано наше поколение, как оказывается, в еще более глубоком и решительном смысле, каким это мне казалось еще несколько лет тому назад. Папа, земной глава Церкви, наместник Петра, имеющий plena potestas[100], – это не догмат только, это центральный нерв, это атмосфера, проникающая во все поры церковной жизни. С того берега есть, действительно, только две возможности, два состояния: в Церкви, то есть с Папой, под его властью, в его атмосфере plena potestas, и вне Церкви, в ереси, в Протестантизме. Так представляется с того берега, к чему это замаскировывать или умалять, у нас ведь нет для этого никаких педагогических мотивов. Но и с этой стороны, в движении к Риму, оно переживается со стороны как порабощение и одержание, а изнутри – как постепенное освобождение от дилетантизма и распущенности, без удержу и разрывчатости, принимаемых за свободу индивидуализма и Протестантизма, принимаемого за церковность. Ведь Протестантизм не есть только историческое явление, порожденное Реформацией, – таковым он стал как уже созревшая историческая сила; нет, прежде всего это есть внутренняя возможность, заложенная в глубине церковного самосознания или самоопределения. Сказано: «где двое или трое соберутся во Имя Мое, там Я посреде их», но можно и, пребывая в среде этих двоих-троих, не собираться с ними, но оставаться в себе, хотеть себя и своего, не самосовлечения, но самоутверждения. И этот-то внутренний Протестантизм и составляет духовную основу церковного раскола, это есть и особенность русского «Православия» с его хваленой «свободой», в силу которой всякий изображает свое Православие – будь то Хомяков, Бухарев, Достоевский, Флоренский, – это же чувство составило гнилую сердцевину греческого раскола от Фотия до наших дней. Этот Протестантизм может иметь разные формы: индивидуально-титаническую, доступную редчайшим единицам (из наших современников – только один отец П. А. Флоренский) или же вульгарно-националистическую, чему примерами, достаточно выразительными, является и византийство и «греко-российство». Этот Протестантизм надо, наконец, в себе увидать и преодолеть, тем родившись для церковности да и вообще для новой жизни. Разумеется, остается все различие между Протестантизмом и греко-российским Православием как явлениями церковной жизни: исторический Протестантизм есть, кроме того, лжеучение и церковный бунт, разрушивший священство и все таинства, от него зависящие, между тем Православие есть Церковь, хотя и страдающая протестантизмом сознания (почему, между прочим, в Православии существует гораздо больше симпатии к Протестантизму, чем к Католичеству, хотя, казалось бы, должно быть наоборот). Повторяю, Протестантизм есть извечная возможность человеческого духа в его церковном самоопределении, которая всегда должна быть преодолеваема, но постоянно и сызнова подстерегает. И Протестантизм во всякой своей форме ведет к бунту, обособлению, расколу. И задолго до протестантизма Реформации зародился протестантизм схизматический, породивший раскол в самой Церкви, сначала греческую схизму, а затем, по наследству от нее, русскую национальную раскольническую Церковь (задолго до раскола).

Светский богослов. Итак, вы считаете, что весь исторический путь, доселе пройденный Россией, по изначальному своему направлению ввел нас в тот тупик, в котором мы и оказались? Вы утверждаете, что вся русская история оказалась роковою ошибкой, как построенная на ограниченном и кривом основании? Вы говорите, что наше историческое призвание, связанное со служением Православию, есть печальное недоразумение, ибо Москва никогда не была и не могла быть Третьим Римом, столицей мирового православного царства? Вы все это действительно утверждаете?

Беженец. Да! (молчание). Не я это утверждаю, но это так и есть, и я это вижу и свидетельствую об истине.

Светский богослов. И, стало быть, отрекаетесь от родины, отрясаете прах от ног? Вот что означает притязательная фраза, вами брошенная: изыти из Херсона. Да эта духовная, церковная эмиграция в тысячу раз злее, хуже всякой иной эмиграции, в которой увязали и увязают желторотые птенцы или самодовольные болтуны. Всегда я считал, что русское Католичество есть злейшая форма эмиграции, как духовная, и теперь это вижу воочию.

Беженец (холодно). Называйте как угодно, но никакой эмиграции я не хочу и не хотел, и никакой эмиграции здесь нет, ибо можно и должно любить родину и сохранять ей верность во всех ее грехах и заблуждениях, но грешно и непозволительно любить эти грехи и заблуждения: не умолкну ради Сиона… Родина есть судьба, которая послана нам Богом, есть наша мать, а стало быть, мы сами, поэтому для меня, как и встарь, греховна, преступна, бессмысленна духовная эмиграция, она есть поистине самоубийство. И, говоря о родине, говорю не извне, но изнутри, как о своей собственной судьбе. Но вполне согласен с тем, что более радикального переворота в «душе России» и ее судьбах, как освобождение от национального «греко-российского» раскольничества (что вы называете «католичеством»), быть не может.

Светский богослов. Но разве вы не замечаете, какую ужасную хулу на Бога, а вместе и на свою родину вы произносите? Ведь только подумайте! Россия с самого начала была поставлена на путь, ведущий в тупик, и, стало быть, обречена на катастрофу? Как называется на уголовном языке умышленная порча пути или перевод стрелки с целью вызвать крушение поезда? А вы этот преступный умысел приписываете Провидению! Стало быть, Россия была обманута Им, когда, младенчески желая истинной веры, она получила, сама того не ведая, греческий раскол, который с неумолимой закономерностью через много веков обрекал ее на ввержение в гадаринскую бездну?

Беженец. Не страшат меня теперь ваши громы, потому что давно уже эти мысли истерзали мою душу в ночной тишине, и безответен стою я у одра русского Иова, не берусь защищать Провидение и раскрывать пути Его, потому что за эту дерзновенную попытку Бог осудил друзей Иова и Сам на вопрос «за что и почему?» отвечал только свидетельством Своего всемогущества и мудрости, так как оставил без всякого ответа. Значит, его не может быть и его не нужно, и я покорно склоняю голову перед всемогуществом Божиим: да будет воля Твоя – credo quia absurdum. И чем вы нашли пугать, обвиняя в богохульстве! Хула в том утверждении, что Россия вместе с истинной верой получила раскол! Ну а разве целые многомиллионные народы не получают вместо истины не раскол даже, а язычество, ислам, иудейство, которые наследственно переходят от поколения к поколению? Объясните, если можете, а если нет, не произносите бессмысленных обвинений. Бог не нуждается в вашей адвокатской защите, и неисповедимые пути Божий закрыты для ваших «теодицей». Но остается верным, в известном смысле, что в своей судьбе Россия не виновата, точнее вина ее – это трагическая вина, которая требует катарсиса, история русского народа есть великая историческая трагедия, которая ныне вступает либо в предпоследний, либо в последний акт (это уже от нас зависит). Судьба России на небесах написана до ее рождения; как говорится: так на роду написано. И чем больше я вдумываюсь в судьбы России, тем яснее постигаю, что трагедия России написана раньше ее духовного рождения, то есть Крещения.

Светский богослов. Какой нехристианский, рабский фатализм, какая мрачная мысль! Даже самые мрачные кальвинисты не доходили до того, чтобы предопределять целый народ к исторической гибели, как делаете вы. Страшно вчуже становится, в какой тупик способен завести русского православного человека проклятый папизм!

Беженец. Не мрачная, но радостная, не порабощающая, но освобождающая мысль! Ведь это же значит, что на суде, – не страшном и последнем, для нас закрытом и неведомом суде Божием, но и на человеческом историческом суде о народе нашем должно сказать: не виновен, ибо сам явился жертвою не своих грехов: ярью Востока и Запада. Фотий и Керулларий, Лютер и Вольтер, схизматизм и материалистический империализм отравили и обезумили его, и его историческая вина в том, что он не оказался в силах преодолеть и извергнуть эти яды, а, напротив, с юной страстью захлебнулся в их мути.

Светский богослов. Так что же, по-вашему, выходит, говорите по совести, без красных слов: вся русская история была одной сплошной ошибкой или недоразумением, которое теперь «по щучьему велению» раскрылось? Все то, что мы привыкли чтить и считать русской святыней: наше святое Православие и все им или около него созданное в русской истории – все это схизматический предрассудок? Признаюсь, я чувствую, при всем своем спокойствии и самообладании, настоящее исступление от этой искариотской мысли. На мой взгляд, повторяю, большая духовная измена не совершалась в России, которая всегда, к несчастью, изобиловала изменниками и изменой, даже красные интернационалисты, превратившие Россию в материал для коммунистического эксперимента, младенцы сравнительно, ибо действительно не ведают, что творят, нежели эта сознательная измена.

Беженец. Вы не можете, повторю, сказать мне чего-либо страшнее того, что я уже пережил с собою наедине, раньше чем новый свет загорелся в душе. Мир весь перевернулся, «Россию», ту Россию, о которой вы говорите, постигла участь Атлантиды, она погрузилась в океан, и на месте ее обнажился совершенно новый материк, представляющий собой землю «невидиму и пусту», а вы хотите, чтобы в душе все осталось на месте, и сохранился все тот же благочестиво прибранный и сердцу любезный иконостас. Его нет, как и многого нет и никогда не будет в нашей жизни. И если смотреть только на эти утраты и жить только ими, то надо умереть от скорби и отчаяния. Но надо жить, имея волю к жизни, и на послепотопной, опустевшей земле созидать новый жертвенник Богу. Поэтому к чему друг друга корить в измене, когда на самом деле произошло изменение… Се творю все новое. На многие, многие вопросы, которые стоят в душе, я, вероятно, не сумею ответить, многое, конечно, по малости своей, но больше, так думается, по существу положения: рано! Надо научиться жить и дышать в новых условиях; мысли, как и чувства, требуют для своего развития и созревания известного времени, ведь даже математику нельзя пройти иначе как известным только темпом. Будем жить, «мыслить и страдать» – может быть, и соберемся духовно. Ведь бывают же такие грани в жизни народов, как и отдельных лиц, когда происходят такие геологические перевороты: ну вот вам падение Рима в древности, падение Византии в Средние века. Ведь на другой день после вступления султана Магомета в Царь-град, <…> греки должны были сразу переменить всю свою религиозно-историческую ориентацию, а ведь то, что с нами случилось, не менее Магомета…

Светский богослов. Вы уклоняетесь от главного: является ли русская история России как православного царства, Третьего Рима в ваших глазах ошибкой и недоразумением, подсказанным чьим-то коварством, была ли когда-нибудь эта Россия? есть ли Россия?

Беженец. Вы так ставите вопрос, что на него нельзя, не позволено отвечать смертному, обращайтесь к разным Гегелевым детям, они все объяснят, выдумавши какую-нибудь схему, а я устал от этих схематических теодиций. Разумеется, в высшем смысле можно ли и спрашивать о смысле, если верить в Бога, и прибавлю все-таки, хотя вы и готовы лишить меня на это права, если верить в Россию и ее любить. Внимайте тому, кто в душе своей носит и эту рану, и эту «антиномию» (выражение гегелевским штилем), – не нам чета был муж сей, да и положение тоже не нашему чета, ибо, как ни любить, как ни преувеличивать значение народа русского, с «избранным народом» (говорю без всякой иронии) ведь и ему не сравниться. «Итак, спрашиваю: неужели Бог отверг народ свой? Никак», «<…> весь Израиль спасется», <…> «ибо дары и призвание Божие непреложны» и «ибо всех заключил Бог в непослушание, чтобы всех помиловать», «<…> как непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его! Ибо кто познал ум Господень? Или кто был Советником Ему?». Вот ответ! Другого не хочу придумывать вместе со всезнайками, довольно с меня! Посему самый вопрос «не является ли русская история ошибкой или недоразумением» отвергаю как неподлежащий человеческому ответу. Но ошибки, недоразумения, иллюзии, застилавшие и застилающие глаза русским людям на протяжении всей нашей истории, мы должны постигать, этой переоценке ценностей нас учит история, и в особенности – в области религиозно-национального самосознания. Мы все здесь так или иначе участвуем, а стало быть, и повинны, и вы не случайно обмолвились о Третьем Риме, потому что эта идея стоит в центре всего нашего исторического самочувствия.

Светский богослов. Ну для вас-то, я полагаю, вопроса этого уже не существует, после того как вы нашли для себя дорогу в первый и, конечно, последний, для вас единственный, Рим.

Беженец. Почем знать… Несомненно одно: Москва сейчас если и является Третьим Римом, то лишь в ином, новом смысле столицы красного Интернационала. Очевидно, ваш Третий Рим пока не удался, и такие дела в истории, конечно, не бывают случайно. Надо искать – почему.

Светский богослов. В свою очередь я отвергаю самый вопрос. Как будто в греховном мире нет безответных почему, явного зла и бессмыслицы?.. Почему Иуда предал Христа на мучения и смерть? Так разве это означает неудачу дела Христова и ложность пути Его?

Беженец. Позвольте! Здесь нет аналогии или же, если хотите, есть ответ на вопрос почему. Добро нуждается в гонении, чтобы побеждать зло, почему и Крест Христов есть величайшая победа, победившая мир. Но при наличности этого общего условия мировой жизни или при его предположении есть жизненные или исторические задачи, которые по самому смыслу своему должны удаваться, иначе они обличатся в своей ложности. И вот через это-то огненное испытание и проходит теперь идея Третьего Рима. Я снова обращаю к вам вопрос: почему она не удалась?

Светский богослов. Ответить не трудно, если хотите, и уже не раз, даже в наших беседах, приходилось отвечать: не удавалась до сих пор Россия как царство Третьего Рима потому, что, начиная с Петра, наша интеллигенция, а через нее и народ отравлялись иноземными ядами и теперь дошли до окончательного безумия. Проклятая интеллигентщина – вот причина гибели России, и вы сами это знаете…

Беженец. Знаю, хотя и не преувеличиваю, потому что ведь ранее всякой интеллигенции имели мы и Смутное время, и многое другое. Но разве вы не видите, что ваша точка зрения на русские события действительно безнадежна: ведь, значит, народ отравлен и духовно мертв, и нет сил, чтобы одолеть действие этих ядов, потому что (иначе) он и не впал бы в этот маразм… Куда же идти дальше в историческом пессимизме и отчаянии. И в то же время вы не допускаете ошибки в исходном пункте, не хотите пересмотреть самих заданий. А этого именно и требует история. Я согласен, что идея Третьего Рима есть интегральная для всей русской истории, как религиозное ее осмысление, но, очевидно, она была неверна, или неверно понята, в самую идею вкрались извращения, которые и явились причиной ее неудачи. И именно эта мысль открывает новые возможности, дает новые силы, спасает от полного исторического отчаяния, которое может драпироваться в своего рода эсхатологический цинизм а-ля митрополит Антоний и, разумеется, приводит к цинизму практическому. Однако решающее значение имеет все-таки не это, потому что это соображение, хотя и возвышенного, но практического характера, связано с интересами, а здесь важна истина, помимо всякого прагматизма. А истина состоит в том, что идея Третьего Рима была ложна, как раскольническая, особняческая, а вместе – притязающая на вселенскость, как и русское православное царство на деле оказалось конгломератом разных вер и народностей, цементированных только насилием и, за удалением его, тотчас же рассыпавшимся. Идея Третьего Рима нераздельно вытекает из нашего национального сознания, которое было поврежденным.

Светский богослов. Иначе говоря, не было католическим? Ведь вы только это хотите сказать?

Беженец. Не огрубляйте и не упрощайте вопросов. Да, я только это хочу сказать, но сказать только это значит ничего не сказать. «Католичество» не есть штамп или трафарет из «обличительного богословия», это есть историческая, всегда живая и развивающаяся историческая сила, не только статика, но динамика, а вместе с тем и в силу этого это есть тема и задача всемирной истории, которую и мы с Третьим Римом все время решаем. И я здесь не говорю о всем западном католичестве в его прошлом и настоящем, которого для этого путем и не знаю, но о русском хафоличестве, о русской душе и русской судьбе. И говорить теперь о Католичестве на русской земле – это значит произносить совершенно конкретные суждения и соответствующую переоценку всего нашего духовного наследства.

Светский богослов. Уже восприняли, таким образом, у отцов иезуитов их манеру заговаривать зубы и запутывать простые и ясные вещи, чтобы ловить рыбу в мутной воде.

Беженец. Я не хочу, поверьте, ничего запутывать и договорю свою мысль с полной откровенностью, поставив все точки над i. Когда говорится о Католичестве, то разумеется, с одной стороны, догматическое учение определенного содержания, а с другой – известная жизненная сила. Разумеется, одно не отделимо от другого, и вера, учение есть первооснова жизни. Поэтому, прежде всего, можно разделять или не разделять католических догматов, в частности отвергаемых греко-российским Православием. Я их ранее отвергал вместе со всею своей Церковью. Теперь, в результате духовной и умственной работы, я убедился, что догматы Католичества истинны и, в частности, Дух Святой, согласно древнейшему церковному Преданию, исходит от Отца и Сына, а Римский Папа есть наместник Петра, самим Христом установленный глава Церкви, поэтому повиноваться ему и искать с ним связи есть долг моей религиозной совести. И я вижу, что эта вера есть не измена Православию, но древняя правда Православия, извращенная человеческими страстями, в частности византийской гордостью и братоубийственным расколом (как видите, получается полная противоположность Хомякову). Но вместе с этим догматическим прозрением, которое связывает мою религиозную совесть, каково бы ни было там все историческое Католичество, я стал в совершенно новом свете видеть и понимать русскую историю и, в частности, идею Третьего Рима. Здесь, разумеется, надо вслушиваться в «откровение в грозе и буре», внимать, что говорят громы истории. Я скажу вам в двух словах, в короткой схеме, что я постиг. «Россы» были диким и страшным, жестоким и развратным, пьяным и грубым народом, от нашествия которого трепетала Византия не меньше, чем мы от татар. Конечно, народ этот был даровит от природы, но имел мутную и нечистую кровь, причем находился в варварском состоянии. Он не мог из себя реализовать начатки государственности, к которой вообще был способен, как показывает история, без помощи иноплеменников-варягов. Позже всех других (будущих) «европейских» народов приняла Россия святое крещение, в «одиннадцатый» час, по выражению историка Голубинского. Никакого выбора веры, который сочинила несвободная легенда, разумеется, быть не могло, вопрос решила данная политическая конъюнктура, с точки зрения церковно-исторической – случайность: географическое соседство, торговля, связи, политические интересы, хотя, разумеется, здесь мы должны смиренно видеть перст Божий. Но только, приняв христианство от греков, Русь попала в область греческого влияния и восточного обряда, что во многом, конечно, предопределило и тон религиозной и даже культурной жизни. У нас много и охотно говорят об иге латинства, а не замечают духовной кабалы, в которую мы попали от Византии. Однако Церковь не была еще разделена и, как явствует из немногих сохранившихся исторических следов, Русь была совершенно открыта Западу и не находилась в разрыве с Римом, хотя и не была в живом общении. Жизненный вопрос об отношении Восточной и Западной Церквей и о догматических спорах так же не снился новообращенным россам, как он не снится и малым детям. А между тем в это время все сильнее разгоралось пламя вражды Греческой Церкви к Риму, и формальным разрывом 1054 года и открывается эпоха интересных и значительных догматических споров между обеими Церквами на протяжении XI–XVI веков. Ее мы, разумеется, проспали, но стали отравляться, через посредство нашего греческого епископата, разными выдумками и предубеждениями против Западной Церкви, у которой находили десятки вин, причем догматические различия изыскивались рядом со всяким вздором. Мы, конечно, ничего в этом не понимали, но повторяли за учителями, и так воспитывалось наше собственное православное сознание. Вопросы об основных догматах – о Папе и о Духе Святом – даже не всплывают в русском сознании. Лишь грек Максим Грек в своих памфлетах (значит, в XVI веке), повторяющих обычные греческие выводы на эту тему, пытался просветить наших предков. А уровень нашего собственного догматического сознания определяется тем, что святитель Иона, занявший митрополичий престол непосредственно после Исидора и Флорентийской унии, в своем увещании киевской пастве, пишет так: <«…> осьмому великому збору вселенныя никакоже святая правила быти не повелевают и с проклятием отрицают». Этот фантастический догмат означает «не нами положено <…> так во веки веков». Последствия злого дела Михаила Керуллария для нашей родины были неисчислимы. Все эти предрассудки и инсинуации, которые насаждались у нас греками, были приняты нами с тупым и невежественным фанатизмом, который навсегда составил необходимый ингредиент нашего греко-российства. Весь тот темный фанатизм, который в позднейшем расколе направился на никонианство, здесь направился в отношении к Католичеству, и греческие списки католических вин составили ходячую мудрость наших начетчиков и проповедников как раз в то время, когда на Западе воздвигались светильники: Данте, Фома Аквинский и другие великие схоласты… А мы коснели в доморощенном греко-российстве, которое каменной стеной отделило нас от Запада, обрекло на культурное и историческое одиночество, ибо греки навсегда остались для нас чужими, корыстными, надменными опекунами, да и все равно ничем не могли помочь, потому что сами находились в состоянии исторического маразма. А тут случилось еще татарское нашествие, которое продержало нас столетие в состоянии паралича и развратов и отравило нашу жизнь татарщиной… Боже мой, как все иначе могло бы сложиться в нашей истории, если бы мы сразу зажили общей жизнью со всем западным христианским миром, и татарщину одолели бы совсем иначе… Но, значит, такова была о нас воля Божия и такова наша историческая трагедия. Тем не менее христианство мы приняли, хотя и внешне и поверхностно, но горячо, и оно явило себя у нас и как историческая культурно-созидательная сила. Наша государственность и культура стали строиться около Церкви, в ней имея духовную опору. И Церковь, Поместная Греко-российская, дала то, что она имела, то есть ту энергию, которая присуща христианству, даже заключенному во временную и местную скорлупу. Однако все больше и больше давала себя чувствовать и скорлупа. Государственность строилась на Церкви, но и Церковь все в большей мере становилась государственной, неся вериги этой государственности, и создавалось то основное противоречие русской истории, которое до конца вскрывается только теперь, на наших глазах. Итак, первый русский кризис был в XI веке, когда в Византии состоялся разрыв с Римом. Русь сделалась пассивной жертвой этого кризиса, и в результате получилась отсталость и варваризация, усиленная с татарским игом. Однако стихийная мощь, выражающаяся в количественных размерах русского народа, и государственный инстинкт влекли нас к объединению – возникает Московское царство. И как раз на рубеже московского периода русской истории наступает новый кризис в русской истории, как будто открывается новая возможность исторического развития, происходит Флорентийская уния, и в Москву прибывает легат Папы митрополит Исидор. Если бы русский народ отнесся к унии иначе, чем состарившаяся греческая чернь, если бы уния у нас восторжествовала, насколько по-иному сложилась бы дальнейшая русская история: мы освободились бы от своего душного терема и московитского варварства, стала бы невозможна московская история в том виде, как она совершалась, сделался бы невозможным и Иван Грозный и весь этот азиатский деспотизм, растоптавший самые ростки церковной свободы и превративший Церковь в одну из царских регалий! Не было бы чудовищного грехопадения цезарепапизма, не было бы московщины и раскола, а стало быть, ненужен и невозможен стал бы Петр Великий со своим протестантизмом, интеллигентщиной, большевизмом, не было бы неизлечимой раны духовного разрыва в народе, и весь ход истории не утерял бы органического характера и не сделался бы рядом непрерывных революций и катастроф… Поистине, в руках Василия Темного (недаром его так заклеймила история, ибо поистине в темноте своей не ведал, что творил), арестовавшего Исидора, тогда находилось будущее русского народа, но и он роковым образом сделался жертвой векового предрассудка. И тогда относительно русской истории были начертаны: мене, текел. Злоключением и изгнанием Исидора была предрешена московщина и петербургщина, вместе с новой, теперешней, московщиной. Началась оргия московского самодержавия и греховный бред Третьего Рима. Византия была взята под подозрение относительно чистоты своего Православия после Флоренции и еще больше после своего падения, Москва осознала себя единственным в мире центром Православия и, стало быть, Третьим Римом, а русский царь – миродержцем в качестве хранителя Православия: смесь древнего Навуходоносора и грядущего Антихриста, если бы это не было так невежественно и варварски наивно, если бы это не было бы, по существу, такими же бреднями, как наши московские славянофильские разговоры. Таким образом, раскол перешел вовнутрь, болезнь застарела. Поместная Русская Церковь окончательно вообразила себя Вселенскою, и русский народ, устами своих книжников, представителей богословской мысли, тем самым осознал себя народным мессией. Это лжемессианство, этот рецидив иудаизма в христианстве не мог и не должен был пройти безнаказанно, и он наказан был, соответственно нашему общему культурному и церковному уровню, расколом: схизма родит схизму; у древнего русского Православия явился соперник – еще более древнее Православие – скучная сказка про белого бычка. Но жизненная ложь всего этого мракобесия давала себя чувствовать. Нормального, мирного исхода уже не было, возможно было только насильнически, революцией покончить с этим Третьим Римом, и это сделал Петр, пробивший окно в Европу, но это окно выходило только на… рынок. И началась «петербургская эпоха» русской истории, в которой правда задания причудливо сплетена с неправдой исполнения. Нужно осознать всю неизбежность, а потому и всю жизненную правду дела Петрова, но нельзя не признать, что это дело пришло для русской истории слишком поздно, чтобы ее вывести из тупика трагического характера, поставить ее на спокойные рельсы нормального развития. Слишком поздно… Началась революция, то есть перестройка жизни на иных, принципиально новых началах светского, утилитарного и, в сущности, интернационального строительства. Церковь, если была порабощена в Московии, теперь стала играть жалкую роль «ведомства»: все отрицательные стороны Третьего Рима – царский деспотизм в делах Церкви, ее национальная ограниченность – удержались. Но церковная свобода и достоинство навсегда остались недосягаемым идеалом. Одним словом, русская история пришла в тупик, и этот тупик есть греко-российское Православие. И выйти из него возможно только переродившись духовно, то есть совершивши метанойя – принеся богословское покаяние.

Светский богослов. Иначе говоря, поцеловавши туфлю у Папы: здесь нам не по пути. И ничему это не поможет, потому что Папа есть злостный исторический банкрот, бессильный помочь кому бы то ни было, как он оказался, впрочем, бессилен помочь еще византийскому императору Михаилу Палеологу, который ради этого поддался на удочку Флорентийской унии. Византия пала, как она пала бы и без этого, или же, как думали многие современники да думают и потомки, именно вследствие своей измены Православию, для чего нужна была бы истории окатоличенная Византия?

Беженец. А нужна ли была история Византии эпохи семи Вселенских соборов, когда она была в полном единении с Римом?.. Падение Византии есть, вообще, одна из трагических страниц новой истории, во многом напоминающих ныне с нами происходящее. И на багровом фоне этого пожара выделяются мрачные фигуры ненавистников Рима, передавших свою ненависть своим плененным потомкам, вместе с заклятием: лучше турецкая чалма, чем папская тиара, и впереди всех – Георгия (Геннадия) Схолария, бывшего во Флоренции и даже несколько времени после нее сторонником и литературным защитником унии, но затем, под влиянием Марка Ефесского, от которого он принял и предсмертное его завещание относительно вражды к Латинству, сделался решительным врагом унии. Он был, кстати сказать, и первым Патриархом при турецком владычестве. Когда в 1452 году усердием прибывшего папского легата кардинала Исидора в Софии была все-таки провозглашена уния, Схоларий, затворившись в монастыре Пантократора, вывесил к собравшемуся народу записку, в которой обрекал Византию на гибель. Его девиз был в это время: вражда к латинянам и разделение с ними – от Бога! Ослепление и ожесточение сердец, как видите, остались до конца и передались по наследству России. И вот теперь, после второго падения Византии, стоит перед нами тот же вопрос: обречь ли себя на культурно-историческую смерть, как это совершилось – нельзя же это отрицать – с Византией, а еще раньше и с другими восточными Патриархиями, или же пойти тем путем, каким пошла лучшая и мудрейшая часть последних византийцев, то есть Виссарион, Исидор, Григорий Мамма и другие, перешедшие на сторону унии и спасшие от маразма если не всю свою родину, то хоть самих себя в качестве церковноисторических деятелей.

Светский богослов. Вы выдвигаете здесь соблазнительный аргумент кулыурно-исторической полезности или целесообразности: дам тебе все царства мира, да падши поклонишься мне. Но этого-то соблазна и надо бояться и пребыть верными истине во время страшного искушения.

Беженец. Разумеется. Решающее значение имеют вопросы догматического сознания, но сейчас-то мы рассуждаем в плоскости культурно-исторической, точнее, церковноисторической, что, впрочем, есть одно и то же. Надо нам снова и сознательно найти себя в духовном мире, потому что мы пока существуем по инерции, хотим жить так, как будто бы ничего не изменилось, между тем как все изменилось и Господь не дает нам успокоиться, посылая новые и тяжкие испытания Церкви. Мы попытались сделать вид, что после падения Византии ничего не изменилось в жизни Церкви и достаточно той перелицовки и <…>, которые мы сделали на Соборе, чтобы зажить по-старому. Однако не тут-то было. И, главное, нам надо теперь сознательно решить вопрос, который до сих пор за нас и помимо нас решала жизнь, – об отношении к западному христианству. Выяснилось, – еще начиная с Петра, а теперь и окончательно, – что особняческое существование окончено, ибо культурные потенции греко-российского Православия исчерпаны, и, если мы не выищем новых путей, нам остается либо прозябание православного Востока, которое, впрочем, для нас также исключено, либо безбожие «интернациональной» цивилизации, с которой, уже с Петра и в особенности теперь, мы бессильны бороться.

Светский богослов. Но почему вы так решили вдруг, что Православие себя исчерпало? Да и в суждениях ваших о нем явное противоречие. У вас выходит, что Православие есть какой-то сплошной провинциализм, религиозно-исторический тупик, а вместе с тем ведь и вы не отрицаете, – да и еще бы попробовали отрицать, – что оно явилось в истории основой русской государственности и культуры.

Беженец. Это понятно. «Греко-российское Православие» есть истинное христианство только в исторически ограниченной форме. Оно имеет поэтому всю творческую силу, которая присуща христианству, но эта сила оказалась ограниченной благодаря этой своей исторической скорлупе. Россия велика и долго могла жить в себе и собою, не ощущая своих собственных границ, но, когда это стало невозможно, оказалось, что московская вера остается или непримирима к истории и хочет неподвижности и, вследствие бессилия и испуга, может только анафематствовать, – или же не менее бессильно и рабски приспособляться (вот как теперь, явно для всех, «Живая Церковь», а в сущности – и вся Русская Церковь начиная с Петра), и жизнь все более теряет церковную основу. Русская Церковь выпестовала русскую монархическую государственность и в ней для себя самой раковину; теперь эта раковина разбита другими, нецерковными силами, и моллюск – простите грубое, но точное сравнение – остался без раковины. На мгновение показалось, что он может жить по-старому и без нее, но скоро выяснилось, что это уже невозможно. Настоящее время страшно ответственно для Церкви, потому что на духовные блага существует растущий спрос, и нужна действительно живая Церковь, чтобы духовно повести народ. Скажите по совести, способна на это теперешняя Русская Церковь, как она есть, помимо всех этих преследований и гонений, которые только затемняют картину? Батюшка, скажите вы свое мнение: да или нет?

Приходский священник. Нет!

Беженец. Вот я и думаю, что нет. И, конечно, не потому, что и не может быть, потому что наступили времена Антихриста и прочее, Антихрист-то Антихристом, а Царствие Божие должно проповедоваться в мире. И я думаю, что в России наступило теперь действительно лето благоприятное для религии, только бы оказались люди веры на высоте призвания, ибо жатвы много, делателей мало, а главное – они слабы, неуверены в себе, в своей правде и силе, а потому и нерешительны. И на самом деле они не решили, куда им держать свой внутренний курс, где друг и враг. Если быть последовательным и верным своему «греко-российству», то нужно благочестиво взирать на фанариотов да пандосов и ориентироваться по турецкой чалме, <…> лохмотья которой прикрывают доселе восточное Православие. В западном же мире видеть сплошную ересь. Или же занять принципиальную позицию старообрядчества с его поп possumus[101] ко всему, что не носит печати Московской Руси XVI века. Так ведь и то и другое есть только лицемерие и ложь, которую, даже при искреннем желании, бессильны мы осуществить в жизни, и, потому беспринципно, духовной контрабандой, (и потому безбожно), начиная с Петра, мы общаемся с Западом. Или же нужно эту ложь извергнуть и внутренне преодолеть своего рода религиозным западничеством, попросту говоря, соединением Церквей, которое и явится положительным смыслом дела Петрова и запоздалым его довершением!

Светский богослов. Вся эта ваша программа есть простая иллюзия, потому что Католичество в своей исторической оболочке, если хотите, еще более устарело, чем Православие, которому присуща свобода, а потому и гибкость и приспособляемость. Дело Католичества кончено. Руководящее значение в истории сейчас принадлежит протестантским странам, да и в католических странах Католичество бессильно и гонимо, кто же этого не знает. Надо смотреть открытыми глазами и видеть, что в мире происходит общее отпадение от веры, в известном смысле закономерное, ибо предуказанное в слове Божием, и в наиболее варварских и жестоких формах оно проявляется и в России. И этот кризис веры совсем не означает, что Православие изжито, – нет, оно отвергнуто, как и все христианство, яростию антихристовою.

Беженец. С антихристовыми силами Церкви приходится считаться во все времена своего существования, с начала и до конца, и однако этим все-таки нет основания прикрывать слабости исторических Церквей. Церковь должна сознавать себя побеждающей в силе и правде своей и стремиться к победе, а не мириться с поражением, как с чем-то неизбежным. Разумеется, вы правы, что и протестантизм, и индифферентизм, и атеизм теперь распространены, но они не имеют в себе силы и состоятельности и царство их разделяется на ся. И сейчас остается справедливым, что есть единая истинная единящая сила и в западном мире – Церковь Христова, и ей, может быть, не в далеком будущем предстоят новые победы и завоевания.

Светский богослов. Старое пророчествование, но уже по новому адресу, опять dacapo[102]…

Беженец. Нисколько, просто учет положения. Протестантизм религиозно разлагается, если уже не разложился, и он не в состоянии насытить и удержать жаждущие души надолго, с этим и вы должны согласиться. Разумеется, здесь приходится считаться и с вековыми предрассудками, как и у нас, например, в Англиканстве, и вообще с англиканским упорством, а все-таки все религиозно живое, если не разбредается по теософским и антропософским лощинам, должно собираться в католическое лоно, и Папа снова будет призван в духовные владыки христианского мира, и сие буди, буди!

Светский богослов. Это уже прямое переложение пророчествований Достоевского о Третьем Риме и о Белом царе, которые, ничтоже сумняся, перекладываются по адресу Рима Первого.

Беженец. Нисколько не перекладываются, до того мы еще дойдем. Итак, восстановление православного церковного общения с Римом означает не прорубленное в стене московского староверческого терема окно, чтобы через него наводнить интернациональной дешевкой весь терем, а затем его и сломать, но открытое, религиозное, честное соединение со всемирной, всенародной Церковью. Для России это будет духовное освобождение от религиозного национализма «греко-российства» и тем самым внутренним преодолением безбожного Интернационала христианской всенародностью. Но и для самой Западной Церкви, для всей Церкви Христовой, соединение Церквей будет великое торжество, которое явится источником новых сил. Ведь только подумать: что может дать духовное возрождение великого русского народа, который находится сейчас в цепях духовных, в стране греха и безбожия, но таит в себе великие и не явленные еще духовные силы, которые он показал в великих своих святых угодниках… Поистине это будет мировая брачная вечеря.

Светский богослов. Заработала апокалипсическая мельница, и, к удивлению, все-таки на славянофильской гуще. Я думаю, что после того, как вы сдадите матушку-Россию Коллегии de propaganda fide[103], от нее уже ничего не останется, кроме восточного экзархата, да и не осталось бы, конечно, если бы Господь за нечестие наше попустил бы такое бедствие, чего воистину да не будет!

Беженец. Так неужели вы полагаете, чтобы для Вселенской Церкви осталось без последствий преодоление тысячелетнего раскола и воссоединение с русским народом? Ведь это и догматически даже не допустимо.

Светский богослов. Вы забываете, кажется, что Православие на земле не ограничивается русским народом, и если бы он совершил такую измену, так уж греки-то, от которых мы имеем Православие и которые выстрадали его в вековой борьбе с происками Католичества, ему не изменят, а это с церковной точки зрения важнее даже, чем образ действия русских.

Беженец. В XV веке, после Флорентийской унии, в Москве думали об этом иначе. Но я действительно мало считаюсь с греками и еще меньше – с арабами и славянами. Разумеется, теперь, как историческая сила, Православие имеет значение только в России, да и Греческая Церковь едва ли долго продержится одна, или по крайней мере будет подтаивать, отдавая Католичеству свои самые живые и творческие силы. То же думаю и о других народах.

Светский богослов. Откровенно! Но каким же образом вы можете считать, что полнота Католической Церкви получит какой-либо прирост вследствие присоединения русских? Едва ли в этом согласятся с вами католики, которые со своей непогрешимостью Папы ex sese не могут этого допустить.

Беженец. Думаю, что это неверно. Ватиканское определение ex sese, sineconsensu ecclesiae не значит sine ecclesia, и непогрешимость не есть свойство оракула, по которому производится гадание, это есть благодатная сила безошибочного и окончательного ответа на вопросы церковного сознания и, стало быть, участие тела Церкви, а в частности, и его полнота или неполнота имеют для этого значение. И потому для догматического творчества Церкви, разумеется, имеет значение, что в ее состав войдет целый новый даровитый народ. Ведь вы только устраните мысленно участие греков в церковной жизни первых семи веков, и что же бы тогда осталось от творчества Вселенских соборов? Пустое место! А Папа тогда был так же непогрешим, как теперь и, конечно, ex sese. Повторяю, эта власть не заменяет, не вытесняет, не ограничивает творчества Церкви.

Светский богослов. Какое там творчество! Просто отцы иезуиты скушают вас и всех ваших, как жареных павлинов, и только и всего. Но скажите мне следующее. Вот все эти новые последние слова – что оставляют они из прежнего вашего идейного инвентаря и мистического лексикона? Насколько понимаю, над всей русской религиозной мыслью, насколько она движется вне круга католических идей, то есть фактически, кроме Чаадаева и Владимира Соловьева, вы ставите крест, в частности, и над самим собой? Так или нет?

Беженец. Этот испытующий вопрос позвольте вам возвратить: вас и единомышленников ваших я спрошу, что уцелело и уцелело ли что-либо из ваших верований и надежд, из православно-славянофильского катехизиса? Я иногда вспоминаю об отшедших за последние дни представителях русского славянофильского самосознания, как милосерд был к ним Господь, что, призвав их, освободил от тяжкого удела – пережить крушение всех своих идеалов.

Светский богослов. Вот именно крушение идеалов-то и не произошло, вернее, не должно произойти, и говорить так есть грех маловерия. Разумеется, все происходящее вокруг нас есть тяжелое испытание веры, и, очевидно, наказание за наши грехи. Но мы должны верить, что теперешняя катастрофа временна и русское солнце снова засияет на русском горизонте.

Беженец. Вера есть, конечно, великая богословская добродетель, без которой невозможно истинное ведение. Но она имеет свою собственную область и является злоупотреблением верой, то есть, в сущности, замаскированным маловерием, если она распространяется на несоответственные области, где нужно не только верить, но и видеть и знать, иначе вера становится только зажмуриванием глаз перед действительностью. Ну если, например, пред лицом совершившегося предательства Иуды мы бы пытались утверждать свою веру, что он есть истинный апостол Христов, мы бы просто лгали и косвенно компрометировали бы и саму веру. Вера всегда превышает данность знания, но она его не заменяет и ему, по крайней мере, не противоречит. Словом, спасаться от страшной действительности голословной ссылкой на свою веру, не имеющую в ней никакой точки опоры, и бесполезно, и недостойно. Все-таки истина превыше всего, и она требует скорее отказаться от самых дорогих верований, нежели трусливо хвататься за их обломки. Да что об этом говорить. Слишком тяжело мы страдаем от этого крушения. Итак, если вы хотите утверждать, что можно остаться при старых верованиях без всякого их пересмотра, обманываете сами себя. Из старого ничего нельзя теперь оставить без пересмотра. Революция оказалась, действительно, так глубока, что ничего не оставила на месте, все требует пересмотра и даже, если можно сохранить старые верования, они должны быть по-новому мотивированы, проведены чрез испытание огнем революции.

Светский богослов. Что же, вы полагаете, что революция заставляет проверять религию, что ли? Слишком много чести, хотя и для такой знатной особы. Суетна же наша вера, если ее проверяет всякая волна […] и грязи, которая может нахлынуть в истории.

Беженец. С грозными явлениями природы не справляются презрительным порицанием, и извержение вулкана, меняющее лицо земли, тоже представляет волны грязи. Кроме того, я и не говорил и не думал даже говорить о пересмотре нашей христианской веры, которая, конечно, испытывается для каждого из нас и утверждается в огненном испытании («огненного испытания веры не чуждайтесь» – учит апостол), так высоко, конечно, и теперешняя революция не досягает, но она требует пересмотра наших верований, особенно же религиозно-национального характера, потому что все наши учители, писатели и «пророки» – одни в большей, другие в меньшей степени – устарели, перестали быть нашими современниками, отдалены от нас историческими событиями, которых они не предполагали и не включали в свои построения, даже как будто исключали их и подвергали их уничтожающей критике. Мы теперь находимся как будто на пожарище… лишились всей своей утвари, идейного своего багажа, остались идейными нищими…

Светский богослов. Абсолютно этого не чувствую, никакого пожара идей не было и нет, все находится на своих местах и на старой божнице, по крайней мере для тех, кто не хочет совершить измену.

Беженец. Не знаю, что в вас говорит сейчас: упрямство или отчаяние, но разве вы не видите, что славянофильство разрушено с начала и до конца, от него ничего не осталось. Оно было все основано на идеологии Третьего Рима, православного царства, которое ушло из истории, а именно этого-то и не предвидели и не допускали славянофилы, с этим была связана их вера в миссию русского народа, более того, в его мессианство. Разве это не правда? Не осталось камня на камне не только от старого славянофильства, но даже и во многих отношениях прозорливый и гениально одаренный Достоевский тоже устарел, представляет собой пример мечтательности отжившей уже эпохи… Страшно сказать и подумать: Достоевский устарел, а между тем это ведь так: удалите из Достоевского «царя-батюшку», что же останется от его исторической философии? Или мечтательная идея народа-богоносца – безответственная фраза, слишком долго мутившая наши головы? Простите за резкость, я и сам слишком грешен в этом, но как смел кто бы то ни было, хотя бы Достоевский, дать своему народу такое именование, на которое властен только Господь Бог! И как мы за это наказаны, как наказаны!

Светский богослов. Горе тем, которые теперь, в минуту скорби и болезни народной, отвергают и его призвание! Верю, как и встарь, сей народ есть народ-богоносец, хотя и впавший в смрадный и тяжкий грех богоборства…

Беженец. Тяжело и конфузно даже это слышать. Пока мы еще дерзаем повторять эти безответственные фразы – значит еще не покаялись… Богоносец! Всякий народ, поскольку он молится и живет в Церкви, есть народ-богоносец, но гордость самопревознесения погубила иудейство, погубила Византию и сыграла свою роль в гибели России. Но я еще ворочусь к этому вопросу, а сейчас только о литературе русской. Повторяю, что все мы находимся на развалинах идейных, и признать это требует мужества и чувства исторической ответственности: разве только меднолобые коммунистические ферты способны твердить свою марксистскую азбуку и торжествовать, что все совершилось по их трафарету. Однако, если бы их воля к мысли находилась хотя бы в каком-нибудь соответствии с их волей к действию, и они убедились бы, сколь новое и неожиданное явление представляет собою их Третий Интернационал. Но речь не о них, как и не о всей этой либеральной и социалистической гнили, которою была полна «гуманная и прогрессивная» русская литература; нас интересует только то, что оставалось живого и творческого в русской литературе, и все это подлежит пересмотру и переоценке, а это, конечно, возможно только при достижении какой-нибудь положительной точки зрения, то есть преодолении идейного кризиса. Без этого мы обречены просто на «историю литературы», на безусловное коллекционерство. Из этого позорища каждый норовит свою чтимую икону унести: иные хватаются за К. Н. Леонтьева, очевидно за его пессимистическое отношение ко всему происходящему в мире и за его своеобразное Православие, но это был всегда товар на любителя, и едва ли может быть помощником, руководителем и утешителем человек, который, кроме смертного приговора, ничего не хотел прочитать в исторических путях христианского человечества; иные даже Розанова тащат, но что же может дать духовно этот одаренный и проницательный писатель, который сам представлял собой какой-то безликий, аморфный студень? Ну, конечно, у разных мыслителей разное останется и сохранится для новой России, если она будет. Я отнюдь не хочу отвергать никого и ничего, это было бы нечестиво, неблагородно да просто нелепо, но переоценка должна быть всеобщая.

Светский богослов. Все-таки, мне кажется, что из этой оценки вы исключаете Владимира Соловьева с Чаадаевым вкупе.

Беженец. Не исключаю, но, действительно, нахожу, что в общем идейном инвентаре России обоим им принадлежит совершенно особое место. Во-первых, у обоих взор не был затуманен национальной гордостью и религиозной ограниченностью. Оба они думали о Вселенской Церкви и совершенно ясно видели грехи России относительно ее. Я не то что не любил соловьевской публицистики, я ее третировал, видя в ней сомнительный компромисс с либерализмом, да и теперь нахожу, что в литературном наследии философа есть только послушание, но с горечью и не без стыда вижу теперь, что в этой своей деятельности Соловьев был совершенно прав, как прав он был, – и да воздаст ему за это великое дело Праведный Судия! – что поставил вопрос о соединении Церквей, и после него этот вопрос никогда уже не мог быть забыт. Благодаря широте своего кругозора и высоте своего принципа Соловьев менее всех устарел, точнее – его голос теперь звучит властно, громко, проникает в самое сердце. И еще я ценю в нем, что он один только решился говорить о призвании и будущем русского народа в условном смысле.

Светский богослов. Я согласен, что революция ко всему нашему литературному наследию прошлого поставила гигантский вопросительный знак. Это бывает после великих жизненных катастроф, так ведь теперь и все так называемые общественные науки устарели; например, старую политическую экономию приходится прямо сдать в исторический музей. Но и ваш Соловьев не избегает общей участи со своими религиозными авантюрами и дикими планами соединения Церквей, которые теперь дальше от осуществления чем когда бы то ни было.

Беженец. Это покажет будущее, настоящее же говорит, что вне его нет спасения для Русской Церкви и для русского народа, судьбы которых остаются связанными нераздельно, – это одно не требует пересмотра из нашего прежнего катехизиса и сохраняет полную силу.

Светский богослов. Но разве может погибнуть Русская Церковь, а стало быть, русский народ? Уже одно допущение такой возможности есть грех, хула и маловерие. Не одолеют врата адовы ни Церкви Русской, ни святой Руси.

Беженец. Обетование Спасителя дано Вселенской Церкви Христовой, с которой совершенно напрасно отождествляет себя какая бы то ни было из Поместных Церквей. А им всем дано грозное предостережение в Апокалипсисе: «Сдвину светильник твой с места его, если не покаешься». И разве мы не видим в истории, как угасали светильники и погибали исторические народы? Разве этого, в сущности-то, не произошло с Византийским царством и Византийской Церковью после завоевания турками? Или прозябание под игом может считаться действительным продолжением славной истории ромеев? А не подобное ли совершилось раньше и с тремя другими «восточными Патриархиями», хотя титулярно они и не прекратили своего существования? И почему же вы уверены, что и Русская Церковь не может сойти на нет, изнемочь и засыпаться песками, историческими обломками, что и начинает совершаться? Одна из величайших и греховных иллюзий нашего прежнего старо– и новомосковского религиозного сознания в том, что Россия и Русская Церковь гарантированы от исторической гибели, пребывают «дондеже прииду»: такого обетования они не получали.

Светский богослов. Напротив, я и сейчас это считаю хулой и маловерием: дары и избрание Божие непреложны. России вверено сокровище Православия, которого не одолеют врата адовы, потому не одолеют они и русского народа.

Беженец. Это типичный ход мысли Третьего Рима, которую я разделял долгие годы: делается общий силлогизм с частными постановками.

Большая посылка – major:

врата адовы не одолеют Церковь Христову,

или Церковь непобедима:

А – В.

Малая посылка – minor:

некоторый отдельный народ обладает Церковью

или же (мы) Ею обладаем:

С – А.

Заключение:

поэтому этот народ несокрушим враждебными силами истории:

С – В.

А затем считается неопровержимым, что Церковь Христова и есть именно Русская Церковь (синодальная, старообрядческая, патриаршая, живая) и что народ этот русский (философия Шатова у Достоевского, общая, в сущности, для всего славянофильства), и делается затем соответствующее заключение. Между тем неверна или по крайней мере неточна и большая посылка, потому что обетование Церкви совершенно не относится к земному ее благополучию, а означает лишь, что всегда на земле сохранится полнота благодатных даров и чистота церковного учения, хотя внешне при этом Церковь может быть, и даже наверное, будет гонима. Вполне неверна вторая посылка, составляющая самую суть «греко-российства», церковного «филетизма» или национализма во всех его вариантах, от горделивого фотианства Византии до нашего старообрядчества: Церковь не связана ни с каким одним народом, как это было в Ветхом Завете с одним только избранным народом. Иудаизм этот в христианстве преодолевается, и Церковь является – во исполнение заповеди «шедше научите вся языки» – всенародной или сверхнародной, и никакой народ не имеет права считать Церковь своей, а себя Ее народом и исключительным носителем, что составляет настоящую ересь в учении о Церкви, которая не была осуждена только потому, что не выступает сознательно и открыто, а лишь эмоционально и прикровенно (кроме совершенно открытого ветхозаветного иудаизма в христианстве апостольского века). Итак, ни Русская Церковь не есть Церковь, как таковая, во всей Ее полноте, и Христос есть Царь и Владыка всей твари и всех племен и языков, но отнюдь не «русский бог» или «русский Христос», ни русский народ не связан со своею Церковью узами нерасторжимости: он может расторгнуть этот союз. Правда, это означает и его историческую погибель: никакой народ не может безнаказанно совершить над собой религиозное самоубийство, а особенно русский народ, потому что для него – разумеется, не без воли Божией, хотя в этом нет еще положительных признаков определенного мессианства – при полном отсутствии культурного наследства или просвещения до христианства и вне христианства, во тьме варварства христианство явилось единственной воспитательной и культурной силой. Это факт объективный и бесспорный, что крещение для россов вместе с тем открыло доступ и к начаткам просвещения и культуры, которая никогда не становилась столь сильна, как у западных народов, чтобы приобрести известную устойчивость и в некоторых пределах даже независимость от религии. Одним словом, судьбы русского народа в его руках, ему дана свобода жить и умереть, как даже избранному народу Божию пророк его, в предсмертном завещании, предлагал тот же выбор – как раз Владимир Соловьев этими словами Моисея говорит о русском народе в предисловии к «Национальному вопросу в России». Великий по своим размерам, дарованиям, а потому и задачам, русский народ может погибнуть для истории и в настоящее время переживает настоящий кризис своего бытия и подвергается подобной опасности, это надо до конца и глубины осознать. А так же и Русская Церковь, которая может разложиться и иссохнуть, растекшись в ручейки, болотца, секты.

Светский богослов. Значит, Господь Бог ошибся, создавая православную Русь и ей вверяя сокровища Православия! Нет, избрания Божия непреложны.

Беженец. Вот это есть действительно хула национального самомнения: мы готовы даже пути Господни осудить, если они не соответствуют нашим пристрастиям. Ну, а спрошу я вас: ошибся Господь в избрании евреев, когда принужден был осудить храм Иерусалимский, святой град и землю обетованную на страшное истребление? Ошибся Господь Бог относительно Византии, по-вашему, настоящей родине Православия, когда осудил Второй Рим на господство неверных и мерзость запустения? И чем же мы обеспечены от подобной участи? А вот насчет разных аттестаций, которые мы себе в кредит надавали: и Святая Русь, и народ-богоносец – то ведь мы сейчас глаз поднять не смеем, язык не пошевелится повторить это хвастовство. По Русской земле ходили Христос и Богоматерь, «в рабском виде Царь Небесный исходил, благословляя», допустим, что это так, и что и Тютчеву в Мюнхене, и Достоевскому в Петербурге, и другим специалистам это доподлинно известно, так почему это они вообразили, что только Русская земля и оказалась такой Святой землей и что не было явлено этой милости нигде в христианской «стране святых чудес», ни в Италии, полной великих святынь, ни в других странах христианского Запада да и всего, всего христианского мира! Что это за нечестивая, дикая мысль; из этого создавать какую-то русскую монополию и предмет похвальбы! Но главное-то, Господь и Матерь Его ходили, и, надо верить, и ходят, по Русской земле, ибо воистину дары Божией любви и избрание Божие непреложны, но как гонимы ныне Христос и Богородица русским народом, как хулимы этой богомерзкой руганью, как осквернена эта Святая земля, по которой «стопочки Богородицы» ступали, по свидетельству преподобного Серафима! Ведь и святые места, и Голгофа, и Гроб Господен были засыпаны мусором, и Святая София обращена в мечеть, и на месте многих храмов теперь развалины, и на наших глазах непрестанно оскверняются святыни: Господь, связанный и распинаемый, не призвал и не посылает ныне легионов ангелов на защиту своего дела, Он хочет, чтобы оно совершилось в нас и нами. Одним словом, как милосердие Божие вовсе не противоречит праведному суду Божию и погибели нераскаянных и ожесточенных, так и высокое призвание это, о котором вы говорите, является основанием для суда и ответственности, потому что кому много дано, с того много и взыщется.

Светский богослов. Значит, вы считаете возможным, что русская история окончилась, и русский народ умирает, не осуществив своей миссии?

Беженец. Я не хочу позволить себе это думать, потому что это, действительно, означало бы отчаяние и прежде всего личную историческую смерть, а я и умирать не согласен, утверждаю жизнь, стало быть, с ее задачами, и потому верю в их осуществление. А потому никого и ничего хоронить не собираюсь. Но считаю, что наша родина переживает глубокий и опасный кризис, который может оказаться роковым, то есть смертельным. И требуется действительно духовный подвиг – не лицеприятно-фарисейского, но настоящего исторического покаяния, нужно увидеть себя в грехах своих.

Светский богослов. Неужели этому считаете вы возможным поучать наших учителей – Хомякова и Достоевского? Кто лучше их видел грехи народные и страдал от них?

Беженец. А все-таки это у них только присказка, припев; а настоящая сказка такова: «О недостойная призванья, ты избрана», да «сей народ-богоносец». Начиналось-то «пусть это и то», а вывод все-таки, что лучше русского народа нет, религиознее, добрее, так что, в сущности, ему нужно только пообчиститься, а в сущности, он уже совершенство. Это народничество разных видов у нас общая болезнь, затемняющая самосознание. А между тем духовное состояние русского народа ужасно, и не теперь только, но и раньше не было иным, как свидетельствует нелицеприятная история. Что русский народ даровит, имеет великих святых и великих художников – это бесспорно, но тем мрачнее выглядит его общее состояние, и война и революция это только раскрыли: отсутствие патриотизма, религиозности – да-да, русский народ сейчас наименее религиозный из христианских народов Европы, темнота, грубость, цинизм, нечестность. Ведь теперешний уклад нашей жизни есть произведение русского варварства, помноженного на варварство европейское, то есть мещанство и социализм. Но главное-то не в этом, а в несправедливости, пристрастности, предвзятой неверности конечного вывода: а все-таки лучший из народов – Святая Русь, народ-богоносец… Конечно, надо любить родину и родной народ больше всех других, хотя именно этого-то у нас и нет, но уверовать, вопреки очевидности, что состояние его остается здоровым и крепким, – это значит закрывать глаза на действительность. Никакого «а все-таки» нет и быть не должно. Если народ лжив, бесхарактерен, дик, развратен, то надо и говорить, что он подвергается опасности исторической смерти, зарывая свой талант, если он не исправится или не явятся силы, которыми ранее, очевидно, он не располагал. Одним словом, неужели же русский народ в своем избрании выше еврейского, которому было сказано: избери жизнь, но если не изберешь, то погибнешь. И это народничество усыпляло совесть, родило самодовольство, и самой опасной и вредной формулой этого самодовольства было церковное. У нас были избранники, святые, старцы, подвижники, но весь уклад нашей церковной жизни, нравы клира и мирян действительно были из рук вон плохи – почитайте беспристрастного историка Голубинского, и мы не имеем никакого права прятаться, в грехах своих, за святых, хвастаться ими и присваивать себе их заслуги. Надо было сознавать не то, что их у нас так много, но что так мало в нашей стране святости, благолепия. Ну да весов нет, чтобы это взвешивать, но есть историческое испытание огнем, которое являет действительное положение вещей. И перед лицом его как невыносимо теперь звучат эти слова: «народ богоносец», «Святая Русь», как удары бичом поражают они нашу живую совесть.

Светский богослов. Неужели вы дошли и до того, что стали отрицать и великое призвание России, ее богоносность, ее единственность? Вот теперь, когда действительно настало огненное испытание для веры в мессианство русского народа, его единственное и высокое предназначение?

Беженец. И даже более того, считаю фальшивой и в известном смысле даже еретической самую мысль о новозаветном мессианстве какого-нибудь одного, в данном случае русского (a parte[104] греческого) народа. Был только один народ мессия – еврейский, и мессианство это было всегда связано с происхождением от него, по человечеству, единого Мессии – Христа Спасителя, и после того всякое народное мессианство или избранничество прекратилось: во Христе Иисусе несть ни иудей, варвар и скиф, Церковь обратилась ко всем народам, и нет никакого религиозного основания из этих всех народов всенародной и сверхнародной Церкви выделять народ имярек, когда свое положение избранного народа после того, как цель избранничества была достигнута, то есть после пришествия Христа, потеряли уже и евреи.

Этот вопрос был окончательно уже порешен в споре апостольского века относительно допущения язычников и был разрешен на Иерусалимском Соборе, когда было сказано: «Сердцевед Бог дал им [язычникам] свидетельство, даровав им Духа Святого как и нам, и не положил никакого различия между нами [иудеями] и ими [язычниками], верою очистив сердца их». И после сего всякое мессианское притязание как Древнего Израиля, так и «нового Израиля» (филетизм) представляет собой беспочвенный рецидив религиозного иудаизма: сказано же было им: «…отнимется от вас Царствие Божие и дано будет народу приносящему плоды его». Так обстоит дело догматически, поэтому я и говорю, что национальные притязания как Второго, так и Третьего Рима составляют изначальное грехопадение Восточной Церкви, которое совершенно затемняет их взор и извращает отношение к единому, истинному Риму. Но, конечно, всякий народ, призванный к историческому бытию, как и всякий человек, имеет, вернее может иметь, если окажется того достойным, если найдет и осуществит свою историческую миссию, и так как принципиально все звенья истории равноценны, то и все народы равны перед Богом и различие их не в призвании, а в осуществлении, из которого и раскрывается призвание. На этом основании одинаково ложны и предосудительны и религиозный национализм христианского избранничества, и религиозное народничество, в котором приписывается, как данное, то, что в лучшем случае может составлять только задание, идеальную возможность, но не наличность. В этом коренная ложь и нашего славянофильства (слепую пародию на которое представляет собой наше социалистическое народничество от Белинского-Герцена до Ленина). И для меня сейчас мучительной фальшью звучит и интеллигентское умиление у Достоевского – «сей народ-богоносец», и горделиво-барское возвещение Хомякова – «о, недостойная избранья, ты избрана». Что же, «избрана» за недостоинство, что ли! Но нет лицеприятия у Бога, и «во всяком народе, боящийся Его и поступающий по правде приятен Ему», а дарового избранничества нет, как нет и природной «богоносности», которую делать атрибутом национальности прямо нечестиво.

И Достоевский – не говоря о других – силою своего дарования поддерживал в нас это приятное самообольщение, которое у dii minores[105] превращалось уже совсем в пошлость, напыщенность и хвастовство (от них же первый бых аз, не обинуясь должен признаться).

Светский богослов. Вы все извращаете в своем новом «религиозном западничестве»: русский народ есть действительно избранный народ, не в силу своих достижений и вообще своего состояния – кто же говорит об этом, но в силу того, что ему вверено Православие, единая, чистая вера Христова, и этот самый факт есть уже свидетельство об избрании, ибо дары и призвание Божий неотменны. Русский народ есть Новый Израиль, богоносец, поскольку он православен, а вне Православия есть величайшая дрянь.

Беженец. Стало быть, настолько-то и вы допускаете разные возможности для русского народа: быть с Православием или отвергнуться от него. Но к чему же тогда сводится эта непреложность избранничества? Это простое тождесловие: поскольку православен, постольку и богоносен – но тогда нечего и говорить о каком-то аристократизме крови, белой кости. Но до сих пор и в старой, и новой Москве, вообще в Третьем Риме, утверждалась именно эта гарантия чистоты веры: вспомните обезумевшую от самомнения старообрядческую Москву, которая после падения Византии и Флорентийской унии себя одну возомнила столицей Православия, Третьим Римом, и эта черта сохранилась и до новейшего времени. При этом забывается даже, что фактически Православие не есть русская монополия, есть и другие православные народы, есть, наконец, и православные «Восточные Патриархи». Было своего рода взаимное страхование: Православие гарантировало «Святую Русь», а «Святая Русь» гарантировала Православие, и благодаря этому самовнушению легко мирились, даже не замечая всех канонических и исторических дефектов русской церковности, изнемогавшей в своем обособлении от Вселенской Церкви Христовой!

Светский богослов. Ну, конечно… Но ведь эту веру содержали не только те великие мужи, имена которых вы теперь так нечестиво и неблагодарно поминаете, но и великие святые русские, которых вы еще не дерзаете устранить из святцев. Вспомните, каково было самосознание преподобного Сергия и преподобного Серафима!

Беженец. Все время ожидаю этого указания, хотя и смущаюсь об этом судить. Но что скажу? Великие наши святые были во истину богоносны и святы не как русские, но как подвижники Христовы в своем народе, о котором они, конечно, предстательствуют своей молитвой. Их земля была земля святая, по которой «стопочки Богородицы» ступали, им являлась Пречистая, они всегда с нами, молитвенники и помощники, вместе со всеми святыми, но в особенной, кровной близости к нам. Хорошо. Ну, а дальше что? Что можно на основании этого заключить о том народе, из которого они вышли? Когда среди единственного народа-богоносца – еврейства – жили и действовали святые апостолы вместе с пречистою Девою, что происходило в душе этого народа? Уменьшило ли это его ожесточение? Итак, вместо того чтобы ссылаться на святые имена преподобного Сергия и преподобного Серафима, не лучше ли спросить себя о том, что теперь происходит с их обителями и с их честными останками? И нам ведь отнюдь не передано о них, что они приписывали русскому народу особенные духовные силы как таковому; вернее сказать, они словом, а больше делом звали его на путь святости, свидетельствуя своей жизнью, какие достижения возможны: они-то и есть «Святая Русь», они – богоносцы, как и все святые всякого народа и племени, но не народ. Они свидетельствуют о том, как (он) даровит духовно, какие в нем заложены возможности, но даровитость, которая, разумеется, бесспорна, вместе с величием, в смысле заданий и возможностей, может получить совершенно недолжное употребление и получает таланты, которые могут закопаться в землю и закапываются…

Светский богослов. Одним словом, я вижу, что испуг перед теперешними событиями в жизни русского народа в вас так велик, что он парализует в вас веру.

Беженец. Как вам сказать? Верить в настоящем смысле можно и должно только в Бога, в народ верить нельзя, даже греховно, как греховно всякое идолопоклонство и суеверие, но любить свой народ волею, мыслию, силою, надеяться и хотеть для него лучшего должно. И в этом смысле я никогда не изменял и с помощью Божией надеюсь не изменить русскому народу, хочу жить среди него, с ним и для него, делить его судьбу, ибо она есть и моя судьба, ибо я – русский. Что вам можно еще прибавить? Но пристрастие и ослепление свое я прозрел, и, главное, прозрел то, что раньше не сознавал, именно, что в славянофильстве, «греко-российстве» тож, русское поставлено выше, первее вселенского, церковного, или по крайней мере недостаточным образом с ним слито. Вселенская Церковь должна быть выше и ближе «России», и я хочу быть прежде всего христианином и в своем христианстве никаких уступок не сделаю ради русского своего естества. Сейчас я чувствую это как огромное освобождение и, разумеется, переоценку ценностей. Ибо я нашел в душе такую точку, из которой я могу смотреть на свое национальное бытие не свысока, но с высоты, жизненно постигать вселенскую силу христианства. И удивляюсь теперь, как я мог целую жизнь задыхаться в старомосковском тереме…

Светский богослов. Одним словом, да здравствует Третий Интернационал! Не можем мы долго выдерживать вражеского напора и бессознательно начинаем в такт прихлопывать интернационалистам.

Беженец. Этот Интернационал в интеллигенции не сегодня начался. Но дай Бог, чтобы теперь народились духовные силы для религиозного его преодоления, которых не было ведь в старой России. И это преодоление даст только Вселенская Церковь Христова, когда побеждена будет ограниченность греко-российства. И как же вы можете меня упрекать в маловерии, когда новый свет зажегся для меня на историческом пути России, когда я вижу, что теперь история ее начинает новую, важнейшую свою главу…

Светский богослов. Очень не новая история, стара, как матушка-Россия, ибо с самого ее начала и на всем протяжении зазывали ее в Рим и совращали в Католичество, и, по милости Божией, сохранялась она от этих ков, сохранит ее Бог и ныне.

Беженец. Но разве бывало в русской истории такое полное крушение национальных упований, Третьего Рима, подгнившего в корне и рухнувшего без сопротивления, и оба они, Третий Рим и Третий Интернационал, смотрятся друг в друга, диалектически соединенные да и нет. И, очевидно, нужен синтез, который был бы и да и нет!

Светский богослов. Одним словом, вы теперь считаете, что вся русская история была ошибкой, потому что развивалась на ложном начале, то есть святом Православии. И русский народ существовал исторически более тысячелетия только затем, чтобы теперь сознать свою ошибку, отказаться от прошлого, совершить историческое харакири и падши поклониться Риму! Не могу вам выразить с достаточной силой всей своей враждебности и негодования к этой идее, превращающей всю русскую историю в пустое место или недоразумение.

Беженец. Русская история есть русская история, она лежит перед нами со всею неумолимостью факта, перед которым надо смириться. И русская история не кончилась, ее надо продолжать активно, осмысленно, творчески. Разумеется, при этом придется принести немалые жертвы: истина диалектична и ничего не щадит, но лучше быть с истиной в ее разрывах, нежели в спокойствии предубеждений. Я не беру на себя смелость объяснять, зачем и почему дана нам такая судьба, но она нам дана, и это есть наша история. Но в ней я различаю совершившееся в меру своего постижения. И вижу, как в силу рокового сцепления обстоятельств, которое для верующего есть воля Божия, Россия с широкого пути вселенского заведена была в тупик Московии, из которого судорожно метнулась и оказалась в другом тупике, и теперь снова стоит перед загадкой своего исторического бытия, о которой так много всегда говорилось. И уже нельзя отговориться от нее, выговорив себе особые права слепотства, вроде «умом России не обнять, в Россию можно только верить» и подобное в том же стиле, простите резкое, но выстраданное слово – заговаривание зубов.

Светский богослов. Простите и мне тоже резкое, но тоже выстраданное слово: вы и вам подобные уже не верите в Россию, не выдержали огненного испытания, провалились на историческом экзамене. Так помните же: любовь истинная «всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит». Слышите? Всё! И кто эту любовь не явит ныне России, тот не достоин называться ее сыном.

Беженец. Что на это сказать? Бог видит сердце человеческое и судит о помышлениях его – где есть истинная любовь. Одно несомненно, что нет любви без ревности, той, о которой сказано: ревность по дому твоему снедает мя; и о народе нашем пусть нас снедает ревность жгучая, а не примиренность, не закрывание глаз на его язвы. Вспомните еврейских пророков: где была любовь к народу – у них, грозных обличителей и провозвестников грядущих бед или у их противников, старцев и князей людских?

Светский богослов. Оставим эти сравнения, которые являются только способом выдавать себе похвальные листы. Спрошу вас прямо и просто: что остается теперь от ваших прежних верований о русском народе? Дайте ответ вопрошающему об уповании своем. Вот вы раньше веровали в православную святую Русь, богоносную, в ее исключительное призвание – быть народом конца, новым Израилем, Третьим Римом, теократическим «белым царством», в котором найдут разрешение противоречия культуры и прочее подобное. Что остается от этого теперь?

Беженец. Трудный и роковой вопрос, который гложет сердце в эту бесконечную и беспросветную ночь, которая непрестанно стоит перед сознанием. Ну что же, теперь надо привыкать смотреть в лицо смертельной опасности, и на поприще ума нельзя нам отступать. Попытаюсь ответить вам искренно и честно, хотя заранее скажу: ответ мой сейчас в том, что на этот вопрос нет и не может быть прямого ответа, а только условный, двойственный, кроме той его части, в которой он может быть ясным и категорическим. Именно: я совершенно отвергаю нечестивое притязание присвоения русскому народу, как таковому, святости, богоносности и подобное. В этом я настолько прозрел, чтобы навсегда это отвергнуть: русский народ может быть свят и богоносен, как и все другие христианские, по крайней мере православно-кафолические, народы, лишь в меру своего религиозного подвига, не более и не менее, ибо у Бога нет лицеприятия. Если он будет безбожен и скотоподобен, каким он являет себя теперь, то и погибнет исторически и духовно, сгниет в грехе своем, и только, а вместе с тем погибнут и все те дальнейшие возможности и надежды, которые связывались с его христианским призванием. Потому если может быть пророчествование о судьбах его, то только условное, оставляющее всю свободу для творческого самоопределения и ответственности за свои судьбы. Стало быть, речь идет о том, станет ли русский народ христианским, каким сейчас перестает быть, но и раньше никогда по-настоящему не был, станет ли в нем христианская Церковь остовом всей жизни, каким в настоящее время – худо ли, хорошо, – но притязает стать Интернационал? Конечно, даже spiro-spero[106], хоть живое гибнет, и надежда есть такая же христианская добродетель, как вера и любовь, каждая из них рождает другую. И поскольку я люблю свою родину во всем ее целом, и в ее истории, и в настоящем, поскольку я остаюсь верен ей – а я ей не изменил! – постольку я и надеюсь, ибо уместнее говорить не о вере в народ, но о надежде на народ, что он явит себя достойным своего призвания и не погибнет. А каково это призвание? Для всех христианских народов, поскольку они не язычествуют, но суть в Церкви и Церковь, оно одно: святость и богоносность, – «род избранный, царственное священство, народ святый». И выше этого призвания не знаю я для своего народа. При этом думаю, что каждому народу дано по-своему явить эту силу святости, ибо дары различны и призвания различны, но эти призвания раскрываются с надлежащей ясностью только в огне исторических испытаний, и единственный способ их явить – подвизаться в работе Господней. Поэтому в той легкости и самоуверенности, с которой мы раньше судили о религиозных задачах и призвании России, следует видеть своего рода дилетантизм, ныне столь жестоко обличенный, или же самоослепление, в которое легко впадают люди во времена благополучия: таково было и учение о Третьем Риме в православной Москве. Однако и теперь я не могу отрицать значения этих попыток осознать и выявить свои исторические задачи и призвание, но теперь я их понимаю не в смысле данности, какого-то через Deus ex machina явившегося мессианства, но внутреннего призвания, особенного устремления, искания, тоски, служения. А уж из этого-то особенного искания рождается историческое призвание и место в истории. И я не стану отрицать и теперь, что в русском религиозном сознании, хотя и смутно, и незрело, были и есть свои особые задания, вернее какая-то особенно напряженная мысль и тревога – я бы сказал, около вопроса о теократическом идеале жизни. Сейчас звучит это дико и безумно, хотя во времена Грозного и Московского царства, когда была провозглашена идея Третьего Рима, то есть православно-теократического царства, она была нисколько не более ложна, чем теперь, когда провозглашается тоже Третий Рим наизнанку, теократия навыворот, но то же самое задание. И в жизни отдельных людей, как и в жизни народов, их смутные искания и творческие потуги направляются все-таки по пути, ведущему к раскрытию их действительных способностей или талантов, хотя, разумеется, далеко не всегда способности осуществляются в надлежащей степени или оправдывают свои ожидания, можно даже сказать, что никогда этого не бывает в полной мере, хотя полного никогда не бывает и обратного, то есть чтобы искреннее и настойчивое искание не оправдывалось и не вознаграждалось: ищите и обрящете. История русского народа, которая запечатлена идеей власти, действующей силой священного помазания и почитающей себя теократической, вместе с выявившимися в русском сознании религиозными чаяниями свидетельствует об этом теократическом призвании и задании, и здесь мне не приходится сжигать то, чему поклонялся.

Светский богослов. Благодарю, не ожидал. Развенчав всю русскую историю, как одно печальное недоразумение, вы теперь даете ей Иудино лобзание, – лучше бы уже без этого…

Беженец. Разница между прежним моим воззрением и теперешним в том, что прежде я представлял себе это теократическое свершение ближе и конкретнее, теперь же скромнее и дальше; главное же в том, что рассеялся у меня главный предрассудок о монополии Православия в России. Да, я многое теперь считаю в русской истории ошибкой и недоразумением, до конца уже разъяснившимся, но это была ошибка и недоразумение именно на теократическом пути, где нужно было преодолеть принципиальный цезарепапизм и схизму. Без этого преодоления невозможна идея вселенского теократического царства (которое иначе подменивается принудительной Российской империей, с «господствующей» Православной Церковью): без Вселенского Первосвященника нет и теократического «белого» царства – вот в чем главное мое для себя открытие. Нужно принципиально преодолеть цезарепапизм, найти новую, правильную координацию первосвященнической и теократической власти, соответствующей архиерейскому и царскому служению во Христе.

Светский богослов. Искать нечего, потому что уже давно найдено: теоретически – в теории двух мечей и первенстве Папы, исторически – в системе средневекового папизма, в Григории VII и Иннокентии III. Так вот, из законного и неизбежного протеста против этого насилия и возникла светская государственность, и теперь мы косвенно отравляемся все теми же ядами папизма.

Беженец. Исторически беспристрастного суждения здесь еще не сказано, но, разумеется, опыты теократии, ограниченные и тем самым неудачные, были и в Западной Церкви и породили здесь величественную идею священной империи. Однако здесь они недоразвились и прервались благодаря главным образом односторонности в учении о теократии, выразившейся – здесь я с вами согласен – в практике папоцезаризма и его злоупотреблениях. Вопрос остался неразрешенным и догматически недовыясненным, а последовавшая затем Реформация и Гуманизм окончательно отодвинули самый вопрос, выдвинув светскую государственность с идеями правового государства. В России вопрос этот ставился более радикально, хотя и неправильно, односторонне, искаженно, вследствие схизматического духа Русской Церкви. В настоящее время революцией вопрос этот затоптан, но не упразднен и при первой возможности вернется на историческую сцену, в соответствии с faculte maitresse[107]. Русский народ не способен держаться в срединном уровне мирской культуры и государственности – в массе своей он ниже ее, пребывая в варварстве и дикости, а в верхах своих он не примиряется с той духовной пустотой, которою веет от светской, то есть безбожной, культуры, и стремится освятить всю жизнь, то есть и культурное творчество, и государственность.

Светский богослов. Но разве вы не замечаете, что вы возвращаетесь к той самой мечтательности, которую так победоносно изобличали, но только по своему вкусу. Раньше мысль о теократическом призвании России была ясна и понятна, она связывалась с тем фактом, что только Россия есть православное царство. Теперь этого нет, вами же отвергнуто и самое Православие, и этого нового издания старой повести «о белом клобуке» и о Третьем Риме я не уразумеваю.

Беженец. Да, это совершенно новая постановка исконного русского вопроса, но ведь его требует история, ибо старый Третий Рим лежит во прахе, стало быть, и принцип его был ошибочен, односторонен и ложен. Помните, в одном ночном разговоре, я намекнул на новые возможности на этом пути в легенде о Белом Царстве. Здесь, конечно, предстоит еще новое историческое и догматическое творчество, Господу споспешествующу, быть может, новый догмат о власти, утвержденный некогда непогрешительным авторитетом преемника Петрова. Но, главное, найдется еще работы в винограднике Господнем – для пришедшего в одиннадцатый час. Третий Рим, если он и осуществится в истории, будет не антитезой и отрицанием Первого, Вечного Города, но явится миру только в связи с Первым и силою этой связи, благодаря отвержению которой исторически погиб притязательный и горделивый Второй Рим, повинный в схизме, – Византия. Третий Рим выйдет из бессильной претензии, станет истинно причастным средоточию Царства Божия на земле – Первому Вечному Риму, если уничтожит злое и гибельное самоубийственное дело Второго Рима, преодолеет схизму, и тогда Господь прославит Русскую Церковь силою многою.

Светский богослов. Одним словом, все дороги ведут в Рим – das ist der Weisheitletzter Schluss[108], здесь начинается уже маниакальная одержимость «конвертита».

Беженец. Точнее, все пути должны исходить из Рима, земного средоточия Церкви Христовой на земле. Да, эту истину я исповедую ныне.

Светский богослов. Помните, как красноречиво повествовали о всеобщем «беженстве», наблюдаю, что это беженство уже окончилось, – обретена тихая пристань, pied a terre…

Беженец. Милостью Божией – да, обретена, хотя всеобщее беженство не окончилось, мир перестраивается, и, чтобы он не превратился в хаос, ему необходим духовный центр – скала святого Петра. Я, впрочем, не отрицаю, что за эти страшные, но и зиждительные годы в корне изменилось во мне мое чувство жизни, и церковное и общеисторическое, выявилось завуалированное, прояснилось тусклое. Изменилось и мое восприятие беженства: еще недавно мне казалось и многим, я знаю, кажется и теперь, что наступили последние времена, идет Антихрист, гонима Церковь и скрывается в пески и катакомбы, и нечего уже делать в истории, ибо ее уже нет, а в частности, кончилась, то есть оборвалась неудавшись и русская история; может ли быть что-либо печальнее, грустнее этой мысли. Теперь, благодарение Богу, это малодушие и испуг – не знаю, как у других, но у меня это было именно так – меня оставили, недаром ведь нам не дано знать времена и сроки, не под силу нам вместить это знание, не повредившись в своем естестве. И хотя надо внимать знамениям времени, но ведь их-то мы разгадываем лишь человеческими силами, стало быть, не безошибочно, – и сколько раз уже ошибались не только мы, но и большие нас! Поэтому не совестно сознаться в ошибке или, по крайней мере, перемене самоощущения. Так вот, исповедую вам, что вместе с освобождением от схизматического «греко-российства», с выходом из этого заколдованного круга обособления для меня открылась синева неба, воздушная ширь и даль, и сразу стало ясно шестым чувством, что история еще не окончилась, что мы в ее потоке, что в жизни христианских народов и всего мира предстоят еще необъятные перемены и новое творчество, а в частности, и для России, для которой, может быть, только оканчивается ее Vorgeschichte[109] и в кровавых муках рождается новая Россия. Несомнительно, что старой России уже нет и не будет, и всяческая реставрация есть нелепость и безумие. Вместе с «товарищами» и я готов горланить: отречемся от старого мира. Но эти глупые мальчишки на самом деле воображают, что будущая Россия есть их Россия, корчи и муки разделения они принимают за новую жизнь. Но эта новая жизнь будет, для нее имеются новые духовные силы, и эти силы явятся вследствие нового исторического самоопределения, то есть соединения с Римской Церковью и воссоединения со всей христианской Церковью. И это соединение с христианскими народами родит новые, великие, нам теперь недоведомые, возможности, которые осуществятся после нас. Но мы имеем будущее, и мы передаем свои заветы, влагаем свои силы для этого будущего. Будущее есть – есть для всего мира и для нашей родины, как радостна эта мысль и эта вера! Ведь, подумайте, всю свою сознательную жизнь я провел в угрюмом и подозрительном, а в сущности, пугливом отъединении от западного христианства, во внутренней «борьбе с Западом»; всю беспочвенность ее я не мог не понимать. А вместе с тем вследствие исторического испуга спасался в эсхатологию, и здесь, в сознании собственного бессилия, апеллировал к Deus ex machina, к концу мира, и так укрепился в этом, что даже потерял веру в свою смерть, чая скорого преображения наместо смерти… Ведь какая чепуха! Теперь только умудрил меня Господь ждать и просить христианской кончины живота, когда Он укажет. Но теперь, с седеющей головой, среди всеобщего хаоса и развала, во мне все поет: есть будущее и есть оно для России. Те самые вещие сны, которые снились ей во всю ее историческую жизнь, они осуществятся, и могут осуществляться и ею, чрез нее, если только она захочет покаяться, совершит μετάνοια[110]. Исторически жизнь и смерть России в ее руках. Она вовсе не дряхлый и состарившийся больной, которому все равно остается краткий срок жизни (каковой, в сущности, была Византия при падении), она полна сил и еще молода, и, если она погибнет теперь, это будет преждевременная и неестественная, ранняя смерть пьяницы, самоубийцы, блудника, не умевшего вовремя остановиться и покаяться, или же насильственная смерть от внутренних и внешних врагов, ее обступивших, и всяческих паразитов, развившихся в болезни. Мы должны утверждать жизнь, побороть тлетворное дыхание смерти, и прежде всего – в душах и сердцах наших. Мы должны научаться делать свою жизнь, ковать свою личность, чтобы, когда пронесется это черное облако, осталась жива душа народная, и, когда поднимется солнце, мы вышли бы на свою историческую работу.

Мы теперь твердо знаем, выстрадавши горьким опытом, как дешево стоят пустые притязания и даровая спесь, но из-за этого не должны изменять вещим думам и пророческим снам. Царствие Божие силою нудится, и только способные употреблять усилие, сильные, служат ему, и нужно искать, создавать в себе эту силу… Итак, никакого уныния, никакой измены. Да здравствует жизнь, да явится русское будущее, и в нем взыщем, по-старому, Третьего, но вместе и Первого Рима – Града Божия на земле. Ей, гряди, Господе Иисусе!

17/30 августа 1922, Ялта

Сергей Булгаков

Письмо о. Павлу Флоренскому

17 августа– 1 сентября 1922 г. Ялта

17. VIII.1922. Ялта

JALTICA (Письмо к другу)

I

Дорогой и единственный, царственный мой друг! Тебе я пишу теперь церковную эту исповедь… Лично для меня сейчас нет ничего более важного и нужного, как то, чтобы Ты меня понял и одобрил, ибо при мысли о расхождении (я даже не решаюсь сказать о разрыве, ибо в него не верю) с Тобой ломит сердце, трепещет и изнемогает душа, и я не знаю, как я это переживу. После семьи, которая есть мое же распространенное «я», я люблю Тебя больше всех на свете, удивляюсь, чту, преклоняюсь, обожаю, как школьник учителя или, скажу точнее, как познавший всю меру слабости своей неудачник, однако не настолько слепорожденный, чтобы не узнать рядом с собой живущего гения во всей его сверхъестественности. Ты это знаешь, знаешь, что Ты для меня значишь, как я Тебе благодарен за все, за все. Ты был для меня верным другом и на брачной вечери моего священства: пред престолом Христовым Ты стоял, как сослужитель, когда я приносил Ему свои обеты, и вместе вкусили мы от Чаши Господней. И первую мою литургию совершил со мною Ты, водя меня за руку как мать, водящая свое дитя, или лучше – как орел, учащий молодого орленка летать и дышать воздухом высей небесных. И мы расстались с Тобой после совершенной вместе литургии более четырех лет назад. И земную нашу дружбу, в которой Ты снизошел до меня и которой меня осчастливил, увенчал сам Христос Спаситель на Своей вечери.

На великие испытания, искушения и просветления посылал меня Господь в эти годы, которые я прошел без Тебя, с ужасом думая о Тебе, жив ли Ты, трепеща при мысли, что я остался один без Тебя. Время это было исполнено великих чудес Божиих, и я не умею даже сказать и понять теперь, сколько было этого времени, сорок лет или четыре года: время остановилось, свивалось в точку или снова развертывалось в бесконечную ленту, но ежесуточно восходило и заходило солнце моей жизни, ежесекундно совершало свои биения сердце, давало знать, что силой Божьего создания я живу в мире, в этой стране, принадлежу Ему, а он мне. И это была для меня новая жизнь, ибо была неизведанная жизнь в священстве. О, как велико и непостижимо это таинство! Как действительно священник есть иной человек, новая тварь! На всю свою прошлую жизнь я смотрю, как, вероятно, смотрит душа покойника на сброшенное тело или бабочка на свою куколку. Я увидал свой или наш портрет, так бесконечно дорогой мне, и по воспоминаниям, и по значению, но на себя там смотрю именно так, извне, как на бывшее свое тело, которое однако уже также не мое, как отрезанный ноготь, ибо я твердо и несомненно знаю, что ведь это не-я, хотя и было я в предыдущей жизни (редкий случай, скажешь, постижения «прерывности» и напр. <?> преодоления «закона тождества»!), и, лишь напрягая память восстановляю свое единство с этим… интеллигентом.

…Я священник теперь и только священник: все остальное во мне затихло и замерло, если, впрочем, и было чему замирать. Ведь теперь-то я хорошо знаю, что все профессорство мое и научность было лишь одним недоразумением в смысле отсутствия во мне этой стихии, хотя совсем иным и казалось обратное (даже Розанову), и во всяком случае и внешне-биографически, и внутренне-духовно оно сгорает и догорает в огне священства, и я без всякого сопротивления, вольно, отдаюсь этому перерождению вот уже четыре года. Я знаю, что это «целых» вызовет улыбку у какого-нибудь заматеревшего и матерого церковника, десятками лет считающего свое священство. И пусть себе улыбается, но ведь ты-то знаешь, что время есть величина относительная, зависящая от наполнения и интенсивности. И в моей жизни, которой Бог определил кривой путь незаконной кометы, пресекающей многие чуждые орбиты, на склоне лет, после долгой уже и утомительной жизни, исполненной непрерывных перевоплощений или же хотя переодеваний, это – немало. И притом в мой опыт вошло еще теперь приходское священство, которое дало мне хотя бы одним глотком ощутить вкус вод всероссийского «грекоправославия» in concrete), т. е. прежде всего, в себе и через себя. На мою долю достались и эти печальные страшные месяцы испытания веры и любви – голодного священства в голодном Крыму в разгаре голода… И к этому непрерывная смута, церковная и мирская… Вспоминаю об этом, чтобы еще раз сказать, что на войне месяцы, а то и недели и дни идут за годы, и я, право, уже чувствую за собой опыт приходского священства. Среди нашей братии не народился еще Вересаев, который бы написал «Записки священника», с чуткой религиозной душой, а не пустые бытовые картинки, которые пишутся. Я не собираюсь быть таким Вересаевым, но твердо и ясно знаю, что без этого опыта мое церковное сознание не получило бы той конкретности, которую имеет теперь: плавать можно научиться, только бросившись в воду, да я и не своею волею взялся за эту науку.

Итак, вот Тебе итог этого отрезка моей жизни: эти годы я жил в священстве, мыслил и страдал в священстве, и хотелось бы, право, сказать это без ложного дерзновения и лицемерного смирения: и священство жило во мне, возгревая дар благодати его (character indelebilis священства, ведь это же его аксиома!). Разумеется, я и мыслил и богословствовал со всей силой страсти, которая только доступна моей хилости – и все те же старые вопросы: о ноле (приобретающие новые очертания с изменением ориентации, ведь ты подумай, для меня уже начинаются откровения старости, т. е. опять совершенно новое освещение жизни и новая ориентация), о новом сознании и, главное, о догмате о Св. Духе и о Св. Троице. Этому последнему посвящены были все мои богословские: думы, созерцания, изучение; это центр всего моего сознания. Но тем не менее это было и есть еще богословие (хотя, разумеется, не только богословие). Но область, в которой откровения мысли были вместе с тем и откровениями жизни, где я ощущал живо самую стихию, в себе и вне себя, выше себя, это церковность, все та же вековечная проблема Церкви. Ее нельзя сызнова не ставить и не проверять старых решений пред лицем крушения миров и церковных потрясений, но и помимо скандала и треска, слышного только на поверхности, в глубине, в агенте, где не слышны уже дневные шумы, выступают новые знаки, иероглифы или знамения («vexilla»), о них ночь души непрестанно ведет шепотный разговор, смотрясь в их таинственную глубину, как в многозвездное небо. И в этой тиши жила и в эту глубину смотрелась и смотрится и ныне моя иерейская душа, непрерывно ощупывая свой «столп и утверждение истины». И при этом, с полной неожиданностью, вопреки всему своему прежнему самосознанию, пристрастиям и предубеждениям, повинуясь повелительно разрывающей антиномии, какой-то железной диалектике, я пришел к сознанию, что я уже перерос прежнее понимание церковности и опять должен взять посох и отправляться снова в путь, может быть, последний уже путь своей старости. И первая и последняя человеческая и более чем человеческая – священническая мысль при этом о Тебе: неужели я отойду в этот путь один? Неужели здесь меня ждет разлука, может быть, и духовный разрыв (к чему смягчать истину? это недостойно нашей дружбы!) с Тобой. Неужели Бог потребует этой, кажется мне по человеческой слабости моей, непосильной для меня жертвы? Или же шевелится надежда этого все-таки не произойдет и так-то… даже и не представляю себе, как ты, даже не сливаясь со мной в моих мыслях и чувствах, все-таки останешься со мной, о чем молю Господа, ибо Он видит, что вольно я не согрешил против нашей дружбы, а невольные грехи слабости и неведения Он да разрешит! Всех Он нас заключил в <1 нрзб.>, чтобы всех помиловать. Итак, да смилуется Господь надо мною, и да не потеряю Тебя в этой жизни. Знаю я свою слабость. Она такова, что без проверки Тобой и по Тебе, без Твоего одобрения не могу я решиться поставить последнюю точку, сказать окончательное «да» самым, казалось бы, искренним и несомненным своим переживаниям, и Твое неодобрение поразит параличом мои слабые силы, такую власть надо мною дал Тебе Христос. Но и Он же и в этом я тоже не могу, не умею сомневаться – ныне повелевает мне идти путем своим, путем истины. Вот жизненная антиномия, она не в пример мучительнее и труднее, чем наши декоративные и благополучные антиномии школьные. Итак, прими мою смелую <? > и, конечно, неумелую исповедь и дай мне на нее ответ как соиерей, друг мой, моя надежда, <нрзб. >, и утешение! Внемли же…

II

1. IX.1922

Не рассказать этих бесчисленных и бесконечных дней и ночей, когда боролась душа и изнывала под непосильным бременем гибели России, эта непрерывная тупая боль, которая прерывалась острыми пароксизмами. Я жил (и живу) в полном одиночестве, в котором вынашиваю и вымаливаю свои теперешние думы, поставленный перед Престолом Божиим и перед (с <1 нрзб.>) своею паствою. И странным образом под наплывом этих дум и чувств все сильнее во мне обострялась одна основная боль и тоска – о церковности. Здесь, в этом пункте основном и решающем, Ты должен меня правильно понять: не о Церкви, Теле Христове, Невесте Христовой, которую я знаю, верю и люблю всем сердцем и помышлением превыше всяких сомнений, но именно о церковности, о социально мистическом (здесь в первый раз не извиняясь и не смущаясь, говорю о «социальности», ибо нащупал и ее откровение). Может быть, в глубине своего существа все сильнее я чувствовал роковую неудовлетворенность греко-российством и новый духовный голод, чувствовал все сильнее какое-то роковое одиночество и церковное сиротство… Я знаю, что Ты поймешь, о чем речь, и не станешь мне читать прописную мораль: мистическая Церковь, в которой я, все и во всем, есть, как и была для меня высшая и даже единственная реальность, и я познаю это в каждой Евхаристии, в каждом священнослужении, – речь не об этом.

И совсем не о личном фактическом одиночестве, т. е. уединении, говорю я, так как если бы я жил и на необитаемом острове, то все было бы то же. И нельзя также дружбой утолять эту жажду (я постигаю это совершенно точно), о которой умел Ты раскрыть как бы откровение, ибо дружба, и по Твоему постижению, есть клетчатое строение организма Церкви и жизненна только в Церкви, как мистической социальности, ценна только церковностью, т. е. предполагает уже ее наличность, но ни в коем случае ее не замешает, иначе получается опаснейшее упование на сынов человеческих, «прелесть» вдвоем («Эрн и Свенцицкий» перед нашими глазами в этой мистической фирме прошел пример такого церковного самообмана), и как не люблю и не чту я Тебя, но даже в отношении к Тебе я не хотел бы совершить ошибку религиозного суждения: дружба есть Церковь и в Церкви, но Церковь ни в каком случае не должна сделаться Дружбой, не есть Дружба. Словом, и дружба дает ответ совсем на другое чувство, на другое алкание, чем то, которое все более овладевало моей душой. Все, что я знал и что было в моей душе, оставалось на месте, кристаллизовалось и крепло. Но вместе с этой четкостью церковного сознания непрестанно вставало и новое чувство: душа куда-то тянулась своими щупальцами, что-то искала, около чего можно утвердиться, обвиться и зацвести… И все ответы, которые имеются и которые с наибольшим блеском и полнотою дал Ты о столпе и утверждении истины, стали недостаточны, потому что сделались понятны в своей неполноте, человеческом, слишком человеческом видении и постольку неизбежной стилизации. И главное, неполноте, ибо и для Тебя самого Церковь не есть только умное видение, которое постигается умным видением, ощущается духовным художеством, опознается духовным вкусом, суждением красоты духовной: София – Дружба – Ревность etc., но есть и действительно столп и утверждение истины. Не только динамика, о которой можно говорить лишь глаголом, но и статика – имя существительное. Ведь и для Тебя Церковность есть не только мистическая жизнь, но и грани, столпообразно утвержденные, железный нерушимый иерархический строй, власть, полагающая предел всякому самовластию. Ты выявил всю женственную полноту Церкви, но где же мужественная? Где Камень Церкви? Я отвлекаюсь, вместо того чтобы повествовать, начинаю спорить, но ведь я постоянно смотрелся и смотрюсь в Твое духовное зеркало – и хочу быть не только Тобою понятым, но Тебя к себе подвинуть, какова бы ни была моя малость. Как же могу не хотеть я этого, если сознаю себя на пути истины и сама Истина помогает отрокам своим… Из всей суммы моих переживаний личных и патриотических, молитвенных и приходских, из всего опыта русского священника в наши дни в темной глуби церковного сознания все явственнее высверливалась воронка, намечающая новый его центр. И я долго не умел сознать, что это значит…

Это было в одну октябрьскую бессонную ночь 1921 г. в Ялте: в ночной тоске неслись мои всегдашние думы – о России, о православии, о будущем. И вдруг… «была на мне рука Господня», иначе я не умею этого определить и понять, налетел на меня вихрь, сердце забилось, и что-то явственно и несомненно проговорило во мне ответ: в Рим! Свидетельствую, что это было для меня самого ново, неожиданно и как-то принудительно. Мысли понеслись, обгоняя и тесня друг друга, развертывая свою панораму. После этой ночи я еще раз в жизни встал новым человеком, с новой идеей в душе, с новой темой жизни… Я был в каком-то радостном изумлении и ужасе, я боролся с Богом и спорил с Ним. Ибо знал я, что это для меня географически значит, знал, как слабы мои силы, знал, что на эти, немногие уже оставшиеся годы старости возлагается непосильное бремя, но Бог сильнее нас и нельзя Ему противиться. А вместе с тем были и свет, и радость, и новая жизнь… Ну вот. Теперь я Тебе все сказал, остальное Ты поймешь сам: «vexilla regni». Но все-таки кое-что прибавлю.

Удивительна поверхностность, с которой всегда судят о папе как о внешнем авторитете, но ведь в таком случае внешним авторитетом будет и Христос, а Его Евангелие corpus juris. Но в том-то и дело, что папа, plena potestas, непогрешимость и безусловность церковной власти, есть, прежде всего, внутренний факт, который мы находим в душе, в глубине церковности: он не дан, но задан, si n'existait pas, il faudrait l'inventer. Ведь что же в самом деле иначе представляет собой история западной церкви: слепоту, обман, религиозный психоз? Невидимое в видимом, церковь мистическая и историческая, как ведь и каждый священник или епископ есть такой же мистический факт: о. Павел или пр. Феодор, но вместе и ίερευς. Почему же папа есть внешний авторитет, а не предмет веры, первоархиерей, которому присуще ex cathedra осуществлять таинство веры и власти? Это таинство мы легко приписываем Вселенским соборам «изволися Духу Св. и нам» (ибо это соборное определение есть таинство веры; ты-то в этом со мною согласишься), почему же претыкаемся о мысль о папе? И эта идея хотел бы сказать это отцевение даст совсем новое чувство церкви, дает полноту этого чувства и через то открывает неполноту моего прежнего чувства. Ньюман сказал в порыве «конвертита»: церковь – это папа. И это верно, по крайней мере, в такой же степени, насколько верны все те определения Церкви, которые даются на языке мистическом (в частности, и Тобой). Это значит, что ведение Петра в церкви, живого ее вождя и центра, иерарха церковного единства, дает всепроникающее чувство, совсем иное, противоположное той сиротливости и одиночеству, которое испытывается вне этой связи. Невидимые, но реальные нити связывают с кафедрой ап. Петра, и сильная рука держит и утверждает. Есть духовный отец на земле, данный самим Христом. И мне при свете этого нового ведения просто непостижно, каким-то недоразумением кажется, что Ты с Твоей остротой мистического зрения этого не видишь, проходишь мимо этого Таинства власти и веры, без которого не полна была церковная полнота (т. е. неистинна истина) и отмахиваешься словами… школьного богословия или славянофильства (в «Столпе»). Во всяком случае, уж если не принять, если отвергнуть догмат о папе, то не так, как это доселе делалось и делается, но обернувшись к нему лицом и до конца постигнув, о чем идет дело. Этого я даже у Тебя не видал. Все пути ведут в Рим, т. е. приводят к центру проблем о церкви, и в этом убеждаешься опытно каждым движением, каждым усилием мысли (таково свойство центра в отношении всех точек периферии), и поэтому, как Ты сам хорошо понимаешь, тысячью способов можно вести апологетику и контрапологетику папства. Но я ведь не эту умную ненужность хочу здесь повторить, но хочу Тебе открыть душу, как это было, и вот в этом-то внутреннем событии обнажается такая «скала», которую никому нельзя безнаказанно не видеть. И это мистическое Откровение о Церкви, которое, повторяю, пришло ко мне помимо всяких внешних влияний и впечатлений, стало, конечно, живым центром всех моих мыслей и чувств… И это все было потому неожиданно, что я привык – это же так хорошо известно – относиться с предубеждением, подозрительностью и антипатией ко всем униональным попыткам и настроениям. Но при свете нового чувства жизни я, разумеется, стал по новому понимать и себя, и Россию, и все свои прежние дела и мысли, и наши общие с Тобою думы, и вот об этом-то я и хочу больше всего Тебе сказать.

Виноват, был один небольшой внешний толчок, который меня как бы разбудил и насильственно направил мои мысли в эту сторону: мне пришлось присоединять к православию одну католичку. Ей это было хорошо и нужно по семейным условиям, это было, в сущности, переходом к восточному обряду, дававшему возможность причащаться, так что с нею мне не было трудно. Но я спросил свою пастырскую совесть: разве могу я с новым убеждением ее «совращать» как от полуистины к полной, как от лучшего к лучшему? Да и разве могу я внушить ей все богословские тонкости о filioque и проч.? Я ответил себе: нет – и был этим потрясен. Это было еще до той октябрьской ночи. Приходилось ли Тебе присоединять?

III

Помнишь ли Ты, как перед принятием священства беседовали мы о нем и я говорил, что я стремлюсь к тайнодействию, хочу быть жрецом, а не пастором, а Ел. Ив. еще все возражала против этого. Я тогда, как и Ты, считал ее мнение недоразумением, а теперь думаю, что она была права. Православный священник есть не только жрец, но и пастырь, поскольку он – священник, он есть мистический центр власти, а следовательно, и прав, и ответственности. И говорю это не только как приходской священник (хотя в таком положении это виднее), но и просто как священник, который ведь не может не исповедывать, не проповедовать, не учить – в какой бы то ни было форме, – если только он возгревает, а не замораживает свой дар. И в этом служении священства развивается и утончается особое мистическое чувство церковной социальности, связи с единой церковью, вместе и с болезнями этого чувства. В своем «жречестве» православный священник вполне удовлетворен и сыт, ибо вкушает неземное блаженство тайнодействия и ангельскую радость священнослужения: она сторона церковности, о которой мы с Тобой всегда делили мысли и чувства, есть действительно незыблемый камень столпа и утверждения. Но в другой стороне его, которую я стану условно называть церковно-социальной, я скоро почувствовал, не все благополучно. Ибо внутреннее задание и жажда здесь – единства церковной связи и власти, внутреннее сознание вселенскости, а действительность – поместное, тусклое, приходское, двусмысленное или многосмысленное, какой-то партикуляризм и дилетантизм. Я не говорю о том, что фактически при данном состоянии русской церкви нет не только вселенского, но даже общерусского, даже общеепархиального сознания в пастырстве: есть приход, где-то благочиние, наконец, епархиальный епископат – таков рыхлый, рассыпчатый материал, из которого склеена наша екклесия, так легко и рассыпающаяся. По это печальное внешнее состояние есть только обнаружение природы нашей церковности, порожденной «греко-российством», т. е. национальным партикуляризмом вместо вселенской сверхнародности (это звучит книжно, но на самом деле у меня зажглось солнце в душе, когда я прозрел к себе и этот партикуляризм и национализм и, думаю, навсегда расстался с остатками своего религиозного славянофильства). И вот эта-то церковная оголенность и беспомощность всего яснее сказывается в наиболее интимных точках, в особенности в исповеди и учительстве. Наше священство безвольно и постольку бессильно, и это не в смысле личной слабохарактерности, а церковной своей хилости. Иные и это ухитряются ставить на плюс доброму «батюшке», в противоположность хищному и цепкому directeur de conscience патеру, но духовник, несомненно, есть d. de con., иначе он просто требоисправитель, ех opere operate, отпускающий грехи, жрец, а не пастырь. От приходской исповеди бегут в монастырь, к старцу, там не только внимательнее, но строже, серьезнее, ибо там атмосфера церковности плотнее, но качество ее то же. Чего-то нет внутри, нет костяка, нет мускулов власти, нет внутренней связи с ее первоисточником, – роковое одиночество пастыря, кое-как, как-нибудь делающего свое дело, боящегося власти, от которой, однако, нельзя освободиться. И замечательно, что и епископ, с которым могла бы быть эта внутренняя мистическая связь, тоже есть скорее начальство, чем орган власти, он не помогает священнику, как не помогают ему и рядом стоящие его собратий, такие же одинокие и взаимно отчужденные. Нет папы в сердце и не протянуты мистические нити, связующие с Властью, т. е. с Римом, и потому вся природа православного пастырства бессильная, хилая. Можно было платонически умиляться на эту кротость и смирение, пока не ясно стало, что это – слабость, на которую нельзя умиляться и с которой нельзя даже мириться. Воинствующая церковь не должна состоять из инвалидов, а этой инвалидностью объясняются все роковые черты нашей славянской слабости, распущенности, расплывчатости, рабства: каков поп, таков и приход. Ты поймешь меня с полуслова, и мне не нужно Тебе приводить бытовых или исторических подкреплений, когда дело идет, прежде всего, о самой природе священства, а следовательно, и церковности. Можно сказать да или нет этой природе, но нельзя ее наличность отрицать. И с тех пор, как я увидел и сознал ее в себе и в других, я говорю «нет», потому что нельзя говорить «да» слабости и несостоятельности. Может быть, ты скажешь: католичество все-таки хуже, – отвечу: исторически может быть, все бывало, а мистически ubi papa ibi ecclesia, душа не может быть без центра. Нынешние экспериментальные времена и здесь произвели эксперимент церковности: мы все садимся и пересаживаемся в церковные позы: от синода к собору, от собора к патриарху, от него кувырком летим Бог знает куда, и остается в существе то же щемящее чувство тоски о вселенской церкви. Чтобы Ты не подумал, что во мне говорит разочарованный интеллигент, которому все приедается, или лично Тебе известный С.Н.Б., которому на роду написано переходить от-к даже и в священстве, скажу по всей совести, что это самознание вовсе не есть разочарование. Я ведь и знаю все положительные качества русского православного священства, как не видят многие со стороны, и лично за себя блажен, что нахожусь в его рядах.

А все-таки «греко-российская» церковь в параличе, совсем не в том, о котором говорили церковные либералы вместе с Достоевским, но во внутреннем, чисто логическом: дряблость ткани вследствие слабости сердечной мышцы, разрыв с центром единства церкви, схизма… И понятно все историческое наше отталкивание от католичества, внутренний страх перед ним, здесь действительно предел для «греко-российства», здесь мы имеем иное чувство церкви, острое, четкое, честное, но трудное, потому отвратное. Из вечного кое-какства, наследственного дилетантизма придется стать «спецами». Если бы действительно написать конечно для немногих и лишь для внутреннего употребления, вторые Вересаевские «Записки духовника», как бы прикусили мы языки многие в своем православном хвастовстве. А еще над католическим «конфессионалом» величаемся. Убежден, что хотя и там есть грехи и уклоны, но исповедь существеннее, строже, целительнее. Потому и патеры там получают и удерживают власть над душами, потому что в себе эту власть имеют. А мы ухмыляемся и высокомерно осуждаем. И вся наша приходская жизнь в лучшем случае полна благожелательности и теплоты, а в среднем чревата или теплопрохладна, но не имеет напряженности и жгучести, какую должна иметь. Последнее почитают свойством или недостатком католического «фанатизма», а на самом деле это есть нормальная церковная энергия, любовь есть ревность, ревность огонь и смерть, не для Тебя и не мне это надо объяснять. И оттого так легко и бесшумно и даже как будто безболезненно разваливается русское православие…

Я упомянул еще нашу вечную церковную двусмысленность и многосмысленность. Ты знаешь, о чем я говорю. У нас нет, кроме области тайнодействия и священнодействия, т. е. апостольского иерархического преемства, ничего бесспорного и не двусмысленного. Имеем ли мы каноническую, не узурпированную власть? Мы позабыли, когда ее имели, если только когда-либо имели. И всякая власть у нас есть очень ревностное и иногда лютое начальство (и тем лютее, чем узурпативнее), но поражена роковою двусмысленностью, так что не то ей должно повиноваться за страх и за совесть, не то с нею греховно общаться. Всего мучительнее это чувствовалось на патриархе, который обречен был собою трагически выявить это каноническое недоразумение (разве патриарх имел церковную власть?), и я уж не говорю о том, что было и что будет после него… Двусмысленна наша догматика: мы с Тобой признаем (или не признаем) немало того, что совсем иначе расценивает церковная власть, этим не смущаясь, но в то же время всегда рискуя попасть под ее канонический шаг. И, в частности, даже и в теперешнем своем состоянии я продолжаю считать себя православным, хотя знаю, насколько расхожусь с официальным, но всегда «блуждающим» богословием. И даже в самом важном пункте: в канонизации святых и в литургических и канонических новшествах, больших и малых, – не устранена эта двусмысленность, связанная с отсутствием единой высшей церковной власти, какая-то церковная нелегальность; и чем больше вдумываешься в это зло, тем оно становится болезненнее. Да какие еще канонизации и новшества можем мы увидать в русской церкви… И этот тупик не имеет исхода. До тех пор, пока все было сковано и неподвижно, была личина канонического благообразия, теперь же все оттаяло и завоняло. Но мы горячимся в вопросе об Имени Божием, но ведь этот догмат в приятии или неприятии его одинаково обречен остаться канонической двусмысленностью, потому что в лучшем случае даже поместный собор не будет властен изрекать догматическое определение (да если он изречет нам неприемлемое, мы ведь этот собор все равно не признаем, не «реципируем»). А Вселенского собора быть не может, некому его авторитетно созвать! Да и какая же будет гарантия того, что каждый следующий поместный собор не станет пересматривать дела в противоположном смысле, как было это с константинопольскими соборами относительно паламитских споров, где три собора, на протяжении менее десяти лет, постановили три взаимно противоположных решения, в соответствии сменам политических влияний при дворе (кстати, Ты почему-то всерьез берешь эти соборы в качестве авторитета, почему?). Ведь поместный-то собор обречен всяким случайностям. Мы обречены и в настоящем и в будущем на эту церковную двусмысленность и зыбкость, и при каждой попытке пошевелиться будем тонуть и вязнуть. Так жить нельзя. Это – грех перед Духом Святым и Невестой Христовой! Мы обречены на церковную двусмысленность и протестантизм, роковой, неизбывный. Да, протестантизм! Мне казалось, что я всю свою сознательную жизнь воевал с протестантизмом, и это верно, поскольку я имел пред собою протестантизм рационалистический, безвкусный, и я искренно удивлялся и не понимал, когда сам подпадал с католической стороны упреку в протестантизме, теперь понимаю: страшен не протестантизм исторический, который даже совсем не страшен, ибо распространяется по закону всякого сектантства и самочиния, но протестантизм мистический, религиозно-философский, даже церковный, который и является нашим общим уделом при параличе церковности. Таким взглядом смотрю я теперь и на свой путь, и на Твой. Трудно богатому внити в Царствие Божие, и так Ты богат и силен своим богатством, которое знаешь, что неразличима Твоя человеческая, гениальная и церковная, сила, одна переходит в другую, одна с другой смешивается. В Твоем человеческом хочу и знаю столько твердости и стали, какое бы христианское ли или стоическое, православное или католическое сказуемое ни соединялось с этим подлежащим, во всяком случае получался бы некий «столп и утверждение», о который можно было бы обвиваться слабой и гибкой поросли (как я о Тебя обвивался). Но та лучше других – один только Ты знаешь и трудности этого богатства. Ты Венера Милосская, которая везде радует и утешает своим благородством и красотою, будь Ты неоплатоник (каким Тебя, в сущности, родила природа) или христианин, и Ты всегда подвижник и аскет идеи, каковы бы они ни были. Одним словом, всякое прилагательное к Твоему существительному так грандиозно, дорого и прекрасно, что оно чарует само по себе, даже если бы Ты был не христианин и поскольку Ты не христианин, по крайней мере греко-российский (русского, несмотря на всю стилизацию и пристрастие Твое, в Тебе вообще мало, и по крови, и по духу, да это и хорошо, потому что в русской жизни не может – или еще не может – образоваться такой кристалл). И тем не менее все это надо как-то отмысливать, чтобы поставить вопрос по церковному существу, где идет речь только о корневых связях, а не цветах и плодах: не все то, что гениально речет Фл., будет и церковно в то же время, будет голосом церкви в нем и через него. А в то же время задания церковности, в соответствии его дарам, безмерно увеличиваются: не церковь, но сам он становится для себя и для других «столпом и утверждением истины», в себе нащупывая его и приукрашая («цветовод», балагурит Терн., «стилизатор», ругается Б., а в сущности, в известном смысле оба правы). Сила Твоя такова, что с нею, если знать ее, как Ты сам ее знаешь, не справиться не только моей малости, но и посильнее меня, думаю я, прямо не справиться никому с Твоим суеверное чувство возбуждающим, сверхъестественным прозорливством. Ты в своем роде сам по себе непогрешимый папа своею силою, и это Твое природное папство покоряет, а все-таки и Ты не папа, и Твое слово о Церкви не есть слово Церкви. Потому буду дерзать и о Тебе. Я помню, Ты писал мне еще студентом: моя идея – православие. Помни, и тогда я был поражен этим, а теперь, при свете заходящего солнца своей жизни, часто думая об этом, поражаюсь: да, это так, у Тебя есть Твое православие, которое, к лучшему или худшему, но отличается от исторического православия настолько, что даже ему непонятно (ведь Ты-то знаешь, насколько Ты остаешься непонятым, и притом не в математиках и абракадабрах своих, но прямо в насущном куске церковного своего хлеба, который Ты показываешь в Столпе), так что, в сущности, православны либо они, либо Ты. Мало того, Ты внутренне, что называется, и усом не ведешь от этого церковного своего одиночества или же ему, церковному телу, Ты противопоставляешь ἕν διὰ δυοιν дружбы, чтобы уж окончательно от них отвязаться. А при этом Ты берешь от них (да, «от них») таинство священства и власть его, ты даже слушаешься их, гнешься перед ними, их велений даже не уважая (как это заклеивание слова Софии в диссертации по требованию епископа), но при этом остаешься сам себе папой, сам себе «столп и утверждение», которое Ты, в довершение всего, проецируешь на экране православия. И это Твой рок, пока Ты в себе же не найдешь не только столпа и утверждения, но и столпа утверждения, скалы ап. Петра, не услышишь твердый голос и веление Петра… Я сейчас не жду этого и не могу даже себе представить, но я думаю невольно, какое потрясение произойдет в духовном мире, когда Ты увидишь в себе свой протестантизм, т. е. индивидуализм, свое церковное одиночество, из которого выводит только твердая рука того, кому поведено Богом утвердить братьев своих… Надеюсь, Ты поймешь эти мои неумелые и неуклюжие потуги выразить мысль: разумеется, без этого личного мистицизма, догматоискательства, вообще без личного творчества нет жизни, нет ее и в недрах католичества, с папой, но есть антиномически сопряженный полюс – самоотречения, победы над протестантизмом своей мысли, чувства, искания и обретение для себя, действительно столпа и утверждения в истине, и это мучительно радостно и сладостно, потому что это не-я, но сверх-я, церковь и ее священная власть, авторитет. Сколько несправедливостей сказано было (даже и Ты их повторяешь в Столпе) о внешнем характере этого авторитета (как будто авторитет Вселенских соборов менее внешний, чем папы), но главная разница между авторитетом папы и соборов (ибо факт непогрешимости церкви и, стало быть, вероучительского ее авторитета не подвергается сомнению) в том, что соборы дело прошлого, археология, что не связывает или мало связывает меня в сегодняшних исканиях, нам слава Богу! – становится снова нужен Вселенский собор, а его не только нет, но и не может быть на Востоке, а папа – живой авторитет, голос церкви in actu, с которым не только всегда надо считаться, но перед которым надо быть всегда готовым и преклониться его велениям отдаться, победив в себе протестантизм, ибо последний есть постоянная возможность, духовное искушение, всегда подстерегающее, естественный человек, жертвоприносимый на алтаре веры. Борьба с собственными противоречиями есть подвиг веры, самозаклание, которого не хочет, ненавидит мирской человек, и вот почему повсюду такая вражда против католичества, которой не возбуждает расплывчатое и дряблое («кроткое»), а потому терпимое, нетребовательное православие. И конечно, для эстетического протестантизма как удобно и соблазнительно подменить жесткую и твердую скалу авторитета «эстетическим критерием», духовным вкусом, религиозным эстетством, тем более что и на самом деле на своем месте и в своей области это высокая и незаменимая сила (разве католики это хуже нас знают?), и это смешение сопровождается смешением карт, при котором получаются типичные тупики и порочные круги, и в конце концов единственным критерием церковности остается естественно протестантствующее ego самого автора, которому удалось обойти вопрос и ввести себя в самообман церковности: und der Konig absolut etc. А по отношению к инакомыслящим духовный вкус имеет про запас и духовный меч: обвинение в «прелести», в которой и обольщается вся католическая церковь (как мне больно даже и у Тебя встретить эти несправедливые отзывы о Фоме Кемпийском, о Франциске: как ни велик для меня Твой авторитет и как ни тонок Твой художественный вкус, но даже и меня он не может заставить голословно в этом Тебе поверить).

Ты скажешь: а все-таки дело идет только о внешнем авторитете и внешнем подчинении ограниченным римским клерикалам, которые не постигают нужд нового религиозного сознания. Они-то и постигают более наших богословов, но это заставляет меня вспомнить о самом для меня больном теперь и показательном вопросе – о нашем детище, религиозной фил-ской академии. Эта мечта была светом моей (думаю) нашей жизни. В ней, мнились, смысл и оправдание совершающегося, потому что с нею связано религиозное Будущее. Это не просто школа, но новое сознание, новая церковь, которая есть вместе с тем и старая в ее истинном существе. Я чувствовал себя держащим в своих руках нити этого будущего и так или иначе к нему приставленного. Конечно, главное место в ней принадлежит Тебе (но и нуль, приставленный к единице, получает свое значение), но самое дело, самая задача превышает и Тебя, и нас, ибо это была церковная задача. Чего мы хотели? Явить истинную православную церковность во всей ее красоте, глубине и широте, дав православные ответы на все запросы современности и все их, таким образом, вместив в ее ограде. Философия, оккультизм, наука, художество – все не как предметы преподавания только (это только ближайшая, внешняя задача), но их внутренняя ассимиляция, так сказать, оправославление, оцерковление их существа. Это последняя задача в области религиозного сознания (дальше, а может быть, и одновременно идет уже религиозное действие), и поэтому-то была бы мировая задача, в которой заключается весь узел всемирной истории. Я, конечно, не так глуп и наивен, чтобы себе приписывать эту способность, и даже не Тебе, при всей сверхъестественности и единственности Твоей, задача дана нам так казалось Церковью, родилась в церковном сознании, и, будучи поставлен у великого и чудесного дела, я даже не мог спрашивать себя, по силам ли это мне или нам, потому что оно по силам только одной, совершающей его Высшей Силе. Но тем не менее мы знали, что через нас проходит сейчас ось Православия и всемирной истории, и чувствовали себя призванными и посланными на дело Православия. Это не было пророческое, личное от Бога призвание, как у пророков (как ни странно, сейчас чувствую себя гораздо более призванным лично), это было сознание, его свидетельство, но оно, казалось, ручалось своей несомненностью, что дело наше будет совершаться. Так я понимал и Тебя, и Ты не станешь отрицать, что было так: не о школе, которая была бы получше духовной академии, шла речь, но о новой эпохе сознания (то, о чем болтали литераторы à lа Мережковский, мы сделаем – таково было чувство). Однако наше дело не удавалось, подобно тому как А. Н. Шмидт не удавалось найти подходящих членов новой церкви «Третьего Завета». Наступили годы разлуки, когда я трепетал за Твою драгоценную жизнь, с нею погасал бы для меня и свет моей собственной жизни, и смысл предстоящей истории: если Тебя нет, значит, земная история внутренно окончилась, и в ней нет большого, нового содержания, пьеса сыграна. Но внутренний голос надежды говорил мне, что Ты жив (как и пропадавший тогда Федя), и будет будущее. И когда я узнал, что Ты жив и здоров, я с трепетом ждал от Тебя известий, о Тебе и о том, и даже не столько внешних, но внутренних. И когда я наконец получил Твое письмо, я почувствовал, что Того нет. Письмо было дружеское, но внешнее. Конечно, о самом важном и нужном не напишешь, но я прочел бы и ненаписанное. И это впечатление подтвердилось и следующим письмом, где Ты пишешь, что занимаешься и тем, и Тем (с изумительным разнообразием), «оставаясь самим собой». О, это, конечно, да! Что же может Тебя обезличить как творческую личность! В этом-то я никогда не сомневался, где бы и когда бы Ты ни был, Ты всегда останешься самим собой. Но мне хотелось знать и Твое церковное сверх-я, и его я не ощутил. В отношении современной церковности Ты стал боком, с брезгливым безучастием: пусть «они» стряпают свои пошлости. Однако пошлость стала уже трагедией, а «они» связаны властью и силой с Твоим священническим «я», которой нельзя свести к потенциальности. А другого, Того, я пока не чувствую. Но об этом особый разговор, возвращусь к нашей идее. Я все спрашивал себя: почему же не удается внешне наша идея? Немногие уцелевшие наши сотрудники умирают или рассеиваются, годы идут, и мы остаемся одни… Но затем я стал проверять себя и самую идею: чего мы хотим? Истинного православия, в сознательном и вызывающем противопоставлении себя православию историческому. Правда, мы в церкви и от нее берем, из ее сокровищницы свои диаманты, но в выборе и употреблении и состоит наше творческое дело. Все-таки не уйти от того, что духовным фундаментом всего является мы – православие, мы, непогрешимый и самовластный его орган, в нас и через нас оно раскрывается и сознается. Иначе мы не можем мыслить, без этого все рассыпается… И когда я увидел это с полной ясностью, я был поражен и отшатнулся. Я понял, что находился в протестантской прелести религиозного самоутверждения (правда, для меня оно было по типу дружбы: вне меня, в другом, в Тебе, но в данном случае это ἕν διὰ δυοîν было только утонченной формой этого религиозного самоутверждения), и мне даже стало страшно при мысли о том, что было бы, если бы наш замысел внешне удался, и в том, что он не удавался, я увидел милостивую руку Божию. Во всяком случае, теперь я прозрел и не хочу хотеть нецерковного. Это история неосуществившегося замысла для меня самого показала, как глубоко коренится в нас протестантизм – мистический ego-папизм. Разумеется, и теперь я считаю делом первостепенной важности, как просветительное учреждение, такую школу, но нерв ее должен быть совсем другим: это должна быть церковная школа. Ты скажешь: духовная академия? Нет, ее трагедия в том и состоит, что она не могла быть церковной школой, не обладая внутренней церковностью, посвященностью и мистической связью всех и каждого с Церковью в ее живом центре, и эта неудача духовных академий внутренняя есть лишь одно из многих обличений и «греко-российства», приемлющего себя за церковь. Ты скажешь: клерикальная, иезуитская? Конечно, все дела человеческие несут на себе печать земной юдоли, и церковность покрывается налетом клерикализма. Но отвечу исторически – католичество достаточно показало свою гибкость и жизненность в меняющихся условиях жизни, и в Риме сумеют оценить новые искания и возможности (новый «орден»). Главное же в том, что тогда дело это будет осенено благодатным покровом церковной власти и спасено от прелести. Мне не хочется расставаться с нашей мечтой, и позволь мне еще мечтать о том, что мы найдем, наконец, вместе с церковной основой, и церковную для нее форму, вместо какой-то «вольной», самочинной и вместо церковной школы. Во всяком случае, нашу неудачу в том, что для обоих нас было делом жизни, я постигаю как закономерную и как милость Божию, потому что какова же могла быть удача?

IV

Когда во внутреннем опыте для меня стало аксиоматической очевидностью, что папа есть, т. е. что есть примат св. Петра и живой носитель церковного единства, непогрешимый глава церкви воинствующей, ключарь, которому принадлежит plena potestas (о, как радостно, как светла и сладостна эта мысль), я одновременно, раньше и позже, обратился снова к научному пересмотру (доступными здесь средствами) вопроса о догмате папства. И у меня как будто открылись глаза на евангельские тексты о примате Петра, которые абсолютной тяжестью легли на весы вопроса. Tu es Petrus – это повеление и воля Господа Иисуса Христа, которой без всякого рассуждения, безусловно и безгранично надо покориться. Я как будто впервые увидал эти слова в том подлинном виде, как они сказаны, без обычного апологетического обгрызания углов, истолковывания, перетолковывания: немножко здесь, немножко там, – пока удается вовсе изгладить силу первоначального впечатления. Вот это действительно дело духовного, богословского, научного вкуса, доверие или недоверие к этим толкованиям, и я решительно потерял этот вкус и освободился от гипноза, который закрывал прямое повеление Господа. И в беседе по дороге в Кесарию Ф., и в других местах, которые всегда приводятся католиками и против католиков (Ты их знаешь), совершенно явно одно, что Господь вручил Петру особую власть в Церкви и, конечно, преемникам его кафедры. Даже у Тебя поразило меня мимоходное, но характерное замечание о троекратном вопрошании Петра о любви и троекратном же вторении ему агнцев-овец, в чем Ты, вопреки католикам, усмотрел личный разговор (огрубляя Твою мысль), а не новую торжественную интонацию Петра; мне непостижимо это в Тебе, и мне показалось вообще, что в «Столпе» вопрос о папе и католичестве Тобою вполне еще не пережит и рассматривается частью при свете «моей идеи православия», которой примат почему-то не понадобился (вместе со своей иерархией), частью по принятому православному шаблону (sil venia verbo). Это говорю не для полемики, но потому, что вслушиваюсь внутренне во всякое Твое слово. Итак, Евангелие я невольно читаю сейчас «католическими» глазами, т. е. так, как написано, и иначе читать, своевольничать над священным текстом, позволяя себе в нем всякую ретушь, я не могу и не хочу: в Евангелии написано о примате ап. Петра, дано зерно догмата о папстве, который и развивается из этого зерна как растение. Ведь Ты знаешь, как обстоит дело с историей этого догмата в первые века, приблизительно так же, как со всем иерархическим вопросом: протестанты довольно успешно доказывают исторически, что трех степеней священства первоначально не было и они появились позднее, а нам это предание, против которого можно без конца воевать и исторически, кажется слепорожденной пред внутренней достоверностью предания. Еще более можно это сказать о почитании Богоматери и Ее праздниках (Успения!), которое как будто вовсе отсутствует в глазах научных критиков в первые века, но тем достовернее для суждения церковного предания. С папством исторически обстоит дело даже благоприятнее, потому что кажется, не было времени, когда не было бы следов исключительного значения кафедры ап. Петра, которое в эпоху Вселенских соборов совершенно неоспоримо для всех, так что остается работать только апологетической ретушью. Но тем не менее вся эта масса опыта получает свою силу лишь при внутреннем свете апперцептирующего догмата, благодаря чему и идут эти бесконечные споры, есть ли папство догматический факт или злоупотребление римского властолюбия. Я, разумеется, не могу да и не хочу не интересуюсь выдумать еще новый, несказанный аргумент в этом споре, тем более что, кажется, все уже сказано и pro и contra. Думаю, что в этом и Ты не будешь со мною спорить: исторически одинаково невозможно ни ниспровергнуть, ни доказать догмат, можно только его показать, а эта возможность относительно папства стоит благоприятнее, чем для многих догматов, и для меня кажется исторически ясным, что для Вселенских соборов папам принадлежит и руководящая, и решающая роль (а все щипки и ужимки по адресу Гонория, Либерия и др. наводят достаточное противодействие), при непрестанном еретичестве Востока, и императоров, и пап. Разумеется, догмата о папском примате раньше соборов Лионского, III Флорентийского и Ватиканского не было провозглашено, но это ничего не значит, раз он был все-таки в жизни, так бывало и с другими догматами, так было и есть с догматом о Богоматери и… о Софии. В то же время достаточно бесспорно, или не ретушировать, но смотреть открытыми глазами, что многие великие Отцы и учители Церкви, как то св. Иоанн Златоуст, Феодор Студит, Максим Исповедник и др. из восточных чтили Рим, и у западных это подразумевалось само собою конечно. (Ты не разделяешь этого фальшивого и даже еретического приема, принятого в «обличительном богословии», отводить суждения западных Отцов и считаться только с восточными.)

Самая трагическая и роковая фигура во всей истории христианской Европы и особенно «греко-российского» востока «св.» (да. «св.»!) патриарх Фотий. Им я больше всего интересовался, обломав классические томы Гергенротера, где он заставляет говорить только документы, изучал самого Фотия, попутно убеждался, какая наглая и бессовестная ложь пишется о нем в русской литературе (в частности, и у «самого» Лебедева), и вижу со всей ясностью, что это узурпатор и честолюбец, принесший своему честолюбию в жертву благо церкви. Его дарования и полигистерство единственны (mutatus mutandis Тебя напоминают), но это лживый, лукавый, демонически честолюбивый грек, который на фоне общего культурного разъединения миров Востока и Запада влил свой яд разделения. Для меня это сейчас, повторяю, самая мрачная и роковая личность в христианской истории (относительно кавычек в «св.» – ἰσαπόστολος – sic! могу сказать, что я следил за этой историей и считаю, что эта канонизация – не ранее XVI в.! – есть один из церковно-политических актов, требующих пересмотра). Что же касается Михаила Керуллария, то этот мелкий честолюбец даже у греков не «св.» и не ἰσαπόστολος. Я не говорю, конечно, что латины неповинны в распре и расколе в частностях, важно, что они правы были в существенном. Ну а когда совершался раскол, началось «обличительное» богословие, заработала мельница. Ты эту музыку хорошо знаешь. Интересно не это, а то, что до самого падения Византии никогда не сходил вопрос о папе со сцены самого искреннего и горячего обсуждения среди греков, я теперь только, в эти месяцы, познакомился с этой, совершенно позабытой или неизвестной «полемической догматикой», и для меня, да и не для меня только, но и для всего православного богословия это было настоящее открытие. Лишь после падения Византии, когда кончилась Эллада, корчилась и Византия и начался Стамбул, с озлобленным, завистливым и темным антилатинством эпигонов, стали, не вызывая возражений, кристаллизоваться предрассудки относительно Рима в стиле Антония Волынского, а мы этот маразм приняли за православие и усердно насаждаем в духовных школах.

Фотиевский разрыв имел неисчислимые последствия в мировой истории (удивительно, что наши апокалиптики в своих толкованиях символов Апокалипсиса все находили и Лютера, и Магомета, и Наполеона и пр., а вот Фотия никто не находил), и, в частности, образовалась не только отвычка и отчуждение, но и вражда, в которой и пребываем. Теперь о догматах католичества. Я знаю, что для Тебя не будет вопроса ни о непорочном зачатии, ни о латинской литургии, которая благополучно существовала и до разрыва, и о блаженстве святых и о пургатории, – здесь может быть, самое большее, лишь разговор о богословских тонкостях. Кроме примата папы серьезным и единственным вопросом является filioque или противоположная ему фотианская формула ἐκ μόνου τοû πατρός. Для Тебя не новость, конечно, что все эти годы я не отходил от вопроса о Св. Духе и старался знакомиться с богословской литературой, в частности филиоквистическим спором. Первоначально я был решительным противником filioque (замечательно, что это же самое повторяется со многими выдающимися униатскими греками, например патриархом И. Векком, даже кардиналом Виссарионом, хотя бывало и наоборот: Геннадий Схоларий из униата-латинофрона стал воинствующим латинофобом), но затем все больше понимал и историко-догматическую его правоту и внутреннюю правду. В пределах доступного я изучал и изучаю эту полемическую литературу у греков с IX в., начиная с Mystagogia Фотия, в фотианской и антифотианской литературе, вплоть до последних тезисов Болотова по вопросу о filioque, и в результате я с полной очевидностью пришел к выводу, что фотианство ἐκ μόνου τοû πατρός есть неправославное новшество, потому что господствующим у Отцов было либо διὰ πατρός, либо filioque… (и, само собою, «от отца исходящего» в Символе оставляет вовсе открытым этот вопрос, потому что его тогда не было). Это признано и Болотовым в тезисах, и здесь нечего ломиться в открытую дверь против ретушеров как епископ Сильвестр, частью митрополит Макарий. И по существу я пришел к заключению, что filioque истина, и во всяком случае третья ипостась в исхождении, связана не только с первой (что и утверждает однобоко Фотий), но и со второй. Излагать все сложные пути мысли здесь не стоит, для Тебя и не нужно, но и у Тебя, помимо небрежных и враждебных слов о «католическом богословии», в Твоей метафизической схеме А – В – С третий член С оказывается непосредственно связан с вторым и лишь посредственно с первым, т. е. тоже выходит διὰ или filioque (что, по существу, одно и то же, разнится лишь в оттенках мысли). Это между прочим. Во всяком случае, помимо отношения к католичеству, в этом вопросе, как богослов и метафизик, я «филиоквист», если выразить это в грубых и условных терминах. Во всяком случае, фотиевское ἐκ μόνου τοû πατρός противоречиво и неправославно, а все дальнейшее фотиевское богословие не прибавило ни одного существенного аргумента к спору, кончая Марком Ефесским и Схоларием.

V

Но это все не важно, т. е. мои мнения, theologumena и philosophumena, я себе цену теперь знаю и знаю предельный внутренний вес своих мнений, и, кроме того, столько раз менял их во время своих многочисленных идейных романов и все продолжаю менять, что и сам не имею полного доверия к прочности своих мнений (боюсь даже, что твердость их не выдержит испытания Твоей критики), и постольку, поскольку я опираюсь на свои мнения, я всегда допускаю возможность увлечения и обольщения. Но важен догматический факт, обнаружение которого во всей силе было для меня настоящим открытием, давшим мне церковный фундамент для моих догматических домыслов, и лицо к лицу перед этим фактом я и Тебя хочу поставить, требуя от него того или другого ответа. Факт этот Ферраро-Флорентийский собор 1438/39 г., представляющий собой подлинный – осьмой – Вселенский собор, властно, Духом Святым, изрекший ряд первостепенных догматических определений (о filioque, о папском примате и проч.). Собор этот не только оклеветан так бессовестно и нагло, как умели это делать византийцы, обучившие этому и наших богословов, но просто изглажен даже из книги времен, как будто его и не было (а был какой-то съезд мошенников Исидора, Виссариона с папой во главе, побежденный, однако, доблестью Марка Ефесского), и с ним можно не считаться. И потому, повторяю, и для меня явилось настоящим открытием, когда я увидал, что это был никем не оспоренный, а только оболганный безбожно настоящий Вселенский собор. Насколько для меня это было возможно, я всматривался и вчитывался во все его черты, его деятели стали для меня конкретными историческими личностями, те сочинения их, которые напечатаны в патрологии Migne, я прочел до строки и говорю это с полным убеждением. Это был настоящий Вселенский собор и по полноте представительства всех церквей, и по серьезности, достоинству и продолжительности своих работ и даже по полному почти единогласию своих решений, подписанных всеми участниками, кроме Марка Ефесского, последовавшего в этом, как справедливо говорили на соборе, примеру непокорных церкви Ария, Нестория и под. Вообще эта фигура представляет собой смесь Антония-Иллариона и Илиодора. Истерик, даже эпилептик и демагог, сначала он пытался держаться на подложности якобы свято отеческих текстов, но когда был разбит, перестал ходить на заседания, где должен был быть дан ему ответ, вовремя заболевши своим то <1 гр. нрзб.> и все стремился бегать домой, а на последнем совещании греков, после двухлетнего почти соборования с латинами, провозгласил, что они еретики, с которыми нельзя иметь общения, тем не менее обещал императору подписать акт собственных постановлений, но по возвращении, а на самом деле принялся немедленно за илиодоровскую демагогию против собора. И хватает еще совести говорить о насилии над греками, когда даже за бунт против собора к нему не было применено мер церковной дисциплины. Вообще эти антониевские разговоры, типичные для греков, о подкупе, насилии со стороны папы и императора (который будто бы запретил Марку являться на заседания как непримиримому спорщику, а между тем он на самом деле сам удрал) страшно преувеличены, особенно если сравнивать, под каким давлением той или другой партии при дворе проходили Вселенские соборы, что не мешало им, как и Флорентийскому, явиться Таинством веры. Да, нет основании отрицать значение Флорентийского собора как акта властного провозглашения церковной истины, и позднейшие отвержения его на частных соборах совершенно не имеют силы, иначе бы давно уже ничего не осталось и от первых Вселенских соборов, я думаю, что и Ты не будешь спорить: Вселенские соборы есть таинство, совершенное совокупностью епископов всех церквей, оно не может быть упразднено епископами в отдельности. Да кроме того, были многие из греков, защищавшие унию горячо, искренно и страстно, пришедшие к ней после колебания и борьбы. Ведь греки ехали на собор (особенно, по-видимому, Марк) с легкомысленной самоуверенностью, что они латинян раскатают, вовсе не принимая их догматов (так было и с Виссарионом и с Георгием Схоларием и др.), но, раз принято было решение вопроса вручить Вселенскому собору, нельзя свое личное мнение не подчинить этому решению. На соборе был цвет византийского богословия и науки, так что он был настоящий и решительный. Греки отвергли собор уже после падения Византии, когда совершенно осатанели в латинофобстве, тоже последовали сделать и «восточной патриархи» (и тогда уже только церковно-исторические статисты, как и теперь), а в Москве мальчишка князь (двадцать лет) Василий Темный просто арестовал Исидора и все. Такими средствами не может быть упразднен Вселенский собор, который требует себе признания и подчинения хотя бы через пятьсот лет. Греки, а вместе с ними и мы и вся восточная церковь совершили клятвопреступление, так как при совместном совершении литургии после собора обе стороны перед Св. Дарами дали обет сохранить ему верность. Если до этого собора (не считая Лионского) в схизме можно было считать повинными обе стороны, то теперь схизматики – мы, восточная церковь. И этот грех влечет за собой неотвратимое наказание, – пала Византия, а вместе с ней оскудела восточная церковь. Теперь пала наша Византия и оскудела русская церковь. Если Ты уверенно и парадоксально гибель России связываешь с небрежением к догмату об Имени Божием, еще не раскрытому церковно, то что же Ты должен сказать перед лицом этого клятвопреступления и церковного бунта и схимы. Грех этот должен быть осознан и исправлен, и до тех пор не преодолеть нашей церкви духа рабства и порабощения, которое было и остается ее уделом. Итак, соединение церквей совершилось в 1439 г., хотя оно доселе не осуществлено и не использовано, мы уже в единении с католиками, а поэтому ни о каком переходе или даже соединении с католичеством речи быть не должно. В то же время не должно быть речи и об облатинении, потому что восточный обряд признан равночестным с латинским во всем своеобразии и на Флорентийском соборе, и особенно в наши дни. Но мы должны исполнить всякую правду – и явить правду Флорентийского собора. Папа Римский есть верховный архиерей Вселенской церкви с непогрешительностью в качестве учителя веры, и его церковной властью утверждается (а не домыслами моими) и истина filioque. Вот что для меня теперь стоит как непререкаемая догматическая действительность. Если сумеешь, отмысли мне факт VIII Вселенского собора. Единение с западной церковью и признание папы требует именно мое православие, в глубине которого и сначала интуитивно, а затем исторически открыл это, ибо православная восточная церковь есть церковь не семь, но восемь Вселенских соборов! Флорентийский собор не утратил свою силу и не может ее утерять вследствие нашего греховного ослепления и небрежения. Да будет общество флорентийского единения!

VI

Все это было бы верно и безотносительно к русским вопросам, но гибель России, и катастрофический развал русской церкви, и явное гниение русского народа являются громами и трубными гласами с неба. В истории церкви и в мировой истории теперешнее время в России аналогично с падением Византии, только здесь внутреннее, а там внешнее завоевания, аналогичны и вопросы, и нестроения, и настроения, только различен возраст мировой истории: тогда пал Второй Рим и под обломками своими похоронил царскую, константинопольскую церковь (ибо эллинская эпигонская церковь после него принадлежит уже к иной эпохе, в сущности пережила себя и, как пережиток, потеряла и свой исторический смысл и силу жизни), но начинался Третий Рим, хотя и второго издания, московский, возникала новая царская церковь, которой первым сознательным цезарепапой был Грозный. (Я говорю здесь кратко, намеками, намечаю ходы мысли пунктиром, но для Тебя достаточно. Ты поймешь.) Русская революция, отняв царя, обезглавила русскую церковь и лишила главы греко-российство, она неудержимо рассыпается, и это происходит на наших глазах: извне гонения и удары, внутри протестантизм, если не хуже. А ему может быть противопоставлен в лучшем случае лишь консерватизм, неподвижность и реставраторство. И этого развала не остановить, из этого канонического болота, в котором мы завязли, не вылезти. Разумеется, остаются и останутся мистические точки, алтари, но историческая церковь своими силами не восстановится и даже не удержит того, что имеет, как под страшными внешними ударами, так еще более под давлением своего собственного внутреннего бессилия; к тому же надвигается церковное невежество и одичание, которое постигло и греческую церковь (и ведь Византия-то была не чета Москве). Нужно смотреть горькой действительности в лице бесстрашно, и Ты все это знаешь. Тебя не нужно убеждать в этом, потому что и без того Ты, по-видимому, не видишь в широкой русской церкви, по крайней мере клире, ничего, кроме «пошлости». Я так не смотрю, я вижу здесь церковную трагедию и церковную кару – за бунт и клятвопреступление против VIII Вселенского собора. Собор всероссийский, патриаршество, разные заплаты, все это очень быстро раскрылось в своем бессилии. Или Россия безвозвратно погибла вместе с Русской православной церковью (как, в сущности, погибла в 1453 г. Византия, ибо теперешние греки и не эллины, и не византийцы) или… должны быть новые исторические дрожжи, новый Херсонис, μετάβασις εἰς ἃλλ ο γένος, поворот с востока (уже не существующего) на запад. Я заново проверил свою «русскую идею», и результаты вполне неожиданно оказались в полном единомыслии с Чаадаевым и Вл. Соловьевым (и как раз в том, в чем я его особенно высокомерно третировал, теперь я вижу в нем истинного служителя Божия). Здесь я ожидаю, что Ты с эсхатологическим фатализмом скажешь: не бывает второго рождения, поздно. А я слышу в происходящем: се Аз творю все новое – и всякое леонтьевство просто грешно. Тут решает, конечно, внутренний голос, шестое чувство: кончена ли история и начался уже конец или же будет история и мы в истории? Раньше я был очень падок, вместе со всеми дилетантствующими литераторами, к безответственному и, в сущности, дряблому и трусливому эсхатологизму. Теперь я ясно вижу, как много было здесь и поэм, и иллюзионизма, который свою «имагинацию» принимает за мистическую реальность (сколько за эти годы я прозрел в себе таких имагинаций, и как отрезвляюще было это прозрение), и просто неумения приняться за дело (этого умения я, конечно, не приобрел, так бездельником и умру, но приношу Богу покаяние в своем безделии. Ты опять-таки отлично понимаешь, о чем я говорю). За эти годы исканий и в этом уединении я открыл очень простые, но верные вещи: о себе – что я умру, как все люди, и с благодарной покорностью и умилением это приемлю, а раньше я искренно шмидтианствовал с соответствующей мистической имагинацией, что я не вкушу смерти по случаю преображения; о мире же – что история еще не кончилась, и что думать так грех, и надо ориентироваться на историю, и мне стало казаться (но только казаться, это может быть еще и δόξα), что ранее конца предстоит еще великий расцвет христианства, новые средние века (о чем и Ты говоришь), и Россия, пережив посланную ей небом трагическую судьбу, предопределенную в Херсонисе, где греки вместе с крещением отравили нас своим завистливым и надменным особнячеством, еще начнет новую жизнь вместе со всей христианской Европой. И когда мистически изгладятся следы антихристовой подделки Белого Царя, цезарепапы, под водительством Петра она исполнит свое дело, которое есть все-таки тоже Белое Царство. Но для этого нужна μετάνοια, а затем и другое воспитание. В теперешнем виде русский характер не годится никуда: это кисель без всякого костяка, это действительно рабье состояние, почему теперешняя Совроссия и есть грандиозный муравейник рабов. И это рабство должно быть побеждено, новый русский человек, перед которым растерянно остановился Достоевский да так в Алеше ничего и не умел сказать (а бессознательно говорил о светском ордене, т. е. о том, что сам ругал католическим иезуитством). Православие – «греко-российство» оказалось несостоятельно в деле воспитания русского народа, и это потому, что оно само было больно схизмой и рабством, ибо всегда было это рабство, оно-то и растопило кости и мышцы ее. Не думай, конечно, что я наивно и просто призываю иезуитов (хотя действительно как-то незаметно для себя все положительнее отношусь к духовному католическому рыцарству), но я верю, что если в нас произойдет в этом отношении сдвиг и покаяние, то это учтено будет и в небесах и на весах истории. Ведь теперь, как и вообще во времена кризиса, приходится думать не о массах, но о командном составе, о горсти людей, верных, отважных, сильных, которые могут сделать великие дела, но их нужно воспитать. Если говорить внешне и грубо (только не пользуйся этим для полемических инвектив), нужны орденские организации, которые не соответствуют русскому безвластию, соединенному с рабством. Нужны новые дрожжи. Но и это соображение пахнет утилитаризмом. Думать о единении с западной церковью повелевает истина, и это все. Ты скажешь, конечно: есть ли и там жизнь? живо ли католичество и способно ли оно влить жизнь, которой само не живет? Для меня нет такого вопроса. Но, конечно, я думаю, что соединение с Востоком и для Запада было бы грандиозным событием, наступлением полноты Церкви, которое явилось бы началом новой эпохи в истории. Ты скажешь, как говаривал прежде: из этого ничего не выйдет, католичество и православие окажутся несоединенными до второго пришествия. Значит, можно соединяться со всяким западным паскудством: протестантизмом, антропософством, интернационалом, но не с Церковью. Так можно было еще судить ну хотя до революции, а не теперь. Но главное, я думаю, что так судить грех, нам не дано, не позволено. Пусть Хозяин заботится об урожае, надо его сеять. Еще скажут многие (наш милейший М. А., вся наивность и беспомощность православствования и вражды к католичеству особенно типичные): слопают нас, конечно, «о. о. иезуиты», и все тут, бойтесь волков в овечьей одежде. Скажу на это: нас все равно уже слопали и лопают, поздно этим пугать, но кто лопает? Все, только не христиане, так что этот страх фальшив и преувеличен. Кроме того, что я ничего, кроме хорошего, для русской дряблости и безвольности не жду от католического воспитания, которое может ведь оказаться единственным светом in partibus inndelium (ведь к тому идет дело), я не боюсь этого. Я верю и знаю русскую душу, русскую одаренность, вообще русский гений, который нуждается в воспитании, но не боится его. К тому же время национальных внешних перегородок отошло в прошлое, в мире царит интернационал и национальность есть теперь факт внутренний, духовный, первозданный. И как раньше в Московии мы могли домариноваться до раскола и смуты и просто задохнуться, и Петр насильственно разбил окно и впустил воздуху, так и теперь надо нам спасаться от своей несостоятельности, но не светски и безбожно, а единением с Церковью. Повторяю, это трагедия. Пред судом всемирной истории русский народ не виноват за то, что поезд его, поставленный на запасной путь, ударился в тупик, но виноваты все те, кто не выведет его из этого тупика, не сознают его, не помогут. Я пока говорю не о конкретностях, но об исторических заданиях. Но, говорят (даже и у Тебя это проглядывает), католическая духовная жизнь, их святость, их мистика – это духовная прелесть, есть только один и единый путь духовной жизни в православии, в старчестве. Я этому просто не верю и не придам значения этим общим жестам. Дары различны, и служение различно, и этот единый духовный путь есть или бледная отвлеченность, стена, не соответствующая многообразию духовного опыта Востока, особенно в разные эпохи церковной истории, или же этот путь, истина и жизнь есть Христос, по попробуйте отнять Христа у Западной Церкви – до разделения или после разделения? Нужно быть Антонием Волынским (и к нему, увы! от страха пред католичеством, который в глубине души непрестанно испытывают православные, знаю это и по своему опыту, присоединяются многие), чтобы пойти на такое братоубийственное осуждение, его я оставляю без рассмотрения. Разумеется, западные всегда – и до разделения церквей – были смелее <?>, чем восточные, это-то и явилось естественной почвой для растущего отчуждения и разделения, однако, это отчуждение давно уже преодолевается внутренним проникновением Запада в наше богословие, в нашу культуру и литературу. А затем чем же нужно быть, чтобы сказать, что все не наше есть прелесть? То немногое, через что я чувствую и знаю эту жизнь, напротив, возбуждает лишь удивление, даже при чуткости своей: готика, схоластика, Данте и Фома Аквинский, Франциск и Игнатий Лойола и т. д. И во мне только радость возбуждает мысль, что есть целый мир чуждый, но и вместе родной, который еще остается не изведан. И то же самое я думаю и про религиозную их практику, про их духовные ордена, и ораторию, и их литургические особенности (культ Сердца Иисусова, Богоматери, почитание Евхаристии и под.). Да я почти не сомневаюсь, что Тебя мне не нужно в этом убеждать. Разумеется, форма латинского богословия и его стиль, с которым связаны и некоторые особенности католического богословия (ее столь преувеличенный и часто столь недопонятый и недооцененный «юридизм»), имеет в себе много специфически латинского, что, вероятно, останется нам по существу чуждым, но что как раз более всего – положительно или отрицательно, сознательно или бессознательно – повлияло на наше школьное богословие. Да и что мы вообще, по совести говоря, можем противопоставить как свой стиль? У византийцев (конечно, не у теперешних греков) было, а у нас: творения св. Сергия или митрополита Антония? Или разве opera omnia Флоренского, но они еще дальше от «православного стиля», чем католическое богословие. Скажу одно: я большую часть жизни, как Ты знаешь, возился с протестантами, и теперь, когда открылись у меня глаза и для католического богословия, я чувствую себя в родном мире, который доселе почему-то оставался чужд…

Кончаю. Вот беспорядочно, намеками выраженное то, что родилось во мне как итог и опыта моего священства, и вообще самосознания моего православия, а вместе всего того трагического и страшного, что пережилось и переживается теперь. Миссия русской революции разрушить средостение – красного иудейского интернационала, – соединение церквей и преодоление церковного иудаизма. Тебе первому (или почти первому) открываю свою тайну (ибо это еще тайна от мира). С трепетом жду Твоего отзыва. До него не только внешне, но даже внутренне я не ставлю точку. Ты можешь меня переубедить, если только это вообще возможно. Во всяком случае, один, без Тебя, я перед Богом и перед своим сердцем не могу сказать последнего слова. Так страшно, так трудно, а вместе с тем чувствую здесь дело Божие. Аминь!

Примечания

1

Булгаков С. Н. Неизвестное письмо отца Сергия Булгакова художнику М. В. Нестерову // Московский журнал. 1992, № 6. С. 3.

2

Переписка священника Павла Александровича Флоренского со священником Сергием Николаевичем Булгаковым: Архив священника Павла Александровича Флоренского. Вып. 4. – Томск: Издательство «Водолей», Центр изучения, охраны и реставрации наследия свящ. Павла Флоренского, Музей свящ. Павла Флоренского, 2001. С. 192, 193.

3

Булгаков С. Н. Тихие думы / Сост., подгот. текста и коммент. В. В. Сапова; послесл. К. М. Долгова. – М.: Республика, 1996. С. 351, запись от 18(31). ХII. 1922 г.

4

Козырев А. П. Прот. Сергий Булгаков. О Вл. Соловьеве (1924). Из архива Свято-Сергиевского Богословского института в Париже // Исследования по истории русской мысли [3]: Ежегодник за 1999 год / Под ред. М. А. Колерова. – М.:ОГИ, 1999. С. 200.

5

Козырев АЛ. «Я – Россия, и она во мне, и так быть и жить я хочу…»: Отец Сергий Булгаков в эмиграции // Булгаков С, прот. Малая трилогия. – М.: Общедоступный Православный Университет, основанный протоиереем Александром Менем, 2008. С. 572.

6

В набросках статьи о Вл. Соловьеве, датированных 13/26.11.1924 г. он напишет: «"Три разговора" и „Повесть об антихристе“, – юродство среди кажущейся прочности мира» [Козырев АЛ. Прот. Сергий Булгаков. О Вл. Соловьеве (1924)… С. 218–219].

7

Напомним, что «статья С. Н. Булгакова из невышедшего сборника „De porfundis [Из глубины]“, в 1918-м выпущена отдельно киевским издательством „Летопись“ Н.С. Жекулина: Булгаков С. На пиру богов. Диалоги. Киев, 1918. В 1920-м она была напечатана отдельным изданием Российско-Болгарским книгоиздательством, директором-распорядителем которого был тот же Жекулин: Булгаков С. На пиру богов. Диалоги. София, [1921] (на обороте титула: 1920)» [Колеров М.А. Изнутри: Письма Бердяева, Булгакова, Новгородцева и Франка к Струве. Переписка Франка и Струве (1898–1905 / 1921–1925). – М.: Издание книжного магазина «Циолковский», 2018. С. 132–133, прим. 326].

Сам сборник «De profundis», задуманный его редактором П. Б. Струве как продолжение «веховской» традиции, отпечатанный в 1918 г., в силу изменившихся обстоятельств (убийство Урицкого, покушение на Ленина и т. д.) не смог быть выпущен в свет – и остался на складе вплоть до 1921 г., когда, как писал П. И. Новгородцев П. Б. Струве 9.VI.1921 г. из Берлина, «сейчас весною 1921 года, в апреле или в мае точно не знаю, вышел из-под спуда. Рабочие Кушнеревской типографии (кажется в ней он печатался) как-то раскопали его, нашли, что его следует выпустить и выпустили. При этом заглавие им показалось мудреным, они его перевели [т. е. отпечатали новую обложку, с измененным заглавием, выставив новый, 1921 г. —А. Г.]. Так вышел в свет сборник: «Из глубины», который сейчас, как новая и "значительная" книга (слово "значительная" стоит в полученном мною сообщении) усердно читается и комментируется в Москве» [Там же. С. 136].

В 1922 г. высланный из России один из авторов сборника, Н. А. Бердяев, смог увезти книгу с собой – его экземпляр стал первоисточником для последующего переиздания сборника изд-вом YMCA-Press в Париже в 1967 г. и последующих переизданий.

8

Булгаков С. Н. Свет невечерний: Созерцания и умозрения. – СПб.: Азбука-Аттикус, 2017. С. 637–638.

9

Колеров М.А. С.Н. Булгаков в Крыму осенью 1919 года: Vegetus. Неделя о Булгакове // Исследования по истории русской мысли [1]: Ежегодник за 1997 год / Отв. ред. М. А. Колеров. – СПб.: Алетейя, 1997. С. 234.

Диалог не сохранился.

10

«Свет невечерний» вышел в книгоиздательстве «Путь» в начале лета 1917 г.

11

Булгаков С. Н. Свет невечерний… С. 638, прим. 1.

12

Булгаков С. Н. Пять лет (1917–1922) // С. Н. Булгаков: pro et contra. Т. 1 / Сост., вступ. ст. и коммент. И.И. Евлампиева. – СПб.: РХГИ, 2003. С. 93.

13

Там же. С. 94.

Евг. Герцык вспоминала о Булгакове в предреволюционные годы: «Помню другую его сладостную ересь той же поры. Проводя лето обычно в Крыму под Ялтой (имение родителей его жены), он не раз сталкивался с автомобилем царя, внезапно налетающим из-за поворота, и вид этого уже обреченного человека – злой судьбы России – пробудил в нем безмерную жалость-влюбленность. Всеми навыками радикальной политической мысли он знал неизбежность революции и гибели царизма, но сильнее этого изнутри жгло его чувство к несчастному помазаннику. При разговорах о царе – а они возникали тогда непрестанно – он болезненно морщился, но иногда, в особенности, когда слушательницей его была сестра [Аделаида Казимировна Герцык. – А.Г.], он отдавался не только муке, но и сладости этого чувства. В его думах о России, ее судьбе, судьбе царя был безумящий его хмель – что-то общее с хмельными идеями Шатова у Достоевского» [Герцык Е.К. Лики и образы / Предисл., сост., коммент. Т. Н. Жуковской. – М.: Молодая гвардия, 2007. С. 238]. Сам Булгаков вспоминал, что видел Николая II «единственный раз в жизни», «в Ялте, кажется, в 1909 г.» [Булгаков С.Н. Пять лет… С. 93].

14

Переписка… С. 142.

15

Примечательно, что Флоренский принципиально не согласился с учением о власти, сформулированным Булгаковым, видя в нем принципиальную ошибку в признании «народного суверенитета», находя его, видимо, в следующих словах: «[власть] зачинается в недрах народной души, и ее рождение лишь опознается и провозглашается актом „воли народной“. Эта последняя или сознает себя орудием Высшей Воли – и тогда мы имеем власть „Божией милостию“, или же видит в себе мистическое осуществление народного верховенства» [Булгаков С.Н. Свет невечерний… С. 621–622).

Флоренский писал (в черновике письма к Булгакову помеченном 15–17.VIII.1917 г.): «пока она [т. е. доктрина народного суверенитета. – А. Г.] не разорвана, все трансцендентное ей, все же, будет обволакиваться ее имманентистической пленкой»; «"суверентизм" облекает все категориями человековластия, чтобы говорить о любом субъекте власти. […] И мне душно в теории суверенитета, лишающей меня прямого взаимодействия с онтологической властью. „Священнокнут“ дарует мне свободу духа, „провозглашение же прав человека и гражданина“ ее отнимает, закупоривая все поры моего бытия» [Переписка… С. 132], а в другом черновике, недатированном, посвященном тому же предмету, противопоставлял «Императора» и «Царя»: «Император от империи, а не империя от Императора. И потому м[ожет] б[ыть] империя без Императора. Император есть функция, а не лицо, должность, а не сан. […] Царство от Царя, а не Царь от Царства. […] Но если сам Царь или народ его перестали верить в…, то тем самым он, для народа перестает быть Царем, и никакая сила, никакие выкрики, никакая [3 ел. нрзб.] царственности не несет» [Там же. С. 144].

16

Булгаков С. Н. На пиру богов // Вехи. Из глубины / Сост. и подгот. текста А. А. Яковлева; прим. М. А. Колерова, Н. С. Плотникова, А. Келли. – М.: Правда, 1991. С. 343.

17

Там же. С. 345–346.

18

Там же. С. 341.

Ср. в воспоминаниях митр. Евлогия (Георгиевского): «Настроение поднялось. Собор, поначалу напоминавший парламент, начал преображаться в подлинный Церковный Собор […]» [Евлогий (Георгиевский), митр. Путь моей жизни. Воспоминания митрополита Евлогия (Геогиевского), изложенные по его рассказам Т. Манухиной. – М.: Московский рабочий; ВПМД, 1994. С. 278, ср.: 275].

19

Булгаков С. Н. На пиру богов… С. 341.

В данном случае Булгаков имеет в виду в первую очередь фактическое уклонение Собора от обсуждения имяславческих споров – см., в частности, его письма к Флоренскому [Переписка… С. 150–151, 157–158]. М. А. Новоселов, к которому до 1916 г. Булгаков был весьма близок, склонен был даже, вслед за о. Антонием (Булатовичем) видеть в постигших Россию бедах наказание за имяборчество [см.: Архив священника Павла Александровича Флоренского. Вып. 2. Переписка с М. А. Новоселовым. – Томск: Издательство «Водолей», Издание А. Сотникова, Центр изучения, охраны и реставрации наследия свящ. Павла Флоренского, 1998. С. 180–187, 223–224,228—230].

20

Булгаков С. Н. На пиру богов… С. 346.

21

Там же. С. 347.

22

См.: Колеров М. А. С. Н. Булгаков в Крыму осенью 1919 года…

23

Имеется в виду увлечение Булгакова и Флоренского учением А. Н. Шмидт [см.: Булгаков С. Н. Тихие думы… С. 51–82; Переписка… – письма с 1912 по 1916 г.; Эткинд А. Хлыст. Секты, литература и революция. Изд. 2-е, сокр. – М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 164–168].

24

Булгаков С. Н. Письмо к П. А. Флоренскому // С. Н. Булгаков: pro et contra… С. 184–185.

25

Булгаков С. Н. Ялтинский дневник // С. Н. Булгаков: pro et contra… С. 126–127, запись от 11.III. 1922 г. по ст.с.

26

Булгаков С. Н. У стен Херсониса [1922] // Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии. В 2 т. Т. 2: Статьи и работы разных лет. 1902–1942 / Изд. подгот. В. В. Сапов. – М.: Наука, 1997. С. 500.

27

Булгаков С. Н. Тихие думы… С. 351–389; Булгаков С. Н. Из памяти сердца. Права [1923–1924]. (Из архива Свято-Сергиевского Богословского института в Париже) // Исследования по истории русской мысли [2]: Ежегодник за 1998 год / Под ред. М. А. Колерова. – М.: ОГИ, 1998. —С. 112–256.

28

Булгаков С. Н. Письмо к П. А. Флоренскому… С. 166; Булгаков С. Н. Ялтинский дневник… С. 121–122.

29

Булгаков С. Н. Из памяти сердца… С. 213, запись от 6/19.XII.1923.

30

Там же.

31

Там же. С.210, запись от 2/15.XII.1923.

32

Там же. С.213, запись от 6/19.XII.1923.

33

Сапов В. В. [Комментарий] У стен Херсониса // Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии… С. 753.

34

Булгаков С. Н. Из памяти сердца… С. 218, запись от 1(14).I.1924.

35

См.: Козырев А. П. Прот. Сергий Булгаков. О Вл. Соловьеве (1924)…; о софиологии Булгакова в целом и в отношении специфики «крымского» периода см.: Ваганова Н. А. Софиология протоиерея Сергия Булгакова. – М.: Изд-во ПСТГУ, 2011.

36

Булгаков С. Н. У стен Херсониса… С. 500.

37

В кратком «Очерке учения православной церкви» Булгаков – вслед за своими дневниковыми размышлениями 1923–1924 гг. – разводит «католицизм» и «папизм», видя в последнем искажение христианской истины, грех, в который впадает церковь, но при этом отнюдь не принадлежащий исключительно западному христианству, вводя понятия «единоличного» и «коллективного папизма» и утверждая:

«[…] коллективный папизм догматически не отличался бы от единоличного, а практически стоит даже ниже его, потому что держится на колеблющемся большинстве вместо единоличного суждения» [Булгаков С.Н. Православие. Очерки учения православной церкви. 3-е изд. – Paris: YMCA-Press, 1989. С. 183].

38

Булгаков С. Н. Православие… С. 278.

39

Призвания – достаточно вспомнить не только большое внимание и интерес Булгакова с начала 1900-х годов к протестантскому историческому богословию, но и специальный интерес к Максу Веберу, с его анализом логики «призвания» и его значения для становления западного модерного общества [Булгаков С.Н. (1991) Героизм и подвижничество // Вехи. Из глубины… С. 31–72; Булгаков С. Н. Народное хозяйство и религиозная личность // Булгаков С. Н. Два града: Исследования о природе общественных идеалов. – СПб.: Изд-во Олега Абышко, 2008. – С. 173–197; Давыдов Ю. Н. Макс Вебер и современная теоретическая социология: Актуальные проблемы веберовского социологического учения. – М.: Мартис, 1998. С. 121–149.

40

Булгаков С. Н. Тихие думы… С. 414.

41

Булгаков С. Н. Православие… С. 400.

42

Там же. С. 337.

43

Там же. С. 34– 341.

44

Булгаков С. Н. Письмо к П. А. Флоренскому… С. 185.

45

Булгаков С. Н. Православие… С. 402.

46

Ялта (лат.).

47

Из глубины (лат.).

48

Ничтожество (фр.).

49

Последний крик (фр.).

50

Власть священнодействия (лат.).

51

Власть юрисдикции (лат.).

52

Последний довод (лат.).

53

Порочный круг (лат.).

54

С позволения сказать (лат.).

55

Свобода и единство в любви (нем.).

56

То есть (лат.).

57

Что и требовалось доказать (лат.).

58

Государственный переворот (фр.).

59

Последний по счету, но не по важности (англ.).

60

Ничего удивительного (лат.).

61

Опираясь на уже установленный закон (дат.).

62

Опираясь на закон, который еще предстоит установить (лат.).

63

Рим высказался – дело кончено (лат.).

64

То же через то же (лат.).

65

Король всемогущ, когда исполняет нашу волю (нем.).

66

Где епископ – там Церковь (лат.).

67

Там епископ, где Церковь (лат.).

68

Разделенные братья (лат.).

69

При сомнениях – свобода, во всех делах – любовь (лат.).

70

В нужде (лат.).

71

Третьего не дано (лат.).

72

К случаю (лат.).

73

В природу (нем.).

74

Общество Иисуса (лат.).

75

Довод к человеку (лат.).

76

Славянская непроизводительность (фр.).

77

Навык (лат.).

78

Где Петр (лат.).

79

Где Общество Иисуса (лат.).

80

Только важные события всемирной истории и вмешательство Божьего Промысла способны убрать его последствия (нем.).

81

Крещение латинян лживое (греч.).

82

Манера выражаться (фр.).

83

Самого по себе, а не в силу согласия Церкви (лат.).

84

Без Церкви (лат.).

85

Я сказал (лат.).

86

Доказательство нищеты (лат.).

87

Настрой (дат.).

88

Хитрость разума (нем.).

89

Общее мнение ученых (лат.).

90

Предрасторгающее препятствие (лат.).

91

Через Сына (лат.).

92

Принятая ложь (нем.).

93

Предвзятое мнение (фр.).

94

Устремление (лат.).

95

Или-или (лат.).

96

Межконфессиональное евхаристическое общение (лат.).

97

Страшно сказать (лат.).

98

В силу самого действия (лат.).

99

Бремя доказательства (лат.).

100

Полнота власти (лат.).

101

Не можем (лат.).

102

Сначала (ит.).

103

Для распространения веры (лат.).

104

Независимо от (ит.).

105

Малых богов (лат.).

106

Дышу-вдохновляюсь (лат.).

107

Преобладающее свойство (фр.).

108

Это – последнее заключение премудрости (нем.).

109

Предыстория (нем.).

110

Обращение (греч.).

Content

Сергей Булгаков
На пиру богов

Выход в историю

Сергей Булгаков На пиру богов

Диалог первый

Диалог второй

Диалог третий

Диалог четвертый

Диалог пятый

Заключение

Сергей Булгаков У стен Херсониса

I. Чаадаевское

II

III

IV

V. Позитивы и негативы

VI. Третий Рим

Сергей Булгаков Письмо о. Павлу Флоренскому

Примечания