Элис Фини

Темная Дейзи

Посвящается Дигги.

Ты исцелил мое сломанное сердце и не раз спасал мне жизнь.

Я всегда буду тебя любить и никогда не перестану скучать.

Alice Feeney

DAISY DARKER

© Diggi Books, Ltd., 2021

© Яновская А., перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Примечание агента автора

Я получил этот роман как раз после Рождества в прошлом году. Он был обернут коричневой бумагой, перевязанной веревкой, и его лично доставили в мой офис в центре Лондона. Я не знаю, кто. Не было сопроводительного письма или хотя бы записки. Внутри посылки я нашел рукопись. Нынче большинство авторов присылают свои работы по электронной почте, и я не принимаю материалы без предварительного согласования, но от имени на титульной странице у меня перехватило дыхание. Потому что автор этого романа умер некоторое время назад. Я никогда не верил в призраков, но также и не могу предложить рационального объяснения. Я достаточно хорошо знал автора, чтобы понять, что эту книгу не мог написать никто другой. После долгих раздумий я решил, что эта история заслуживает огласки. Издатели этого романа изменили имена некоторых персонажей по юридическим причинам, но не меняли ни слова из истории. Если это история. Признаюсь, у меня есть опасения, что по крайней мере часть того, что вы сейчас прочтете, может быть правдой.

Один

Я родилась со сломанным сердцем.

День, когда я появилась в этом одиноком маленьком мире, стал также датой моей первой смерти. Тогда еще никто не заметил сердечную патологию. В 1975-м все было не таким продвинутым как сейчас, и синюшный оттенок моей кожи списали на травматические роды. Я родилась ногами вперед, что еще больше все усложнило. Усталый доктор сказал моему отцу выбирать между мной и моей матерью, объяснив извиняющимся тоном и лишь с намеком на нетерпение, что он мог спасти только одну из нас. Мой отец, после мимолетного колебания, за которое впоследствии расплачивался всю жизнь, выбрал свою жену. Но акушерка убедила меня дышать – вопреки всем их прогнозам и моему благоразумию – и незнакомцы в больничной палате заулыбались, когда я заплакала. Все, кроме моей матери. Она даже не смотрела на меня.

Моя мать хотела сына. Когда я родилась, у нее уже было две дочери, и она дала нам имена цветов. Мою старшую сестру зовут Роуз, что оказалось до странности уместным, потому что она красивая, но не без шипов. Следующей, на четыре года раньше меня, появилась Лили. Средняя дочь в нашей цветочной семье бледная, симпатичная, и для некоторых ядовитая. Моя мать какое-то время вообще отказывалась давать мне имя, но когда время пришло, меня назвали Дейзи[1]. У нее всегда есть только план А, поэтому она не дала нам запасного варианта в виде вторых имен. Но даже из цветочных имен можно было выбрать любое другое, но она решила назвать меня как цветок, который часто срывают, затаптывают или вплетают в венки. Ребенок всегда знает, если он у матери самый нелюбимый.

Забавно, как люди вырастают в соответствии со своим именем. Будто несколько букв, собранных в определенном порядке, могут предвидеть счастливую или горькую судьбу человека. Знать имя человека и знать его самого – это не одно и то же, но имена – это первое впечатление, по которому мы судим и судимы. Жизнь дала мне имя Дейзи Даркер и я полагаю, я ему соответствую.

Во второй раз я умерла ровно через пять лет после рождения. Мое сердце полностью остановилось на мой пятый день рождения, может, в знак протеста, когда я слишком много от него потребовала, пытаясь доплыть до Америки. Я хотела убежать, но плавать умела лучше, поэтому надеялась добраться до Нью-Йорка к обеду, чуток поплавав на спине. Я даже не выбралась из залива Блексэнд и – технически – умерла, пытаясь это сделать. На этом моя жизнь могла бы закончиться, если бы не наполовину сдувшиеся оранжевые нарукавники, удержавшие меня на плаву, и не моя десятилетняя сестра, Роуз. Она приплыла за мной, дотащила до берега, и вернула к жизни с энтузиазмом выполненным непрямым массажем сердца, сломав мне два ребра. Незадолго до этого она получила свой значок Первой помощи в герлскаутах. Иногда мне кажется, что она об этом пожалела. Я имею в виду, что спасла меня. Значок она обожала.

Моя жизнь не была прежней после второй смерти, потому что тогда все убедились в том, что уже и так подозревали: я сломанная.

Многочисленные доктора, по которым меня таскала мать, когда мне было пять, говорили одинаковые фразы, с одинаковым выражением лица, словно они репетировали по одному и тому же грустному сценарию. Они все пришли к выводу, что я не доживу до своего пятнадцатилетия. Годы исследований это доказывали. Моя патология была редкой, и докторам я казалась захватывающей. Некоторые приезжали из других стран просто чтобы понаблюдать за открытыми операциями на моем сердце; от этого я чувствовала себя одновременно и суперзвездой, и уродцем. Жизнь не сломала мое сердце, хоть и пыталась. Необычная бомба замедленного действия у меня в груди была запущена еще до моего рождения – редкая патологическая ошибка.

Для того, чтобы я прожила дольше отведенного мне времени, потребовался ежедневный коктейль из бета-блокаторов, ингибиторов серотонина, синтетических стероидов и гормонов, поддерживающий меня и биение моего сердца. Если это звучит как что-то, требующее кучу сил и времени, это потому, что так и было, особенно когда мне было всего лишь пять. Но дети лучше взрослых привыкают к переменам. Они намного лучше способны получать максимум из того, что им дано, и меньше времени тратят на беспокойство о вещах, которых у них нет. Технически, я умерла восемь раз прежде, чем мне исполнилось тринадцать, и, если бы я была котом, я бы занервничала. Но я была маленькой девочкой, и у меня хватало забот поважнее смерти.

Спустя двадцать девять лет после моего сложного появления на свет, я очень благодарна, что прожила дольше, чем кто-либо предполагал. Я думаю, когда человек знает, что рано умрет, он живет по-другому. Смерть это переворачивающий жизнь дедлайн, и я в вечном долгу перед всеми, кто помог мне задержаться. Я стараюсь отплатить за это, насколько могу. Я пытаюсь с добротой относиться как к другим, так и к себе, и редко нервничаю по мелочам. Пусть у меня не так много материальной собственности, но это никогда не имело для меня значения. И все же я считаю себе довольно везучей. Я все еще здесь, у меня есть племянница, с которой я обожаю проводить время, и я горжусь моей работой – волонтерством в доме престарелых. Как говорит моя любимая пациентка, каждый раз при виде меня: секрет к обладанию всем кроется в том, чтобы знать, что у тебя уже есть.

Иногда люди думают, что я моложе своих лет. Меня не раз обвиняли, что я все еще одеваюсь как ребенок – моя мать никогда не одобряла мой выбор одежды – но мне нравится носить джинсовые платья-комбинезоны и ретро футболки. Я предпочитаю заплетать волосы в затейливые косы, а не обрезать их, и я понятия не имею, как делать макияж. Я считаю, что выгляжу хорошо, учитывая все плохое, случившееся со мной. Единственное визуальное доказательство патологии поблекшим розовым шрамом вырезано в середине моей грудной клетки. Раньше люди пялились, если я надевала что-либо, открывающее его: купальники, свитера с треугольным вырезом или сарафаны. Я никогда их не винила. Я тоже иногда на него глазею; механика моего продленного существования восхищает меня. Эта розовая линия – единственное внешнее свидетельство, что я родилась немного сломанной. Каждые несколько лет за мое слегка дисфункциональное детство, доктора по очереди снова меня открывали, заглядывали внутрь, что-нибудь чинили. Я словно старая машина, которая, вероятно, не должна больше ездить, но за которой очень хорошо следили. Хотя не всегда и не все.

Семьи похожи на отпечатки пальцев; нет двух одинаковых, и они обычно оставляют след. В полотне моей семьи всегда было многовато торчащих ниток. Оно было немного истрепанным по краям задолго до моего появления, и, если внимательно вглядеться, можно даже заметить несколько дыр. Некоторые люди не способны видеть красоту в неидеальном, но я всегда любила свою бабушку, родителей и сестер. Как бы они ни относились ко мне, и несмотря на случившееся.

Моя бабушка – единственный человек в семье, любивший меня безусловно. Настолько, что она написала обо мне книгу, или, по крайней мере, о маленькой девочке с таким же именем. Если мое имя кажется вам знакомым, причина как раз в этом. «Маленький секрет Дейзи Даркер» это бестселлер среди детских книг, написанный и иллюстрированный моей бабушкой. Книгу можно найти почти в каждом книжном магазине мира, зачастую гнездящейся между «Груффало» и «Очень голодной гусеницей». Бабушка говорила, что решила одолжить мое имя для книги, чтобы я – так или иначе – могла жить вечно. Это был добрый поступок, даже если мои родители и сестры в то время так не считали. Я подозреваю, они тоже хотели жить вечно, но вместо этого удовольствовались жизнью на прибыль от книги.

После написания книги у бабушки появилось столько денег, что она не знала, куда их тратить. Хотя вы бы не поняли этого, глядя на нее. Она всегда была щедрой женщиной, когда дело касалось благотворительности и незнакомцев, но не в отношении себя или своей семьи. Она считает, что владение слишком многим заставляет людей хотеть слишком мало, и она всегда колебалась, когда у нее просили подачки. Но это может скоро измениться. Много лет назад, задолго до моего рождения, хиромант на ярмарке в Лендс-Энд сказала моей бабушке, что она проживет восемьдесят лет. Она никогда этого не забывала. Даже ее агент знает, что не нужно уже ожидать от нее книг. Так вот, завтра не просто Хэллоуин, это бабулин восьмидесятый день рождения. Она думает, что он последний, а они считают, что наконец-то заграбастают ее деньги. Мои родственники больше десяти лет не собирались в одно время и в одном месте. Даже на свадьбе моей сестры были не все, но когда бабушка пригласила их в последний раз посетить Сигласс, все согласились приехать.

Ее дом на корнуэльском побережье был местом моих самых счастливых детских воспоминаний. И самых грустных. Там мы с сестрами проводили каждое Рождество и Пасху, а после развода родителей еще и летние каникулы. В моей семье сердце повреждено не только у меня. Я не знаю, принимают ли мои родители, или сестры, или ее агент предсказание хироманта о ее надвигающейся смерти всерьез, но я принимаю. Потому что иногда самые странные вещи могут предсказать будущее человека. Возьмите, к примеру, меня и мое имя. Детская книжка под названием «Маленький секрет Дейзи Даркер» навсегда изменила мою семью и была своего рода предзнаменованием. Потому что у меня правда есть секрет, и я думаю, настало время им поделиться.

Два

30-е октября 2004 – 16:00

У меня перехватило дыхание при виде Сигласса.

Обычно дорога от Лондона до Корнуолла на машине занимает пять часов, немного меньше – на поезде. Но мне всегда нравилось менять шум и гам города на хитросплетение искаженных воспоминаний и проселочных дорог. Мне по душе более простая, медленная, тихая жизнь, а Лондон по природе своей громкий. Добираться сюда для меня всегда было сродни путешествию во времени, но сегодня дорога заняла меньше времени, чем ожидалось, и была относительно безболезненной. Что хорошо, потому как я хотела прибыть первой. Первее остальных.

Я с удовольствием замечаю, что с моего прошлого визита ничего особо не изменилось. Каменный викторианский дом с готическими башенками и крышей, выложенной бирюзовой черепицей, словно был построен из тех же глыб камня, на которых он стоит. Кусочки сине-зеленого стекла все еще украшают некоторые внешние стены, поблескивая на солнце и давая Сиглассу его имя[2]. Мини-поместье высится среди бушующих волн, расположившись на собственном крохотном частном островке вблизи корнуэльского побережья. Как и многие вещи в жизни, его сложно найти, если не знаешь, где смотреть. Спрятанный осыпающимися скалами, неотмеченными тропами, в маленьком гроте, известном в округе как бухта Блексэнд, он располагается очень далеко от протоптанных дорог. Это не Корнуолл, который вы видите на фотографиях. Но кроме проблем с перемещением, есть и другие причины, почему люди обычно держатся подальше.

Моя бабушка унаследовала Сигласс от своей матери – которая якобы выиграла его у пьяного герцога в карты. По истории он был печально известным кутилой, в девятнадцатом веке построившим эксцентричное здание, чтобы принимать там своих богатых друзей. Но он не умел пить, и, проиграв свой «летний дворец» женщине, он утопил свои горести и себя самого в океане. Вне зависимости от его трагического прошлого, это место является такой же частью нашей семьи, как я. Бабушка жила здесь с рождения. Но, хоть она никогда не хотела жить в другом месте и сколотила небольшое состояние на детских книгах, она никогда особо не вкладывалась в усовершенствование дома. В результате, Сигласс медленно разрушается и, как и я, скорее всего, не просуществует очень долго.

Крохотный остров, на котором он был построен двести лет назад, медленно поддался эрозии. Влияние всей силы Атлантического океана и нескольких столетий ветров и дождей наложило свой отпечаток. Дом разбух от секретов и влаги. Но несмотря на его облупившуюся краску, скрипящие половицы и древнюю мебель, Сигласс всегда был для меня больше домом, чем какое-либо другое место. Только я до сих пор наведываюсь сюда регулярно. Разведенные родители, занятые сестры, с которыми у нас настолько мало общего, что сложно поверить в наше родство, сделали семейные собрания довольно редким событием. Поэтому эти выходные будут особенными по многим причинам. Жалость меркнет с возрастом, ненависть стихает, но чувство вины может тянуться всю жизнь.

Путь сюда казался таким одиноким и бесповоротным. Дорога ведет к спрятанной тропе, которая вскоре резко обрывается. Отсюда до бухты Блексэнд можно добраться только двумя путями: рухнуть на верную смерть с высоты трехсот футов или пробраться по крутой, каменистой дорожке на песчаные дюны внизу. Тропа местами разрушилась почти полностью, поэтому лучше смотреть под ноги. Несмотря на все годы моих посещений, бухта Блексэнд кажется мне самым красивым местом в мире.

Уже далеко за полдень, и солнце висит низко в туманном голубом небе, а шум моря звучит как старый знакомый саундтрек, по которому я скучала. На мили вокруг нет ничего и никого, я вижу лишь песок, океан, небо. И Сигласс, устроившийся на своем древнем каменном фундаменте вдали, о который разбиваются волны.

Добравшись до подножия скалы, я снимаю туфли и наслаждаюсь ощущением песка между пальцами ног. Это будто возвращение домой. Я игнорирую старую ржавую тележку, оставленную здесь, чтобы помочь нам добраться с вещами до дома; в последнее время я путешествую налегке. На самом деле людям требуется куда меньше вещей, чем они привыкли. Я начинаю длинный путь по перешейку, соединяющему приливный островок Сигласса с материком. До дома можно добраться только во время отлива, а в другое время он полностью отрезан от внешнего мира. Бабушка всегда предпочитала книги людям, и остров дарил ей возможность оставаться с ними наедине.

Невидимые обломки от кораблекрушения моей жизни разбросаны по этой изолированной бухте с ее пресловутым черным песком. Они – печальное напоминание обо всех путях, которые я боялась преодолеть. У каждого в жизни есть неизведанные воды – места, которые ты уже никогда не посетишь и люди, которых никогда не встретишь. Это вызывает ощущение потери, особый вид горя и тоски по несбывшемуся. Неизученные океаны наших сердец и умов обычно появляются из-за нехватки времени и веры в детские мечты. Взрослые часто забывают о том, как правильно мечтать.

Я хочу остановиться и вобрать запах океана, насладиться ощущением теплого солнца на лице и западного ветра в волосах, но время – это роскошь, которую я больше не могу себе позволить. У меня изначально его было не так много. Поэтому я тороплюсь дальше, несмотря на влажный песок, прилипающий к ступням, словно в попытке остановить меня, и на чаек, парящих и кричащих над головой, будто желая отогнать меня. Звук их воплей переводится у меня в голове в слова, которые я не хочу слышать:

Поверни назад. Поверни назад. Поверни назад.

Я не обращаю внимания на все знаки, указывающие, что этот визит был плохой идеей, и немного ускоряю шаг. Я хочу прибыть раньше остальных, чтобы увидеть место таким, каким оно существует в моих воспоминаниях, до того, как они все испортят. Я задумываюсь, предвкушают ли другие люди встречи с родными, но в то же время боятся их, как и я? Все будет нормально, когда я туда доберусь. Так я себе говорю, и сама же себе не верю.

Колокольчики, висящие на ветхом крыльце, пытаются поприветствовать меня меланхоличной мелодией. Я сделала их для своей бабушки в одно Рождество, будучи ребенком – собрав все гладкие, круглые кусочки синего и зеленого стекла, которые смогла найти на пляже. Она притворилась, что ей понравился подарок, и колокольчики из морского стекла висели здесь с тех пор. Ложь из-за любви имеет самый светлый оттенок белого. У порога лежит гигантская тыква с искусно вырезанным лицом в преддверии Хэллоуина; бабушке всегда нравится украшать дом в это время года. Прежде, чем я добираюсь до большой, видавшей виды деревянной двери, она распахивается, открывая привычную компанию встречающих.

Поппинс, пожилой бобтейл, самый преданный компаньон моей бабушки и лучший друг. Собака несется ко мне огромным подпрыгивающим шаром серо-белой шерсти, тяжело дыша, но улыбаясь, и виляя хвостом так, словно от этого зависит ее жизнь. Я здороваюсь с ней и восхищаюсь двумя маленькими косичками с розовыми бантиками, убирающим шерсть от карих собачьих глаз. В дверном проеме стоит бабушка; ровно пять футов роста и широкая улыбка. Ореол необузданных белых кудряшек обрамляет ее красивое, утонченное лицо, состаренное вином и возрастом. Она одета в розовый и фиолетовый – ее любимые цвета – с ног до головы, включая розовые туфли с розовыми шнурками. Некоторые люди видят в ней причудливую старушку или автора детских книг: Беатрис Даркер. Но я вижу просто свою бабушку.

– Заходи, пока не пошел дождь, – она все еще улыбается.

Я собираюсь возразить насчет погоды – я помню ощущение солнца на лице всего мгновение назад – но когда поднимаю взгляд, то вижу, что голубое, как с картинки, небо над Сиглассом теперь помрачнело до грязно-серого. Я вздрагиваю и ощущаю, что стало намного холоднее, чем мне казалось до этого. Действительно похоже, что приближается шторм. Бабушка всегда знает, что произойдет, раньше всех остальных. Поэтому я слушаюсь ее – как всегда – и иду за ней и Поппинс внутрь.

– Почему бы тебе просто не расслабиться немного, пока остальные не присоединятся к нам? – говорит бабушка, исчезая в кухне и оставляя меня с собакой в коридоре. Чем-то вкусно пахнет.

– Ты голодная? – зовет она. – Хочешь перекусить, пока мы ждем? – Я слышу звон древних кастрюль и сковородок, но знаю, что бабушка ненавидит, когда ей мешают во время готовки.

– Не нужно, спасибо, – отвечаю я. Поппинс одаряет меня неодобрительным взглядом – она никогда не отказывается от еды – и убегает в кухню, несомненно надеясь перекусить.

Я признаюсь, было бы приятно обняться, но мы с бабушкой обе немного отвыкли проявлять привязанность. Полагаю, она не меньше меня нервничает из-за этого семейного собрания, и все мы справляемся с тревогой по-своему. У некоторых страх виден сразу, а другие учатся прятать беспокойство глубоко внутри; с глаз долой, но все еще в сердце.

Первыми – как всегда – я замечаю часы. Невозможно их не заметить. Коридор заполнен восьмидесятью идущими часами разных цветов, форм и размеров. Стена, полная времени. По одним на каждый год жизни бабушки, и она тщательно выбирала каждые, чтобы напомнить себе и миру, что ее время принадлежит ей. В детстве часы меня пугали. Я слышала их из своей спальни – тик-так, тик-так, тик-так — будто непрерывный шепот о том, что мое время на исходе.

Плохое предчувствие насчет этих выходных возвращается, но я не знаю, почему.

Я прохожу дальше в Сигласс в поисках ответов, и меня мгновенно переполняют воспоминания и сожаления. Знакомые виды и запахи этого места переносят меня назад во времени; восхитительная смесь ностальгии и соленого воздуха. Слабый запах океана висит в каждом уголке старого дома, будто каждый камень и балка пропитались солью.

Ничего не изменилось за годы. Побеленные стены и паркетные полы выглядят точно так же, как в моем детстве – разве что чуть более изношенные. Вдыхая все это, я все еще могу представить нас людьми, какими мы были, до того, как жизнь изменила нас, точно как море с легкостью преображает песок. Я могу понять, почему бабушка не хотела жить в другом месте. Если бы это место принадлежало мне, я бы тоже не захотела его оставлять.

Я снова задумываюсь, почему она на самом деле пригласила сюда всю семью на свой день рождения. Я ведь знаю, что она совсем их не любит и не питает к ним привязанности. Может, хочет закрыть незаконченные дела? Иногда любовь и ненависть спутываются так, что становится сложно их различить. Задаваясь вопросами о других, я часто обращаю их и к себе. Если бы у меня был шанс пригладить все складки в моей жизни до ее окончания, какие бы я выбрала? Какие места и неровности я бы больше всего хотела выровнять, чтобы они больше не портили образ человека, которым я хотела бы запомниться? Лично я считаю, что некоторые неровности и пятна на полотне наших жизней находятся там не просто так. Чистый холст может казаться заманчивым, но на него не очень-то интересно смотреть.

Я поднимаюсь по скрипучей лестнице, оставляя тикающие часы позади. В каждой комнате, которую я прохожу, кроются призраки воспоминаний всех дней, недель и лет, проведенных здесь. Голоса из прошлого пробиваются в настоящее, шепча из оконных щелей, из-под половиц, маскируясь под звуки моря. Я представляю нас, бегающих здесь в детстве, одурманенных океанским воздухом, играющих, прячущихся… делающих друг другу больно. Это мы с сестрами делали лучше всего. Мы научились в раннем возрасте. Детство – это гонка, в которой нужно выяснить, кто ты на самом деле, прежде чем вырастешь в человека, которым станешь. Не все выигрывают.

Я вхожу в свою спальню – самую маленькую в доме. Она все еще обустроена как в моем детстве: белая мебель – больше ветхая, чем изысканная – и старые, отклеивающиеся обои, покрытые поблекшим узором из маргариток. Бабушка говорит и делает все лишь один раз, и она никогда ничего не заменяет, если оно не сломано. Она всегда расставляла цветы в наших спальнях, когда мы приезжали в детстве, но я замечаю, что ваза в моей комнате пустует. Вместо этого есть серебряное блюдо с ароматной смесью из еловых шишек, сушеных лепестков и крохотных ракушек. Я замечаю «Маленький секрет Дейзи Даркер» на книжной полке, и это напоминает мне о моем секрете. О том, которым я никогда не хотела делиться. Я снова убираю его в те дальние уголки моего сознания, где он хранится.

Океан продолжает петь серенады моим беспокойным мыслям, словно пытаясь заглушить их. Меня успокаивает этот звук. Я слышу, как волны разбиваются о камни внизу, и окно спальни покрыто каплями, стекающими по стеклу, как слезы, словно сам дом плачет. Я выглядываю наружу, и море смотрит в ответ: холодное, бескрайнее и беспощадное. Темнее, чем раньше.

Часть меня все еще беспокоится, что мне не стоило приезжать, но оставаться в стороне тоже казалось неправильным.

Остальные члены семьи скоро приедут. Я смогу наблюдать, как они будут по одному преодолевать перешеек. Много времени прошло с тех пор, когда мы все были вместе. Интересно, у всех ли семей столько секретов, сколько у нашей? Когда наступит прилив, мы будем отрезаны от мира на восемь часов. Сомневаюсь, что после отлива мы когда-нибудь еще соберемся вместе.

Три

30-е октября 2004 – 17:00

Мой отец прибывает первым.

Пунктуальность – это его единственный способ сказать: «Я тебя люблю». Сколько я себя помню, он выражал эмоции через точность во времени, будучи неспособным проявить привязанность, как нормальный отец. Но когда я думаю, как он рос здесь единственным ребенком, в доме, полном часов, на крохотном приливном острове, мне кажется, время всегда было частью его мыслей. Полагаю, в детстве он часто отсчитывал минуты до момента, когда сможет уйти. Я наблюдаю за ним из окна спальни, пока он пробирается по влажному песку. Солнце еще садится, затапливая небо палитрой розовых и пурпурных оттенков. Отец поднимает взгляд в моем направлении, но если и видит меня, то не улыбается и не машет рукой.

Фрэнк Даркер – несостоявшийся композитор, в основном дирижирующий. Он все еще путешествует по миру со своим оркестром, но хотя это может звучать роскошно, это не так. Он работает усерднее кого-либо знакомого мне, но не зарабатывает так много, как вы могли бы подумать. После оплаты зарплат, больничных счетов и расходов всего ансамбля остается совсем немного. Но он любит свою работу и коллег. Может быть слишком сильно; его оркестр всегда был для него семьей больше, чем мы.

Отец в довольно хорошей форме для человека за пятьдесят. У него все еще пышные черные волосы, и он с легкостью несет свой чемодан, хоть тот и выглядит великоватым для одной ночевки. Я замечаю, что он решил не брать тележку, оставленную для багажа на том конце пути. Его спина немного сгорблена годами сидения за пианино, а костюм немного великоват, будто он усох. Он одет как на похороны, а не на день рождения родственницы, и я наблюдаю, как он останавливается прежде, чем подойти к двери, пытаясь собрать себя, как мелодию, которую не хочет писать.

Он знает – как и все мы – что бабушка собирается оставить этот дом кому-то из женщин. Она унаследовала его от своей матери, чьим предсмертным желанием было, чтобы Сигласс всегда принадлежал женщинам семьи Даркер. Решение пропустить поколение жутко расстроило моего отца, как только он узнал об этом. Отец никогда не хотел Сигласс, ему просто нужны были деньги, чтобы сохранить оркестр. Он бы продал это место еще много лет назад, если бы это зависело от него. Бабушка спонсировала амбиции моего отца с малых лет, но сколько бы она ему ни давала, этого никогда не хватало. Я спускаюсь вниз, чтобы увидеться с ним, хотя и знаю, что он не хотел бы меня видеть. Я никогда не остаюсь наедине с собой слишком долго; мне нельзя доверять.

Поппинс уже у двери, и бабушка открывает ее прежде, чем отец успевает постучать. При виде его лицо бабушки озаряется искренней улыбкой, обнажающей ровные белые зубы, все еще достаточно острые, чтобы укусить.

– Здравствуй, Фрэнк.

– Мама, – говорит он со странным вкрадчивым кивком. – Рад тебя видеть.

– Неужели? Может, тебе стоит попробовать навещать меня почаще? – В ее глазах мелькают искры веселья, но мы все знаем, что она говорит серьезно. Бабушка никогда не чувствовала себя одинокой, оставаясь одна в доме, но вещи и люди, по которым мы скучаем, меняются с возрастом.

Отец не отвечает. Болезненных тем лучше избегать, когда тебя уже жалили слишком много раз. Вместо этого он бросает взгляд на стену с часами, опускает на пол чемодан и вешает пальто на стойку. Он носил одно толстое, черное шерстяное пальто уже много лет, не потому, что не может себе позволить новое, а потому, что мой отец всегда был человеком привычки.

– Не забудь отметиться, – говорит бабушка, преграждая ему дорогу, когда он пытается пройти в гостиную. Это место было его домом, а дома детства скрывают разнообразных призраков для людей вроде отца. Взрослый мужчина быстро начинает вести себя как маленький мальчик.

Стены в коридоре почти полностью скрыты часами всех размеров, цветов и дизайнов. Большие, маленькие, круглые, квадратные, электронные, с кукушкой, музыкальные, с маятником, новомодные и даже винтажные настенные песочные часы, наполненные песком из бухты Блексэнд. Ближайшие ко входной двери часы – одни из бабулиных самых любимых. Это антикварные деревянные табельные часы со старой корнуэльской фабрики, изначально используемые работниками, чтобы отмечать начало и конец смены. Мой отец вздыхает. Он встречает большинство вызовов с заведомым поражением. Он берет карточку со своим именем из крохотного шкафчика, вставляет ее в часы, выбивает время, потом возвращает ее обратно.

– Довольна? – спрашивает он.

– В экстазе, – отвечает бабушка с улыбкой. – Чем старше становишься, тем большее значение обретают семейные традиции; они объединяют нас, когда мы проводим слишком много времени порознь. Если ты проверишь свою карточку, ты увидишь, что прошло многовато времени с тех пор, как меня навещал мой единственный сын.

Это знакомый семейный танец, движения которого знаем мы все.

Она направляется за ним в гостиную, но останавливается в дверном проеме.

– Тебя это тоже касается, – говорит она мне через плечо. Я надеялась, что избавлена от этого ритуала – я все время навещаю бабушку – но если это доставит ей удовольствие, я подыграю. Я беру карточку с моим именем, отмечаюсь и кладу ее обратно. Ее лицо озаряется радостью, когда она видит это, но омрачается, как только мы присоединяемся к отцу в гостиной.

Если вы можете вообразить себе комнату с разномастной ретро мебелью, музыкальным автоматом 50-х годов, диванами пастельных оттенков, уютными креслами, полками, уставленными таким количеством книг, что они начали проседать посередине от их тяжести, огромными окнами с видом на море, гигантским камином, бирюзовыми обоями, испещренными от руки нарисованными птицами и цветущей бузиной, то вы можете представить гостиную Сигласса. Я никогда не видела ничего подобного.

Бабушка поднимает бутылку скотча с медной тележки для напитков в углу. Я качаю головой – для меня рановато – но отец кивает, затем принимается гладить Поппинс, пока бабушка наливает напиток. Он единственный в семье пьет виски, все остальные его терпеть не могут. Бабушка смешивает себе Мохито, разрывая немного листьев мяты, затем кроша лед древней скалкой, прежде чем плеснуть щедрую порцию рома. Я поражаюсь восприятию обычных напитков в семье Даркер. В этом доме не используют скромный шерри даже для бисквита.

Из-за небольшого оседания – едва заметного, если не знать, куда смотреть, а наша семья всегда умело заклеивала трещины – напитки, поставленные на стол в этой комнате, тут же начинают сползать. Моя мать говорила, что поэтому вся семья слишком много пьет – всегда приходится держать свои стаканы, чтобы не разбить их – но я не думаю, что причина в этом. Некоторые люди пьют, чтобы утопить свои печали, другие, чтобы в них поплавать.

Мы сидим в неловком, но хорошо отрепетированном молчании, и я замечаю, что они оба делают по несколько глотков, прежде чем попытаться завести разговор. Ветви нашего семейного древа разрослись в разных направлениях, и лучше избегать неспокойных тем, способных согнуть и сломить их. Я вежливо улыбаюсь и пытаюсь забыть обо всех годах, когда отец не разговаривал со мной, не навещал меня в больнице, или просто вел себя так, будто я умерла. Я притворяюсь, что не помню о забытых им днях рождения, или рождественских вечерах, когда он решал остаться на работе, а не вернуться домой, бесчисленных раз, когда он заставлял мать плакать, или ту ночь, когда я услышала, как он обвинил в их разводе меня и мое сломанное сердце. Просто на это время, пока мы ждем прибытия других, я притворяюсь, что он хороший отец, а я – дочь, которую он хотел.

Мне не приходится притворяться долго.

Следующей появляется моя старшая сестра, спасшая меня от утопления, когда ей было десять. Роуз красивая и самая умная из всех нас. Она на пять лет старше и почти на фут выше меня. Мы никогда не были близки. Мне сложно быть вровень с сестрой не только из-за ее роста и разницы в возрасте. Не считая одинаковой крови, текущей в наших венах, у нас попросту нет ничего общего.

Роуз работает ветеринаром и всегда предпочитала общество животных людям. Ее одежда такая же практичная, как и она сама: тельняшка курткой в обтяжку в сочетании со строгими (экстра-длинными) джинсами. Она выглядит старше своих тридцати четырех. Ее длинные каштановые волосы убраны с лица в аккуратный хвост, а ее челка слишком длинная – словно она пытается спрятаться за ней. Мы с ней уже давно не разговариваем. И обе знаем причину.

Семьи похожи на снежинки: каждая уникальна.

Роуз больше рада собаке, чем мне или отцу, поэтому Поппинс снова получает все внимание. Моя старшая сестра в этот раз приехала сюда одна; полагаю, как и мы все. Брак Роуз продлился меньше года, и после развода она зарылась с головой в работу и открытие собственной ветеринарной клиники. Даже в детстве она была решительно совестливой; отличницей, затмевавшей всех нас. Роуз всегда обладала жаждой знаний, которую не могло утолить никакое количество обучения. Отец называет ее доктором Дулиттлом, считая, что она нынче разговаривает только с животными. Возможно, он прав. Роуз приносит себе большой стакан воды с кухни, затем усаживается на край розового дивана рядом с отцом, все еще не сняв куртку, словно еще не решила, остаться ли.

Море уже начинает подбираться к дороге к тому времени, как появляются остальные. В то время как мой отец выражает доброту через пунктуальность, моя мать оскорбляет опозданиями. Нэнси Даркер развелась с нашим отцом больше двадцати лет назад, но оставила его фамилию, а также поддерживала тесную связь с его матерью. Она приехала из Лондона с моей пятнадцатилетней племянницей и Лили – ее любимой дочерью. Они всегда были близки и все еще проводят много времени вместе. Лили единственная из нас, одарившая родителей вожделенной внучкой. Сомневаюсь, что появятся другие.

Когда мать смотрит в мою сторону, меня пробирает холод. Она никогда не прячет свои эмоции; она всегда по-зимнему холодна. В нашем детстве Нэнси была так похожа на Одри Хепберн, что иногда мне казалось, это ее показывали по телевизору, когда она заставляла нас смотреть те черно-белые фильмы снова и снова. Она все еще очень красивая и грациозная женщина, и выглядит гораздо моложе своих пятидесяти четырех лет. Ее черные волосы как всегда острижены под каре, и она все еще выглядит, ходит и разговаривает как кинозвезда на пенсии.

Она частенько припоминает нам тот факт, что могла бы стать актрисой – если бы случайно не стала родителем, словно ее нереализованные амбиции – это наша вина. Но я полагаю, что по разным причинам какое-то количество презрения родителей к детям – это нормально, даже если об этом редко говорят. Разве не все гадают, кем они были бы, если бы стали кем-то другим?

После развода она получила щедрую сумму денег, которая иссякла, когда мы с сестрами покинули родительское гнездо. Я не понимаю, откуда мать берет деньги теперь, и я знаю, что лучше не спрашивать. Она сделала карьеру из соревнований – время от времени участвуя во всех, которые видит по телевизору. Может, из-за их количества, но иногда он выигрывает. Хотя считать простую удачу успехом может быть опасно. Нэнси всегда была марионеточником в нашей семье, дергая за все наши ниточки так незаметно, что мы не всегда замечали, когда наши мысли не принадлежали нам.

Когда бабушка открывает старую деревянную дверь, чтобы поприветствовать прибывших, перешеек уже скользкий от морской воды. Я вижу, что их обувь промокла насквозь и оставляет лужи на полу. Лили слишком занята обвинениями всех и вся кроме себя самой за опоздание – пробки, навигатор, машину, оплаченную бабушкой – чтобы заметить, как мы все глазеем на нее. Она будто считает, что прилив должен был подождать ее появления. Нытье – суперсила моей сестры. Она ходячая кислая мина. Саундтрек ее жизни – это не более чем череда стенаний, объединенных в симфонию негатива, которую мне утомительно слушать. Я ощущаю холодность, которой она обдает нас всех, и отступаю на шаг.

Лили – более маленькая версия Роуз, но без мозгов и точеных скул. Как и у матери, у нее никогда не было постоянной работы, и все же она мать на полставки, забеременевшая в семнадцать. От нее несет духами и претенциозностью. Я улавливаю неприятный запах Poison[3] – ее любимой туалетной воды – которым она заливала себя с подросткового возраста. Это единственное в ней, что никогда не менялось. Лили все еще одевается в откровенные вещи из подростковых магазинов и мне кажется, она спит, не смывая макияж, потому что я не помню, как ее лицо выглядит без него. Она накручивает прядку мелированных волос на палец как ребенок, и я замечаю, что у нее видны корни. Она не натуральная блондинка. В нашей семье все темноволосые, включая мою чудесную племянницу.

Трикси пятнадцать. Как большинство детей, она годами была ходячим знаком вопроса, заваливая окружающих бесконечными «почему, когда, где и как». Постоянным вызовом было находить ответы достаточно быстро – а иногда находить вообще. Теперь же, мне кажется, что эта любящая читать девочка знает больше всех нас вместе взятых. Она похожа на миниатюрную библиотекаршу, и я считаю, это хорошо, потому что я обожаю библиотекарей. В отличие от своей матери, или моей, Трикси начитанная, очень вежливая и невероятно добрая. Иногда развитая не по годам, но в этом нет ничего плохого, если спросите меня.

Ее мать не одобряет ее стиля одежды. Как только Трикси стала достаточно взрослой, чтобы решать, что ей носить, она настаивала на том, чтобы одеваться исключительно в розовое. Она буквально заходилась в истерике, если Лили пыталась одеть ее во что-либо другого цвета. Да и сейчас Трикси не одевается как обычный подросток. Она скорее умрет, чем наденет джинсы или дешевые, пошлые вещи, которые предпочитает ее мать. Сегодняшний тщательно подобранный образ состоит из пушистого розового свитера с белым кружевным воротничком, розовой вельветовой юбки и розовых блестящих туфель. Даже очки у нее розовые, и она держит маленький винтажный чемоданчик розового цвета, в котором, полагаю, покоится несколько книг. Ее волосы до плеч – это взъерошенная масса темно-каштановых кудряшек, и ее нежелание их выпрямлять является еще одной вещью, которой она невольно раздражает свою мать. Но все подростки находят способы испытать терпение родителей; это обряд инициации.

Трикси инстинктивно знает, как согреть самые холодные сердца, и ее присутствие мгновенно растапливает ледяную атмосферу в Сиглассе. Может, она иногда ведет себя незрело и ей недостает крутости, но она добрый и счастливый ребенок – редкий подвид подростков. Ее взгляд на мир будто раскрывает в нас все самое лучшее.

– Бабуля! – взвизгивает она с неподдельным восторгом. – С днем рождения!

– Мой день рождения завтра, но спасибо, дорогая, – отвечает бабушка, улыбаясь своей тезке и правнучке.

Женщины обмениваются объятиями и приветствиями, и я замечаю, что мы все улыбаемся. Это редкое явление, как затмение.

– Я так рада тебя видеть, тетушка Дейзи, – говорит Трикси, пока остальные сбрасывают сумки, снимают пальто и мокрые туфли, колготки и носки.

– Я тоже очень рада тебя видеть, – отвечаю я.

– Так, не забудьте отметиться, – обращается ко всем бабушка. – Ваши карточки в шкафчиках рядом со старыми заводскими часами. Вы знаете, мне нравится видеть, кто здесь, а кого нет.

– Ты же знаешь, что гостей о таком просить не нормально? – вздыхает Нэнси.

– Дорогуша, я лучше буду мертвой, чем нормальной, – улыбается бабушка.

Все обмениваются изумленными взглядами, но улыбки меркнут, когда в коридор выходит мой отец. Я смотрю, как он осторожно приближается к опоздавшим.

– Дедушка! – восклицает Трикси, разбивая тишину. Она еще не унаследовала семейные обиды, поэтому спешит обнять его.

– Привет, поросеночек! – говорит он. – Боже, как ты выросла! – Он давно ее не видел. Как и всех нас.

Отец ласково звал «поросеночком» меня, когда я была маленькой. Моя старшая сестра Роуз была его «умницей», а Лили – «принцессой». Такое чувство, что меня заменили, будто он перенес всю привязанность, которую чувствовал ко мне, на мою племянницу, но я знаю, что глупо ревновать к ребенку.

Отец не глядит на свою бывшую жену, но я улавливаю ее пристальный взгляд, устремленный на его дорогой галстук, как на петлю, которую она хотела бы затянуть. Их отношения были достаточно дружелюбными первые несколько лет после развода, но потом что-то сломало оставшуюся между ними связь. Они не оказывались в одной комнате со времен свадьбы Роуз, и даже тогда они сидели на противоположных концах стола и не разговаривали. Раньше моя мать скрывала свое пренебрежение, но за годы оно разрослось и, как бы она ни пыталась его спрятать, частичка всегда оставалась на виду. Жизнь заострила ей язык и она больше не боялась им пользоваться.

– Возвращение блудного отца и сына. Хорошо выглядишь, Фрэнк. Как чутко с твоей стороны оторваться от своего оркестра ради дня рождения матери.

Началось. Мы всегда проигрываем, пытаясь изображать из себя счастливую семью.

Я выглядываю на перешеек в последний раз, прежде чем море полностью поглощает его, и мы оказываемся отрезанными от внешнего мира. Вся семья в сборе, и когда прилив закончится, мы не сможем никуда деться целых восемь часов.

Четыре

30-е октября 2004 – 18:00

Бабушка собирает нас в гостиной – несмотря на разнообразные возражения – и большая комната внезапно кажется очень тесной. Не говоря ни слова, мы рассаживаемся по местам, которые были нашими, еще когда я была маленькой. Полагаю, знание своего места в семье похоже на мышечную память, его невозможно забыть. Теперь в доме так тихо, что я слышу тиканье часов в коридоре. Всех восьмидесяти. И уже кажется, будто это будет очень длинная ночь.

– Я знаю, вы все хотите распаковаться и освежиться, и нам многое нужно наверстать, – иронично улыбаясь, говорит бабушка. – Но я нашла парочку старых семейных видео, которыми я хочу с вами поделиться за выходные, и я подумала, это может помочь растопить лед. Или, может, просто немного его подогреть? Роуз, вставишь это в проигрыватель? Ты знаешь, у меня аллергия на технологии.

Роуз берет у бабушки из рук побитую кассету. Мне кажется, они подмигивают друг другу, но, может, я это вообразила. На полке позади них я замечаю целый ряд видеокассет, которых я не видела раньше. Раньше она была уставлена книгами, как и все другие полки в этой комнате. На каждой кассете есть ярлык и даты, написанные витиеватым почерком. 1975–1988.

Когда телевизор – наверное, старше меня – оживает, все взгляды обращаются к моей матери, потому что на экране появляется ее лицо и она одета в свадебное платье. Записи должно быть больше тридцати лет. Изображение немного зернистое и без звука, но от ее красоты все равно захватывает дух. Я зачарованно смотрю вместе с остальными, как дедушка, которого я никогда не встречала, ведет ее к алтарю в церкви, которую я никогда не видела, чтобы встать рядом с моим отцом. Он одет в большеватый костюм, с прической в стиле семидесятых, и он выглядит молодым и счастливым. Они оба кажутся такими.

– Это снято на мой старый «8 Супер»[4], – говорит отец с такой незнакомой улыбкой, что кажется другим человеком. – Я помню, как переписывал это на кассету и думал, что это будет последним новшеством в домашней технике. Наверное, ничто не вечно, – говорит он, подаваясь вперед в кресле и звучит шутливо. Он поглядывает на мою мать, но она слишком занята глазением на экранную версию себя, чтобы заметить.

Мои родители, Фрэнк и Нэнси, познакомились в университете. Она была на первом курсе, он – на последнем. Друзья прозвали их «Синатрами» и, как свои знаменитые прототипы, они были обречены почти с самого начала. Фрэнк и Нэнси оба были членами общества художественной самодеятельности. Мой отец создавал музыку, а мать определила остаток их жизни, забеременев в девятнадцать. Вы бы никогда этого не поняли, но Роуз тоже была на этом видео, спрятанная в крохотной выпуклости под хитроумно сшитым свадебным платьем. Нэнси так и не выпустилась. Они поженились как только узнали о беременности – потому что, по всей видимости, в то время так было положено – и переехали к бабушке в Сигласс, пока отец не собрал достаточно денег на собственное жилье. Думаю, мои родители были счастливы какое-то время. Они уравновешивали эмоции друг друга. Но Лондон отдалил их от моря, музыка отдалила его от нее, и ко времени моего появления они стали незнакомцами, женатыми по воле судьбы.

– Я нашла целую коробку таких записей на чердаке. Семейные празднования Рождества, дни рождения, летние каникулы… У меня еще не было времени посмотреть их все, и я подумала, что это может быть хорошим общим занятием, – говорит бабушка. – Мир, в котором мы живем сегодня, небрежно относится к воспоминаниям. Я надеялась, что вид прошлых нас напомнит нам, кем мы являемся.

Видео со свадьбы длится не дольше трех-четырех минут – я полагаю, в те дни пленка стоила дорого, и людям приходилось более серьезно выбирать моменты жизни, которые они хотели запомнить. Все заканчивается изображением моих родителей на церковной лестнице. Я узнаю бабушку на заднем плане, но никого больше среди улыбающихся лиц. Друзья, разбрасывающие конфетти, словно тоже преобразились в незнакомцев, исчезнув из их жизней, как и любовь. Видео замирает на картинке моих родителей, улыбающихся друг другу более тридцати лет назад. Я смотрю на них сейчас и гадаю, куда делась эта любовь.

– Я пойду разбирать вещи, – объявляет отец, вставая.

– Куда? У нас не хватает спален, – говорит Нэнси, не смотря на него.

– Я посплю в музыкальном зале.

– Хорошо.

Он выходит из гостиной, и никто из нас не знает, что сказать. Мой отец всегда держал свои чувства в заложниках. Его неспособность – или нежелание – объясняться, казалось, заставляло мою мать озвучивать свои чувства по любому вопросу в два раза чаще и громче. Отец будто мог общаться только через музыку, из-за чего наше детство прошло под бесконечные злые и тоскливые композиции на пианино.

– Ты была красивой на видео, Нэнси, – говорит Трикси. Никто не осмелился бы назвать мою мать бабушкой. Нам нельзя было даже называть ее мамой. Только Нэнси. Моя племянница хотела сделать комплимент, но остальные знают мать достаточно хорошо чтобы понимать, что прошедшее время будет воспринято как оскорбление.

– Думаю, я пойду подышать свежим воздухом. Проверю свой сад, – говорит Нэнси.

Никто не напоминает, что технически это сад бабушки, или что небо уже поглотило остатки солнечного света. Снаружи темно и уже достаточно давно. Но Нэнси как актриса черно-белого кино драматически покидает сцену, в которой она не хотела сниматься. Остальные еще некоторое время сидят в неловком молчании. Судя по всему, Роуз испытывает наибольший дискомфорт. Она чувствует, что наши родители готовятся к ссоре. Она была достаточно взрослой во время развода чтобы помнить, насколько между ними все может быть плохо. Гордость переписывает историю того, кто от кого ушел, в головах моих родителей, и они всегда отказывались поделить вину. Вскоре мы тихо отступаем в свои уголки Сигласса. Не потому, что представление окончено, но потому, что я боюсь его начала, и, может, всем нам нужно отрепетировать свои реплики.

Я задерживаюсь на лестничном пролете, выглядывая в окно, выходящее на заднюю часть дома и раскинувшийся Атлантический океан. Я вижу мать, идущую между пятнами лунного света и тени. У Нэнси нет большого сада в Лондоне, поэтому она считает сад бабушки своим. Ее одержимость растениями и цветами началась, когда она забеременела Роуз и переехала в Сигласс. Она сама решила жить с новоиспеченной свекровью, пока папа заканчивал университет. Нэнси никогда не рассказывает о своей собственной семье. Мы знаем, что у нее она была, но больше ничего. Я никогда не видела своих бабушку и дедушку с маминой стороны, никто из нас не видел, она даже не говорила, как их зовут. Судя по всему, бабушка рада была присутствию моей матери в доме, но она была слишком занята созданием детских книжек, чтобы находить время на общение или садоводство, поэтому это стало хобби Нэнси. На следующие несколько лет этот кусок земли позади дома стал ее одержимостью. Иногда мне кажется, что она приезжает проведать сад, а не бабушку.

Фрэнк подарил ей «Книгу наблюдателя диких цветов», когда она была беременна Роуз, и я подозреваю, что она и вдохновила мать на наши имена. Это крохотная старая зеленая книжка, которую она все еще повсюду носит с собой, как маленькую библию. Нам никогда не разрешалось помогать Нэнси, когда она часами пропадала на улице, в своем пространстве. Роуз говорила, это потому, что мать тайком растила ядовитые растения. Лили считала, что она выращивала марихуану. Я всегда думала, что она просто хотела, чтобы ее оставили в покое.

Нэнси очень хорошо удавалось выращивать все, кроме детей. По ее мнению мы никогда не взрослели достаточно быстро, не были достаточно высокими или красивыми. Поэтому она посеяла зерна страха и сомнения по всему дому и в наших сердцах, а те проросли через всю нашу жизнь, напоминая, каким разочаровывающим урожаем мы были.

Мир за окном теперь холодный и темный. Море ночью кажется черным, как жидкое небо, отражающее луну и звезды. Я все еще различаю фигуру моей матери, одинокой в своем саду, хоть там, должно быть, ужасно холодно. Она будто срывает что-то – может, маленькие цветы – я не могу разобрать отсюда. Когда она смотрит в окно, будто почувствовав, что за ней наблюдают, я спешу в свою спальню, не зная, почему мне так страшно быть замеченной.

Пять

30-е октября 2004 – 20:00

Когда чемоданы и обиды распакованы, в семье устанавливается привычный ритм.

При встрече с моими сестрами, сколько бы времени ни прошло и как бы они ни взрослели, мы всегда возвращаемся к детским версиям себя. Я подозреваю, все путешествуют в прошлое, встречаясь с семьей. Никто не ведет себя как обычно. Даже мои родители изо всех сил ведут себя наилучшим образом. Никто не хочет расстроить бабушку в день ее рождения.

Мы с Трикси играем в Скрэббл в гостиной, когда Лили приходит позвать нас к ужину.

– Хватит, пойдем есть, – рявкает моя сестра, стоя в дверях.

– Но мы не доиграли, – возражает Трикси.

Лили тремя шагами пересекает комнату, а затем сбрасывает буквы с доски на пол.

– Доиграли, – говорит она, прежде чем мимолетно полюбоваться своим отражением в зеркале над камином, а потом выходит из комнаты.

Я провожу с Трикси много времени. Материнство не далось моей сестре легко, но для меня одним из лучших событий жизни было стать тетей. Лили было восемнадцать, когда родилась ее дочь. Она любила гаджеты больше детей, и она вскоре обнаружила, что к материнству не прилагается инструкция, а у детей нет выключателя. В результате, я провожу несколько вечеров каждую неделю в их доме, приглядывая за Трикси, чтобы дать Лили отдохнуть. Понятия не имею от чего именно. И она никогда меня не благодарит за потраченное время. Мы с Лили вообще не разговариваем. Она все еще считает меня ребенком. Думает, что я так и не выросла. Мне кажется это ироничным, учитывая ее поведение. Некоторые люди просто не замечают реальности, а видят лишь прошлое. Я не против, я обожаю проводить время с племянницей. И мне нравится смотреть, как она постепенно превращается в замечательного человека. Трикси доставила мне в жизни больше радости, чем что-либо другое.

Остальные члены семьи уже собрались на большой эклектичной кухне в задней части дома. Все шкафчики бледно-голубые, и на некоторых плитках на стене нарисованы животные или цветы. Бабушке всегда нравилось иллюстрировать не только книги, но и жизнь. Вся задняя стена представляет собой гигантскую меловую доску, на которой она записывает свои идеи и делает наброски. Иногда, если мысли не приходят ей на ум, она записывает вдохновляющие цитаты какого-либо мертвого автора. Покойники зачастую знают больше о живых, чем они сами. Сегодня я вижу только рецепт шоколадных брауни, поэму о падении и искусно нарисованную мелом птицу. Она похожа на малиновку. Бабушка украсила кухню в честь Хэллоуина, как и каждый год. С потолка свисают черные с оранжевым бумажные украшения, кругом много свечей и вырезанных тыкв, и в углу стоит что-то похожее на ведьмину метлу, но я думаю, она, возможно, находится там всегда.

Пространство служит еще и столовой, и в середине стоит длинный деревянный стол, сделанный из простого огромного куска бука, которому больше пятисот лет, и он действительно красив. Стол окружен восьмеркой разных стульев, подобранных бабушкой для каждого из нас. У моей матери он белый, высокий и тонкий. Он выглядит хорошо, но заставляет людей чувствовать себя неуютно, как и женщина, для которой его выбрали. Черный стул отца старше, шире и округлее. У Роуз он элегантный и красный, а у Лили – зеленый и, думаю, выглядит довольно неприятно. Мой вполне простой на первый взгляд, но на сиденье нарисованы маргаритки. У бабушки стул розовый с фиолетовым – ее любимые цвета, а у Трикси – самый новый и маленький, усеянный серебряными звездами. По словам бабушки, она разрисовала стулья, чтобы мы всегда знали, что это наш дом. Моя мать сказала, это для того, чтобы мы все знали свое место.

Ужин был целым пиром – запеченная курица с картошкой, Йоркширские пудинги и соусницы с подливой. Но подлива это горячий шоколад, так как бабушка считает, что на Хэллоуин все должно быть сладким. Морковка присыпана сахаром, пудинги это на деле зефир, с горошком смешаны «Смартис»[5], а в картошке есть шипучки. То, что выглядит как хлебный соус, в действительности является растопленным ванильным мороженым. Еда одновременно удивительная и на удивление вкусная.

На скатерти разбросаны тыквы с пугающими вырезанными лицами, шишки, ракушки и сладости. Окутанной в свет свечей, комната выглядит красивой и радостной, как и наша хозяйка. Я чувствую вину за свое отсутствие аппетита, но остальные принимаются за еду, пока не съедают последнюю хрустящую запеченную картошку с шипучкой. Даже Лили – жалующаяся на все и никогда не готовившая никому из родных – кажется довольной. Если моя сестра когда-нибудь и пригласила бы нас на еду, я предполагаю, нам бы подали лапшу быстрого приготовления на ужин и «Поп-Тартc»[6] на десерт.

Под конец странного пирования на столе также много пустых бутылок, и мои разведенные родители однозначно выпили больше нужного. Моя мать всегда пыталась растворить слова отца в вине. На одном конце стола Нэнси выглядит так, будто ей едва удается держать веки открытыми. А тем временем на другом отец с трудом отводит свой взгляд от нее. Когда они были женаты, он так плохо к ней относился, но я думаю, что он любит ее сейчас так же, как и тогда, может, больше. Он собирал сожаления, а она накапливала пренебрежение. Иногда люди не понимают, что влюблены, пока это не пройдет.

Спокойная и тихая аура Сигласса сменилась громким смехом и повторяющимися историями из тех, что рассказываются, когда языки смазаны ностальгией и вином. Мы слышали истории друг друга слишком много раз, но для видимости притворяемся, что это не так. Потом стена часов в коридоре начинает отбивать девять вечера. Все восемьдесят – включая одни напольные и пять с кукушкой – поэтому кроме них ничего не слышно. Как только звон прекращается, Трикси заговаривает.

– Бабуля, почему в твоих книгах есть только тетушка Дейзи? Почему не мама, не тетушка Роуз?

Дети всегда задают больше неловких вопросов, но Трикси достаточно взрослая, чтобы сдержаться, и мне кажется, что все за столом поворачивается ко мне. Мы с сестрами не разговаривали много лет из-за произошедшего. Роуз отказывалась видеться со мной или вообще разговаривать очень долгое время, но теперь неподходящий момент раскапывать прошлое. Сейчас мы должны праздновать. Непрошенные мысли застревают у меня в голове и я не могу подвинуть их. К счастью, бабушка отвечает, поэтому мне не приходится:

– Ну, история не совсем о тетушке Дейзи, я просто одолжила ее имя. А что? Ты бы хотела, чтобы я как-нибудь использовала и твое имя в книге?

– Нет, спасибо, бабуля. Я слишком взрослая, чтобы быть в детской книге. Я бы хотела оказаться в истории с загадочным убийством. Жаль, что ты их не пишешь.

Бабушка много лет была художницей, иллюстрировала чужие книги за очень скромные суммы денег. В год, когда мою патологию сердца диагностировали, известный автор грубо высказался о ее рисунках. Ее глубоко ранили последовавшие за этим волнения и обиды, поэтому она отказалась работать с этим автором в будущем. Высокие моральные принципы могут дорого стоить, а частные больницы и дополнительные консультации даются недешево. Поэтому бабушка впервые написала свою книгу, наполненную поэмами, написанными, когда она сидела в залах ожидания и беспокоилась обо мне. Она проиллюстрировала книгу сама, написала свои слова, нашла себе агента и издателя, все это чтобы доказать свою правоту. Но после успеха «Маленького секрета Дейзи Даркер» пути назад не было.

– Думаю, большинство историй о загадочных убийствах переоценены, – говорит бабушка. – Есть намного более изощренные пути покончить с человеком, чем убить его.

Всем будто становится неуютно от ее слов, не считая Роуз, которая всегда с бо́льшим спокойствием воспринимала смерть, чем мы. Может, потому, что она видит много ее на работе. Роуз часто работает бесплатно, что, возможно, является причиной финансовых проблем с ее ветклиникой. Она спасает и пристраивает столько животных, сколько может, работает для этого днем и ночью, но даже она не может спасти всех. Это поразительно и грустно, сколько раненых животных бросают на пороге ветеринара; питомцы, которых однажды любили, теперь исчерпавшие свой срок годности. Роуз даже убедила бабушку приютить парочку брошенных кур несколько лет назад, и Эми с Адой живут в ярко раскрашенном курятнике с тех самых пор. Куры почти такие же члены семьи, как Поппинс.

– Но есть и изощренные способы кого-то убить и не попасться, – говорит Роуз, делая такой крохотный глоток вина, что усилие, чтобы поднять бокал, кажется едва стоящим.

– Как, например? – спрашивает Трикси.

Роуз – никогда не фильтровавшая слов в присутствии детей – смотрит на нашу племянницу.

– Ну, я выбрала бы инсулин, введенный между пальцев ног, где люди вряд ли будут искать. У меня его хватает в клинике, а пропажу доз достаточно легко объяснить – лекарства теряются или разбиваются постоянно. Это было бы почти слишком легко и я сомневаюсь, что меня бы поймали.

Трикси таращится на нее. Как и все мы.

– Я бы отравила человека растениями, – говорит Нэнси. – Чуток крапчатого болиголова или белладонны. Морфий или цианистый калий, если мне хотелось бы чего-то более изысканного и если было бы время, но оба можно добыть из цветов и деревьев. В большинстве садов достаточно просто найти по крайней мере одно ядовитое растение, если знать, где искать. И подсыпать что-нибудь человеку в напиток занимает меньше секунды.

Отец качает головой. Иногда мне кажется, что нет вещи, которая не вызвала бы разногласий у моих родителей.

– Я думаю, резкий удар по голове был бы более простым методом кого-то прикончить, – говорит он.

– Или столкнуть их с лестницы, – вставляет Лили с коварной улыбкой.

– Или со скалы, – добавляю я.

Нана улыбается и хлопает в ладоши: – Какая же мы убийственная семейка!

Шесть

30-е октября 21:00 – девять часов до отлива

– Что ж, я думаю, для молодых ушей достаточно разговоров об убийствах на один вечер, – говорит Лили. – Тебе давно пора в кровать, юная леди…

– Мам, мне пятнадцать. – Трикси сверлит ее взглядом.

– Тогда начни одеваться как пятнадцатилетняя, а не как младенец, влюбленный в сахарную вату. Давай. Взрослым нужно расслабиться.

– Имеешь в виду, ты хочешь покурить?

– Пожелай всем спокойной ночи и отправляйся в кровать, – рявкает Лили. – Можешь почитать одну из своих занудных книжек, чтобы заснуть.

Лили никогда не видела удовольствия в чтении. Честно говоря, я никогда не видела удовольствия в Лили. Она из тех людей, которые могут лишь взять книги в библиотеке, чтобы вырвать последние страницы и сдать их обратно.

– Мы даже еще не съели десерт, – говорит Трикси.

– Если бы моя талия была такой же огромной, как у тебя, я бы даже не произносила слово «десерт». Ты разве никогда не задумывалась, почему ты не нравишься мальчикам?

Трикси пронизывает свою мать взглядом из-за своих розовых очков. Я вижу навернувшиеся на ее глаза слезы, но она смаргивает их с такой решительностью, что я ею горжусь. Она обходит стол, целуя каждого на прощание. Мне до сих пор кажется чудом, что кто-то настолько холодный и безразличный как моя сестра, мог создать такого доброго и милого ребенка. Как только Трикси выходит из комнаты, Лили закуривает. Она, похоже, не замечает, как все на нее смотрят.

– Почему меня не одарили нормальным, угрюмым подростком? Никаких парней, ни одного. А ее подружки одеваются, как монахини и разговаривают, как задроты. Я хотела чирлидершу, но она только и делает, что треплется о благотворительности. Это как жить с Саффи из «Еще по одной», но хуже, она круглыми днями нагоняет на меня смертную скуку своими книгами и мнениями о гребаном глобальном потеплении.

– Тебе надо радоваться, что она не проблемная, как ты в ее возрасте, – замечает бабушка.

– Можно я звякну по стационарному телефону? – спрашивает Лили, игнорируя замечание. – У меня здесь сотовый не ловит.

Лили – обожавшая гаджеты в детстве – провела большую часть восьмидесятых в тесных отношениях с Пэкменом и ее Атари, и является одним из немногих членов семьи, имеющих мобильный в 2004-м. Когда мы были маленькими, у отца был один размером с булыжник, но пользование им стоило целое состояние, поэтому он был в основном для вида. Лили берет свою темно-синюю маленькую Нокиа со стола, и мы все изучаем ее, будто это кусок Луны.

– Извини, Лили. Телефон больше не работает, – говорит бабушка, убирая тарелки.

– Почему нет?

– Я перестала оплачивать счета.

– Почему?

– Люди все время мне названивали. Мне не нравилось постоянно отвлекаться.

Лили выглядит взбешенной. Но я уверена, что ее острый язык испещрен следами зубов, потому что она больше не говорит ни слова. Вместо этого она начинает играть в «Змейку» на своем теперь бесполезном мобильном. Я заглядываю ей через плечо, зачарованная.

Бабушка как всегда проявляет интерес к нашим жизням и новостям. Истории немного меняются при каждом повторении, даже когда они настолько отрепетированы, как наши. Словно дети, они растут и превращаются во что-то новое, что-то с собственными идеями. Истории также лживые, но в этой семье мы все рассказчики. Бабушка начинает рутинный опрос со своего сына.

Не хотелось бы прозвучать недоброй, но любимой темой моего отца всегда был он сам. Он также очень любит пересказывать вещи, услышанные им по BBC Radio 4. Он интеллектуально неразборчивый человек, запихивающийся чужими мыслями и делящийся ими, как своими. Выдает придуманное другими за что-то новое. Свои предложения он время от времени приправляет каким-то длинным словом, потому что не хочет, чтобы люди заметили его нехватку знаний или образования. Пианино было его первой и единственной любовью, а музыка – единственным предметом, который он действительно изучал. Сегодня вечером, как всегда, он с пылом и гордостью рассказывает о своем оркестре: о городах, где они побывали в последнее время, о музыкантах, с которыми он поработал. Моя мать закатывает глаза и непринужденно отметает все оброненные им имена – утверждает, что никогда ни об одном из них не слышала.

– Как твоя ветклиника, Роуз? – спрашивает бабушка, меняя тему, словно в игре «передай другому».

– Еще держится.

– Впечатляюще, как ты построила такой успешный бизнес с нуля в твоем возрасте, но как ты держишься?

– Нормально, в тех редких случаях, когда не валюсь.

Роуз всегда могла сохранять спокойствие, когда доходило до обстрела вопросами.

– А как насчет тебя, Лили? Нашла работу?

Моя вторая сестра была безработной всегда. Она выживает на пособие по безработице – хоть никогда и не пытается найти работу – выплаты на ребенка и подачки от бабушки. Лили достает из кармана еще одну сигарету, обхватывает ее розовыми губами и подкуривает от одной из свечей на столе. Она якобы бросила курить на время беременности, но с тех пор бросила попытки бросить. Она делает глубокую затяжку, затем выдыхает дым и скуку на всех нас.

– Сейчас сложно найти работу, – говорит она, используя винный бокал как пепельницу.

– Всегда сложнее найти вещи, которые не ищешь, – бормочет отец и все глазеют на него, включая Лили.

– Я отойду на минуту, – говорит она, вставая из-за стола и покидая комнату, предположительно чтобы проверить, как там Трикси, но также, несомненно, чтобы подуться наверху. Моя сестра всегда изображает из себя мученицу и устраивает больше истерик, чем ребенок. Я ожидаю от бабушки вопроса о том, волонтерствую ли я еще в доме престарелых – мое занятие, может, не захватывающее или приносящее деньги, но в доброте есть свои награды и я горжусь тем, что делаю. Но моя мать снова начинает атаковать отца, прежде чем разговор переходит на меня.

– Почему ты всегда так строг с Лили? Растить детей в одиночку нелегко, я-то знаю, – говорит Нэнси как только ее любимая дочь оказывается вне зоны слышимости. Если бы можно было убивать взглядом, мой отец давно бы оказался в морге. Я часто задумывалась, почему мать любит Лили больше всех. Возможно, потому, что видит в ней себя – как в ходячем зеркале молодости, показывающем ей, кем она была.

Отец пытается не клюнуть на приманку, но плохие привычки тяжело побороть после тридцати лет практики.

– Она больше не ребенок, Нэнси. У нее самой есть дочь, хотя неудивительно, что она так часто об этом забывает, потому что ты взяла на себя роль матери для обеих.

– Ну, кто-то должен помогать детям. Если бы все мы пустились колесить по миру, следуя за мечтой, тогда…

– Помогать ей? Ты ее душишь, всегда так было. Неудивительно, что она так и не встала на ноги. Она стала такой из-за тебя.

– И какой же это?

– Самоуверенной, избалованной, эгоистичной, ленивой и безмозглой занудой, которая все еще ведет себя как ребенок, потому что ты так к ней относишься. Ее больше заботит свой внешний вид, чем родная дочь. И она все еще совершенно безответственно обращается с чужими деньгами, потому что она ни разу не подняла наманикюренного пальца, чтобы что-то заработать.

Лили появляется в дверном проеме.

Она явно слышала каждое слово.

Никто не знает, что сказать.

Последующая тишина не просто неловкая, она болезненная. Мы наблюдаем, как Лили проходит мимо кухонного стола к холодильнику, открывает дверцу, словно ища ответы внутри. Ничего не найдя, она откупоривает еще одну бутылку белого вина.

Во всех семьях есть конфликты. Либо между мужьями и женами, либо родителями и детьми, либо братьями и сестрами, это так же нормально, как смена дня и ночи. Но неразрешенные конфликты разрастаются в человеческих отношениях, как рак, и иногда это неизлечимо. Несмотря на все, у меня все еще есть некоторые счастливые воспоминания о всех нас, спрятанные в складках, разъединивших нас. Мы не всегда были такими, как сейчас. Мне больше всех жаль бабушку. Она так старалась создать чудесный вечер для всех и, как обычно, моя семья нашла способ его испортить.

– Кто хочет заранее полакомиться праздничным тортом? – спрашивает она со слабой улыбкой.

– Я! – Я поднимаю руку и пытаюсь развеять напряжение, хотя бы на это время.

Я замечаю, что Роуз едва говорила сегодня вечером. Она отвечает, если к ней обращаются, но коротко, сжато. Может, когда-то я и была самой маленькой, но я часто беспокоюсь о своей старшей сестре. Семьи, даже дисфункциональные, объединяет особый вид любви. Наша любовь похожа на тесную сеть из миллиона воспоминаний и общих впечатлений. Узлы этой сети крепкие, но есть и достаточно большие дыры, чтобы проскользнуть, если кто-то попадется в нее неправильно.

Погода снаружи ухудшилась, дождь стучит по окнам, а пламя свечей иногда подрагивает, когда завывает ветер. Моя мать и Роуз помогают убрать со стола, прежде чем бабушка приносит один из своих знаменитых домашних шоколадных тортов, и вынимает свои любимые креманки для шампанского из шкафчика. Они из двадцатых годов, что по ним видно. Отец оказывает честь, умело открывая бутылку, словно он делает это каждый день, и бабушка встает, держа свой бокал и выглядя так, будто собирается произнести речь.

– Я просто хочу поблагодарить всех вас, что приехали в Сигласс на празднование моего дня рождения. Для меня очень много значит видеть всю семью в сборе, и вы осчастливили старушку. Восемьдесят лет это важный для меня день рождения, и если хиромант в Лендс-Энд был прав, он может оказаться последним! Вы единственные люди, с которыми я бы хотела его провести. За семью Даркер, – говорит она, поднимая бокал.

– За семью Даркер, – повторяют все почти хором, прежде чем бабушка продолжает.

– Я также хочу поблагодарить Эми и Аду за наш сегодняшний вкусный ужин.

– Кто такие, черт возьми, Эми и Ада? Я думал, это она приготовила ужин, – шепчет отец Роуз, отпивая шампанского.

– Куры, – шепотом отвечает Роуз. Она назвала их в честь Эми Джонсон и Ады Лавлейс, двух женщин, вдохновлявших ее, помнишь?

Фрэнк чуть не давится, пока бабушка продолжает.

– К сожалению, Эми не стало в понедельник. А Ада умерла три дня спустя. Вот уж настоящая скорбь. Эта маленькая курочка умерла из-за разбитого сердца… – У меня такое ощущение, что все снова смотрят на меня при этих словах, и я опускаю взгляд на свои руки.

– Разве безопасно есть курицу, которой десять лет? – спрашивает моя мать, выглядя так, будто ее тошнит.

– Думаю, да, – отвечает бабушка. – В любом случае это безопаснее, чем прыгнуть со скалы. Кстати говоря, я не хочу быть самой богатой на кладбище, и я уверена, вы все хотите узнать, что случится после моей смерти. Я хочу, чтобы мы насладились оставшимся нам временем на этих выходных. Поэтому чтобы больше не держать вас в неведении, я решила поделиться сегодня с вами своим завещанием.

Семь

30-е октября 21:45 – меньше девяти часов до отлива

Если все внимание не было приковано к бабушке раньше, то теперь это точно так. Отец подается вперед, мать выпрямляется, Лили откладывает телефон, а Роуз прекращает складывать оригами птицу из своей салфетки.

– Это мое завещание, – говорит бабушка, кладя на стол конверт и разглядывая наши лица, словно запечатлевая их в памяти. – Мой юрист сегодня был свидетелем его подписания и забрал себе копию. Я обещаю, что я подумала обо всем этом и о вас очень тщательно, и я уверена, что это к лучшему. Прежде, чем я начну, я напомню вам о словах, которые написала в начале моей любимой книги: «Будущее это обещание, которые мы еще можем решать, сдержать ли. Прошлое это уже невыполненное обещание». Я писала это серьезно, и я думаю, что настоящее – мой единственный шанс обеспечить этой семье будущее.

Она поворачивается к моему отцу: – Фрэнк…

– Да, мама?

– Я оставляю тебе свои часы, все восемьдесят, в надежде, что ты более мудро используешь оставшееся у тебя время.

У него отвисает челюсть, но бабушка продолжает, не дожидаясь его слов.

– Нэнси, моя любимая невестка, ты подарила мне троих чудесных внучек, за что я всегда буду тебе благодарна. Я оставляю тебе свою тележку для напитков. Как и ты, она теперь древняя, но все еще может выдерживать алкоголь. – Хотела бы я запечатлеть выражение лица моей матери; красивую смесь шока и бешенства. Мои сестры ухмыляются как непослушные школьницы, которыми были раньше, пока моя бабушка не поворачивается к ним. – Роуз, тебе я оставляю свои неопубликованные рисунки и кисти в надежде, что ты нарисуешь себе более счастливое будущее. Лили, когда я умру, все зеркала в этом доме станут твоими, я надеюсь, ты увидишь, во что ты превратилась.

Теперь уже никто не улыбается, включая меня. Я в ужасе жду следующих слов бабушки.

– Дейзи – единственный человек в этой семье, никогда не просивший у меня ни копейки, – говорит она, улыбаясь в мою сторону. – Я планирую оставить внушительную сумму ее любимым благотворительным фондам.

– Спасибо, – говорю я, а Лили кривится.

Я благодарна, правда, но признаюсь, я всегда втайне надеялась, что когда-нибудь Сигласс станет моим. Не думаю, что кто-либо в семье любит его так же сильно, как я. Бабушка отпивает глоток шампанского, прежде чем продолжить.

– Моя авторская прибыль будет продолжать идти в мои любимые благотворительные фонды до тех пор, пока на это будут средства. Я оставляю Сигласс в руках моей драгоценной правнучки. Надеюсь, мы все можем согласиться, что Трикси это будущее семьи. Мой дом будет удерживаться трастом для нее одной, пока она не повзрослеет, вместе с другой прибылью и будущими выплатами от издателей…

– Погоди минуту, – перебивает Лили, снова закуривая. Она затягивается и выдыхает облако дыма. – Ты оставляешь все моей дочери, ребенку, и ничего мне? Ты наконец-то окончательно тронулась.

Роуз улыбается ее взрыву. В отличие от остальных она кажется полностью безразличной и не оскорбленной.

– Не все, – вздыхает бабушка. – Лили, пожалуйста, перестань курить в моем доме. Прежде чем крохотные шестеренки в твоей голове попытаются крутиться – завещание предусматривает, что ты не получишь ни пенни из того, что достанется Трикси. Кроме того, я еще не умерла. Тебе надо научиться самой прокладывать путь в жизни, мир тебе ничего не должен, как и я. Но… обрадует вас это или нет, я начала работать над своей последней книгой.

– Ты годами не писала ничего нового, – говорит отец.

– Что ж, мне нечего было сказать. Но теперь у меня есть последняя история, которую я хочу рассказать. Она о дисфункциональной семье, похожей на нашу.

– Что? – говорит Нэнси.

– Ты написала о нас книгу? – спрашивает Лили.

– Я набросала несколько идей, – отвечает бабушка.

Отец невольно грохает бокалом по столу.

– Ну, я не думаю, что это будет продаваться. Я хочу знать зачем? Зачем приглашать всех нас сюда, если ты все это время планировала ничего нам не оставить? Я твой сын. Твой единственный ребенок…

– Пожалуйста, тише, – прерывает Лили. – Трикси уже спит наверху.

– Потому что будущее этой семьи и то, что я оставлю после себя, долго было в моих мыслях, – говорит бабушка.

Мне кажется, она собирается сказать что-то еще, но нет.

Она молча замирает с округленными глазами – вместе с остальными – когда мы слышим тоскливый перезвон колокольчиков снаружи и хлопок двери в другом конце дома.

Уже почти десять вечера.

Прилив.

Я вижу, мы все думаем об одном и том же. Невозможно пройти по перешейку в это время ночи, и никого больше не ожидается в Сиглассе этим вечером.

– Может, Трикси проснулась? – шепчет моя мать.

– И пошла погулять под дождем? Не думаю, – отвечает Лили.

По-моему все мы знаем, что это не мою племянницу мы слышим в коридоре.

Все с ужасом глазеют на дверь кухни, слушая звук тяжелых приближающихся шагов. Мы коллективно задерживаем дыхание, когда дверная ручка начинает медленно поворачиваться.

Восемь

30-е октября 22:00 – восемь часов до отлива

Отец откидывается на стуле, Нэнси охает, Лили взвизгивает, а бабушка чертыхается, когда дверь распахивается. Пламя свечей на столе подрагивает, отбрасывая на наши лица зловещий узор, и только Роуз держит эмоции на коротком поводке в то время как в дверном проеме появляется мужчина. Свет из коридора подсвечивает его сзади, и у меня уходит несколько секунд, чтобы узнать фигуру человека, наложившего новую тень на этот вечер.

Конор входит в кухню. Мужчина, которого я тайно любила с детства, слишком давно оставался чужим. Я провела бо́льшую часть жизни в зале ожидания любви, где меня не замечали те, чьего внимания мне хотелось. Другим как будто так просто это дается – у Лили никогда не было проблем с привлечением внимания противоположного пола – но я всегда была немного неловкой. Я никогда не знаю, что сказать или сделать, когда мне кто-то нравится, поэтому обычно я вообще ничего не говорю и не делаю. И все же никто здесь не одобрил бы моих отношений с Конором. В каждой семье есть черная овца, а с фамилией вроде Даркер[7], кажется весьма справедливым, что в нашей она не одна. Я собираюсь что-то сказать, думаю, как и каждый из нас, но бабушка всех опережает.

– Добро пожаловать, Конор. Я не знала, появишься ли ты.

– Ты его пригласила? – спрашивает моя мать.

– Может, Конор и не из Даркеров, но он часть семьи, – говорит бабушка.

– Это как посмотреть, – говорит отец, уставясь в стол.

Конор игнорирует его слова: – Я пытался позвонить, предупредить об опоздании – я застрял на работе – но у тебя что-то не так с телефоном.

– Да. Он все время звонил, поэтому она его отключила, – говорит Лили, делая еще один большой глоток шампанского, словно это лимонад.

– Ну, я хотел прийти, – говорит он.

Лицо бабушки загорается как новогодняя елка. Она всегда обожала Конора, как и все женщины в этой семье в какой-то момент. Мужчина, которого я теперь вижу у двери – выглядящий немного потерянным – напоминает мне мальчика, каким он был во время нашего знакомства. От некоторых воспоминаний нельзя убежать.

Мы впервые увидели девятилетнего Конора Кеннеди с ведром и лопатой в один жаркий летний день. Он сидел один на нашем – как мы считали – пляже, как раз напротив Сигласса. Он как будто вторгся на нашу территорию. Бухта Блексэнд это общественная часть береговой линии, но никто никогда не наведывается на эту полоску черного песка. Сюда слишком сложно добраться, не карабкаясь по скале, и кругом достаточно знаков об опасности плавания в море. Я не верю в любовь с первого взгляда, но что-то с первого взгляда случилось с женщинами нашей семьи в тот день. Со всеми.

Мне было четыре, Лили – восемь, Роуз – девять. Мы жили в своем мире в летние месяцы, проведенные в Сиглассе, пока мой отец был слишком занят, путешествуя по настоящему. Нэнси привозила нас в июле и появлялась в августе, оставляя нас с бабушкой на все недели между этим. В редких случаях, когда мы осмеливались спросить, куда отправилась мать, оставив нас, ответ всегда был один и тот же: в другое место. Мои сестры скучали по ней больше, чем я. Но я всегда любила Сигласс, это единственное место, которое было для меня домом.

Незнакомцы были странным зрелищем в бухте Блексэнд. В тот день мы остановились и уставились на него, включая бабушку, на этого идеального мальчика, сидящего на нашем пляже. Настолько не на своем месте, что он отлично вписывался. Лили заговорила первой, как обычно.

Это были слова не шекспировского уровня, но все мы хотели задать этот вопрос: – Ты кто?

Мальчик невозмутимо взглянул на нас.

– А тебе какая разница?

– Мы тут живем. – Руки Лили сжались в кулаки и уперлись в бока.

На вид ему было столько же, сколько Роуз, но вел он себя намного взрослее. Он отряхнул ладони от песка и скопировал позу Лили.

– Да? Ну, я тоже здесь живу.

Он достал йо-йо из кармана и начал играть с ним, не сводя с нас взгляда.

После этого все немного туманно. Иногда наши воспоминания сами изменяются.

Бабушка сократила расстояние между мальчиком и нами, оставив нас позади. Она заметила синяки на его шее, мешки под глазами; детали, которые учишься интерпретировать с возрастом. Она спросила, где он живет, и он объяснил, что они с отцом недавно въехали в коттедж на берегу.

– А твоя мама? – спросила она.

Девятилетний Конор уставился на нее, а йо-йо подпрыгнуло еще несколько раз, прежде чем он решил, как ответить.

– У меня больше нет мамы.

– Наши родители тоже всегда не с нами, – сказала Лили, неправильно поняв.

Бабушка пригласила Конора попить с нами лимонада, она хотела позвонить его отцу и сообщить, что мальчик в порядке. Тогда все было по-другому; дети не знали, что им нужно опасаться незнакомцев, предлагающих им прохладительный напиток в жаркий день. Конор согласился. Иногда я об этом жалею. Я помню, как он впервые прошел с нами по перешейку, все еще играясь с йо-йо, будто от этого зависела его жизнь. Он был официально самым захватывающим существом, которое встречалось четырехлетней мне.

Наши новые соседи жили в миле от нас, но это недалеко, когда ты ребенок, ищущий друзей. Конору не с кем было играть, а сестер редко удовлетворяет компания друг друга, когда появляется кто-то поинтереснее. Он стал постоянной частью нашей жизни, и я думаю, я влюбилась в него еще в тот день. Мне нравился вкус его имени на языке натолько, что я шептала его в дни, когда он не приходил. Будто перекусывала между трапезами. Та случайная встреча с Конором и его йо-йо изменила мою жизнь навсегда.

Мы проводим молодость, строя песчаные замки амбиций, а потом смотрим, как жизнь заносит песком сомнений наши заботливо слепленные башенки мечтаний и желаний, пока мы больше не можем их разглядеть. Мы учимся довольствоваться плоскими жизнями, существуя в тюрьме компромиссов. Испытываем облегчение, что окна мира, с которым мы смирились, недостаточно большие, чтобы выглянуть наружу, потому что нам не нужно смотреть на замки фантазий о том, кем могли бы стать.

В мире существует два типа привлекательных людей: те, кто об этом знают, и те, кто этого не понимают. Конор Кеннеди это знает. Его привлекательность дала ему непоколебимую уверенность, которой обладает лишь малое количество смертных, а страх поражения ему не знаком. Он носит свою щетину как маску, всегда одевается в потрепанные джинсы со строгими рубашками, а его светлые волосы достаточно длинные, чтобы прикрыть его голубые глаза, когда спадают ему на лицо. Он не похож на журналиста, но именно им он является. Ему под сорок и у него зависимость от работы.

Сегодня белая хлопковая рубашка Конора липнет к его груди, а у его ног уже сформировалась небольшая лужа воды. Он выглядит, будто он плыл сюда с материка, но это невозможно – мы давно усвоили, что буйные приливы здесь опасны.

Мой отец – внезапно протрезвевший – задает интересующий всех вопрос: – Как ты сюда добрался?

– На лодке, – говорит Конор.

– На лодке?

– Да, это такое фантастическое изобретение, на котором можно плавать по морю, – говорит бабушка. – Теперь почту и продукты мне тоже доставляют на лодке раз в неделю. Чтобы мне не приходилось ехать на велосипеде в город или беспокоиться о приливе…

– Но, полагаю, они не делают доставку после десяти вечера в шторм, а? – перебивает отец, с прищуром глядя на Конора, как комедийный злодей, не имеющий чувства юмора. – На какой лодке?

– С веслами, мистер Даркер.

– Ты приплыл сюда на гребной лодке в шторм и в темноте?

– Да. Мне жаль, что я опоздал. Я задержался на работе из-за убийства. – Это звучало бы странно из уст большинства людей, но Конор работает репортером, освещающим преступления на BBC. Его журналистский пропуск все еще болтается у него на шее. – Я одолжил небольшую лодку у старого друга – Гарри из рыбной лавки. Шторм не такой серьезный, как кажется, и не то чтобы я раньше не переплывал бухту Блексэнд на лодке. У меня такое чувство, что я вас прервал, и не хочу портить вечеринку, но могу ли я подняться наверх и переодеться во что-то сухое?

– Конечно, – говорит бабушка. – Мой день рождения наступит только завтра, я просто рада, что ты подоспел к нему. Пока ты не ушел… я нашла кое-что, принадлежащее тебе. – Она подходит к боковому шкафу, открывает дверцу и достает старый Polaroid. Он похож на антикварный экспонат из музея, но я помню его еще совсем новым. – Ты не против быстренько нас сфотографировать? Кто знает, когда мы снова соберемся все вместе?

Конор берет у нее камеру, мы – нерешительно – склоняемся ближе, и он делает снимок, прежде чем передать белый квадратик бабушке. Она прикрепляет его к своему старому холодильнику магнитом в форме клубнички, хоть снимок еще не успел проявиться.

– Спасибо, Конор. Полагаю, тебе лучше всего переночевать в комнате Дейзи. Она единственная, где есть свободная кровать. Если только… это не слишком…

– Я не против, – говорю я, немного поспешно. Мысль о том, чтобы спать в одной комнате с Конором порождает маленькую фантазию у меня в голове, возникавшую и раньше. Лили кривится, но я не обращаю на нее внимания.

– Меня это устроит. Мы все взрослые. Это просто место для ночлега, – говорит Конор, и моя фантазия сдувается. Нельзя заставить кого-то влюбиться. Я не так много знаю, но в этом уверена. Остальные обмениваются взглядами, которые я решаю проигнорировать.

– Ты помнишь, где она находится? – спрашивает бабушка.

– Я уверена, Конор помнит о Дейзи все, – говорит Роуз.

Это один из немногих раз за вечер, когда она заговорила, и ее слова ощущаются как пощечина.

Я выхожу из-за стола и покидаю кухню, Конор следует за мной. Я не против разделить с ним комнату, если он согласен; когда-то он был мне как брат. Я не говорю ни слова пока мы идем по коридору и мимо чулана под лестницей. Меня когда-то в нем заперли, поэтому я обхожу его стороной.

Сама лестница довольно величественная, и уникальная, потому что вся стена возле нее украшена нарисованным от руки генеалогическим древом. Изогнутые временем ветви тянутся по потрескавшейся штукатурке от пола до потолка. Это сделала бабушка – естественно – проиллюстрировав наши жизни, как свои книги; еще одна история. Мы все там есть, свисаем с хрупких веточек. Она нарисовала нас в стиле всех своих книг, используя черные чернила и ручки с кистями разных размеров. Иногда – если она в «настроении» она рисует контуры персонажей тростинкой. Потом, когда чернила высыхают, она раскрашивает их акварелью. Ей нравится изображать людей, места и вещи такими, как она их видит, что редко соотносится с представлением тех, кого рисуют. Все ее персонажи такие же неидеальные, как и мир, где они живут, но дети обожают их, может, из-за честности, прослеживающейся в словах и картинках. Другие авторы детских книг смягчают свои истории в попытке показать мир менее пугающим. Но бабушка всегда писала правдиво, и читатели ее за это любят.

Миниатюрные лица прошлых и нынешних членов семьи Даркер, нарисованные в гигантских черных листьях дерева, постоянно смотрят свысока на все наши ошибки. Это нагоняет на меня всеобъемлющую тоску; мысль, что когда-то я не смогу навещать это место по желанию. У всех нас корни уходят в эту семью и дом. Не думаю, что кто-то из нас способен просто от этого отречься.

Мы с Конором поднимаемся по скрипучим ступенькам на второй этаж, и только когда мы подходим к двери моей спальни, закрываем ее за собой, я шепчу: – Зачем ты сюда приехал?

У дальней стены моей детской спальни стоит металлическая кушетка цвета слоновой кости. Бабушка купила ее с рук, чтобы спать здесь, когда боялась оставить меня одну на случай, если мое сердце остановится посреди ночи. Иногда я просыпалась и видела, как она смотрит на меня, шепча слова, которые я не могла разобрать. Конор ставит свою сумку на кушетку, словно помечая территорию, затем начинает снимать свои мокрые вещи, отвернувшись от меня. Я сажусь на самый край своей кровати и отворачиваюсь. Может, делить комнату все же было не такой хорошей идеей. Мне требуется много смелости, чтобы спросить:

– Мы могли бы поговорить о случившемся?

Но Конор не отвечает. Между нами уже давно так. Как бы я ни сожалела, он не забывает, как и мои сестры. Я знаю, он бы предпочел больше никогда меня не видеть, но я все равно рада, что он решил приехать в эти выходные ради бабушки. Случившееся точно не было ее виной.

Остаток вечера в лучшем случае размытый. Я устала, но в последнее время я не сплю, а атмосфера в доме кажется еще более загрязненной, чем раньше. Мы слышали, как остальные решили свернуться и тоже пойти спать, почти сразу после нашего ухода. Спальня бабушки самая большая в доме, находящаяся в задней части, и она шепотом желает мне спокойной ночи, проходя мимо. Лили с Трикси занимают комнату, где раньше жили Лили с Роуз. Моя мать поднимается последней. Я узнаю это по ее приглушенному разговору с кем-то на вершине лестницы.

– Уберемся отсюда на рассвете. Я знала, что старая ведьма не оставит нам ни пенни.

Я подслушиваю у двери, когда она крадется по коридору к гостевой спальне, где раньше спала с моим отцом. Роуз осталась внизу, решив спать на диване в библиотеке. Отец тоже предпочел остаться на первом этаже, заперевшись в музыкальном зале – убежище своего детства. Ему всегда нужно раствориться в музыке, когда настоящий мир становится слишком громким.

Но в Сиглассе больше не шумно, дом вернулся к своей особой тишине.

Я слышу море за окном, а также медленное, размеренное дыхание Конора. Я знаю, что он еще не спит. Оставаясь совершенно неподвижной и тихой, я улавливаю, как он встает и крадется через комнату к своему ноутбуку на столе в углу. Здесь нет интернета, но похоже Конор не может устоять перед работой. Он стал трудоголиком, получив работу репортера BBC. Может, потому, что когда с трудом чего-то добиваешься, иногда ты живешь в страхе утратить это.

Он прокрадывается из комнаты – предположительно в туалет дальше по коридору – и пока его нет я встаю, прохожу по изношенному ковру в его часть спальни и вглядываюсь в экран компьютера. Передо мной явно не работа, а что-то похожее на поэму. Что странно, потому что Конор никогда не баловался художественной литературой или чем-либо творческим, ему нравится иметь дело только с фактами. Или, по крайней мере, нравилось.

Я слышу шаги в коридоре, где поскрипывающий пол докладывает обо всех, кто не в кровати, и мне нужно торопиться. В ребяческой попытке привлечь внимание Конора и разрядить неловкость между нами, я печатаю хэллоуинское послание указательным пальцем. Я не могу нормально печатать и ужасно справляюсь с современными технологиями, но я улыбаюсь про себя, когда на экране появляются буквы.

Буу!

Потом я возвращаюсь на свою половину, наблюдаю и жду. Вернувшись, Конор таращится на слово, потом оборачивается, хмурясь в мою сторону. Я бы хотела, чтобы он что-то сказал, что угодно, но, как обычно, он молчит. Конор перестал разговаривать со мной примерно в то время, что и Роуз, и никакие мои слова или действия этого не меняли. Иногда его пристальный взгляд, прикованный ко мне, кажется болезненным. Я как слово, которое ему удается прочитать, или пазл, не поддающийся разгадке, вроде кубика Рубика, который он не мог решить в детстве, сколько бы ни поворачивал. Конор ложится на кушетку и без единого слова отворачивается лицом к стене. Я же отворачиваюсь от охватившего меня разочарования, гадая, почему он все еще не видит меня нынешнюю, или не говорит о произошедшем. Никто не может убежать от своей тени, но он всегда был намерен попробовать.

В этой части дома холодно, я дрожу на другом конце комнаты, лежа на своей кровати. Я моргаю в темноте, слушая дыхание Конора, пока он снова притворяется, что спит. Потолок усеян звездной галактикой. Это флуоресцентные стикеры, им почти столько лет, сколько мне. Думаю, они будут светиться еще долго, когда меня не станет, совсем как звезды в небе, и иногда кажется, что никто в семье не заметил бы моего исчезновения. Иногда я думаю, они жалеют о моем рождении. Я закрываю глаза, по щеке стекает единственная слеза, капая на подушку.

Через какое-то время я слышу шум внизу. Я никогда не спала крепко, я даже не уверена, спала ли только что. Знаете этот кошмар, когда людям снится, что они падают? Мне он видится все время. Взглянув на часы в комнате, я вижу, что уже почти полночь. Как только стрелка доходит ровно до двенадцати, до меня доносится ужасный вопль.

Девять

31-е октября, полночь – шесть часов до отлива

Крики прекращаются.

– Ты это слышал? – шепчу я, но Конора нет в комнате.

Я поспешно выбегаю из комнаты, спускаюсь вниз, пересекаю коридор и оказываюсь на кухне. Моя племянница стоит посреди комнаты в розовой пижаме, из-за которой выглядит младше своих лет. Трикси плачет. Опустив взгляд, я понимаю причину.

Бабушка лежит на полу в белой хлопковой ночнушке. Ее глаза закрыты, кожа посерела, на голове виднеется большая рана и лужа крови под ней. Поппинс лежит возле нее и ни одна из них не двигается. Стул перевернулся, словно она стояла на нем и упала. И я вижу кровь на духовке, где она, вероятно, ударилась головой. Все в комнате замирает и затихает, секунды тянутся словно минуты. Даже море с дождем внезапно притихли, когда я оглядываю сцену, будто мой мир поставили на паузу. Звук рыданий Трикси снова проигрывается у меня в ушах. По ее щекам катятся слезы, и я бросаюсь к ней.

– Тихо, тихо, все хорошо. Просто расскажи, что случилось, – говорю я Трикси, опускаясь на пол рядом с бабушкой, стараясь не прикасаться к ней и не ухудшить ситуацию. – Бабуля, ты меня слышишь?

Она не двигается, но Поппинс поднимает на меня грустные глаза и начинает скулить.

– С ней все будет хорошо, девочка. Нам просто нужно сохранять спокойствие…

– Какого черта здесь происходит? Почему ты не в кровати и к чему эти вопли? – спрашивает Лили, врываясь в промозглую кухню в одной розовой шелковой ночнушке. Ее дочь подбегает к ней. Большинство подростков это дети, притворяющиеся взрослыми, но моя племянница еще во многом ребенок.

– О, Боже, – говорит Лили, видя тело бабушки. – Она…?

– Не знаю, – шепчу я.

– Что случилось? – спрашивает Роуз, появляясь из ниоткуда полностью одетой, будто спала в одежде. – Отойдите, дайте я посмотрю.

– Зачем? – спрашивает Лили. – Ты не врач. – Лили подходит на шаг ближе к бабушке, и Поппинс начинает рычать. Я никогда не видела и не слышала, чтобы эта собака себя так вела.

Роуз встает между ними: – Все в порядке, Поппинс, мы просто пытаемся помочь бабушке. Ну же, девочка. Подвинься. – Поппинс слушается, словно поняла каждое слово, и наблюдает с короткого расстояния, склонив голову и тихо скуля.

Роуз осторожно прощупывает пульс, но мне не нужно быть врачом – или ветеринаром – чтобы знать, что это плохо. Рана у бабушки на виске выглядит глубокой, она потеряла много крови, и мне приходится отвести глаза когда я вижу что-то похожее на серое вещество в красной луже на полу. Я видела такой же серый оттенок кожи на лицах слишком многих жильцов дома престарелых, где я волонтерствую, и, боюсь, знаю о чем это говорит.

Конор появляется на пороге – полностью одетый, как Роуз – и я задумываюсь, почему он так долго спускался и где был. Лили отворачивается от него и пытается успокоить Трикси. Тогда-то я замечаю руки бабушки, сжатые в кулаки по бокам. Одной она держит экземпляр «Маленького секрета Дейзи Даркер». В другой зажато что-то вроде сигареты, но, взглянув ближе, я вижу кусок мела. Я вглядываюсь в черную стену в задней части кухни. Рецепты и наброски стерты. Вместо них на доске выведена поэма, прямо как в популярной книге бабушки обо мне. Но слова изменены. Книга начинается строкой: «Родные Дейзи Даркер милее других были». Но поэма мелом на стене сильно отличается.

– Смотрите, – говорю я, и все поворачиваются прочесть ее один за другим.

Родные Дейзи Даркер темнее других были.

Когда одна умерла, вся семья солгала,

на смерть глаза они закрыли.

Бабуля Дейзи Даркер хоть старше,

но не мудрее их.

От ее завещания всех замутило,

этим смерть она себе заслужила.

Отец Дейзи Даркер всю жизнь

под свою песню плясал.

Его эгоизм, его пианино,

свели его в гибельную трясину.

Мать Дейзи Даркер была актрисой

с сердцем изо льда.

Не всех детей своих любила,

роль потерять она заслужила.

Сестра Дейзи Даркер, Роуз, была старшей из трех.

Тихой, красивой и умной, но умрет она одинокой.

Сестра Дейзи Даркер, Лили,

была самой тщеславной из них.

Эгоистичной, избалованной, самодовольной

ведьмой, смерти достойной.

Племянница Дейзи Даркер

была развитым не по годам ребенком.

Но и неспособным выжить

в дикой природе брошенным утенком.

Тайную историю Дейзи Даркер

кто-то должен был рассказать.

Но ее сломанное сердце – лишь начало

того, что нужно узнать.

Семья Дейзи Даркер лгала

слишком много лет напролет.

Свои последние часы перед смертью

они провели, получая свое.

Должно быть, бабушка писала это, когда упала.

– Зачем ей писать такие ужасные вещи о нас? – спрашивает Лили. Роуз и Конор таращатся на поэму, но у них нет ответа на вопрос. Никто из нас не знает, что сказать или сделать. Лили, которой всегда неуютно в тишине, снова заполняет ее своим голосом.

– Я только что поняла, что это Хэллоуин, – говорит она со слабой улыбкой. – Может, это какой-то розыгрыш?

Это правда, бабушке всегда нравилось разыгрывать нас в Хэллоуин. Он был ее любимой ночью в году по ряду причин. Она верила в древние кельтские истоки празднования и напоминала нам о них каждый год на свой день рождения. Кельты, жившие в Англии, Ирландии, Шотландии и Уэльсе больше двух тысяч лет назад, верили, что тридцать первого октября открывается портал между мертвыми и живыми, позволяя большинству душ вернуться на землю. Бабушка всегда верила в призраков, но считала, что они ходят среди нас только в это время года.

– Помните, когда бабушка учила нас играть в «кошелек или жизнь»? Зажигала кучу свечей, пугала нас своими страшными историями? – говорит Лили, словно ожидая, что бабушка сядет и рассмеется над нашей наивностью.

– Это не розыгрыш, – говорит Роуз, вытирая редкую слезу со щеки. – Она мертва.

Бабуля

Бабуля Дейзи Даркер хоть старше,

но не мудрее их.

От ее завещания всех замутило,

этим смерть она себе заслужила.

Бабуля говорила, свою семью она любила,

но так бывало не всегда.

Старуха таила горечь и злость,

о чем не догадывались они никогда.

Она хотела, чтоб сын ее родился девочкой

или не рождался вообще.

Сначала внучки вернули надежду,

но вскоре она оказалась на дне.

Первая слишком умна, вторая слишком глупа,

на третью надежды она возложила.

Но ребенок родился со сломанным сердцем,

а справиться с этим ей было не под силу.

Бабуля жила с одной лишь собакой,

в сетях одиночества.

И смерти приближения опасалась

из-за давнего пророчества.

Как время пришло, никто не знал,

кого винить, когда нашли ее с головой разбитой.

Было сложно скорбеть по такой злой карге;

но кто-то был рад найти ее убитой.

Десять

31-е октября 00:15 – меньше шести часов до отлива

– Кто ее нашел? – спрашивает Роуз, оглядывая всех, пока не останавливается на Трикси. – Это была ты? – Роуз лучше умеет общаться с животными, чем с детьми, и Трикси снова разражается слезами. Она выглядит такой маленькой и ранимой в своей розовой пижаме. Меня охватывает непреодолимое желание обнять ее, когда она снимает очки и вытирает другой рукой слезы. – Можешь рассказать, что случилось? – спрашивая Роуз, меняя тон, и Трикси пытается отвечать между всхлипываниями.

– Я спустилась за стаканом воды. Бабуля была… на полу. Когда я ее потрогала… она была холодной. Когда я ее позвала… она не ответила. – Ее опять охватывают рыдания.

– Нам нужно вызвать полицию, – говорит Конор.

– На кой черт? – спрашивает Лили. – И так очевидно, что случилось.

– Неужели? – парирует он.

– Да. Стул опрокинулся. Она явно стояла на нем, когда писала свои чокнутые стишки на доске, должно быть, она поскользнулась.

– Не думаю, что в этом можно быть уверенными, – отвечает Конор.

– Ну, я знаю, что ты репортер, а не детектив, и тебя вообще никто не спрашивал, – говорит Лили. – Это семейное дело. Ты не член семьи и я даже не понимаю, что ты здесь делаешь. – Это грубо даже для нее.

– В данный момент я раздумываю, почему небезразличная мне пожилая женщина лежит на полу выглядя, словно кто-то проломил ей голову тупым предметом. – Он поворачивается к Роуз. – А ты что думаешь?

Она разглядывает кухонную плитку, будто не может посмотреть ему в глаза.

– Я думаю, что бабушка только что умерла и я очень расстроена. Уверена, и вы тоже. Как сказала Лили, я ветеринар, а не врач. – Теперь она сверлит его взглядом, и, видя выражение ее лица, я рада, что я не Конор. – Сейчас не время для твоих теорий заговора или безумных обвинений. Бабушка всегда была добра к тебе; приняла тебя в свой дом и нашу семью. Попытайся проявить немного уважения и сочувствия, если ты не забыл, как это делать.

Роуз отворачивается от него и обнимает Лили с Трикси, которые обе теперь плачут. Я подхожу к ним, будто молча выбирая сторону.

– Я буду так по ней скучать, – говорю я, не представляя себе жизни без бабушки.

– Мне просто не верится, что ее больше нет, – говорит Лили.

– Знаю. – Роуз прижимает ее крепче. – И я не могу, но она прожила долгую и счастливую жизнь, а мы с этим справимся. Кому-то надо рассказать отцу. – Роуз всегда воспринимала семью как проблему, не имеющую очевидного решения, проблему, которую не может решить. Когда никто не отвечает и не двигается, она вздыхает. – Видимо, это буду я.

Мы провожаем ее взглядами, но она останавливается в коридоре у двери в музыкальный зал, где решил спать мой отец. Голова Роуз так же выпрямлена, как ее рубашка. Она смотрит в пол и я почти вижу колебания в ее голове. Музыкальный зал был одним из мест, где нам не разрешали играть в детстве. Роуз медлит, прежде чем постучать, как маленькая девочка, которая боялась, что на нее накричат за вмешательство в папину работу.

Она стучит и мы ждем, но ответа нет.

Она снова стучит, а затем осторожно поворачивает ручку и распахивает дверь.

– Пусто, – говорит она, оборачиваясь на нас. – На диване никто не спал. Ни отца, ни его вещей здесь нет.

Лили торопливо подходит и берет Роуз за руку, совсем как в детстве.

– Я знаю, бабушка и завещание его расстроили, но ты же не думаешь…

– Давайте попытаемся на делать поспешных выводов, – говорит Роуз, хоть я уверена, мы уже перебрали по несколько. – Я найду простынь, чтобы прикрыть тело, я хочу запомнить ее при жизни. Может кто-нибудь подняться и разбудить Нэнси?

Я вызываюсь и Конор идет со мной. Полагаю, он просто не хочет оставаться наедине с моими сестрами, но я рада его обществу. Дом больше не кажется мне прежним, словно он скорбит. Сигласс стал тише, холоднее, неподвижнее. Я слышу лишь тиканье часов в коридоре и мягкий шум волн, накатывающихся на камни. Будучи маленькой, я представляла, как море просачивается сквозь трещины в стенах, двери, окна, вливается в дымоход, когда мы спим, пока Сигласс не заполнится водой до самого потолка, а мы будем болтаться в ней, запертыми внутри. Я представляла много разных скверных вещей, которые могли бы случиться с моими родственниками в этом доме, но только по ночам. Может, я больше не ребенок, но я до сих пор боюсь темноты. Конор останавливается на верхней ступеньке лестницы и я замечаю мел на его джинсах. Он тоже это видит и пытается его отряхнуть. Я ничего не говорю.

Дверь спальни моей матери в дальнем конце коридора немного приоткрыта. Я замираю, понимая, что у меня просто нет слов для этой ситуации. Конор, словно почувствовав мои сомнения, выступает вперед и прочищает горло. Он очень осторожно стучит, но дверь чуть больше приоткрывается и даже в темноте мы видим чью-то фигуру в кровати. Я не понимаю, как кто-либо мог проспать крики Трикси, но моя мать всегда крепко спала. Всегда не меньше восьми часов за ночь, потому как считает, что меньше сна может навредить ее коже. Хорошего долгого сна она добивалась с помощью таблеток и алкоголя.

– Нэнси? Извини, что беспокою… – говорит Конор.

– Что? Кто это? – доносится голос из темноты. Но это не моя мать села в кровати. Это мой отец, похоже, не меньше нас удивленным своему присутствию там. Через несколько секунд Нэнси тоже садится, снимая маску для сна и вынимая беруши, а затем щурится в нашем направлении. Увидев отца рядом с собой, она практически выпрыгивает из кровати.

– Все не так, как выглядит, – шепчет она нам.

– Именно так, – вздыхает отец, обхватывая голову руками.

Я онемела от мысли о моих разведенных родителях, спящих в одной постели.

Конор снова покашливает: – Случилось несчастье… и я думаю, вам лучше спуститься в кухню, когда вы… – Я боюсь, что он скажет «оденетесь». – Будете готовы, – произносит он и мы оставляем их.

Внизу на кухне настроение сменилось с недоверия на страх. Бабушку прикрыли чем-то вроде красной с белым скатерти, а мои сестры разглядывают поэму о нашей семье.

– Мел был у нее в руке, – говорит Роуз.

Бабулин почерк очень красивый и выразительный, все поэмы в ее детских книгах она писала чернилами от руки. Когда-то я пыталась писать так же, наклонными и соединенными буквами, но у меня никогда не получалось хорошо. У бабушки было на это объяснение, как и на все остальное: – Конечно, у всех нас разный почерк. Как отпечатки пальцев или ДНК, он напоминает нам, что мы индивидуальны. Наши мысли и чувства принадлежат нам и они уникальны. Я не вижу мир в точности как ты и это нормально, мы не созданы, чтобы всегда думать и чувствовать одинаково. Мы не овцы. Соглашаться с кем-то это выбор, попробуй это запомнить. Не трать жизнь попусту, стремясь быть как кто-то, реши, кто ты, и будь собой.

– Не думаю, что поэму написала бабушка… – говорю я. – Это не похоже на ее почерк. Может, кто-то просто хотел сделать вид…

– Невозможно точно сказать, кто это написал, – перебивает Роуз.

– Но зачем бабушке писать такое? – спрашивает Лили. – И если она всех нас так ненавидела, зачем вообще приглашать нас сюда?

– Я не развита не по годам, – говорит Трикси, моя одаренная и чудесная племянница, глядя на строки о себе. Я почти испытываю облегчение, когда мои родители входят в комнату, смахивая на парочку подростков, застуканных за гаражом.

– О, нет, – говорит отец, бросаясь к бабушке и откидывая ткань, которой ее прикрыли. Его реакция выглядит наигранной, и собака снова начинает рычать.

– Все будет хорошо, Фрэнк, – говорит моя мать, становясь рядом с ним, все еще в своей черной шелковой пижаме. Сочетающаяся черная маска, без которой она не может спать, тоже все еще на ней. – Мы справимся с этим вместе. – Это странные слова от нее учитывая, что они провели порознь последние двадцать лет. Я задумываюсь, не пьяна ли она до сих пор.

Мы смотрим, как мои родители обнимаются перед нами впервые с 1988-го. Люди держатся друг за друга крепче, если им кажется, что реальность от них ускользает. Момент начисто прерывает плачущая девочка.

– Я хочу домой, – всхлипывает Трикси.

– Почему бы тебе не посмотреть телевизор в гостиной? – говорит Лили. Телевидение всегда было заменой родителям в доме моей сестры, но она раздражается, когда Трикси поворачивается ко мне за утешением.

– Все будет хорошо, я обещаю, – говорю я, задумываясь, правда ли это. – Очень грустно, что бабушка умерла, и мы все будем по ней скучать. Ты иди к телевизору, а я подойду через минуту. – Люди склонны видеть то, в чем нуждаются, и слышать, что хотят, по моему опыту. Трикси кивает, снова вытирая слезы рукавом розовой пижамы и покидая комнату.

Как только она исчезает, обсуждение поэмы на стене продолжается. Я слушаю перепалку остальных о ее значении и о наших дальнейших действиях, не удивляясь, что никто не интересуется моим мнением. Как самая младшая в семье, я привыкла, что никого не волнуют мои мысли. Я немного погружаюсь в мысли и замечаю восемь вырезанных овощей, все еще лежащих на кухонном столе. У них такие жуткие мины, на которые бабушка явно потратила много времени. Среди них тыквы, кабачки и редька, потому что ей всегда нравились хэллоуинский фольклор и традиции больше, чем коммерческая версия ее любимого дня.

Каждый год в нашем детстве она помогала нам вырезать тыквы, рассказывая историю их происхождения и миф о Жадине Джеке. Ирландская легенда гласит, что жадина пригласил дьявола выпить, но потом отказался платить за напитки. Это была уловка, одна из многих, которые Джек проворачивал с Дьяволом до самой своей смерти. Но затем Бог не впустил Джека в Рай, а Дьявол – утомленный его уловками – отказался впускать его в Ад. Поэтому Джек был обречен обитать в Чистилище, имея лишь горящий уголек внутри старой репы, подсвечивающий ему путь в темноте. Полагаю, в какой-то момент истории репа превратилась в тыкву, но с другой стороны, все истории, рассказываемые довольно часто, меняются и искажаются со временем. Именно из-за Жадины Джека мы вырезаем тыквы и ставим в них свечи на Хэллоуин. Один из моих лучших талантов это знать по чуть-чуть о многих вещах, и бабушка научила меня почти всему. Она говорила, что мораль легенды – самому расплачиваться за все в жизни или быть обреченным на вечный мрак и одиночество.

– Она явно была недовольна нами, – говорит моя мать, вырывая меня из транса. – Думаю, вчера вечером это было очевидно. Я уже долгое время задумывалась, не страдает ли бабушка от деменции. Эти… – она указывает на поэму, не глядя на нее, – …оскорбления совсем на нее не похожи. Может, она просто разволновалась и…

– Что? Разволновалась, написала поэму и умерла? – спрашивает Лили.

– Это может оказаться скрытым благословением, – говорит Нэнси.

– Как ты можешь такое говорить? – спрашиваю я, дрожа от ярости.

Мать игнорирует меня: – И эта демонстрация… деменции, в сочетании с ее странным поведением прошлым вечером… может означать, что ее завещание попросту нельзя воспринимать всерьез. Если она была не в себе во время написания…

– Она не была не в себе, она просто озвучивала свои мысли, – говорит Роуз.

Нэнси бросает на нее гневный взгляд.

Прежде, чем они успевают начать спорить, мы все замираем, слыша в отдалении голос бабушки.

– Настало время тебе встретиться с остальными Даркерами, моя дорогая.

Одиннадцать

31-е октября 00:30 – пять с половиной часов до отлива

– Не злись, – говорит Трикси Лили, когда мы все набиваемся в гостиную. – Я пыталась посмотреть телевизор, но включилось это. – Она указывает на древний деревянный шкаф с телевизором и я замечаю старый проигрыватель видеокассет. Она так и не перешла на DVD, как и отказывалась слушать музыку на чем-либо кроме виниловых пластинок на своем музыкальном автомате пятидесятых годов. Ретро телевизор все равно редко работал – особенно в шторм – поэтому в детстве нашим единственным развлечением в гостях у бабушки была ее коллекция кассет. Вероятно, поэтому мы проводили столько времени на улице. Я помню выставленные на полке домашние записи, которые заметила прошлым вечером, и мы все видим, что они исчезли. Полка пуста. На экране я вижу лишь мигающее изображение младенца, пока Лили не отбирает у своей дочери пульт и не запускает видео.

Экран заполняет лицо бабушки крупным планом, но она выглядит на тридцать лет младше. Она вносит в эту комнату – выглядящую точно так же – ребенка и я не сразу понимаю, что ребенок это я. Мой отец был слегка одержим созданием домашних видео, когда мы были маленькими, но я не думаю, что видела эту запись раньше. И я не уверена, хочет ли кто-либо из нас смотреть ее сейчас.

– А остальные Даркеры с нетерпением ждут встречи с тобой, – говорит бабушка. Она осторожно передает младенца моей матери, выглядящей намного моложе. Нэнси кажется усталой, но очень красивой, и ее запястье все еще обвито больничным ярлыком. Должно быть, в тот день они привезли меня в Сигласс из больницы. Я всегда знала, что родилась, когда мы были здесь. – Позвать Лили и Роуз? – звучит голос бабушки за кадром. – Они очень терпеливо ждали встречи с их новой сестричкой. – Камера будто кивает и я понимаю, что ее наверняка держал мой отец. Я хочу выключить видео, но Нэнси забирает у Лили пульт и садится на краешек ближайшего к телевизору дивана. Сначала я тронута – что она хочет вспомнить этот момент – но потом я вижу, что она смотрит на себя на экране, не на меня.

Изображение моего прошлого подрагивает, когда отец опускает камеру на стол, чтобы заснять и себя. Он подходит к моей матери и она опускает меня в старомодную кроватку, принимаясь меня качать. У отца длинные, немного взъерошенные волосы в стиле семидесятых, дополненные смешными усами и джинсами клеш. Другая деталь, заметно отличающаяся от знакомого мне сегодня мужчины это то, что он выглядит… счастливым. Как и мать.

Я зачарованно смотрю вместе с остальными как пятилетняя Роуз и четырехлетняя Лили входят в комнату, держа бабушку за руки. На них одинаковые желтые платья с красивым лимонным узором. Я и сама носила такое же платье несколько лет спустя, но когда оно уже поблекло после множества стирок. В детстве мне редко доставалась новая одежда, я всегда донашивала вещи Роуз и Лили. На экране волосы Роуз завязаны в высокий хвостик – почти такой же, как у нее сейчас – с неровной челкой, а у Лили они заплетены в косички, перевязанные желтыми ленточками. Моя мать часто одевала их как близняшек, их разница в возрасте всего десять месяцев, так что это неудивительно. Мои сестры по очереди заглядывают в кроватку и – в отличие от нынешнего времени – мы правда кажемся счастливой семьей.

– Это все очень мило. Но что мы будем делать с ситуацией на кухне? – спрашивает Конор, прерывая момент.

Мой отец смотрит на него, словно он забыл о его присутствии, а потом наливает себе стакан виски с тележки для напитков.

– А что ты предлагаешь нам делать с ситуацией? – интересуется он, а затем делает большой глоток.

– Вызвать полицию.

– Вот опять, – говорит Лили.

– Зачем нам вызывать полицию? Ей было восемьдесят лет, – говорит Нэнси.

– Потому что я не убежден, что она умерла естественной смертью. – Конор скрещивает руки на груди.

– Думаешь, один из нас ее прикончил? – смеется отец.

– Ты не мог бы не выдвигать таких ужасных предположений при Трикси? – говорит Лили, открывая пачку сигарет и закуривая. Я замечаю дрожь ее пальцев и задумываюсь, это от холода или потребности в никотине, или же что-то еще стало причиной этому. Трикси словно ничего не слышала, она все еще не отрывает взгляда от экрана. – К тому же стационарный телефон не работает, как и мой мобильный. До отлива еще несколько часов. Поэтому для звонков полиции, коронеру или кому-либо еще нужно будет подождать.

– Я мог бы переправиться на лодке и позвать на помощь, – предлагает Конор.

– Нет, – говорит мой отец. – Это семейное дело, с ним нужно разбираться деликатно и без огласки.

– Возможно, Конор прав, – говорит Роуз и все поворачиваются к ней. – До отлива еще по меньшей мере пять часов. Нам нужно сообщить о произошедшем. Я могу отправиться с ним. Если ты не против, – добавляет она, поворачиваясь к нему.

– Не думаю, что это хорошая идея, – говорит Фрэнк, разыгрывая карту заботливого отца, хотя я не знала, что она ему вообще досталась. Никто не спрашивает, почему.

– Тогда, может, я поплыву одна? – предлагает Роуз. – Покажется странным, если мы хотя бы не попытаемся позвать на помощь. У меня не должно это занять много времени. Если ты не против одолжить мне лодку, Конор.

Он согласно пожимает плечами. Мой отец кивает Роуз, дело улажено удивительно быстро… как будто они отрепетировали весь диалог.

– Почему именно ты поплывешь? – спрашивает Лили, делая еще одну затяжку.

– Потому что она почти не пила вечером – в отличие от нас – и Роуз всегда была самой здравомыслящей в семье, – отвечает отец за всех присутствующих, ни на секунду не задумавшись.

– Спасибо! – Лили закатывает глаза.

– Кроме того, ты вообще не умеешь грести, – добавляет Роуз, глядя на нашу надувшуюся сестру. – Я вернусь как можно скорее, – говорит она, прежде чем уйти.

– Она едва ли ела прошлым вечером, – подает голос моя мать, когда Роуз исчезает. – Кто-нибудь еще заметил, как сильно она исхудала? Она почти не говорила ни с кем весь вечер и она все время смотрит на часы…

– Полагаю, ей не терпится отсюда выбраться, – перебивает отец.

– Знакомое чувство, – говорит Нэнси, когда я сажусь рядом с ней на диван. Она все еще смотрит на телевизор, так и не оторвавшись от экрана за все это время, а я вижу, что моя семья из семидесятых пропала с экрана. Теперь там только я в своей кроватке. Мой отец, должно быть, забыл выключить камеру.

– Нам нужно продолжать это смотреть? – спрашивает Лили, протягивая руку к пульту.

– Нет, подожди, – шепчу я, видя появившуюся на экране пятилетнюю Роуз.

Она оглядывается через плечо, потом подкрадывается ближе к колыбели. Мы все невольно подаемся поближе к телевизору, когда маленькая Роуз склоняется над ребенком, еще раз оглянувшись. Мы ловим каждое слово звучащей мило колыбельной, которую она начинает петь детским голоском.

Все, на что хватило фантазии:

Тихо, малыш, не лей слезы ручьем,

Сейчас мы живы, но потом мы умрем.

Она запускает руку в карман и достает что-то похожее на мышонка. Мышата рождаются розовыми и без шерсти. Слепыми, глухими и беззащитными. Существо пищит, когда Роуз зажимает его хвост пальцами и держит над кроваткой, а затем отпускает. Ребенок мгновенно – а я помню в нем себя – начинает плакать.

Моя сестра качает колыбель и улыбается, прежде чем поднести палец к губам: – Тссс. – Затем пятилетняя Роуз исчезает из кадра.

Мне кажется, что все смотрят на меня, но я не знаю, что сказать. Я только родилась, и не то чтобы я помню это происшествие или что-то, случившееся потом.

Запись резко обрывается, выезжая из проигрывателя, а на экране появляется белый шум. Мы переглядываемся и обмениваемся невысказанными мыслями об увиденном, но прежде, чем кто-либо успевает заговорить, из коридора доносится звук шагов. Дверь в гостиную распахивается и на пороге снова появляется тридцатичетырехлетняя Роуз, словно мы все только что стали свидетелями какого-то странного перемещения во времени. Она мокрая, растрепанная и злая, и мы все глазеем на нее.

– Лодка исчезла, – говорит она, запыхавшись. – Веревка, которой она была пришвартована, выглядит нарочно обрезанной. Мы застряли здесь до отлива.

Двенадцать

31-е октября 00:45 – меньше шести часов до отлива

Все смотрят на Роуз.

– Почему вы все так на меня уставились?

– Тебя только что подловили, – улыбается Лили.

– Чего? – Роуз отступает на шаг назад к двери.

– Ты подкинула Дейзи в колыбель мышонка в ее первый день дома!

Роуз выдыхает, качая головой, как будто от облегчения.

– Роуз была ребенком. Иногда дети делают странные вещи. Не нужно рыться в прошлом или кого-то расстраивать сейчас. У нас хватает проблем, – говорит Нэнси.

– Да, например, пропажа долбаной лодки, – отзывается Конор, гневно покидая комнату.

Я оглядываю гостиную и вижу, что все выглядят такими же подавленными и усталыми, какой себя чувствую я. Страх и печаль в комнате ощущаются материальными, соединяя нас, хоть мы предпочли бы быть порознь. Наша скорбь сближает нас. У всех были причины злиться на бабушку – и не только из-за завещания – иногда ее было сложно любить. Но я уверена, что никто в этой семье не пожелал бы ей смерти.

– Роуз права, лодка исчезла. Она даже не моя, – говорит Конор, появляясь на пороге.

– Может, ты неправильно ее привязал, – говорит мой отец.

– Нормально я ее привязал, – отвечает Конор, гневно глядя на него.

Отец кивает: – Что ж, это была сложная ночь для всех нас, мы устали. Не думаю, что нам стоит позволять нашему воображению напугать нас мыслями, что случившееся это не просто трагический несчастный случай и пропавшая лодка. – Он встает, немного пошатываясь. Потом снова подходит к тележке и наливает себе еще виски. Жидкая анестезия, притупляющая боль.

– И ты еще думаешь, почему мы развелись? – тихо бормочет моя мать, прежде чем цыкнуть, что является одной из ее любимых вещей.

– Потому что мне нравится виски? – спрашивает он.

– Нет, потому что ты эгоист. Тебе даже не пришло в голову, что кто-то еще может хотеть выпить.

– Здесь на всех хватит. – Отец поднимает графин повыше.

– Они не хотят виски. Давайте я сделаю всем чаю? Включая тебя. Нам нужно прояснить головы.

Она выходит, не спросив, кто что будет. Моя мать всегда считала, что чашкой чая можно решить практически любую проблему. Плохой день на работе? Выпей чашку чаю. Нечем платить по счетам? Выпей чашку чаю. Узнала, что муж изменяет тебе с двадцатилетней арфисткой? Выпей. Чашку. Чаю. Моя мать когда-то забыла о моем дне рождения, но она никогда не забывает, кто какой чай любит. Это имеет для нее странное значение. Хоть в нашей семье это легко запомнить – она единственная, кто пьет его с сахаром. Как только она покидает комнату, отец снова делает большой глоток виски.

– Что? – говорит он, ни к кому в частности не обращаясь. – Моя мать мертва. Я должен быть расстроен и мне можно выпить гребаного виски, если мне этого хочется.

Никто не спорит с ним; это всегда было пустой тратой времени. Самоуверенность всегда превращает его мнения в факты у него в голове.

После довольно долгого отсутствия, Нэнси возвращается с подносом. Она сменила свою черную шелковую пижаму на черный гольф, укороченные брюки и балетки – один из ее классических нарядов в стили Хепберн. Она еще и подкрасилась – толстые черные стрелки на глазах и немного румян. Полагаю, все справляются с утратой по-разному. Ее руки с просвечивающими голубым венами заметно дрожат, поэтому поднос позвякивает, когда она опускает его на журнальный столик. Все берут по чашке – на каждой бабушкиной рукой выведены имена – даже у Конора есть своя.

– Мам, – шепчет Трикси, не обращая внимания на поставленную перед ней чашку чая. Моя племянница была молчаливее обычного, и мне хочется оградить ее от всего этого.

– Угу, – говорит Лили, даже не поднимая взгляда.

– Мне нужно в туалет.

– И зачем ты мне об этом говоришь?

– Потому что мне страшно, – хмурится Трикси.

Я выступаю на защиту своей племянницы, прежде чем ее мать успевает ответить. Я не выношу, когда Лили издевается над собственной дочерью.

– Я пойду с ней, я не против…

– Никто тебя за ручку не отведет, – резко говорит Лили, игнорируя меня. Никто ничего не говорит, но в их глазах отображается все невысказанное. – Тебе незачем бояться ходить в туалет. Тебе пятнадцать, не пять. Все твои гребаные книжки засоряют тебе голову всякими глупостями. И тебе больше не нужно бояться бабушки, дорогуша. Старуха умерла.

Отец отпивает еще виски, а Нэнси снова цыкает, на этот раз громче. Ни один из них не умеет говорить моей сестре, что она перешла границу, что и является причиной ее оторванности от мира. Они словно боятся ее.

– Не нужно плохо говорить об усопших, – говорит Нэнси.

– Почему? – спрашивает Лили. – Ты всегда плохо говоришь о живых. Иди в туалет, Трикси. Нечего бояться, он же напротив гостиной. Давай, и повзрослей уже, – говорит она своей пятнадцатилетней дочери, впервые увидевшей мертвое тело. Трикси яростно смотрит на мать, поправляет свои розовые очки и выходит из комнаты.

– Я думаю, нам нужен план, – говорит Конор.

– Что-то я не припомню, чтобы тебя спрашивали, – невнятно произносит мой отец.

– Конечно, нам нужно держаться вместе до отлива, – говорит Роуз.

Дождь снаружи хлещет древние оконные стекла, сотрясая их в рамах. У Лили начинают стучать зубы, будто это заразно.

– Если мы остаемся здесь до рассвета, нам нужно согреться, – говорит она. – В доме холодина. – Моя сестра всегда найдет, на что пожаловаться, но, справедливости ради, она одета в одну ночнушку. – Я принесу сверху пару свитеров. Кому-то нужно что-нибудь еще?

Все обмениваются взглядами, как нежеланными подарками, качают головами, пожимают плечами.

Трикси возвращается, Лили уходит, мой отец наливает себе еще виски, а мать снова цыкает.

– Думаешь, это хорошая идея, Фрэнк? – спрашивает она.

– Нет, это отличная идея.

– Вы серьезно считаете, что это несчастный случай? – обращается к нему Конор.

– Хватит! – рявкает отец. – Это не место преступления для репортера BBC и не загадочное убийство, которое кто-то должен решить, она была моей матерью. Она поскользнулась и упала. Вот и все. Нет никого убийства, никакой загадки. Ей было восемьдесят, она тронулась умом, а теперь она мертва. Конец истории. – Его лицо закрывается, как дверь. Разговор окончен. Затем отец хмурится и выглядывает в окно на море, освещенное лунным светом, как будто он забыл о нашем присутствии. – Извините, я думаю, мне нужно какое-то время побыть одному, – тихо говорит он.

Лили возвращается со свитерами и пледами, переодевшись в спортивные штаны и облегающую майку. Отец выходит из комнаты одновременно с ее появлением, унося виски с собой и закрывая дверь. Мы слышим, как он идет в музыкальный зал, а через несколько минут до нас доносятся знакомые звуки пианино. Даже пьяным он играет безупречно.

– Я принесла тебе книжку, – говорит Лили.

– Я слишком расстроена, чтобы читать.

– Как хочешь. На, поиграйся, попробуй побить мой рекорд, – говорит Лили. Трикси берет у нее телефон и принимается играть в «Змейку». Свет экрана отражается от ее очков и озаряет ее грустное заплаканное личико.

– Я пойду за дровами, – предлагает Конор. – Думаю, нам предстоит долгая ночь.

– Спасибо, Конор, – говорит Нэнси с необыкновенной искренностью.

Его нет очень долго. Я начинаю думать, что это заметила только я, но тут моя мать начинает говорить.

– Вам не кажется, что Конор сбежал?

Полагаю, она пытается пошутить, но получается не очень. Судя по ее лицу, она об этом жалеет. У бабушки с Конором были особые отношения, я не думаю, что он мог бы ей навредить. По крайней мере, не таким образом. Она заменила ему бабушку, и мы все знали, как она его обожала. Было время, когда бабушка не просто относилась к нему, как к члену семьи, а еще лучше.

Спустя год после появления в бухте Блексэнд, Конор регулярно приходил в Сигласс как по приглашению, так и без. Как и я. Моей матери иногда нужно было «сбежать» без предварительного уведомления – иногда навестить отца в заграничном туре, иногда никто не знал, куда она уезжала – но меня всегда отправляли в Сигласс, когда мое существование не было удобным для моих родителей. Не то чтобы я возражала. Я обожала проводить время с бабушкой. И Конор тоже.

Тогда я была маловата, чтобы привлечь его внимание, поэтому если мои сестры были в пансионе, он развлекался, ища крабов в каменном бассейне на заднем дворе дома. Это был вытесанный морем подарок в камне, на котором стоял Сигласс – уединенная сокровищница водной магии, морских звезд и крабов. Бабушка говорила, что по ночам там купаются феи, пока весь мир спит. В плохую погоду Конора часто можно было найти в доме, помогающим бабушке смешивать краски – только нас с ним она пускала в свою студию – или играющим с йо-йо и глядящим на море. Но однажды утром мы с бабушкой нашли его спящим у задней двери на поленнице.

– Конор, сейчас пять утра и очень холодно, что ты здесь делаешь? – спросила бабушка, щурясь в сумраке. Небо, усеянное звездами, было его единственным одеялом. С заднего двора не открывались виды на бухту или материк. Там было видно и слышно только Атлантический океан. Как только солнце садится, мир за стенами Сигласса становится холодным и мрачным. В то утро был прилив, а море выглядело черным. Что значило, Конор пробыл там много часов. Он знал, что лучше не рисковать, пытаясь преодолеть вихри и потоки, скрывающиеся под поверхностью безжалостного океана.

– Я не хотел никого будить, – сказал Конор, смотря на нее. Между ними произошел молчаливый обмен мыслями, который пятилетней мне был непонятен.

– Пойдем внутрь. Я наберу тебя горячую ванну, чтобы ты согрелся.

– Почему ты хромаешь? – спросила я Конора, поднимаясь за бабушкой по лестнице. Пахло от него дурно, а его светлые волосы блестели и слиплись от жира.

– Иди в свою комнату, Дейзи, – сказала бабушка. Она видела, что я собиралась возразить; отправлять меня в комнату в качестве наказания было одним из любимых приемов моей матери, не бабушки, и я не сделала ничего плохого. Ее лицо смягчилось: – Мы можем позавтракать джемом и мороженым с шоколадным соусом, но только если ты пойдешь к себе в комнату, – добавила она, подмигнув. Поэтому я послушалась. Но я не удержалась и прокралась в коридор чуть позже, заглянув в приоткрытую дверь ванной.

Бабушка добавила Конору мою пену для ванн, но я не возражала. Бутылка была в форме улыбающегося моряка по имени Мэйти, и от пены вода становилась голубой. Я обожала принимать ванну с пеной, но Конор не улыбался и совсем не выглядел довольным. Я смотрела, как бабушка помогла ему снять свитер и рубашку – в свои десять он одевался как мужчина средних лет – и увидела порезы с синяками, покрывавшие всю его спину. Конор выглядел пристыженным, словно это была его вина.

– Кто это сделал? – спросила бабушка, уже зная ответ, который Конор не озвучил бы. Она обхватила его лицо ладонями. – С тобой все будет хорошо, обещаю. Снимай оставшуюся одежду и положи ее в эту корзину. Я найду тебе чистые, сухие вещи и приготовлю нам завтрак. Позови меня, если тебе что-то понадобится.

– Миссис Даркер… – сказал он.

– Да?

– Пожалуйста, не говорите никому. Он не хотел этого делать.

Бабушка стояла спиной к нему и я видела слезы у нее на глазах.

– Когда-то у меня тоже был отец, который не хотел делать мне больно. Обещаю, ты можешь на меня положиться. Пока что просто прими ванну. Сбоку есть чистое полотенце и рубашка. Не забудь вымыть за ушами.

Я убежала обратно в свою комнату, когда она вышла в коридор, и услышала ее шаги вниз по лестнице. Она все еще была в своем пушистом фиолетовом халате и розовых тапочках, но она выглядела очень разозленной и ее настолько хмурое выражение лица меня немного напугало. Бабушка редко на что-либо злилась, но ох, все знали, когда это случалось.

В те дни – да и за все время – единственный телефон в Сиглассе стоял в коридоре. Он размещался на маленьком круглом столике рядом с красивым блокнотом, испещренным написанными от руки номерами. Выглядывая из-за перил лестницы, я смотрела, как бабушка пролистала блокнот, нашла номер отца Конора и набрала его. Телефон был дисковый, поэтому это заняло вечность. Она постукивала ногой, как случалось, когда она была действительно в гневе, пока она ждала ответа на звонок. Терпение никогда не было одной из ее благодетелей.

– Алло, мистер Кеннеди, как вы? О, немного приболели? Мне жаль это слышать. Поэтому вы вчера избили своего десятилетнего сына ремнем?

Повисла тишина, за время которой, я уверена, отец Конора – как и я – был занят подбором кусочков пазла, чье решение от нас ускользало. Раздумьями над тем, в правильном ли порядке сложены кусочки. И не радуясь картине, в которую они сложились. Бабушка продолжила.

– Полагаю, вы даже не знаете, где он ночевал. Позвольте мне вас успокоить и сказать, что он был со мной в Сиглассе. Где он и останется, пока я не свяжусь с социальными службами, чтобы они забрали его у вас навсегда.

Она снова помолчала. Мне хотелось услышать, что было сказано на другом конце линии.

– Он ребенок. Это не его вина, что ваша жена умерла. Вы должны быть его отцом. Вы должны защищать его от всего плохого и неправильного в мире, а не постоянно бить и подводить его. Вы стараетесь? Ну, недостаточно. Вы в депрессии? Все мы там. Это не дает вам право на то, что вы сделали. Вы позорите депрессию, и не заслуживаете называть себя отцом этого ребенка. Либо вы обратитесь за помощью, либо потеряете сына. Я не знала вашу жену, но я могу только представить, что если бы она увидела, во что вы превратились, ей было бы ужасно стыдно и она бы пожалела о встрече с вами. Он ее сын, все, что от нее осталось; подумайте об этом в следующий раз, когда решите выплеснуть свое жалкое существование на своего сына.

Потом она повесила трубку, и я одновременно была напугана и восхищена ею.

С того дня бабушка всегда приглядывала за Конором. Его отец начал ходить на встречи анонимных алкоголиков, какое-то время пробыл в реабилитационном центре, и хоть иногда бывали месяцы, а порой годы, когда все было нормально, она все равно не спускала глаз с Конора, пытаясь его защитить.

В настоящем, я встаю и выхожу из гостиной на его поиски. Я немедленно ощущаю пощечину холодного воздуха, звук моря становится громче. Словно оно пробралось в дом. Оказавшись в коридоре, я слышу хлопки задней двери на ветру. Должно быть, Конор открыл ее, когда ушел искать дрова. Кратчайший путь к поленнице лежит через кухню, но мне не очень хочется туда идти. Я не хочу снова видеть тело бабушки на полу или недобрую поэму на стене, поэтому я отвожу взгляд, спеша к двери.

Конор входит в нее прежде, чем я добираюсь туда, неся полную корзину дров. Он выглядит промокшим насквозь, и я не понимаю, почему его так долго не было. Я собираюсь спросить, но замечаю, что он смотрит на что-то позади меня. Мне кажется, я знаю, что это – бабушка – но, повернувшись, я вижу, что ее тело исчезло. Конор ставит корзину на пол и глазеет на кухонный стол. На нем лежит видеокассета. Одна из тех, что я заметила прошлым вечером на полке в гостиной. Кто-то приклеил буквы из Скрэббла на ее белую картонную коробку, написав: «ПОСМОТРИ МЕНЯ». Рядом с кассетой виден порванный клочок бумаги. Когда я читаю написанные незнакомым почерком слова, все мое тело холодеет.

Кошелек или жизнь слышат дети,

Прежде чем попасть к смерти в сети.

Тринадцать

31-е октября 01:00 – пять часов до отлива

Часы в коридоре начинают бить. К счастью, только раз, потому что это час ночи, но как обычно они немного рассинхронизированы. Конор смотрит на место, где лежала бабушка, но тело и кровь исчезли, словно увиденное нами было просто кошмаром. Затем он переводит взгляд на кассету и записку на кухонном столе. Он поворачивается ко мне, но ничего не говорит, словно подозревает меня в том, что я их туда положила. Я все еще слышу игру моего отца на пианино, доносящуюся из музыкального зала, он не останавливался с момента, как заперся от нас. Мужчины в моей жизни никогда не умели пользоваться словами, поэтому я сама подбираю несколько.

– Я понимаю, почему ты отказывался видеться со мной годами, и почему ты все еще не хочешь со мной разговаривать, и это не страшно, но, пожалуйста, давай отложим случившееся с нами в сторону хотя бы на одну ночь. Я бы очень хотела понять, что происходит, потому что мне страшно, – говорю я тихо, чтобы остальные не услышали. Когда-то я считала Конора старшим братом, и я скучаю по этой его роли в моей жизни.

Выражение его лица прозрачное; никакой реакции на мои слова. Меня злит, что между нами все стало так неловко, но я никогда не умела подбирать слова, чтобы все исправить. Я не понимаю, почему мы просто не можем двигаться дальше. Особенно теперь. Увиденное подтверждает, что смерть бабушки не была случайной.

Я не наивная. Я знаю, что всех расстроило завещание бабушки, и у меня есть догадка насчет происходящего. Но догадки нужно не просто иметь, о них нужно думать, анализировать, терзаться над ними и – что самое важное – редко ими делиться. Конор глазеет на слова записки, потом на кассету, а затем снова на место, где ранее было тело бабушки. Я просто таращусь на Конора.

Он хватает клетчатое кухонное полотенце со столешницы и вытирается, потом запускает руку в карман и достает свой мобильный. Это темно-синяя Никиа, лучшая из доступных в 2004-м, такая же как у Лили, но Конор, кажется, забыл, что здесь нет сигнала. Он поднимает ее высоко в воздухе, будто от этого она заработает, но, конечно, нет. Я смотрю, как он подходит к маленькому столику в коридоре, где раньше жил телефон. Старый розовый дисковый телефон все еще там, но бабушка не шутила, говоря, что перестала платить по счетам. Она хотела тишины и покоя, и я полагаю, она получила желаемое, потому что телефон не работает. Меня успокаивает тот факт, что Конор очевидно намерен вызвать полицию, хоть и не может этого сделать.

Возле телефона, раньше звонившего беспрерывно, стоит снимок меня с сестрами. Большинство звонков были от их школьных друзей, желающих пообщаться на каникулах, или от напарников по учебе Роуз, или от парней Лили, но иногда звонил мой отец из того или иного города в перерывах между репетициями и выступлениями. Он никогда не разговаривал дольше нескольких минут – в те дни звонки на дальние расстояния стоили целое состояние – и ему никогда не требовалось много времени, чтобы попросить у бабушки денег. Иногда ей звонили издатели, а ее агент всегда звонил поздравить ее с днем рождения. Но я помню один Хэллоуин, когда телефон зазвонил и я была единственным гостем на праздновании. Звонок был от Конора. Полагаю, мне было пять или шесть лет. Бабушка только что задула все свои свечи на торте – их было много, даже тогда – и мы собирались есть перевернутый ананасовый торт с «Энджел Делайт»[8]. Воспоминание о том звонке такое отчетливое, будто это произошло вчера, а не больше двадцати лет назад.

– Алло, – сказала бабушка, беря трубку с широкой улыбкой, ожидая, что кто-то звонит ей с поздравлениями. Улыбка тут же сползла с ее лица. – Все будет хорошо. Ты молодец, что позвонил мне. Оставайся на месте, я скоро буду.

– Кто это был? – спросила я.

– Конор. Что-то случилось, мне нужно отправиться туда, – сказала бабушка, ища свою сумку. Она всегда ее теряла, хоть та и была яркой и огромной. Сумка, сделанная из розовых и фиолетовых лоскутов, была старше меня. Бабушка покачала головой, ища ее, и ее белые кудри будто затанцевали. Я задумалась, будут ли мои волосы выглядеть так же в будущем. Потом я вспомнила, что никогда не дорасту до седых волос, и от этого мне стало так грустно. Странно, что такие мелочи раньше меня расстраивали. Большинству людей не хочется поседеть, но в тот момент я этого хотела. Может, люди бы прекратили все время жаловаться на старение, если бы боялись, что этого никогда не произойдет. Найдя сумку, бабушка положила в нее деревянную скалку.

– А мне что делать? – спросила я, боясь оставаться одной в Сиглассе.

Бабушка уставилась на меня, будто я что-то не так сказала: – Дейзи Даркер, тебе небезразличен Конор? – Я кивнула. – Хорошо, я рада это слышать. Заботиться о людях важнее, чем просто любопытствовать. Когда кто-то небезразличный тебе оказывается в беде, ты изо всех сил пытаешься помочь. А значит, ты отправляешься со мной. Так что обувайся и двигаем.

– А как же твой праздничный торт? – спросила я.

– Ну, мы возьмем его с собой. Конора нужно немного подбодрить.

Спустя десять минут, преодолев путь к скале, когда вода уже быстро прибывала, мы взобрались по каменистой тропе в промокшей обуви и носках. На вершине скалы за песчаными дюнами стоял древний сарай, где бабушка хранила свое единственное транспортное средство. Это был старый велосипед с большой плетеной корзиной, привязанной сзади, что, когда я теперь об этом думаю, не могло быть законным. Я забралась в корзину и бабушка уселась на сиденье, повесив сумку на ручку.

Бабушка крутила педали быстрее, чем я могла представить, вдоль прибрежной дороги, пока мы не очутились у коттеджа Конора, стоящего примерно в миле от бухты Блексэнд. Это было просто ветхое бунгало с двумя спальнями на каменистой полосе побережья. Одно из окон было треснутым, а голубая краска на двери облупилась. Они переехали сюда после смерти мамы Конора, и здание было таким же нелюбимым и заброшенным, как двое людей, живущих в нем.

Мы не постучали, не было нужды, потому что дверь была открыта.

Я никогда раньше не была внутри – Конор всегда навещал нас, не наоборот – и меня шокировало увиденное. Думаю, нас обеих. Входная дверь вела прямо в маленькую гостиную, полностью захламленную. Ранее белая тюль была грязно-серой, и когда бабушка включила свет, дом оказался еще хуже, чем выглядел в полумраке. Старый зеленый диван на середине комнаты покрывали продавленные подушки, а на обивке виднелись дыры. На журнальном столике возвышались горы грязных чашек и тарелок, пустые коробки из-под пиццы и скомканные банки пива валялись по всему запятнанному ковру. Рамки с фотографиями, которые, вероятно, висели на ржавых гвоздях – валялись разбитыми на полу. На всех был запечатлен Конор с родителями до смерти матери. Сломанная счастливая семья. Куда ни посмотри, везде валялись куски стекла и мусор. Конор сидел в углу, прижав колени к груди.

– Где он? – спросила бабушка.

– В спальне, – прошептал Конор, не поднимая глаз.

– Оставайся с Конором, – сказала мне бабушка. – Будь с ним так добра, как хотела бы, чтобы отнеслись к тебе, если бы ты чувствовала себя сломленной. – Потом она достала скалку из своей розово-фиолетовой сумки, и то, как она ее сжимала, дало мне понять, что она явно не собиралась что-то испечь. Я хотела быть доброй с Конором, и я знаю, как это – ощущать себя сломленной, но я пошла за бабушкой, хоть и знала, что не должна. Любопытство сгубило не только кота.

В спальне было темно и дурно пахло. Пол усеивали кучи одежды, а грязный мужчина лежал на кровати с закрытыми глазами. Пустые пузырьки из-под таблеток валялись возле него на заляпанных простынях. Бабушка уронила скалку и вызвала скорую, воспользовавшись телефоном на тумбочке.

Он не умер, просто хотел этого. Хоть я была очень маленькой, мысль, что кто-то может быть настолько несчастным, делала меня невыносимо грустной. Когда милые врачи забрали отца Конора в больницу, мы втроем съели праздничный торт бабушки. Теперь это кажется мне странным поступком. Мистер Кеннеди выжил, а бабушка заплатила за его реабилитацию.

– Все мы иногда чувствуем себя сломленными, и если ты можешь помочь кого-то склеить, всегда нужно попытаться, – сказала она.

Думаю, отец Конора был немного похож на меня. Но его сердце было сломанным не с рождения, а разбилось, когда его жена умерла. Конор говорил, что до этого он вообще едва пил и был счастливым. Все они были.

Конор какое-то время жил в Сиглассе, и мы втроем – он, я и бабушка – провели неделю, убирая их с отцом коттедж. Мы вычистили весь мусор и вымыли все, что можно. Бабушка свернула старый ковер, отполировала полы, покрасила стены – снаружи и внутри – и купила новые подушки и постельное белье. Она всегда считала, что если имеешь возможность изменить чью-то жизнь, ты можешь изменить и самого человека. Бабушка поставила свежие цветы в каждую комнату, забила холодильник и морозилку едой, прежде чем отец Конора вернулся. Она даже заплатила за такси, чтобы мы забрали его из реабилитационного центра. Мне он показался другим человеком: в чистой одежде, без его ужасной бороды, и от него не воняло сигаретами и выпивкой.

– Вы уверены, что вы папа Конора? – спросила я в машине, и все рассмеялись, хотя я не шутила.

– Спасибо, – сказал он, когда мы вошли в бунгало и он увидел, сколько работы мы проделали, превратив это место в дом. – За все. Чем я могу вам отплатить?

– Просто оставайтесь здоровым, – ответила бабушка.

Тогда она пожала ему руку, поцеловала Конора в щеку, и мы оставили их, чтобы они попытались снова.

– Все заслуживают второго шанса, – сказала бабушка, когда мы остались одни.

– Даже плохие люди? – спросила я.

– Все, кого ты знаешь, одновременно плохие и хорошие, это часть человеческого существования.

Думаю, тогда я была слишком маленькой, чтобы это понять.

– Можешь принести еще спичек вместе с дровами? – окликает Лили, высовывая голову из-за двери гостиной и вырывая меня из прошлого в настоящее, что расстраивает меня еще больше.

– Думаю, вам нужно это увидеть. Всем, – отвечает Конор.

Лили цыкает – одна из многих вредных привычек, унаследованных ею от матери – затем говорит Трикси оставаться на месте, пока остальные женщины присоединяются к нам на кухне.

– Где бабушка? – спрашивает моя мать, таращась на пол.

– Вот именно, – говорит Конор, и мы все переглядываемся. – Кто-нибудь ее двигал?

Все качают головами.

– Ну, кто-то оставил кассету и записку на кухонном столе, – говорит он. – Слова сами себя не пишут.

Нэнси берет клочок бумаги и зачитывает вслух.

– «ПОСМОТРИ МЕНЯ»? – говорит Лили, беря кассету и читая приклеенные к коробке буквы. Она тут же ее откладывает, словно она может навредить ей. – Что это? Извращенная версия «Алисы в Стране чудес»?

– Кто знает, но это еще не все, что здесь изменилось, – говорит Роуз и мы поворачиваемся посмотреть, что она разглядывает на стене. Поэма, выведенная мелом, все еще там, но четыре строки вычеркнуты.

Бабуля Дейзи Даркер хоть старше,

но не мудрее их.

От ее завещания всех замутило,

этим смерть она себе заслужила.

Отец Дейзи Даркер всю жизнь

под свою песню плясал.

Его эгоизм, его пианино,

свели его в гибельную трясину.

– А это что значит? – говорит Лили, смотря на нашу мать.

– Почему ты меня спрашиваешь?

– Ты была здесь одна, делая чай. У кого еще было время все это сделать?

На секунду Нэнси выглядит смущенной, но быстро приходит в себя.

– Думаю, ты вспомнишь, что каждый в какой-то момент выходил из гостиной. Роуз ходила на причал – и обнаружила пропажу лодки – ты ходила за свитерами наверх, Конор вышел за дровами – может, он передвинул тело… – говорит она.

– Или, может, это сделал Фрэнк, – говорит Конор, понизив голос. – Он очень расстроен и много выпил. Может, он вычеркнул свое имя чтобы…

– Чтобы мы все решили, что он убил бабушку? – перебивает Лили. – Зачем убийце подставлять себя самого?

– Чтобы вы признали вероятность совершения преступления этим вечером и что вашу бабушку могли убить? – отвечает Конор. – Насколько я вижу, у каждого из вас был мотив, потому что вам нужны ее деньги и вас взбесило, что вы не получите ни пенни больше. Вы все здесь из-за денег. У ветклиники Роуз финансовые трудности, оркестр Фрэнка нынче стоит больше, чем зарабатывает, у Нэнси кончились деньги, полученные при разводе, а Лили всегда высасывала средства из родственников…

– А ты почему здесь? – спрашивает Лили.

– У меня на это свои причины.

В своих причинах нет ничего плохого, если только они на самом деле не являются чужими. Мне хотелось бы это озвучить, но я никогда не была такой смелой, как люди, напрямую высказывающие свои мысли.

– Достаточно, Конор. Ты не знаешь Фрэнка так хорошо, как мы. Он был моим мужем и все еще их отец. Но я все же считаю, что нам нужно с ним поговорить, – говорит Нэнси. Она направляется к музыкальному залу. – Вместе, – добавляет она, когда никто не идет следом.

Музыка становится громче с каждым нашим шагом к двери.

Моя мать тихо стучит: – Фрэнк?

Ответа нет, поэтому она стучит снова, но пианино продолжает играть. Нэнси дергает ручку, но дверь заперта.

– Отойдите, – говорит Конор и мы слушаемся. Только Лили смеется, когда он пытается выбить дверь с разбега и проваливается. Тогда Роуз удивляет всех точным ударом ноги, распахивающим дверь. Но ничто не шокирует, как увиденное нами в комнате.

Пианино все еще играет, потому что это одно из тех, которые могут играть сами.

Мой отец лежит на полу под ним, держа пустой стакан в левой руке. Его дирижерская палочка сломана пополам и привязана к его правой руке красной лентой. Его глаза широко открыты и, похоже, его стошнило кровью.

Я чувствую онемение, тошноту, растерянность.

Но я уверена в одном: мой отец мертв.

Фрэнк

Отец Дейзи Даркер всю жизнь

под свою песню плясал.

Его эгоизм, его пианино,

свели его в гибельную трясину.

В неожиданном браке трех дочерей он породил.

Но интереса к семье лишившись,

Фрэнк по миру колесил.

Оркестр был его настоящей любовью,

и он думал, они его тоже любили.

Но его безработные музыканты

хотели лишь работы и прибыли.

Расстроившись, что его музыку никто не играл,

Фрэнк продолжил стараться,

хоть бессмысленно было пытаться,

он все равно признания желал.

Пока его любящая семья была покинута и одинока,

Нельзя повернуть время вспять,

чтобы понять: он был бы счастливее дома.

Как время пришло, никто не знал, кого винить,

когда его отравили.

Было сложно грустить по плохому отцу,

но его скорбящие девочки все же грустили.

Четырнадцать

31-е октября 01:05 – меньше пяти часов до отлива

Роуз отключает пианино, чему я рада. Мне хотелось бы навсегда стереть из памяти картину его, играющего самостоятельно, пока мой отец лежит мертвым под ним. Я замечаю, что одна из клавиш инструмента исчезла, как выпавший зуб в музыкальной улыбке, будто само пианино насмехается над нами. Дождь, хлещущий в окна, становится белым шумом, когда мы молча стоим и таращимся на сцену.

– Должно быть, это сделал он, – тихо говорит Лили, словно боясь, что он услышит ее обвинение. – Должно быть, он убил бабушку из-за завещания. А потом упился до смерти из чувства вины. Разве не он вчера шутил, что удар по голове был бы его методом убийства? Она же именно так и умерла!

Мой отец был кем угодно, но уж точно не убийцей.

– Зачем ему двигать ее тело? – говорю я. – И где оно сейчас? И что значат записка и кассета?

– Это не похоже на самоубийство, если спросите меня. – Конор выступает вперед.

– Но никто не спрашивал, – отвечает Лили. – Вы уверены, что он…

– Мертв? Да, – говорит Роуз, опуская отцу веки. Она берет пустой стакан из его руки и принюхивается, а затем проделывает то же самое с графином, стоящим на крышке пианино. Это кажется странным действием.

– Зачем ему привязывать дирижерскую палочку к руке? – спрашивает Конор, оглядывая нас, будто мы невероятно глупые.

– А зачем он делал любые глупости? – огрызается Нэнси, вытирая ручеек слез с лица красивым вышитым платком, который достала из рукава. На нем красуется буква «Б», поэтому я предполагаю, он принадлежит бабушке или Трикси, хотя никто никогда не называет мою племянницу Беатрис. – Это похоже на ночной кошмар… это не может происходить на самом деле, – говорит моя мать голосом, звучащим слишком тонко для нее. – Что нам делать?

– Почему ты так расстроена? – спрашивает Лили. – Ты забыла, что отец наделал только потому, что решила с ним переспать – что, между прочим, отвратительно – сегодня? Он бросил тебя годы назад. Бросил всех нас.

– Как ты можешь такое говорить, когда он мертв? Он был твоим отцом и я любила его… даже когда он мне не нравился, я все еще…

– Я не собираюсь делать вид, что он когда-либо был отцом года, только потому, что он мертв.

– Я не так тебя воспитывала, Лили.

– Ты вообще меня не воспитывала, и он уж точно не принимал в этом особого участия. По большей части меня вырастили незнакомцы в пансионе. Ты бросала нас на бабушку почти каждые каникулы, пока мой так называемый отец проводил свое время с «музыкантами», вдвое младше его.

– Он мертв, прояви немного уважения.

– К нему?

– К себе, – говорит Нэнси. В голове моей матери всегда строятся аргументы – иногда несколько одновременно – и если бы у меня была каска, я бы ее надела. Лили не осмелилась бы возражать, если бы она не выпила так много. Только я начинаю думать, что все закончилось, Нэнси швыряет еще один словесный кирпич. – Он оставался сколько мог.

– Ха! Смешно. Он не обязан был иметь детей. Мы не просили рождаться. Куча людей беременеет случайно… как я! – говорит Лили.

– Ну, не я, – отвечает Нэнси и в комнате становится еще тише. – Я знала, что твой отец выберет музыку, а не меня, даже когда мы были студентами. Я забеременела специально, чтобы он женился на мне. Чтобы ему пришлось остаться.

Мы с сестрами пытаемся осознать эту очередную шокирующую новость, но это немного слишком: найти бабушку мертвой, теперь отца. Это похоже на извращенную семейную версию Cluedo[9]. Но это не игра; два человека сегодня погибли здесь. Думаю, часть меня всегда подозревала, что Нэнси забеременела и обманом заставила отца жениться на ней, но услышать это вслух кажется сюрреалистичным. Половина меня ненавидит ее за это, а другая половина знает, что я никогда бы не родилась, если бы этого не случилось.

– То есть он на самом деле не хотел никого из нас? – спрашивает Роуз. – Это многое объясняет.

– Он любил вас по-своему, – говорит Нэнси. – Я просто поверить не могу, что он мог это сделать.

– Может, он и не делал, – отвечает Конор.

Нэнси пронизывает его взглядом: – Дверь была заперта, в комнате больше никого…

– Дверь могли запереть снаружи, – спокойно отвечает он. – В любом случае, теперь точно нужно вызвать полицию.

Впервые все выглядят напуганными, и я не могу не задуматься, почему на это ушло так много времени.

– Конор прав, – говорит Роуз, как всегда сохраняя самообладание. – Мы должны будем привлечь полицию, когда сможем. Осталось всего пять часов до отлива. Утром мы уйдем вместе и позовем на помощь. А пока, может, мы попытаемся относиться друг к другу по-доброму? Нам стоит вернуться в гостиную. Трикси там одна, – добавляет она, снова беря на себя командование. – После всего случившегося, мне было бы гораздо легче, если бы я знала, что мы все в безопасности и в одной комнате.

Моя старшая сестра часто руководила ситуациями в детстве, и то, что она делает это сейчас, приносит облегчение. Я притворяюсь, что не заметила, но я вижу, как она трогает Конора за руку, когда мы выходим из комнаты, и ощущаю укол необъяснимой обиды, когда он задерживается. Они не разговаривают, пока остальные не вернулись в гостиную, но, втайне от них, я тихо жду в коридоре. Мне приходится напрягать слух и прикрывать рот рукой, чтобы случайно не издать звук, когда я слышу их разговор.

– Ты прав, нам нужно вызвать полицию, – шепчет Роуз.

– Почему это ты внезапно со мной согласна? – спрашивает Конор.

– Человеческая способность нанести себе вред не сравнится ни с одним другим животным, но это не самоубийство.

– Почему ты так считаешь?

– К сожалению, мне часто доводится видеть отравленных животных на работе. Люди бывают чудовищами. Это одна из многих причин, почему я предпочитаю животных. Отец – единственный из всей семьи пил виски. Когда я понюхала его стакан, он пах не только алкоголем. Моего отца отравили. Это убийство, я уверена.

Я не говорю ни слова, но задумываюсь, почему Роуз решила довериться Конору, но не остальным. И почему ни один из них не хотел поделиться информацией со мной. Тень этой мысли зависает где-то на периферии моего ума и я никак не могу от нее избавиться. Не то чтобы я когда-либо скажу об этом им. Я саморазрушаюсь один на один с собой.

В гостиной Трикси уснула на широком подоконнике в дальнем углу комнаты. Это одно из любимых мест моей племянницы в доме, и ее часто можно обнаружить там с пледом и книгой. Поппинс растянулась на полу возле нее, тихо похрапывая. Иногда у меня сердце кровью обливается от того, что такой добрый ребенок родился в такой жестокой семье. Я рада, что она спит. Надеюсь, так и будет до времени, когда мы сможем покинуть дом.

Мне кажется, что Роуз тоже на нее смотрит, но оказывается, ее взгляд направлен на собаку.

– Поппинс хорошо справляется, бедная старушка, – говорит она, ни к кому не обращаясь.

Услышав свое имя, Поппинс подходит и садится рядом с Роуз.

– Хорошо подмечено. Что теперь будет с собакой, раз бабушка мертва? – спрашивает Лили.

– Я заберу ее с собой, – отвечает Роуз без колебаний.

– Ты говоришь, будто уже это обдумала.

Какое-то время мы сидим молча, думаю, никто не знает, что сказать. Я смотрю на их лица и вижу смесь страха, шока и горя на каждом. Роуз гладит собаку и смотрит на огонь в камине с выражением, которого я никогда еще не видела на ее лице. Конор глазеет на Роуз. Нэнси, хоть и подкинула еще одно полено в костер, все еще не прекращает дрожать. Лили садится возле нее и они берутся за руки. У них отношения, в которых они постоянно ссорятся, но никогда долго друг на друга не злятся. Еще одна вещь, которой я всегда завидовала.

– Ты в порядке? – спрашивает Нэнси у своей любимой дочери.

– Нет, конечно нет, – качает головой Лили. – Это так ужасно. Думаю, я до сих пор в шоке, как и остальные.

– Я имела в виду, ты какая-то бледная. Ты нормально себя чувствуешь?

– Я не могу найти свой набор для диабетиков, но не переживай. От одного пропущенного укола инсулина я не умру.

Лили диагностировали диабет уже после двадцати – Нэнси сваливала это на неудачу, а бабушка считала причиной плохое питание. Теперь она колется дважды в день и всегда дает окружающим об этом знать. Моя сестра всегда была сладкоежкой и склонна к перенасыщению. Если она чего-то хочет, она обязана это получить какими бы ни были последствия. Я провела много времени с диабетиками в доме престарелых, и я сочувствую им, правда сочувствую. С этой болезнью нелегко жить в любом возрасте. Диабет не всегда можно предотвратить, но я уверена, что в случае Лили его можно было избежать.

– Смотрите, какой мирной выглядит Трикси, – говорит Лили, глядя на свою дочь. – Не знаю, как я расскажу ей о случившемся. Сначала бабушка, затем отец…

– Может, не нужно ей говорить? Пусть пока поспит? – предлагает Нэнси.

Лили кивает и осторожно накрывает Трикси пледом с необычайной заботливостью и состраданием. На мгновение я ощущаю вину за плохие мысли, так часто возникающие у меня о сестре. Может, она способна любить кого-то больше, чем себя. Лили мягко целует свою дочь в лоб и поглаживает ее волосы – редкое проявление материнской любви.

– Что нам с этим делать? – спрашивает Конор.

Он поднимает кассету с надписью «ПОСМОТРИТЕ МЕНЯ». Мы все смотрим на нее, словно он держит гранату и предложил выдернуть чеку.

– Бросить ее в огонь? – предлагает Лили.

– Зачем кому-то оставлять ее нам? – спрашиваю я.

– Кто ее оставил, вот в чем вопрос, – говорит Конор. – И что, если она объясняет происходящее?

– Это похоже просто на еще одно семейное видео, – отвечает Роуз, когда Конор вынимает кассету из коробки. Всем виден белый ярлык, наклеенный сбоку. «СИГЛАСС – 1980» написано витиеватым почерком бабушки. Роуз забирает кассету у Конора.

– Может, посмотрим? – спрашивает моя мать. Остальные переглядываются. – Чем еще нам заниматься пять часов подряд? Если будем дожидаться отлива в тишине, время будет тянуться медленнее, и все равно хуже уже явно не станет. Лично я бы хотела отвлечься от сегодняшних событий на что угодно, и, может, нам полезно было бы вспомнить более счастливые времена?

– Что насчет Трикси? – спрашивает Конор, взглянув на спящую девочку в углу. – Убавить звук?

– Не беспокойся, ее в таком состоянии ничто не разбудит. Она будет дрыхнуть до утра, – отвечает Лили.

– Это нормально для подростка?

– Да, ведь я дала ей сильное успокоительное.

– Что ты сделала?

Конор выглядит искренне шокированным, но остальные едва ли реагируют. У всех семей свое понятие нормы, и, признаюсь, наше немного отличается от большинства.

– Я попросила Нэнси раскрошить одну из своих таблеток и подмешать в чай Трикси… – Лили пожимает плечами.

– Я тайком давала своим дочерям снотворное, когда они были детьми, – перебивает Нэнси, будто гордится этим.

– И мы выросли нормальными! – говорит Лили без намека на иронию. Она улыбается, а затем поворачивается к матери. – Я помню, как подловила тебя, когда ты засовывала таблетки в желейных мишек, чтобы мы думали, что это угощение перед сном. Мои были в зеленых мишках, у Роуз – в красных, а у Дейзи всегда были золотые. Мы никогда не интересовались, почему так, просто делали, как нам говорили. Трикси не прекращала плакать после того, как нашла бабушку. Может, теперь она просто поспит, потом проснется, чувствуя себя немного вялой, и подумает, что все это было ночным кошмаром. Хотелось бы мне сделать так же.

Лили открывает пачку сигарет и закуривает одну дрожащими от нетерпения пальцами. Все мое чувство вины по отношению к ней улетучивается. Никто ничего не говорит о курении Лили или о том, что она напичкала таблетками собственную дочь, чтобы та не плакала. У всех были вредные привычки: некоторые мы позволяли миру видеть, некоторые открывали только семье, а некоторых слишком стыдились, чтобы делиться ими с кем-либо. Затянувшись, она мгновенно кажется более расслабленной, как будто выдохнула напряжение с клубами дыма.

Конор качает головой, но Лили не обращает на него внимания. Роуз – я думаю, ощущая, что всем будет полезно отвлечься, – включает старый телевизор. Он медленно оживает, показывая размытые серые с белыми пиксели.

– На кассете написано «ПОСМОТРИТЕ МЕНЯ», поэтому давайте узнаем, что будет, – говорит она, вставляя ее в проигрыватель, заглатывающий кассету целиком. На экране появляется изображение, и возникает ощущение, что прошлое настигло всех нас.

Пятнадцать

СИГЛАСС – 1980

Экран заполняет лицо моей девятилетней сестры. Похоже, настало время Лили стать звездой домашнего фильма. Некоторые люди рождаются, чтобы сиять в собственном шоу, и она никогда не пыталась выучить реплики жизни, если они не были из ее собственного сценария. Других она видит лишь как массовку. Если у тебя нет сцен в ее истории, тебя попросту не существует в ее мире.

Летние каникулы в Сиглассе всегда были моим любимым временем года. Как только у моих сестер заканчивался учебный год, наша мать заполняла машину чемоданами, едой, вином и нами, а потом мы проделывали путь от Лондона до Корнуолла и сбегали из города на шесть недель. Вместе. Мы неизбежно просчитывались со временем, поэтому приезжали во время прилива и не могли преодолеть перешеек, но это не имело значения. Как только я видела старый дом с бирюзовыми башенками, я чувствовала себя дома. Мы играли на полоске оставшегося черного песка, ожидая, пока море достаточно отступит. Иногда ожидание только делает вещь более желанной.

Бабушка всегда была рада нас видеть. Как только это было безопасно, она преодолевала перешеек, всегда толкая старую ржавую тележку перед собой, а за ней по пятам следовала собака. Я помню, что до Поппинс был черный лабрадор по имени Боб. Бабушка обнимала и целовала нас, а потом складывала наши сумки на шаткую тележку, чтобы легче было перевезти все к дому. Нам приходилось переправляться несколькими заходами, поэтому мы по очереди ездили в тележке. Наши спальни всегда были такими же, какими мы их оставили, на каждой кровати под наволочкой крылась шоколадная монета. Она всегда знала, как показать нам теплоту и любовь.

Отец редко появлялся там даже до развода. Обычно он присоединялся к нам минимум на пару недель, но я вообще не помню, чтобы в том году он был с нами до того, как это произошло. И я задумываюсь, были ли в браке моих родителей проблемы уже тогда. Это также было примерно в то время, когда наша мать начала настаивать, чтобы мы называли ее Нэнси – она сказала, что любые другие обращения заставляют ее чувствовать себя старой. Тем летом мы не облегчили ей жизнь.

В комнате абсолютно тихо, когда видео начинается. Девятилетняя Лили стоит в коридоре, полном часов, в Сиглассе… на стене видны несколько пробелов для лишних двадцати часов, собранных бабушкой за последующие годы. У Лили тогда был период обожания «Славы». Думаю, мы все его помним, и Нэнси улыбается в настоящем, когда ее дочь улыбается в прошлом. Лили отступает от камеры на пару шагов, показывая наряд в стиле восьмидесятых, который нынче можно было бы ошибочно принять за модный образ. Неоново-розовая футболка, фиолетовые леггинсы, пачка, повязка на голову и розовые гетры воскрешают воспоминания. Я замечаю улыбки остальных, пока они смотрят на танцующего ребенка, подпевающего каждому слову вступительной песни из «Славы». Ее бесконечное пение о вечной жизни, кажется, беспокоит меня больше всех, вместе с другим словом, которое она повторяет секунды спустя, гладя в камеру.

Помни. Помни. Помни. Помни.

Я помню то лето в Сиглассе. Но хотела бы забыть.

Если войти в дом, можно увидеть три двери по левую сторону коридора, две в конце и одну справа. Слева гостиная, затем маленькая библиотека, а потом музыкальный зал. В дальнем конце увешанного часами коридора находится вход в огромную кухню и дверь в крохотный туалет. Лестница справа, но перед ней есть еще одна дверь. Которая почти всегда заперта. Мастерская бабушки или «западное крыло», как она любила ее называть, была запретной территорией, когда мы с сестрами приезжали погостить. Она простиралась на всю длину дома, имея по двери в каждом конце, и именно там бабушке нравилось писать и иллюстрировать свои книги. Теперь на стенах висят гигантские книжные обложки в рамках, включая «Маленький секрет Дейзи Даркер» и еще некоторые любимчики бабушки: «Лучший день рождения Сюзи Смит», «Потерянный песик Денни Делани», «Первый обман Поппи Патил» и «Худшие выходные Чарли Чо». Но в 1980-м бабушка еще иллюстрировала чужие книги и ей только предстояло написать свою.

В мастерской было три стола, всегда заваленные скетчбуками и рисунками, четыре окна пропускали много света, бесконечные ряды разных акварельных красок, пузырьки с чернилами, карандаши, ручки и кисти, и огромные ящики, заполненные разноцветной бумагой. Там были и полки, забитые разными атрибутами, которые бабушка однажды назвала «некоторыми из ее любимых вещей» и огромный мольберт, в день съемки этого видео накрытый белой простынью. Под тканью пряталась незаконченная работа бабушки – ей не нравилось показывать другим свои творения до того, как закончит. Однажды какая-то газета назвала бабушку женской версией Квентина Блейка. Она была в ярости, и сказала, что они должны были назвать его мужской версией Беатрис Даркер.

Мастерская была единственной комнатой в Сиглассе, где моим сестрам не разрешалось ни на что смотреть, ничего трогать, да и просто заходить туда. Мне можно было, когда мы с бабушкой были вдвоем, и Конору тоже, но она никогда не доверяла моим сестрам. Даже тогда. Они обе знали и понимали правила, но Лили никогда не следовала им. Когда ей подарили ролики на день рождения, она только и хотела кататься по дому. Если все двери были открыты, можно было делать огромный круг через коридор, гостиную, библиотеку, музыкальный зал, кухню, а затем и мастерскую, и мы с Роуз никак не могли убедить ее, что это очень плохая идея.

Тем утром, как только бабушка уехала в город за продуктами, Лили надела ролики. Она настояла, чтобы Роуз засекала время, за которое она нарезала круги, и снимала ее на камеру. Моей задачей было наблюдать за перешейком из окна спальни наверху и предупредить сестер, когда бабушка вернется. Что я честно собиралась сделать. Но небо в тот день было чрезвычайно голубым, а облака, ползущие по нему, складывались в очень интересные фигуры.

Я заметила облако-пони и облачный замок, и оба были отвлечением для четырехлетки с ярким воображением. Роуз – ходячая энциклопедия нашей семьи – научила меня названиям нескольких видов облаков. Нет ничего более успокаивающего, чем хорошенькое пушистое кучевое облако в ярко-голубом небе, или птичья красота перистых облаков, образованных из крохотных кристаллов льда, или небо, заполненное слоисто-кучевыми облаками, потому что в настоящей жизни у всех нас есть светлые и темные оттенки. Разных видов облаков столько, сколько и видов людей, и, как люди, они плавают и дрифтуют как им вздумается, в один момент будучи чем-то одним, а в следующий преображаясь во что-то совсем другое. Неузнаваемое через долю секунды. Жизненные циклы существуют в каждом аспекте природы, и все мы просто играем свою роль так долго, как решает вселенная.

Домашняя запись начинается с кадра из коридора: Лили проносится мимо, пересекая каждую комнату и распевая песню из «Славы».

– Это моя лучшая сторона? – спросила Лили, проехав со свистом.

– Они обе одинаково плохие, – ответила десятилетняя Роуз из-за камеры, и я представляю, как она улыбнулась про себя.

Видео на удивление качественное. Потом звезда шоу стала еще амбициознее и решила поснимать сама себя во время езды и пения. Иногда она направляла камеру на ноги, и я видела красные с белым ролики, которые я так хорошо помню, катящиеся по деревянному полу. Она очень долго их шнуровала и была в них почти ростом с Роуз. Может, еще и поэтому она так их обожала.

Музыка была такой громкой, что сестры не заметили возвращения бабушки. Видео показывает перспективу Лили, когда она заезжает в один конец мастерской. Камера вздрогнула, когда она заметила бабушку на другом конце со скрещенными на груди руками и искривленным недовольством лицом. Потом Лили врезалась в огромный мольберт, повалив гигантскую картину на пол. Запись кончается перевернутым кадром, показывающим лужи красной и синей краски.

Бабушка подошла ближе и уставилась на мою упавшую сестру.

– Лили Даркер, тебе многому нужно научиться. Если ты всегда собираешься нарушать правила, тебе надо понять, как это делать и не попадаться. Выгляди как невинный цветок, но будь как змея под ним.

– Что? – переспросила Лили, потирая ушибленное колено.

– «Прошу прощения», а не «что». Это Шекспир. – С таким же успехом бабушка могла сказать, что это суахили. – Послушай, Лили, я восхищаюсь твоим духом и намерением всегда все делать по-своему, но я боюсь, другим твой характер может показаться утомительным и вздорным, когда ты вырастешь. Если ты хочешь быть плохой и не страдать от этого, тебе нужно лучше притворяться хорошей. Как невинный цветок, которым все хотели тебя видеть. Понятно?

Наверху я как раз заметила облачного дракона в небе, и когда Лили появилась на пороге спальни – красная и с раздувающимися ноздрями – она была похожа на дракона, а никак не на невинный цветок.

– Ты должна была наблюдать, – прошипела она. – Почему ты вечно такая мелкая и когда ты уже повзрослеешь?

Я поискала подходящий ответ, но, несмотря на лихорадочные поиски, не смогла найти его, пока момент уже не прошел и она не ушла. Я много чего хотела сказать своим старшим сестрам, когда была маленькой, вот бы только я была достаточно смышленой, чтобы вовремя о них подумать. Но я просто извинилась, как всегда. Извинения в нашем доме были легким решением.

Лили еще неделю было запрещено кататься на роликах внутри и снаружи Сигласса, и вину свалили на меня. Три дня она вообще со мной не разговаривала – что в определенной мере было плюсом – но затем Лили сделала беспрецендентную вещь на моей памяти, она извинилась.

– Извини, что накричала на тебя, Дейзи, – сказала она, одетая в один из своих неоновых костюмов в стиле восьмидесятых. – Нечестно было винить тебя в произошедшем. И я приготовила тебе небольшой сюрприз. Он в чулане под лестницей.

– Я тебе не верю, – сказала я, потому что так и было. Лили всегда лгала, и все мы немного боялись чулана. Причина лжи почти всегда интереснее, чем сама ложь.

– Ну и не надо, – ответила она, характерно пожав плечами. – Роуз! Разве Дейзи внизу не ждет сюрприз?

Бабушка выгуливала собаку, наша мать дремала, но Роуз показалась в дверном проеме моей спальни. Она шла мимо, уткнувшись носом в «Британскую энциклопедию», которая по виду была тяжелее меня, и очевидно слушала вполуха. Роуз знала, что хочет быть ветеринаром, с раннего возраста, как Лили знала, что она не хочет быть никем и не хочет заниматься ничем. Обе не передумали за прошедшие годы. Со мной было по-другому. Мои мечты меняли форму так же часто, как облака, на которые мне нравилось смотреть. В один год я хотела быть музыкантом, как отец, в другой я мечтала писать книги, как бабушка, но я никогда не думала, что проживу достаточно долго для чего-либо. Может, именно поэтому я перестала стремиться к чересчур заоблачной жизни.

Роуз часто оставляли за главную, потому что она была старше всех. Эту обязанность она со временем начала ненавидеть, как и бывает со старшими братьями и сестрами.

– Ах, да, сюрприз, – сказала она. – Мы все о нем знаем… это тот, что внизу?

Теперь, оглядываясь назад, я не думаю, что она знала о происходящем. Но я доверяла Роуз, поэтому я спустилась по скрипящей лестнице боком и по одной ступеньке за раз – они были высокими, а мои маленькие ноги еще очень короткими – совершенно не замечая, что Лили снимала все на камеру.

– Вот так, заходи в чулан, – сказала она. – В стене есть потайная дверца фей, в самом дальнем углу, видишь? Тебе придется пройти дальше, чтобы найти ее. – Мысль о потайной дверце фей в плинтусе показалась очень захватывающей четырехлетней мне. Вскоре я преодолела страх и вошла внутрь. – Постучи по дереву, – сказала Лили. – Может, феи выйдут поздороваться.

Я послушалась, но появилась отнюдь не фея. Крохотная дыра в форме двери в плинтусе оказалась мышиной норой, но выбежавшая мышь выглядела гигантской, больше похожей на крысу. Как только я закричала, Лили захлопнула дверь чулана, запирая меня внутри.

Шестнадцать

СИГЛАСС – 1980

Мне казалось, я проплакала в темноте часами, и я стучала в дверь, пока не разбила костяшки. До того я никогда не боялась темноты, но с тех пор страх сопровождал меня. Я не думаю, что это ребячество или глупость. Полагаю, совершенно логично бояться того, что не можешь увидеть. Наша мать отсыпалась после пака дешевого вина, выпитого ею на обед, пока я была заперта в чулане. Она приняла таблетку и надела беруши, чтобы заглушить звуки, издаваемые своими детьми – поэтому мой плач услышали только когда бабушка вернулась с прогулки. Ее лицо было полно ужаса, когда она наконец нашла ключи и отперла дверь чулана. Лили запретили кататься на роликах еще две недели, и бабушка решила, что Лили с Роуз нужно наказать еще больше и заставить отвести меня на пляж в мой пятый день рождения. На следующей неделе, после завтрака из панкейков с горячим шоколадом, они с недовольством послушались. Держа меня за руки, чтобы я могла кататься между ними.

– И не смейте брать отцовскую камеру. Я вам уже говорила, это не игрушка. Если туда забьется песок и она сломается, он меня достанет, – сказала Нэнси, отмахиваясь от нас у двери.

– Ладно! – крикнула Лили, уже направляясь по берегу с камерой, припрятанной в ее рюкзаке. Она держала меня за руку по пути к пляжу, пока думала, что мать с бабушкой могут нас видеть. Я помню, как она улыбалась мне. В ее улыбке были пробелы, где зубная фея украла ее зубы, немного как в пианино с недостающими клавишами.

– Тебе уже пять, Дейзи. И я думаю, ты уже достаточно взрослая, чтобы чаще играть со мной и Роуз, – сказала Лили. Роуз нахмурилась, словно слыша это впервые. – Хочешь?

Я кивнула. Я сделала бы почти что угодно, чтобы больше им нравиться. У них была минимальная разница в возрасте – десять и девять – но годы между ними и мной всегда казались пропастью. Я часто наблюдала, как они забавлялись играми-хлопалками, касаясь руками все быстрее и быстрее, при этом напевая странные стишки. Одна была о походе в китайский ресторан и покупке буханки хлеба хлеба хлеба. Я ничего не понимала, но все равно хотела быть частью этого. Я множество раз безуспешно пыталась поучаствовать в их взрослых играх и это редко заканчивалось хорошо. Я постоянно была покрыта синяками и ссадинами, а ноздри часто были забиты запахами антисептиков.

Мы прыгали через старую скакалку пока Лили не стало скучно, напевая рифмы, которым их научили друзья, а они научили меня. Я не знала, что половина из них значила, но выучила слова с помощью повторения и желания принять участие, как и все дети. Я помню, моим любимым стишком под прыжки на скакалке было:

Лиззи Борден топор взяла,

Матери сорок ударов нанесла.

Увидев, что натворила,

Отца сорок один раз она приложила.

Лиззи Борден не схватили,

В убийствах не обвинили.

Роуз обожала этот стишок. Игры со скакалкой на пляже были одними из немногих, требовавших участия нас троих: двое крутили, одна прыгала.

– Давайте лучше сыграем в русалку. Хочешь начать? – сказала Лили с дырявой улыбкой.

Они закопали меня в песок, оставив на поверхности только лицо. Потом они слепили хвост русалки и украсили его ракушками. Они оставили меня лежать так больше часа, пока строили рядом песчаные замки. Теперь наша семья кажется мне похожей на песчаный замок; строится быстро и относительно легко, но даже быстрее смывается, будто и не существовал. Я не помню ничего крепкого в наших отношениях, ничего важного, что не могло быть разрушено злым словом или волной, чье приближение никто не заметил. Я помню, как впервые возненавидела сестер в тот день. Действительно возненавидела. Я не могла двинуться – песок был слишком тяжелым – лицо горело под палящим солнцем и я плакала, пока не появился Конор. В том году у него было два йо-йо, и он мог проделывать разные фокусы с обоими одновременно. Я услышала его разговор с Роуз прежде, чем увидела его.

– Ты знала, что Сигласс был одним из жилищ, которые во время Второй мировой использовали для размещения эвакуированных детей? – сказал он.

– Нет, а ты откуда знаешь? – спросила десятилетняя Роуз, звуча искренне заинтересованной.

– Я прочитал об этом в библиотеке, и теперь пишу статью в школьную газету. Я стану журналистом. Дети шли к этому отрезку берега аж из Плимута. Длинной вереницей, неся чемоданчики по холмам и песчаным дюнам, чтобы сбежать от бомбежки города, оставляя родителей.

– Конор, помоги! – закричала я.

Сначала его позабавил вид меня, закопанной под русалочьим хвостом в ракушках. Но потом он увидел, что я плакала, и тут же откопал меня.

– Мы просто пошутили, – сказала Роуз, глядя на Конора, не желая, чтобы он плохо о ней подумал.

– Да, не будь такой плаксой, – сказала Лили.

– Я вас ненавижу! – сказала я и бросилась за своими нарукавниками. – Я поплыву в Америку, не хочу больше никогда вас видеть. – Когда Лили рассмеялась, моя решимость только укрепилась. Наступал прилив, и, думаю, глубоко в душе я знала, что, вероятно, доберусь только до каменного островка примерно в миле от берега, но я думала, что хорошо плаваю. И с моими оранжевыми нарукавниками я чувствовала себя неуязвимой. Я посмотрела на Роуз, которая, в конце концов, была старше всех, но она просто уставилась в песок.

Тогда-то Лили снова достала камеру.

В настоящем я в ужасе смотрю вместе с остальными, как пятилетняя версия меня выплывает в море. Это напоминает мне о нашем совместном просмотре «Титаника», когда мы знали, что ничем хорошим это не кончится. Я вижу, как становлюсь меньше и меньше, барахтаясь по-собачьи, а иногда кривоватым брассом, потому что иначе не умела. Только Лили с Роуз ходили на уроки плаванья.

На полпути к каменному острову я испугалась и повернула назад. Роуз была у кромки воды, крича что-то, что я не могла расслышать. Конор махал руками, и даже Лили казалась немного взволнованной, призывая меня вернуться обратно. Они казались очень маленькими и далекими, и я решила, что, возможно, плыть до Америки в тот день было не такой хорошей идеей. Я пыталась вернуться в бухту Блексэнд, но у моря были другие планы.

Сначала меня снесло вбок. Затем назад. Потом один из моих нарукавников оторвался, когда в меня ударила волна. Нас предупреждали об опасных подводных течениях в бухте, когда прилив был на таком расстоянии от береговой линии, но я была слишком маленькой, чтобы понимать последствия. Страх нужно ощутить, чтобы ему научиться, и научиться, чтобы его ощутить.

Чем больше я силилась плыть к сестрам, тем дальше они оказывались. Внезапно океан очень громко зашумел в моих маленьких ушах. Он поглотил меня. Я помню панику и боль. Мне казалось, что холодная вода вытеснила воздух из моих легких, я не могла дышать, а затем небо и море рухнули друг на друга и на меня. Я тонула в синеве. А потом жизнь почернела.

Роуз стащила одежду, бросила ее на песок и побежала в воду. Ей было всего десять, но в тот день она рискнула жизнью ради меня. После этого все было по-другому. Узнав, что я сломана, Роуз захотела меня починить. Раненая птичка в ее воображаемой клетке. Она вытащила меня на берег, проделала непрямой массаж сердца, сломавший мне два ребра, а Лили все это засняла.

Я как будто отрываюсь от своего тела, глядя, как на экране я откашливаю воду, а бабушка с матерью выбегают на пляж. На этом запись останавливается, но я помню, как врачи с трудом пробирались по берегу, и как Конор с Роуз держались за руки, когда меня уносили от них. После этого он написал о ней историю в школьную газету с заголовком: МЕСТНАЯ ГЕРОИНЯ СПАСАЕТ ЖИЗНЬ СЕСТРЕ. Тогда я впервые поняла, что дружба может менять людей. Настоящие лучшие друзья помогают тебе проявить свои лучшие качества.

Я провела в больнице две недели, пока доктора изучали меня. Обычные тесты показали мое сломанное сердце, и жизнь никогда не была прежней. В первую ночь, когда все мои родные ушли и я осталась одна в пугающей палате, я была благодарна, что кровать стояла у окна. В тот вечер луна светила ярко, а это значило, что я видела облачных существ, пусть даже на черном небе. Они танцевали вокруг скромной луны, но формой они уже не напоминали пони или драконов. Только чудовищ. Монстры не всегда прячутся в темноте. Некоторые расхаживают при свете дня, поджидая кого-то достаточно глупого, чтобы посмотреть на них.

Моя мать винила себя за мое сломанное сердце. Я всегда глубоко внутри знала, но никогда не понимала причины. Может, она что-то сделала, будучи беременной мной? Доктора сказали, моя болезнь настолько редкая, что они до сих пор не знали ее причины. Нэнси днями сидела у моей кровати или в приемных. Она цыкала, вздыхала и листала бесплатные журналы, ища новые соревнования. Нэнси редко читала что-либо кроме телепрограммы.

Я помню, когда доктора сказали, что я достаточно поправилась, чтобы меня навестила вся семья. Сестры подарили мне самодельные открытки с пожеланиями выздоровления, бабушка купила мне бутылку моей любимой газировки и коробку конфет «Кволити-стрит», полную одних только пенни из тоффи, потому что они были моими любимыми. Отец «передал, что меня любит» из концертного зала в Вене. Видимо, на той неделе не было рейсов до Великобритании. Лили была в новом платье и со своей лучшей улыбкой по случаю. Она последней отошла от моей койки и поспешила, только когда все уже собирались уходить. Все ждали у входа в палату, пока она шептала что-то мне на ухо перед тем, как поцеловать в щеку.

– Молодец, – сказала Нэнси, радуясь, что ее любимая дочь пыталась загладить свою вину. Она всегда была сторонницей неискренности. Она предположила, что Лили извинилась, и не слышала, что та сказала на самом деле. Никто не слышал, но я не забыла:

– Жаль, что ты не утонула.

Семнадцать

31-е октября 01:45 – меньше пяти часов до отлива

Мне не разрешили пойти в школу после обнаружения моей проблемы с сердцем, и жизнь не вернулась в норму. Ни у кого из нас. Мои родители развелись меньше года спустя. Некоторые браки держатся в заложниках у воспоминаний о лучших временах, другие – пленены мнением, что детей можно выращивать только в парах. Умирающий ребенок освободил моих родителей друг от друга. Моих сестер отправили в пансион; матери хватало присмотра за мной, а они были уже слишком. Беспочвенная вина поглотила ее и она окутала остатки моего детства ватой, а это в свою очередь заставило меня окунуться в книги. Сотни книг. Чтение было одной из вещей, которые мне еще разрешалось делать.

Книги спасли меня, и я убегала в истории. Только там я могла бегать, плавать, танцевать, не боясь упасть и больше не встать. Книги были наполнены друзьями и приключениями, в то время как мое настоящее детство было холодным, темным и ужасно одиноким. Я никогда ни с кем откровенно это не обсуждала. До нынешнего времени. И Сигласс был единственным местом, где я чувствовала себя дома. Думаю, поэтому мне так больно от мысли, что я могу никогда сюда не вернуться. Бабулина маленькая библиотека была моим Диснейлендом, а книги в ней – бумажными аттракционами, позволявшими мне жить, пока все вокруг ждали моей смерти.

Иногда люди теряют терпение, когда им нужно ждать чего-то слишком долго.

– Я всегда чувствовала себя ужасно из-за случившегося на пляже в тот день и во все другие дни, когда я не проявила той доброты, которую могла бы, – говорит Лили в настоящем, где она уже не может издеваться надо мной, как в детстве. Она не смотрит мне в глаза, говоря это, не думаю, что она могла бы, и я не верю, что Лили действительно сожалеет.

Ее слова совсем не притупляют мой гнев, лишь оттачивают его в еще более опасную форму, способную оставить шрамы. Но я прикусываю язык, как всегда желая сохранить мир. Мои сестры не разговаривают со мной из-за произошедшего с Конором несколько лет назад. Это так несправедливо, учитывая все, что они со мной делали в детстве. Но если я озвучу свои чувства по этому поводу, это никак не исправит сломанное тогда, и есть поводы для беспокойства поважнее.

Зачем кому-то хотеть, чтобы мы посмотрели эту запись?

Я смотрю на своих сестер сегодня, и вижу нас точно такими, как в прошлом. Пусть они стали выше, старше, у них появилось больше морщин, но все мы просто дети, притворяющиеся взрослыми, которыми надеялись стать. Характером я мало отличаюсь от себя в детстве. Я до сих пор стеснительная, тихая и счастливее всего ощущаю себя, будучи дома. Роуз с Лили тоже не очень изменились, да как и все другие в семье. У каждого в жизни есть карманы скорби, и в моей они глубокие. Диагноз был сродни смертному приговору, а в пять лет ужасно рано узнавать, что ты не проживешь вечно.

Говорят, когда умираешь, перед глазами проносится вся жизнь, поэтому нужно сделать жизнь такой, чтобы не скучно было смотреть. Но, как человек, умиравший несколько раз, я так не думаю. Каждый раз, когда у меня останавливалось сердце, был похож на медленную поездку по самым жестоким моментам моей жизни. Воспоминания не мелькали, они были медленными и болезненными. Как путешествовать во времени и пространстве в темное и холодное место, переживать свои худшие ошибки в ярких мучениях. Иногда я слышала людей вокруг меня, когда сердце прекращало биться. Клянусь, я не раз слышала докторов или медсестер, объявляющих о моей смерти. Мои родители тогда мне не верили, но нейрологи с тех пор подтвердили, что человеческий мозг активен еще некоторый период времени после смерти, и я вам честно говорю, это правда. Мертвые могут вас слышать, поэтому осторожней подбирайте слова. Надеюсь, для бабушки это не было так ужасно. Или для отца. Надеюсь, ни один из них не слышал чего-то, что не должны были.

Мы воспринимаем смерть почти как такую же данность, что и жизнь. Нам кажется, мы знаем, чего ожидать, потому что прочли главу в книге или посмотрели сцену в фильме. Мы будто больше не способны разделять факт и фикцию. Мы столько всего не знаем о том, что мы не знаем. Меня это пугает. Когда умираешь с такой частотой, сложно не озаботиться всем этим, а беспечность, с которой люди относятся к своему здоровью, ужасно меня злит. Никто из них не понимает, каково мне. Да и как они могли бы? Я благодарна все еще быть здесь, но смерть была частью моей жизни так долго, что я все время беспокоюсь о ней. Наше будущее это просто наше прошлое в процессе формирования.

– Я не понимаю, – говорит Конор. – Кто оставил эту запись на кухонном столе? Это должен быть кто-то из нас. Так кто?

Никто ему не отвечает.

Лили снова закуривает, а затем бросает спичку и еще одно полено в огонь, который потрескивает, плюется и заставляет плясать по комнате сотни жутких теней. Потом она затягивается, прежде чем медленно выдохнуть дым своими розовыми губами.

– Ты когда-нибудь думаешь о ком-то кроме себя? – спрашивает Роуз, глядя на нее.

– А это что значит? – спрашивает Лили, выпрямляясь и уставясь на сестру в ответ.

– Роуз, – говорит Нэнси, пытаясь избежать убытков, хотя всем ясно, что крышу уже снесло ураганом. Видео у всех воскресило несчастливые воспоминания. Может, поэтому кто-то хотел, чтобы мы его посмотрели. Когда Лили теряет самообладание, только она потом может снова его найти, но для Роуз нетипично выходить из себя.

– Честно говоря, ты самый эгоистичный и избалованный человек, которого мне выпало несчастье знать. Я забыла, какой жестокой ты была с Дейзи в детстве. Поэма на кухне и все, что вчера сказал о тебе отец, это правда, – продолжает Роуз, а мы ждем реакции Лили. Я предполагаю, ее слова будут пропитаны сарказмом – это ее любимая форма самозащиты. Признаюсь, я наслаждаюсь ссорами сестер больше, чем стоило. Когда мы были младше, мне всегда казалось, что они вдвоем против меня, а когда они против друг друга это намного веселее. Во всех семьях есть свои личные привычки и секретный язык, и все семьи знают, как делать друг другу больно.

– Мне все равно, что отец обо мне думал, и мне плевать, что думаешь ты. Почему бы тебе не заняться своей жизнью и не перестать осуждать меня? – говорит Лили.

– Я бы с радостью не смотрела на эту катастрофу, которую ты называешь жизнью, это позорище. Может, после смерти бабушки и отца нам не придется больше притворяться счастливой семейкой. Возможно, мы можем навсегда пойти своими путями после отлива.

– Роуз, ты это не серьезно, – говорит Нэнси.

– Да ну? – Как только моя сестра видит выражение лица матери, она снова смягчается, возвращаясь к версии себя, которую по ее мнению мы хотим видеть. – Мне… жаль. У меня был кошмарный день до приезда сюда и, как все остальные, я просто поверить не могу в случившееся. Или в смерть бабушки и отца.

Нас застает врасплох резкое превращение Роуз из Хайда в Джекила. Когда я пытаюсь перевести ее выражение лица, мне кажется, это страх. Роуз в ужасе и, может, правильно. Может, наконец-то, впервые в жизни мои родственники понимают, каково быть мной – жить в постоянном страхе, что этот день будет последним. Я вижу такой же страх на лицах пациентов дома престарелых, потому что они знают, что их время почти истекло. Я стараюсь утешить их, выслушать сожаления и ослабить тревогу, но они знают, что это неизбежно. В итоге жизнь убивает всех нас. Я смотрю на свою семью, пока мы сидим в неловком молчании, гадая, как мы до этого докатились. В противоположность, шторм снаружи дает о себе знать, дождь стучит в окна тысячей крохотных ногтей.

– Почему вчера был плохой день? – спрашивает Конор у Роуз, звуча искренне заинтересованным.

Она мимолетно смотрит ему в глаза, а затем в пустоту, будто переживая еще одно воспоминание, которое хотела бы забыть.

– Вчера днем мне позвонили из «Королевского общества защиты животных от жестокого обращения». Мне нужно было заехать в заброшенный сарай по дороге сюда, а там были заперты шесть пони. Они не ели и не пили много дней подряд.

Даже Лили выглядит тронутой.

– Это так грустно. Что ты сделала? Им найдут новый дом?

– Я пристрелила всех. Между глаз. – Роуз поднимает глаза на нас, но никто ничего не говорит. Я оглядываю комнату и вижу, что все так же шокированы, как я. – Мне пришлось, – говорит она. – Их уже нельзя было спасти, я ничего не могла сделать. Они были в агонии. Мне нужно было как-то прекратить их страдания, но у меня не было с собой достаточно обезболивающего. Пистолет был единственным вариантом. Это было ужасно. Я все еще слышу их. Вы знали, что лошади плачут, когда напуганы? Как дети. – У нее немного дрожат руки и она сжимает их в кулаки. – Мне бы хотелось вместо них пристрелить человека, ответственного за это. Иногда я презираю людей, правда. Я не понимаю, как люди могут быть способны на такие ужасные поступки или почему они причиняют столько боли другим существам.

Тишина будто заглатывает всех присутствующих.

– Я даже не знала, что у тебя есть пистолет, – говорит Лили.

– Это обычный маленький пистолет. У всех ветеринаров есть пистолеты и разрешение на их использование. Обычно он хранится в сейфе клиники.

– Но если ты сделала… это по дороге сюда, значит, в доме есть заряженный пистолет? – хмурится Нэнси. – С настоящими пулями?

– Не переживайте. Я хорошо его спрятала, когда приехала.

Молчание продолжается, а я какое-то время разглядываю старшую сестру. Я знаю, что у ее ветклиники проблемы с финансами, но я также знаю, что она слишком горда, чтобы попросить помощи у кого-то, в отличие от Лили. Роуз очень помогли бы деньги бабушки, если бы ей хоть что-то досталось, и она нашла бы им хорошее применение. Я замечаю, как она все время поглядывает на часы, и задумываюсь, отсчитывает ли она часы до момента, когда можно будет выбраться отсюда. Теперь, думаю, осталось чуть больше четырех. Роуз выглядит такой грустной. Ее всегда не удовлетворяло общество других людей. Она говорит, ее утомляет слушать выдуманные чувства людей, слишком глупых, чтобы понять, когда их мысли не принадлежат им. Мне интересно, о чем она думает сейчас, снова проверяя часы во второй раз за минуту. Я не одна смотрю на Роуз и она словно не может вынести тяжести наших взглядов.

– Почему вы так на меня смотрите? – спрашивает она.

– Думаю, при учете всего случившегося этой ночью, нас всех немного беспокоит наличие заряженного пистолета в доме, – говорит Нэнси.

– Ладно. Из моего пистолета никого не убивали, но если вам от этого будет легче, я пойду проверю, на месте ли он, – говорит Роуз, вставая.

Ветеринары склонны к самоубийству чуть ли не больше всех остальных профессий. Эта статистика заставляла меня беспокоиться о старшей сестре – ветеринары много работают, часто в одиночестве – и когда я думаю обо всех ужасных вещах, которые она видела, это меня пугает. Роуз знает, как обрывать жизни точно так же, как и спасать, к сожалению, это часть ее работы.

– Я попробую поймать сигнал наверху… может, там получится, – говорит Конор.

– Не получится, – отзывается Лили. – Я себя не очень хорошо чувствую. Я поднимусь к себе, поищу мой набор для диабетиков.

Нэнси кивает: – У меня начинается мигрень. Я схожу за стаканом воды и таблетками на кухню, – говорит она, направляясь вместе с остальными к двери. Моя мать думает, что для любой ситуации есть таблетка.

– Ну, я просто выйду подышать свежим воздухом, – говорю я, не желая оставаться в одиночестве. Думаю, на всех давит наше заключение в доме, но также пугает одиночество. Я стою в коридоре и слышу тихое движение в разных уголках дома. Шум никак не успокаивает меня. Я всегда предпочитала тишину.

Я замечаю, что входная дверь немного приоткрыта, и выхожу на крыльцо, но там никого нет. Рев моря и перезвон колокольчиков напоминают мне, насколько мы отрезаны от мира, каждый день изолированы от материка на несколько часов. И каждую ночь. Когда проводишь в одиночестве столько времени, как я, бывает сложно слишком долго находиться в компании людей. Даже родных. Особенно таких, как у меня.

Я вышла из комнаты последней, но я первой возвращаюсь в гостиную спустя короткий промежуток времени и замечаю что-то незнакомое на журнальном столике. Остальные возвращаются до того, как я успеваю рассмотреть это поближе. Конор входит последним, но он первым замечает то же, что и я, и по его голосу кажется, словно он обвиняет меня, что я это принесла.

– Что это на столе? – спрашивает он.

– Кассета, которую мы только что смотрели, – отвечает Лили.

– Я так не думаю, – говорю я, отступая на шаг.

– Нет. Это не она, – подтверждает Роуз.

Теперь все смотрят на кассету. Раньше ее там не было, а буквы, приклеенные к коробке, гласят другое:

«ПОСЛУШАЙТЕ МЕНЯ».

– Какого хрена? – говорит Конор. – Кто это сделал? – Он оглядывает каждого из нас по очереди.

– Ты ее заметил, так что, может, это ты и был, – говорит Лили.

– На последней было написано «ПОСМОТРИТЕ МЕНЯ». – Роуз осторожно берет кассету. – На этой – «ПОСЛУШАЙТЕ МЕНЯ». Это безумие. Кто это делает и зачем?

Мы опасливо переглядываемся, обмениваясь молчаливыми обвинениями.

– Нам нужно ее посмотреть, – говорю я, а потом все начинают спорить о плюсах и минусах этого.

– Хватит! – говорит Нэнси и остальные замолкают. – Достаточно этих игр. Бабушка с вашим отцом мертвы. В Сиглассе кроме нас никого нет и я не верю в призраков. Кто оставил кассету на столе?

Никто не отвечает.

– Может, единственный способ выяснить, это посмотреть ее, – говорит Роуз, и когда никто не возражает, она достает кассету из коробки и вставляет в проигрыватель, а затем запускает ее.

Восемнадцать

СИГЛАСС – 1982

Рождество в Сиглассе всегда было волшебным, пока мои родители не развелись. Бабушка прилагала огромные усилия, принимая нас с матерью, но без отца все было уже не так. Я никогда не забуду Рождество 1982-го. Мне было семь, Лили – одиннадцать, а Роуз – двенадцать. В том году у нас была огромная елка – доставленная на лодке – которую мы украшали все вместе. Мы сделали бумажные гирлянды, кривое йольское полено, а в канун Рождества смотрели «Инопланетянина», к концу заливаясь слезами. Но домашнее видео, отображающееся на экране, не запечатлело ничего из этого. Оно начинается в рождественский день 1982-го и, как всегда, с Лили.

Если бы Санта Клаус действительно делал список непослушных детей каждый год, моя сестра была бы на первых местах. Но она все равно получала подарки и игрушки, даже когда с деньгами было туго. Думаю, Нэнси считала, что истерики в перспективе будут стоить ей дороже. В тот год Лили больше всего хотела Walkman. Распаковав его, она слушала его везде, даже когда ела, каталась на роликах или смотрела телевизор, чего я вообще не понимала. И она всегда чему-то подпевала, обычно очень неумело. Я лучше всего запомнила, как в тот год она извращалась над песней Physical Оливии Ньютон-Джон.

– Мне надоело это снимать, – говорит двенадцатилетняя Роуз за камерой.

– Еще один круг, я каждый раз проезжаю быстрее! – говорит Лили, проносясь мимо наружных стен Сигласса на более новых, больших роликах.

– Газировка со льдом почти готова! – слышится голос семилетней меня, и меня шокирует, когда камера поворачивается ко мне. Мы в саду, который так любила моя мать, и кажется, что там невероятно холодно. На мне пушистая шапка с помпоном и одно из старых пальто Лили. Я помню деревянные пуговицы, которые мне было необъяснимо сложно застегивать. В том году я перенесла две операции на сердце, поэтому выглядела плохо. Я была слишком тощей, а под глазами засели темные круги. Но на записи я выгляжу счастливой со своим игрушечным снеговиком, делая полные сиропа напитки из толченого льда для медвежат, для игр с которыми мои сестры были уже слишком взрослыми. Медвежат подарила бабушка. Мой был розовым с радугой на животе. У Лили он был голубым с тучкой, а мишка Роуз был бирюзовым с падающей звездой – в том году она была одержима солнечной системой.

– Высунь язык! – сказала Роуз из-за камеры, и я послушалась, показывая красный от сиропа язык.

Камера поворачивается чуть дальше и я вижу Конора. Он сидит за бабушкиным шатким садовым столиком в двух свитерах, бумажном рождественском колпаке и с недовольным выражением на лице. Он очень сосредоточенно что-то записывает.

– Эй, Конор! Что ты делаешь? Это еще одна статья для школьной газеты? – спросила Роуз.

– Нет, – отозвался долговязый, но красивый парень.

– А что тогда?

– Это генеалогическое древо Даркеров. Я делаю его для вашей бабушки, чтобы поблагодарить ее за приглашение.

Я не помню, чтобы он был с нами в то Рождество, но, полагаю, он часто бывал в Сиглассе, когда его отец не был… достаточно здоров. Но я помню генеалогическое древо. Оно вдохновило бабушку на создание собственной версии на стене у лестницы, с нашими нарисованными лицами и датами рождения. Камера долгое время направлена на Конора.

– Кто это там? – сказала Лили, снова проезжая в кадре, который повернулся на 180 градусов к песчаному берегу.

Тогда был отлив, и к нам подошла Нэнси. Мы остановились и уставились на силуэт отца вдалеке. Я посмотрела на лицо Нэнси, и натянутая улыбка, появившаяся на нем, подтвердила, что это он. Я уронила свой напиток, Лили стащила ролики, а Нэнси забрала камеру у Роуз, потому что следующим мы видим, как мы втроем бежим к отцу, которого не видели полгода. Он переоделся в Санта Клауса, но был босым, подвернув красные штаны до колен, чтобы не испачкать костюм морской водой и песком.

Мы бежали по берегу ему навстречу, будто он был смелым рыцарем, возвращающимся из сражения, что, я уверена, в то время обидело нашу мать. Это она осталась заботиться о нас, когда он ушел – вроде как, когда мои сестры были не в школе и нас не бросали на бабушку – но мы были всего лишь детьми и не понимали взаимоотношений разведенных родителей. Нэнси ждала на каменной лестнице дома, снимая встречу, пока Роуз не забрала камеру. Когда отец подался поцеловать Нэнси в губы, она повернула голову, подставляя щеку.

Одной из лучших вещей в возвращении отца со своих туров по миру были подарки, привозимые им из чувства вины. Не поймите меня неправильно, мы были очень рады его видеть, но нам также не терпелось узнать, что он нам купил. Мы с сестрами прошли за ним в дом и стояли на пороге музыкального зала, глядя, как отец открывает свой огромный чемодан – вместо того, чтобы распаковать вещи в спальне, где раньше ночевал с нашей матерью – с нетерпением дожидаясь увидеть, что внутри.

Лили никогда времени зря не теряла, поэтому выдала вопрос, больше всего интересовавший всех нас.

– Ты привез нам подарки?

– Может быть, – сказал отец и мы радостно завопили. Когда моя мать говорила «может быть», это значило нет, но когда это говорил отец, подразумевалось да. Одно слово, два значения. Может, мы были еще детьми, но мы лучше других знали, что наши родители разговаривают на разных языках.

Улыбка сползла с лица Лили, когда она открыла свой подарок, содрав упаковочную бумагу и даже не потрудившись прочитать аккуратно написанную карточку.

– У меня уже есть Walkman! Я сегодня его распаковала! – заскулила она.

– Ой, извини, принцесса. – Отец выглядел искренне расстроенным. – Мама сказала, что ты хотела его…

– Настоящий Санта Клаус подарил ей его, – сказала семилетняя я.

– Санта Клауса не существует. Почему ты такая глупая? – резко сказала сестра, смотря на меня так злобно, словно я была виновата, что она получила два одинаковых подарка. Я знала, что она говорит правду, и внезапно весь мой мир – не только Рождество – показался ложью. Я расплакалась.

– Лили, достаточно. Я упомянула о Walkman несколько недель назад, но папа забыл сказать мне и Санта Клаусу, что купил тебе его. Не волнуйся, дорогая. Я уверена, мы сможем обменять его на что-нибудь другое. Почему бы нам не сделать все как положено? Конор, возьмешь у меня камеру? Нам не стоит всем толпиться у двери, дайте отцу немного пространства, а подарки откроем в гостиной.

Лили скрестила руки на груди и надулась, когда отец собирал остальные подарки.

– У меня для тебя есть еще один подарок, Лили. Маленький, – сказал он, пытаясь вернуть ее расположение, когда мы все набились в другую комнату, не сводя глаз с подарков в руках отца, пока моя мать вытряхивала нас из пальто и шапок.

– Ради бога, Фрэнк. Мы же договаривались, каждой по одному подарку. – Слова Нэнси звучали так, будто застряли между зубами. Ее подарки были как и ее любовь к нам – всегда сопровождались ощущением экономии. Мы нетерпеливо расселись в гостиной. Я села ближе всего к елке и камину, и мне мгновенно стало слишком жарко, поэтому я сняла свитер. Под ним на мне было красное шерстяное платье с треугольным вырезом, украшенное белыми кружевными снежинками. Его мне подарила бабушка и я хотела носить его каждый день.

– Я знаю, как мы договорились, но я не удержался. Я нашел один маленький магазинчик в Вене и подумал о тебе, – сказал отец, протягивая Лили маленький розовый сверток.

Она сорвала бумагу и просияла при виде тиары, усеянной искусственными камнями.

– Потому что я принцесса! – сказала она.

– Да, так и есть, – заговорила бабушка, входя в гостиную в розовом с фиолетовым фартуке, звуча иронично, что в том юном возрасте я не могла оценить по достоинству. Она смерила Лили испепеляющим взглядом, а затем поставила поднос с теплыми мясными пирожками на стол. Бабушка – всегда предпочитавшая делать все по-своему – делала свою версию мясных пирогов в Рождество. В них был говяжий фарш, лук, секретная капелька Табаско, и они подавались с крохотными баночками подливы.

– Почему мы не можем поесть нормальных пирожков? – снова надулась Лили.

– Потому что нормальность это скучно, – ответила бабушка, потом обняла своего сына и села рядом с Нэнси. Думаю, она всегда хотела, чтобы наши родители снова сошлись, как и мы. Она вечно организовывала семейные собрания в надежде, что они действительно сплотят нас.

Камера повернулась к Роуз, снимая ее лицо крупным планом. Она держала коробку, завернутую в бирюзовую бумагу – ее любимый цвет. В отличие от Лили, она разворачивала подарок медленно, ничего не порвав, пока мы все ждали увидеть содержимое.

– Вау! Спасибо, пап, – сказала она, вытаскивая телескоп.

– Пожалуйста, а это на случай, если звезды не всегда будут тебе светить…

Роуз открыла второй подарок, и я помню, что это, еще до того, как вижу на экране: коробка светящихся в темноте звездочек.

– Спасибо! – снова сказала она, крепко обнимая его. И тут я осознала, что Лили ни разу его не поблагодарила.

– Я хочу звездочки! – заныла она, скрещивая руки. Отец не обратил на нее внимания.

– А это для Дейзи, моего маленького поросеночка, – сказал он, передавая мне коробку.

Внутри было пять новых книг. Красивые издания в твердом переплете, которые мне не терпелось прочесть.

– Важно иметь приключения, пусть даже в своем воображении. Иногда они лучше всех, – сказал он, звуча больше как бабушка. Потом он протянул мне второй подарок, но я не сразу поняла, что это.

– Это стереоскоп, – объяснил отец, оставляя меня в таком же неведении, пока я смотрела на красный пластмассовый предмет.

– Я знаю, что тебе грустно, потому что твои сестры уезжают в школу, я путешествую со своим оркестром, а ты остаешься дома… но теперь ты можешь смотреть в него и представлять, что отправляешься куда угодно.

Отец вставил странную катушку в прибор и поднес его к моему лицу. Я помню, что поначалу испугалась, но потом увидела изображение леса, такое реалистичное, что, казалось, я могу его потрогать. Отец показал, как переключать ленту кнопкой сбоку, катушка сдвинулась и я увидела водопад. Это было похоже на волшебство. Я рассмеялась, а отец улыбнулся, но его улыбка померкла при виде розового шрама в середине моей грудной клетки. Я наблюдала за его реакцией, когда он вспомнил, что я сломана, и ощутила вину, что это его расстраивало.

– Я так по вам скучал, – сказал он. Слова были как объятие и я хотела им верить. Камера засняла, как он смотрит на мою мать, а она отводит взгляд. Я была слишком маленькой, чтобы понимать происходящее между ними. Когда цепляешься за что-то слишком крепко, становится больно.

– Конор, я надеялся тебя здесь увидеть, – сказал отец, протягивая ему маленький подарок. – Давай я подержу камеру, пока ты его открываешь. Надеюсь, тебе понравится. – Камера повернулась к Конору, такому счастливому словно он никогда не получал подарков на Рождество и не праздновал его, и я задумалась, может, так и было. Бабушка говорила, что некоторые люди не верят в Рождество и не празднуют его, и от этого мне становилось грустно.

– Разные люди верят в разные вещи, – сказала она, когда я не поняла.

– А ты во что веришь? – спросила я.

– Я верю в доброту и усердную работу, – улыбнулась бабушка.

– А как же Бог?

– Я верю, что Бог тоже верит в усердную работу, – снова улыбнулась она.

– А мне во что верить? – спросила я.

– Тебе нужно верить в то, во что ты хочешь верить, и тебе всегда стоит верить в себя. – Это был хороший совет, который я никогда не забывала.

Конор осторожно распаковал йо-йо, похожих на которое я еще не видела.

– Я нашел его в Шанхае, – сказал отец. – Мне сказали, это лучшее йо-йо в мире, но тебе виднее, ты же эксперт!

– Оно идеальное. Потрясающе. Спасибо, – сказал Конор со слезами на глазах, словно наш отец подарил ему йо-йо из золота.

– И… мне сказали, что ты пишешь для школьной газеты. Я подумал, это может принести пользу, если у вас нет фотографа, – сказал отец, давая ему еще одну коробку побольше.

Это был полароидный фотоаппарат, и лицо Конора засветилось, как елка, рядом с которой он сидел. Я помню, как тем вечером он фотографировал всех нас для своего генеалогического древа Даркеров. Больше всех он снимал Роуз. Несколько недель спустя бабушка нарисовала наши лица на стене, сверяясь с теми фотографиями, поэтому то, кем мы были в тот день, было запечатлено во времени.

Бабушку отец подарил часы с кукушкой из Германии. Это одни из самых экстравагантных часов в коридоре. Каждый час из двух маленьких дверц появляются деревянный мужчина и женщина, встречаются посередине, а затем она отрубает ему голову топором. Они делают это несколько раз в день, весь день, каждый день. Своей бывшей жене он привез менее жуткий подарок. Он подарил ей красную вельветовую коробочку, и Нэнси по-настоящему улыбнулась, открыв ее. Мы полюбовались красивым серебряным медальоном в форме сердца. Там было место для двух крошечных фотографий, и когда моя мать улыбнулась моим сестрам я поняла, что это их лица будут храниться внутри.

Воспоминания это оборотни, особенно детские, но то было хорошее Рождество, и я не думаю, что мы как следует оценили присутствие обоих родителей – недавно разведенных – с нами. Оглядываясь назад, мне кажется, они прилагали больше усилий, чтобы облегчить нам жизнь, чем мы помним. Моя коллекция счастливых детских воспоминаний слегка скудная.

Мы создаем моменты с нашими семьями. Иногда мы сшиваем их со временем, чтобы сделать их более значимыми, чем они были. Мы делимся ими и храним их, как сокровища, даже когда они начинают ржаветь. Иногда эти моменты меняют форму в нашей памяти, иногда мы больше не можем видеть их такими, какими они были. Иногда мы по-разному вспоминаем одни и те же мгновения, словно проживали их по отдельности.

Я помню, какую еду мы ели, и хлопушки, которые взрывали, и какую музыку мы слушали. Я помню, как Джон Леннон пел по радио о Рождестве, а моя мать говорила, как ей грустно, что он умер. Я спросила, был ли он ее другом; я была слишком маленькой, чтобы понимать, как люди могут скорбеть по человеку, которого никогда не встречали. Я помню, как вместе с сестрами подпевали I Wish It Could by Christmas Every Day, и как мы всей семьей пели колядки под папину игру на пианино.

Я слышала, как родители ссорились на кухне, но недолго.

– Ты не можешь купить их любовь, – прошипела Нэнси, а отец пробормотал что-то неразборчивое в ответ. Теперь, будучи старше, я понимаю, что проблема была как раз в том, что он мог. Он появлялся дважды в год с подарками, завернутыми в блестящую бумагу и перевязанными красивыми бантиками, и мы относились к нему, как к королю. А тем временем воспринимали ее с бабушкой как должное. Есть вещи, которые мы должны понимать, но быть человеком значит, что все знать невозможно.

Алкоголь всегда помогал моим родителям выносить общество друг друга, поэтому с годами они пили все больше и больше, и ссоры сменились молчаливыми взглядами и разновидностью немых разговоров, которые случаются между родителями в присутствии детей.

Той ночью, когда родители укладывали меня спать – вместе, но порознь – и выключили свет, я увидела галактику светящихся звезд на потолке. Роуз украсила своими драгоценными стикерами мою комнату вместо своей.

– Спокойной ночи, поросеночек, – прошептала она, стоя на пороге.

– Почему? – прошептала я.

– Потому что ты заслуживаешь видеть звезды не меньше нас.

Девятнадцать

31-е октября 02:00 – четыре часа до отлива

– Почему ты был с нами в то Рождество? – спрашивает Лили у Конора, когда запись кончается.

– Мой отец снова был на реабилитации и бабушка предложила за мной присмотреть, – отвечает он, не глядя на нее.

Последующую тишину разрывает звон всех часов в коридоре. Два часа ночи, все выглядят уставшими, особенно моя мать. Она отпивает холодного чая.

– Их можно как-то отключить? Я не хочу, чтобы часы разбудили Трикси, – говорит Лили.

Моя племянница так тихо спала на подоконнике в дальнем конце комнаты, что я почти забыла о ее присутствии. Удивительно, что ее не разбудил телевизор, не говоря уже о часах, но потом я вспоминаю о подмешанном в ее напиток снотворном. Таблетки моей матери могут отключить даже слона. Лили встает с дивана, чтобы проверить дочь.

– Где она? – спрашивает Лили.

В считанные секунды мы все оказываемся на ногах. Затем видим пустой подоконник и одеяло на полу.

– Где Трикси? – взвизгивает Лили, повторяя вопрос, но снова никто не отвечает. Она смотрит на нас, ища ответ. Не имея его, мы начинаем обыскивать комнату – заглядывать за диваны и шторы – но Трикси нигде нет.

– Она исчезла, – говорит Лили. – Я не понимаю.

Роуз подходит к ней, словно у нее автоматически включилось поведение старшей сестры. Ссора забыта.

– Попробуй сохранять спокойствие. Она не могла уйти далеко. Ты знаешь, какими бывают подростки, мы тоже ими были.

– Я думала, мы подмешали ей в чай снотворное, – говорит Нэнси.

– Да. – Лили поворачивается к ней.

– Но это должно было отключить ее на несколько часов. Если только…

– Если что? – срывается Лили.

– Кто-то ее не перенес… – шепчет Нэнси.

Мы переглядываемся и мне становится тошно от тревоги. Я не понимаю, как кто-то мог перенести Трикси, чтобы мы не заметили. Но подоконник находится в задней части комнаты, а мы смотрели в противоположном направлении на телевизор. Кроме того, сейчас середина ночи и мы все истощены от скорби и усталости. Мы выходили из комнаты. Была ли Трикси здесь, когда мы вернулись? Проверял ли кто-то? Несмотря на постоянные выпады Лили в сторону размера ее одежды, у Трикси нормальный вес для ее возраста. Я бы даже назвала ее стройной. Взрослый мог бы с легкостью ее поднять. Думаю, кто-нибудь мог ее забрать, но от этого мне становится только хуже, потому что один из нас должен был за ней приглядывать.

Часы в коридоре замолкают. Никто ничего не говорит, но мы направляемся следом за Лили, когда она выбегает из гостиной в кухню. Она стоит перед доской и, увидев поэму бабушки, я понимаю причину.

Родные Дейзи Даркер темнее других были.

Когда одна умерла, вся семья солгала,

на смерть глаза они закрыли.

Бабуля Дейзи Даркер хоть старше, но не мудрее их.

От ее завещания всех замутило,

этим смерть она себе заслужила.

Отец Дейзи Даркер всю жизнь

под свою песню плясал.

Его эгоизм, его пианино,

свели его в гибельную трясину.

Мать Дейзи Даркер была актрисой

с сердцем изо льда.

Не всех детей своих любила,

роль потерять она заслужила.

Сестра Дейзи Даркер, Роуз, была старшей из трех.

Тихой, красивой и умной, но умрет она одинокой.

Сестра Дейзи Даркер, Лили,

была самой тщеславной из них.

Эгоистичной, избалованной, самодовольной

ведьмой, смерти достойной.

Племянница Дейзи Даркер была

развитым не по годам ребенком.

Но и неспособным выжить

в дикой природе брошенным утенком.

Тайную историю Дейзи Даркер

кто-то должен был рассказать.

Но ее сломанное сердце —

лишь начало того, что нужно узнать.

Семья Дейзи Даркер лгала

слишком много лет напролет.

Свои последние часы перед смертью

они провели, получая свое.

Строки о Трикси кто-то вычеркнул.

– О боже, – шепчет Лили, таращась на слова и прикрывая рот и нос руками, будто молясь богу, в которого она не верит. – Это все сбывается, – тихо говорит она, а затем поворачивается к нам. – Это. Все. Сбывается.

– Что сбывается? – спрашивает моя мать.

Теперь Лили трясется. Она указывает на поэму, оглядывая наши лица в поисках понимания, которого не находит. Но я знаю, что она имеет в виду, даже если слишком боюсь это озвучить. Снаружи доносится далекий раскат грома. До этого момента я не замечала, насколько сильный ливень там идет, пока шторм подбирался ближе, а в доме ужасно холодно. Слова выливаются у Лили изо рта быстрее, чем остальные успевают их осознать.

– Стихотворение бабушки. Вы что, не можете его прочитать? Я непонятно говорю? Это поэма о нас. О том, как мы умираем. Один за другим. Бабушка мертва, отец мертв, а теперь Трикси…

– Пропала. Она просто пропала. Мы ее найдем, – говорит Роуз.

– Это просто один из глупых стишков бабушки, – вставляет моя мать.

– Откуда вы знаете, что она это написала? Как по мне, это не похоже на ее почерк. Кто угодно мог пробраться сюда ночью и написать поэму на стене, – говорит Конор, ничем не помогая, будто думая вслух. Я вспоминаю мел на его джинсах и как он быстро его отряхнул. Он долго молчал, поэтому теперь все поворачиваются к нему.

– Ты прав, – говорит Лили. – Твоего имени там нет. Может, ты это написал.

– Может, нам нужно перестать тратить время попусту и поискать Трикси, – говорю я.

Прежде, чем кто-то успевает ответить, раздается еще один раскат грома, на этот раз такой громкий, что кажется, будто небо раскололось надвое. Нэнси немного покачивается и хватается за кухонный стол для опоры.

– Ты в порядке? – спрашивает Роуз.

– Все нормально. Честно, – говорит Нэнси. – Просто голова болит и я устала, как все мы. Нам нужно найти Трикси. Почему бы вам троим не осмотреть второй этаж, а я поищу здесь?

– Хорошая идея, – говорит Лили. Она никогда не слушает никого, кроме нашей матери.

Мы с Роуз, Лили и Конором спешим наверх, зовя Трикси и каждый исчезая в разных комнатах. Я начинаю с той, где остановились Лили и Трикси.

Раньше здесь была спальня моих сестер. Она больше моей, но их все же было двое. Все точно такое же, как в прошлом: жуткий розовый ковер, розовые шторы и обои с цветочным узором. Мои сестры любили девчачьи штучки. Я все еще вижу темные прямоугольники, куда они клеили плакаты на летних каникулах – у Лили это всегда были бой-бэнды, а у Роуз – милые животные. На противоположных концах комнаты стоят две кровати, два маленьких столика, два окна и стена шкафов-купе.

– Трикси? – шепчу я, но ответа нет. Я слышу лишь хлещущий в окна дождь и грохот волн о камни. Это все еще комната с двумя сторонами. У Лили кровать не заправлена, вокруг нее валяется одежда, а на прикроватном столике месиво косметики и журналов, хоть она провела здесь всего пару часов. На другой стороне комнаты виден резкий контраст: кровать Трикси аккуратно заправлена, на столике нет ничего, кроме старого романа Агаты Кристи, который она, должно быть, одолжила из бабушкиной библиотеки, и стакана воды.

Я опускаюсь на пол и заглядываю под кровати, но там пусто. Я снова слышу рокот грома в отдалении и меня охватывает непреодолимое желание спрятаться. Шторма в Сиглассе казались привычным делом, когда мы были маленькими, что природные, что эмоциональные. Я помню, что гром или крики внизу так сильно меня пугали, что я часто забегала сюда по ночам. Страх был одной из немногих вещей, объединявших меня с сестрами в детстве.

Шторм в Сиглассе не похож на шторм в Лондоне или других местах, где я жила. На этом крохотном острове в шторм кажется, будто ты посреди моря в старом дряхлом корабле, который точно утонет, если волны станут слишком высокими. Раньше мы прятались вместе под кроватями в этой комнате, когда жизнь становилась слишком громкой – Лили под одной, а мы с Роуз кучковались под другой. Тогда мы отсчитывали секунды между молниями и неизбежным раскатом грома, чтобы понять, в скольких милях от нас они ударяют. Я понимаю, что теперь тоже считаю.

Раз Миссисипи… Два Миссисипи… Три Миссисипи…

Были и другие случаи, когда шторм подкрадывался ночью, когда мне приходилось прятаться одной под своей кроватью. Но мы всегда слышали, как отсчитываем в разных комнатах в темноте. Чем ближе шторм, тем страшнее нам было, когда вспышки света освещали комнату. Я уверена, мои сестры теперь тоже негласно разделяют эти воспоминания.

Раз Миссисипи… Два Миссисипи…

Двери шкафов-купе, тянущиеся вдоль одной стены, пересекают деревянные планки. Оглядываясь в последний раз, я уверена, что вижу боковым зрением, как одна из них двинулась. Я останавливаюсь и неподвижно прислушиваюсь.

– Трикси? – шепчу я.

Я что-то слышу.

– Трикси, это ты?

Последующая тишина предполагает, что мне почудилось. Но потом я слышу тихое дыхание.

Мне хочется распахнуть двери, но я боюсь того, что могу обнаружить.

Вспышка молнии озаряет небо за окном во второй раз, и мне кажется, я снова слышу движение за дверцами шкафа. Теперь это невозможно игнорировать, поэтому я заставляю себя подойти на шаг ближе. Я притворяюсь, что бояться нечего, хоть события сегодняшней ночи указывают на обратное. Шкаф уже на расстоянии вытянутой руки и я медленно приближаюсь к ручке. Снова вспышка молнии.

Раз Миссисипи…

Я не успеваю досчитать до двух.

Гром похож на оживленные аплодисменты представлению, которое еще не закончилось. Звук раздается почти мгновенно и так громко, что сотрясает дом. Свет гаснет, а я снова становлюсь ребенком, боящимся темноты, слишком напуганным, чтобы двинуться или издать звук. Я говорю себе, что это просто отключилось электричество и пытаюсь сохранять спокойствие.

Но затем молния ударяет снова.

Она освещает все, включая дверцы шкафа, и прежде, чем все снова погружается в темноту между планками я вижу глаза, смотрящие прямо на меня.

Затем дверцы начинают дрожать.

Кто-то заперт внутри и хочет выбраться наружу.

Двадцать

31-е октября 02:15 – меньше четырех часов до отлива

Все происходит так быстро: молния, глаза за дверью, темнота, а затем голос Роуз прямо позади меня.

– А ты что здесь делаешь? – спрашивает она, и мне сначала кажется, что она обращается ко мне.

У нее в руках фонарик – словно она знала, что свет отключится – и она направляет его на шкаф, распахивая дверцы.

Поппинс выбегает на нас. Она лает и виляет хвостом, а затем лижет Роуз лицо.

– Кто тебя здесь запер? – спрашивает Роуз и, когда собака не отвечает, поворачивается ко мне.

– Не я, – вырывается у меня.

– В других спальнях Трикси нет, – говорит Конор, появляясь в темном проеме. Он поднимает руку, заслоняя глаза от фонарика, направленного Роуз прямо ему в лицо. – Где ты его взяла? – спрашивает он.

– Он был под кроватью в комнате Нэнси, – отвечает Роуз. – Я подумала, что он пригодится, когда свет отключился. И я нашла там не только его.

– Трикси?

– Нет. – Роуз понижает голос до шепота: – Это.

Конор проходит в комнату и Роуз достает маленькую сумочку в цветах.

Конор качает головой: – Что это?

– Набор для диабетиков Лили.

– Я думал, она не могла его найти. Что он делает у твоей матери под кроватью?

– Я не знаю.

Дверь спальни поскрипывает, выдавая человека за ней. Мы поворачиваемся и отступаем на шаг – теперь я не единственная, кому страшно – и фонарик Роуз освещает Лили, стоящую в коридоре. Она ориентировалась в темноте с помощью зажигалки и все еще держит ее, как на поп-концерте. Ее лицо выглядит странно, будто она не совсем видит нас.

– В бабушкиной спальне Трикси нет. Вы что-нибудь нашли?

– Нет, – отвечает Роуз раньше нас. – Пойдемте вниз, может, Нэнси повезло больше. Попытайся не беспокоиться, мы найдем Трикси.

– Ладно, – кивает Лили, словно отчаянно нуждается, чтобы кто-то взял командование на себя. Привычное сопротивление исчезло и она кажется сломленной. Словно вместе с огнями Сигласса внутри Лили тоже погас свет.

Роуз освещает нам дорогу фонариком, пока мы крадемся вниз в темноте. Наш молчаливый страх кажется таким же громким, как шторм снаружи. Внизу теперь еще холоднее, потому что камин погас, но мы жмемся друг к другу не поэтому. Мы возвращаемся к подоконнику в гостиной, к последнему месту, где видели Трикси.

– Я не понимаю, она была здесь, – говорит Лили, беря плед и прижимаясь к нему носом, как собака, берущая след.

– Мы найдем ее, – говорит Роуз, но ее тон не убеждает меня, что она в это верит. – Ты побледнела. Я нашла это наверху. Когда ты в последний раз делала укол?

– Много часов назад. – Лили забирает у нее сумочку и тут же расстегивает ее. – Где ты его нашла?

– В комнате Нэнси, – отвечает Роуз, глядя в пол. Почему-то это звучит как ложь.

– Мой инсулиновый шприц пропал, – говорит Лили.

Время снова будто останавливается, пока мы осознаем последний жизненный поворот сюжета.

– Нэнси? – выкрикивает Лили, но ответа нет. Наша мать теперь тоже куда-то исчезла.

Мы вместе обыскиваем остальные комнаты первого этажа, пока Поппинс следует за нами по пятам. Думаю, сначала это казалось ей игрой, но теперь она идет, поджав хвост и уши. Я не могу не задуматься, слышит ли она что-то, чего не можем уловить мы. Гром и молнии продолжают бушевать, когда мы продвигаемся по дому с одними фонариком и свечкой, хоть шторм, кажется, удаляется.

– Трикси? – снова и снова выкрикивает Лили вместе с нами, но ответа нет.

Сначала мы обыскиваем библиотеку. Она заполнена бабулиными книгами, беспорядочно набитыми в каждый свободный уголок обрамляющих комнату полок. На диване не видно признаков, что Роуз там спала, но ее сумка стоит в углу. В комнате холодно, темно и пусто.

Роуз возглавляет процессию на кухню. Очевидно, что в этой огромной комнате тоже никого нет, но мы по очереди заглядываем под столы, в шкафчики и за шторы. Конор выше всех, поэтому случайно врезается в черные с оранжевым бумажные гирлянды, которыми бабушка украсила кухню к Хэллоуину. Мне кажется, мы просто пытаемся чем-то себя занять, боясь, что у нас закончатся непроверенные места. И мы пытаемся не смотреть на стену с поэмой.

– Нам нужно проверить мастерскую, – говорит Роуз. Они с Лили обмениваются неловкими взглядами, мне кажется, потому, что в детстве им туда нельзя было заходить.

– Она, наверное, заперта, как обычно, – отвечает Лили, направляясь к двери. Но когда она поворачивает ручку, дверь распахивается со зловещим скрипом. Даже в приглушенном свете мы видим, что мастерская разгромлена.

Конор входит первым: – Что за…?

– Может, кто-то искал книгу, которую писала бабушка? – говорит Роуз, предлагая ответ до того, как кто-то успеет задать вопрос.

– Или искал авторские сувениры Беатрис Даркер, которые можно сбыть на Ebay, – добавляет Конор.

Роуз не обращает на него внимания: – Бабушка говорила, что собирается написать книгу обо всех нас… может, кто-то хотел что-то скрыть от чужих глаз.

Мастерская, всегда пребывавшая в упорядоченном хаосе, полностью разворочена. По полу раскиданы бумага и рисунки, ящики вынуты, карандаши сломаны пополам, а краски разлиты. Мы идем сквозь бардак из одного конца мастерской в другой, и я замечаю на стене более новые иллюстрации и стихотворения. Они все очень разные, но очень в стиле бабушки.

Здесь историю пора кончать,

О семьях разбитых и друзьях забытых,

И людях слишком слепых, чтобы вину признать.

На рисунке сине-черного моря серебром написано одно из любимых выражений бабушки. Оно всегда напоминает мне о Сиглассе и возвращении сюда год за годом.

Если не можешь найти дорогу к Счастью,

Доберись до своего Менее Грустно.

– Думаю, Роуз права. Что, если кто-то хотел найти последнюю книгу бабушки, чтобы не дать никому ее опубликовать? – говорит Конор.

– Я думаю, кому-то нужно перестать строить из себя детектива, – вставляет Лили, но он все равно продолжает.

– Бабушка всегда прятала скрытые значения в своих поэмах… они никогда не были только для детей…

– Что, если у кого-то были секреты, которыми они не хотели делиться? – говорю я, соглашаясь с ним.

– Бывают секреты, ради которых люди готовы убивать, – добавляет Конор. – И поэтому ее убили…

– Можем, пожалуйста, сфокусироваться на поисках моей дочери? – перебивает Лили.

– Где Нэнси? – спрашиваю я, но никто не отвечает. Думаю, мы слишком напуганы ответами, соревнующимися у нас в головах. Моя мать всегда была гордым и закрытым человеком. Мы знаем, как сильно она воспротивилась бы мысли, что кто-то напишет правду о ней и ее детях. Даже если под видом художественного вымысла.

Последнее стихотворение на стене сопровождается иллюстрацией в знакомом стиле бабушки. Акварельный силуэт троих маленьких девочек, держащихся за руки. Я уверена, что он был создан для ее последней книги о нас. Когда я читаю слова, в комнате становится еще холоднее. Это те же строки, что были в записке раньше, но на этот раз они выведены витиеватым почерком бабушки. Отчего я думаю, что кто-то нашел здесь иллюстрацию, скопировал слова и оставил их для нас на клочке бумаги в соседней комнате.

Кошелек или жизнь слышат дети,

Прежде чем попасть к смерти в сети.

Мне никогда не разрешали ходить с сестрами за сладостями в Хэллоуин, моя мать считала это слишком рискованным. Мы всей семьей наряжались на праздник – это был день рождения бабушки и она настаивала – но потом моим сестрам разрешалось пойти сыграть в «кошелек или жизнь» с другими местными детьми, а я оставалась дома, завидуя их возможности повеселиться и сладостям, которые они приносили домой на следующий день. Из-за приливов они всегда оставались на ночевку у друзей, потому что не могли вернуться в Сигласс до отлива. Это еще одна вещь, которая была у моих сестер в детстве и не было у меня: друзья. Мне никогда не разрешалось дружить.

Бабушка пыталась подбодрить меня, пряча сладости по всему Сиглассу только для меня. Пока Роуз с Лили веселились вне дома, я сидела с ней у камина, слушая ее истории. Она не одобряла выпрашивание сладостей и напоминала мне причину каждый год. То, что мы считаем безобидным весельем на Хэллоуин, произошло от языческого ритуала, когда люди одевались в пугающие костюмы тридцать первого октября, чтобы отпугнуть мертвых. Они предлагали еду и напитки, чтобы задобрить их, оттуда пошла традиция с бесплатными сладостями. В средневековье это называлось «рядиться». К тому времени как в Европу прибыло христианство, среди хэллоуинских традиций появилась новая практика – раздача пирогов в этот день. Бедняки ходили по домам богачей и получали выпечку под названием «пироги душ» в обмен на обещание помолиться за усопших родственников хозяев дома. Шотландия переняла эту традицию и еще немного ее видоизменила: молодежь ходила по соседям и пела песни, декламировала стихи или делала что-то еще, за что получала угощение из орехов, фруктов или монет. Термин «кошелек или жизнь» не использовался до двадцатых годов в Америке, и бабушка говорила, что он выставлял ранее важный ритуал на посмешище. Ее сильно беспокоило, что людей настраивали бояться мертвых, а не почитать их, и она всегда заканчивала историю одним и тем же предложением: «Не нужно бояться мертвых, опасаться надо живых».

Мы выходим из мастерской бабушки, так ничего и не поняв и не найдя Трикси.

Остался только музыкальный зал. Думаю, так получилось потому, что никто из нас не хотел снова видеть мертвого отца. Молния ударяет как раз перед тем, как мы открываем дверь, и я автоматически начинаю считать.

Раз Миссисипи…

Молния освещает комнату и тень пианино отбрасывает танцующий узор на стены.

Два Миссисипи…

Здесь Трикси тоже не видно, все на своих местах. Не считая исчезнувшей клавиши пианино, которую я подметила раньше. Я вспоминаю расположение ноты «до» первой октавы и понимаю, что не хватает «си-бемоль».

Три Миссисипи…

Потом я понимаю, что исчезла не только она. Тело моего отца тоже пропало, как и тело бабушки раньше.

Конор ступает вперед: – Какого. Х…

Гром рокочет вдали, пока мы переглядываемся в темноте. Наши лица в основном скрыты в тени, но мы выглядим одинаково напуганными. Лили подходит к Роуз и берет ее за руку, как в детстве. Дождь, бившийся в окна, будто остановился подумать и наступает несколько мгновений абсолютной тишины.

Но потом мы слышим царапанье – как ногтями по доске – из коридора.

Двадцать один

31-е октября 02:25 – меньше четырех часов до отлива

Конор выхватывает фонарик у Роуз из рук и выбегает в коридор. Мы не отстаем и сразу замечаем источник звука.

Поппинс скребется в дверь чулана под лестницей и начинает скулить.

Лили выходит вперед и пытается открыть дверь, но она заперта.

– Трикси? – зовет она, колотя в дверь кулаком. – Ты там?

Ответа нет. Лили снова стучит, на этот раз громче, и деревянная дверь дрожит на застарелых петлях. Она раздраженно дергает ручку.

– Дай я попробую, – говорит Конор, возвращая фонарик Роуз. Но ему тоже не удается открыть дверь.

– Где чертов ключ? – спрашивает Лили, но я подозреваю, что никого этого не знает.

Собака снова лает и скребется в дверь.

– Тихо, Поппинс! – орет Лили.

– Ключ у нее, – шепчет Роуз.

– Чего?

– Ключ у Поппинс.

– Ты с ума сошла?

– Он прикреплен к ошейнику. Смотрите! – говорит Роуз, освещая собаку лучом фонарика.

Мы долгое время глазеем на Поппинс, прежде чем что-то сказать. Она моргает в ответ, выглядывая из-за двух маленьких косичек, обрамляющих ее глаза. Выглядя немного виноватой, если честно. Но кажется нелогичным – даже в моей нелогичной семье – что старый бобтейл мог организовать все произошедшее здесь сегодня. Роуз наклоняется взять ключ с ошейника. Сложно что-либо разглядеть в тусклом свете, поэтому у нее уходит некоторое время, чтобы его отвязать.

– Скорее! – говорит Лили.

– Я стараюсь, – спокойно отвечает Роуз. Наконец-то сняв ключ, она вставляет его в замок и мы разом задерживаем дыхание. Все мы в детстве боялись чулана. Мы знали, что там паутина и мыши. Я воображала живущую в тени семью гигантских пауков, поджидающих кого-то, достаточно глупого, чтобы войти туда.

Роуз поворачивает ключ и дверь поскрипывает, когда она медленно ее открывает.

Вокруг слишком темно, чтобы разглядеть, что внутри. Там никогда не было освещения.

Мы заглядываем Роуз через плечо из предполагаемой безопасности коридора, а она ступает вперед, направляя туда луч фонаря.

Первым я замечаю запах; когда люди умирают, происходят плохие вещи. А вижу я первой бабушку. Она сидит на полу чулана, прислоненная к голой кирпичной стене во мраке. Было бы похоже, что она просто решила подремать – в чулане – если бы не серый цвет ее кожи, гигантская кровавая рана на голове и кровь, стекшая по ее щеке на плечо белой хлопковой ночнушки. Кусок мела, который она держала в руке, когда мы ее нашли, сменился ручкой и кистью, привязанными красной лентой к ее запястью. Тело моего отца тоже переместили сюда со все так же привязанной к руке дирижерской палочкой. Она зависла в воздухе, предположительно из-за трупного окоченения, словно он дирижирует невидимый оркестр в чулане под лестницей. Сюрреалистичная картина навевает мне нежеланное воспоминание, кажется, из начала 1983-го. Я умерла в третий раз, но солгала об этом впервые.

После расставания с матерью наш отец сменил ряд красивых подружек. Мне они запомнились почти как один и тот же человек – кто-то симпатичный, вдвое младше него и играющий в его оркестре. Мужчины бесконечно более предсказуемые, чем женщины, и поведение моего отца до и после развода было до крайности банальным. Но никогда нельзя сказать, что сделает разозленная женщина. Моя мать копила свой гнев, пока он не стал такой же частью ее, как и мы.

Не думаю, что мои сестры или Нэнси воспринимали «отношения» моего отца со своими музыкантами – в основном виолончелистками, к которым я относилась с подозрением с тех самых пор – серьезно. Они никогда не длились дольше нескольких месяцев. До Ребекки. Она. Была. Красавицей. Смешной, умной и доброй. Даже сейчас я могу ясно представить ее светлые волосы, бледную кожу и голубые глаза, возможно, потому, что она так сильно отличалась от внешности Даркеров. Ребекка даже подбивала отца проводить больше времени с его дочерьми, возила нас в Торп-парк и музей мадам Тюссо на выходных. Мы ездили с ней в «МакДональдс» за «Хэппи Милами» – что, признаюсь, правда делало нас счастливыми – и она заплетала наши волосы в удивительные прически. Мы обожали Ребекку. Моя мать – нет. Я могу только представить, как ужасно она себя чувствовала, когда мы возвращались домой с улыбками и бесчисленными историями о том, какая чудесная у отца девушка. Дети бывают такими нетактичными.

Меня устраивала вся эта ситуация до того как моего отца пригласили провести особый вечер в Альберт-холле. Это было мечтой его жизни, и мы все – включая бабушку и Нэнси – были приглашены на знаменательное событие. У нас даже была своя ложа и нас пропустили внутрь раньше на экскурсию по концертному залу до прибытия других зрителей. Лили все это ужасно не понравилось, ей было скучно и я навсегда запомнила ее слова в тот день. Это один из считанных раз, когда ее слова показались мне действительно забавными и воспоминание об этом вызывает у меня улыбку даже сейчас: «Лучше бы он был водителем автобуса, так мы бы хотя бы катались бесплатно».

Когда отец вышел встретить нас примерно за час до начала выступления, он пришел в ложу с Ребеккой. Она улыбалась и светилась от счастья, и я заметила – даже в семь лет – как ее присутствие заставило мою мать отодвинуться в тень.

– У нас есть кое-какие новости, – просиял отец своей первой семье.

Ребекка протянула свою руку так, чтобы мы все видели, и я не поняла значения, пока она не заговорила: – Ваш папа попросил меня выйти за него и я согласилась.

Я уставилась на кольцо у нее на руке, а потом повернулась к своей матери, которая выглядела так, словно ее ударили. Ее лицо было напряжено, будто каждая мышца изо всех сил старалась удержать на нем улыбку. У бабушки отвисла челюсть – до этого я никогда не видела ее удивленной. Мы с сестрами придвинулись ближе друг к другу, как будто инстинктивно понимая, что наша стая под угрозой. Иногда людей связывают тончайшие нити, и в моей семье так было всегда.

Мысли столкнулись у меня в голове, плохие мысли, вызывая череду маленьких взрывов. Думаю, до того момента я всегда думала, что мои родители когда-нибудь снова сойдутся. Мы все были согласны, что Ребекка чудесная, но наше мнение о ней изменилось в мгновение ока. Теперь она была ужасной, злопакостной ведьмой – которую я обожала всего несколько минут назад – потому что она пыталась уничтожить мою семью.

Я помню, как сестры кружили меня на пляже или в саду, а затем говорили попытаться идти прямо. Это было невозможно, но по какой-то причине было смешно, что в такие моменты кружилась голова. Мы смеялись, когда я спотыкалась и качалась, прежде чем повалиться на землю. Но когда я подумала о том, что мой отец женится не на моей матери, я ощутила плохое головокружение. Потом мне стало плохо. Потом я потеряла сознание.

Я уверена, что это и случилось. В Альберт-холле было очень жарко, наша ложа была очень высоко, а новый брак моего отца застал меня врасплох. Я просто потеряла сознание. Но Нэнси была уверена, что мое сердце снова остановилось, буквально разбившись из-за новостей отца. Они вызвали «скорую», меня отвезли в больницу вместе с остальными женщинами Даркер. Мой отец остался со своим оркестром и невестой. Мы так и не увидели воплощение его мечтаний на сцене Альберт-холла, как и не были свидетелями его свадьбы с Ребеккой. Она разорвала помолвку две недели спустя, заявив, что не может быть с человеком, ставящим карьеру превыше ребенка, даже когда его отвезли в больницу.

Это все моя вина и мое сердце не останавливалось в тот день, но я никому об этом не говорила. Тогда я осознала, что утаивать правду это почти, но не совсем, то же самое, что лгать. И хоть я чувствовала вину за случившееся после, я никогда не призналась. Можно не понести наказания за убийство, если все считают, что ты умираешь.

– Трикси! – кричит Лили, вырывая меня из воспоминаний.

Я поворачиваюсь к сестре, вглядывающейся в глубину чулана, и замечаю мою племянницу, свернувшуюся на полу в тени. Ее розовая пижама покрыта пылью и грязью, в волосах запуталась паутина, глаза закрыты, а кожа такая бледная, что она похожа на призрака. Она не двигается, даже когда Лили во второй раз выкрикивает ее имя.

Трикси

Племянница Дейзи Даркер была

развитым не по годам ребенком.

Но и неспособным выжить

в дикой природе брошенным утенком.

В свои пятнадцать (но, скорее, тридцать)

Трикси Даркер была добра и умна.

Но задавала слишком много вопросов,

а иногда правда слишком хорошо спрятана.

Ребенок нежданно оказался

наследником бабушкиных владений.

Это решение разожгло ненависть,

ревность и много волнений.

Ее мать разозлилась и возмутилась,

а семья присоединилась.

Отец ребенка за нее был бы рад,

но имя его от нее утаилось.

Среди всех вопросов она хотела

знать один лишь ответ.

Кто был отцом, знал ли о ней он,

или же только на матери сошелся свет?

Как время пришло, никто не знал,

кого винить, когда она оказалась под лестницей.

Сложно понять, кому доверять, когда ребенка

бросили умирать, гадая, кому же не наплевать.

Двадцать два

31-е октября 02:30 – меньше четырех часов до отлива

Роуз заползает в чулан и осторожно вытаскивает Трикси. Никто не разговаривает и дом окутывает зловещая тишина. Кажется странным, что Лили не спешит к дочери, но я думаю, она шокирована. Как и мы. Кроме Роуз, которая снова управляет ситуацией. Она бережно опускает Трикси на паркетный пол коридора.

– Держи фонарик ровно, – рявкает она Конору, наклоняясь над моей племянницей и прощупывая пульс. Это занимает слишком долго, но наконец Роуз кивает.

– Она жива.

– О, слава богу! – говорит Лили, но улыбка вскоре сползает с ее лица. – Кто это сделал? – Никто не отвечает. – Кто из вас это сделал? Она же не сама заперлась в долбаном чулане.

– Погодите, – говорит Роуз. – Она жива, но что-то не так.

Мы наблюдаем, как она осматривает Трикси с ног до головы. Она без сознания, мертвенно бледная, и я замечаю, что на ней нет одного носка. Роуз тоже это видит и смотрит на голую ступню.

– У нее между пальцев засохло немного крови, – говорит Роуз, будто сама себе.

– А это что значит? – спрашивает Лили.

– Я… не уверена. Полагаю, кто-то ей что-то вколол.

– Что? Кто?

– Я не знаю, – отвечает Роуз. – Но мы не можем найти Нэнси. Твой набор для диабетика был в ее спальне, а инсулиновый шприц пропал…

Лили качает головой: – Ты же не хочешь сказать, что наша мать сделала это с Трикси? Она обожает внучку, любит ее сильнее, чем любую из нас.

Роуз вздыхает и будто бы сдувается: – Где сейчас Нэнси? У нас нет на это времени. Мне нужен твой набор для диабетиков.

Лили протягивает его Роуз и та достает из сумки маленькое устройство. Никто не осмеливается спросить, что она делает. Мне кажется, все задерживают дыхание. Роуз прокалывает палец Трикси и выдавливает капельку крови на аппарат.

– Не могу сказать точно, но мне кажется, ей вкололи чрезмерную дозу инсулина. Если я права, нам нужно действовать быстро или…

– Просто делай, что нужно, – тихо говорит Лили. Странно видеть ее плачущей и ранимой. Она всегда была несокрушимой сестрой.

Роуз бросается в библиотеку, где она спала, и возвращается со своей сумочкой. Это старомодный коричневый кожаный чемоданчик доктора. Подарок от бабушки, когда Роуз поступила в Кэмбридж для изучения ветеринарии. Она открывает его и достает большую иглу и маленькую ампулу.

– Что это? – спрашивает Конор.

– Глюкагон. В наборе у Лили он должен был быть, но тоже исчез. Собак лечат так же, поэтому если я права…

– Что, если ты ошибаешься? – шепчет Лили.

Роуз не обращает на нее внимания и ставит укол Трикси в предплечье.

Мы ждем, кажется, целую вечность. Время невозможно проследить. Потом Трикси открывает глаза. Она моргает несколько раз, останавливая взгляд на Лили.

– Мама?

– О, слава богу. Спасибо, спасибо, спасибо, – говорит Лили, обхватывая Трикси руками и целуя ее. У меня на глаза наворачиваются слезы радости, облегчения и любви. Оглядываясь, я вижу то же самое у остальных. Никто из присутствующих не навредил бы этому ребенку.

Вскоре мы возвращаемся в гостиную, подперев дверную ручку стулом, чтобы никто не смог войти или выйти. Мы забаррикадировались внутри и сбились погреться у камина. Роуз зажгла несколько старых свечей, чтобы осветить комнату. Даже в темноте я вижу, как Лили дрожит. Трикси сидит возле нее, завернувшись в одеяло и смотря в огонь. Нам нечего пить или есть, но я сомневаюсь, что у кого-то есть аппетит. Никто словно не хочет признавать, что здесь происходит, как будто если мы не будем об этом говорить, мы сможем притвориться, что это не так. Бабушка с отцом мертвы, Нэнси исчезла. Либо она сделала что-то очень плохое, либо, боюсь, что-то очень плохое случилось с ней.

Последнее, что помнит Трикси, это как она пила чай – который, как мы знаем, был смешан со снотворным моей матери – и как Лили накрыла ее пледом на подоконнике.

Она не помнит, что была в чулане.

Или как там оказалась.

Или кто ее там запер.

Или с кем она там была.

Трикси лишь знает, что заснула на подоконнике, а проснулась в коридоре. Я знаю, что для нее лучше не помнить произошедшего с ней, но нас это расстраивает и пугает. Я вспоминаю прошлый вечер, когда мы сидели за столом, шутили о том, кто как убил бы человека, чтобы не попасться. Роуз сказала об инсулине, вколотом между пальцами ног. Похоже, у кого-то возникла такая же идея.

Мне не верится, что это происходит на самом деле, и я не могу понять, кто может ненавидеть мою семью настолько, чтобы все это делать. Я оглядываю комнату. У каждого была причина разозлиться на бабушку из-за завещания. Моя мать и Лили долго ненавидели отца после развода, но никто здесь не хотел бы навредить Трикси. Наверняка в этом я права?

Электричество включается снова, заставляя нас подпрыгнуть, и свет заливает комнату.

– Ну, это хороший знак, – говорит Лили.

– Неужели? – отвечает Роуз, а затем снова осматривает Трикси, убеждаясь, что она правда в порядке.

Я не могу не заметить пистолет в коричневой сумке Роуз, когда она спаковывает свои вещи, и не только я одна. У Трикси глаза круглые, как блюдца, а лицо будто отображает вопросительный знак.

– Зачем тебе пистолет, тетушка Роуз? – спрашивает она.

– Ты же говорила, он в другом месте, – говорит Лили.

Роуз вздыхает: – Был, но после случившегося я чувствую себя безопаснее с ним. – Она поворачивается к Трикси. – Иногда ветеринарам нужны пистолеты. Вероятно, они похожи на те, что ты видела по телевизору – потому что это правда – но ветеринары используют их для других вещей. Это очень грустно, но если животное в очень плохом состоянии…

– Ты его застреливаешь? – спрашивает Трикси.

– Инода. Но только если нет другого выхода… если животное очень страдает.

– А кого-то из нас ты бы пристрелила, если бы мы очень страдали? – спрашивает Трикси с намеком на иронию.

– Надеюсь, нам не доведется узнать ответ на этот вопрос. Тебе нужно отдохнуть. Мы уедем как только наступит отлив. С тобой все будет хорошо, обещаю.

Трикси пытается изобразить улыбку, но получается ненадолго. Она достаточно взрослая и умная чтобы понимать, что мы не все рассказали ей о произошедшем.

Роуз направляется к выходу из гостиной.

– Куда это ты? – спрашивает Лили испуганно.

– Я вернусь через минуту. Я хочу кое-что проверить.

– Хочешь, я пойду с тобой?

Роуз долго на него смотрит, но затем уходит, не ответив, что, полагаю, само по себе является ответом. Мы сидим молча у потрескивающего костра. Тени пляшут на стенах и наших лицах, мысли в наших головах такие громкие, что я почти их слышу. Через несколько минут Конор тоже собирается выйти. Я следую за ним, наблюдая с порога, и вижу, как он стоит рядом с Роуз в коридоре.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– Нет. Конечно, нет, – шепчет Роуз в ответ. – Мне легче держать пистолет при себе, а этого я никогда не ожидала сказать, учитывая, как я их ненавижу. Я пришла забрать ключ от чулана, – говорит она, похлопывая по карману джинсов. – Мне кажется, это универсальный ключ. Если я права, мы можем запереться в гостиной до отлива. Кто-то пытался убить Трикси, я уверена, и я не думаю, что все кончено.

– Думаю, ты права. Но кто? И зачем?

– Я не знаю. Но пока мы это не выясним, мы все в опасности, – говорит Роуз.

– Это началось с бабушки, поэтому наверняка это был кто-то разозленный на нее. Не думаю, что причина только в завещании. Кто-то разнес ее мастерскую в поисках чего-то, так что я полагаю, кто-то не хотел, чтобы она писала последнюю книгу об этой семье. Кто-то, у кого есть секрет.

– У всех нас есть секреты, – говорит Роуз.

– Да, но мы не убиваем людей, чтобы их сохранить.

Роуз бросает на него странный взгляд при этих словах, но Конор слишком занят своими мыслями, чтобы это заметить.

– У кого был мотив убить Фрэнка? – продолжает он. – И зачем кому-то пытаться убить Трикси? Может, она что-то видела вчера, когда спустилась и обнаружила тело бабушки? Что-то, способное выдать убийцу?

– Кто бы это ни был, им нравится все убирать с глаз долой, – говорит Роуз, глядя на чулан.

Конор открывает дверь чулана немного шире. На ней лесенкой, отмечающей наш рост, написаны наши имена и возраст. Я могу прочитать три верхних.

Дейзи, 13 – 5 футов, 1 дюйм

Роуз, 10 – 4 фута, 10 дюймов

Лили 9–4 фута, 3 дюйма

Это единственное место в пространстве и времени, где я была выше их.

– По крайней мере мы знаем, куда делись тела, – говорит Конор. – И это объясняет, почему Поппинс скреблась в дверь. Она никогда не могла вынести разлуки с бабушкой ни на минуту.

Роуз захлопывает дверь чулана и запирает ее.

– Я не хочу больше видеть, что внутри. И не хочу об этом говорить.

Они направляются обратно к гостиной и я отступаю от двери. Я не знаю, почему, но я рада, что они меня не заметили. Мне кажется, что мне недостает кусочка пазла, и все сложнее понять, кому можно верить.

Теперь всем страшно, и не зря.

Кто-то убивает Даркеров один за другим.

И я боюсь, это лишь дело времени до того как это случится снова.

Двадцать три

31-е октября 02:40 – меньше четырех часов до отлива

В гостиной Трикси с Лили прижимаются друг к другу на диване, пытаясь согреться. Роуз вставляет ключ из чулана в дверь гостиной и оказывается права – это ключ от всех замков.

– Что ты делаешь? – спрашивает Лили.

– Запираю нас до отлива. Чтобы обезопасить.

– Но как же Нэнси? – спрашивает Лили. – Она не в безопасности. Она где-то там, она же не просто растворилась в воздухе. Я одна беспокоюсь за нашу мать? – Никто не отвечает. – Мы что, просто не будем об этом говорить? Полагаю, так мы и делаем в этой семье, как будто если притвориться, что чего-то плохого не случилось, то так и будет. Я знаю, что вы все думаете, но Нэнси этого не делала.

– Чего не делала? – спрашивает Трикси. Она не знает, что с ней случилось на самом деле. Она даже не знает, что отец мертв. Насколько ей известно, с бабушкой произошел несчастный случай и теперь мы ждем отлива.

– Может, нам не стоит обсуждать это при Трикси, – говорю я.

Лили не обращает на меня внимания. Моя сестра всегда игнорирует что бы я ни пыталась сказать.

– Я тут подумала, единственное объяснение в том, что в Сиглассе с нами есть кто-то еще, – говорит Лили. – Кто-то был здесь все это время еще до нашего прибытия, поджидал, чтобы мы заснули, а потом начал нападать на нас по одному. Это кто-то, приближенный к семье. Знавший о дне рождении бабушки и о том, что мы соберемся здесь.

– Все знают, что у бабушки день рождения в Хэллоуин. Она заставляла нас праздновать его каждый год, – говорит Роуз.

Конор кивает: – И все знали, что она считала этот последним из-за предсказания хироманта в Тимбукту…

– Лендс-Энд, – поправляет Роуз.

– Без разницы. Ей сказали, что она умрет на свой восьмидесятый день рождения… что и случилось, ведь мы нашли ее в луже крови буквально как только пробило полночь.

Моя племянница начинает тихо плакать.

– Извини, Трикси, – говорит Конор. – Это очень бестактно с моей стороны. Для всех это была ужасная ночь, но ты, должно быть, очень расстроена из-за бабушки и Фрэнка.

– А что случилось с дедушкой? – хмурится Трикси.

– Ничего, – лжет Лили. – Он просто очень взволнован из-за бабушки, поэтому ему пришлось прилечь.

– Нэнси тоже пошла прилечь? – спрашивает Трикси.

Никто не знает, что сказать, включая меня, но Лили не единственная, кто считает, что за всем происходящим стоит не Нэнси. И она не зря о ней беспокоится. Моя мать может иметь много неприятных личин – иногда одновременно – но она не убийца. В этом я уверена.

На каминной полке стоит фотография, часто привлекающая мое внимание. На ней три поколения женщин Даркер; бабушка, моя мать, сестры и я позируем в этой комнате как счастливая семья, которой мы редко бывали. Думаю, это 1983-й, когда мне было восемь. Мою память подталкивают одинаковые голубые платья на мне и сестрах. Я помню день, когда мы с Нэнси ездили за ними в город. В тот день я солгала матери и не думаю, что она узнала правду.

Проблема с маленькими белыми обманами в том, что иногда они вырастают в большую темную ложь.

Двадцать четыре

СИГЛАСС – 1983

Моя мать часто наряжалась на шопинг, для нее это было как выступление. Я помню, что в тот день она была в хорошем настроении – а это редкое и поэтому запоминающееся событие. Нэнси подпевала – совершенно невпопад – песне Staying Alive, игравшей по радио в машине, пока мы ехали по прибрежной дороге в город. У нее была кассета с фильмом – что-то о мужчине по имени Джон Траволта, слегшим с лихорадкой в субботний вечер – где была эта же песня. Нэнси нравилось имя Джон. Ее самый любимый магазин назывался John Lewis, именно туда мы и направлялись.

Мы приехали в Сигласс на Пасху, но бабушка не поехала с нами. Она ненавидела любые виды шопинга. «Материальные вещи имеют значение только для материалистичных людей», говорила она. Но Нэнси обожала ездить за покупками. Единственной проблемой с тратой денег и ее пристрастием к дорогим вещам было отсутствие денег у нас в то время. Она получила щедрую сумму после развода, но после выплаты ипотеки за наш крохотный дом в Лондоне и за обучение сестер, осталось очень мало. Поэтому начало распродаж было очень важным для Нэнси. Нам нужно было добраться туда в первый же день к моменту открытия магазина, даже если для этого приходилось выстоять очередь. Единственное, что моя мать любила больше шопинга, это знание, что она заплатила за что-нибудь меньше его стоимости.

Я ненавидела, когда меня таскали по торговым центрам. Они были слишком большими, а я – слишком маленькой, и всегда боялась потеряться. Я предпочитала магазины поменьше, куда мы ходили на нашей старой главной улице. Я всегда обожала Woolworths за ассорти конфет; воспоминание о бутылочках Колы, вишневых губах и летающих блюдцах до сих пор вызывает у меня улыбку. Любимыми магазинами Лили были Our Price – где она покупала новые музыкальные кассеты и плакаты – Tammy Girl и C&A – где они с Роуз покупали одежду. Я всегда наслаждалась нашими поездками в «Блокбастер видео» – даже если мне редко разрешалось выбрать фильм, который мы арендуем – а визиты в маленький независимый книжный магазин с бабушкой всегда были моими любимыми. Единственными покупками, приносившими ей удовольствие, были книги. Мне грустно осознавать, что теперь тех магазинов больше нет. Так много центральных улиц сейчас больше похожи на города-призраки.

Нэнси протолкалась сквозь толпу и направилась прямиком в детский отдел John Lewis на эскалаторе, где она быстро выбрала два новых платья для Роуз и Лили. Мне пришлось бежать, чтобы не отставать от нее, но я помню синие вельветовые платья с белыми воротниками, и как сильно я хотела себе такое. Моей матери нравилось наряжать сестер в одинаковые вещи – будто они близнецы – но мне редко доставалось что-либо новое.

Мы поднялись еще на один этаж выше в женский отдел, чтобы Нэнси могла купить что-нибудь и себе. Моя мать всегда шла по эскалатору, торопясь найти выгодное предложение. Движущиеся ступеньки были очень большими и мне в восемь лет сложно было поспевать. С тех пор я боюсь эскалаторов. Мне всегда казалось, что я поскользнусь, споткнусь или упаду в промежутки между ними. Мне приходилось прыгать, когда мы доезжали до конца, чтобы преодолеть расщелину и избежать верной смерти.

Оказавшись в женском отделе, Нэнси начала копаться в одежде по скидке, словно это было соревнование. Я помню жуткий скрип вешалок о металлические перекладины. Если другие покупатели осмеливались встать у нее на пути, Нэнси цыкала, пока они не отходили. Мои ноги начали болеть из-за старых туфлей, слишком маленьких для меня, поэтому пока я ждала, чтобы Нэнси нашла вещи, которые должны сделать ее счастливой, я присела и собрала кубики с обозначением размеров, попадавшие на пол. В то время у каждого размера был свой цвет: десятый был оранжевым, двенадцатый – зеленым, четырнадцатый – синим. Нэнси почти всегда носила десятый, и я задумываюсь, не поэтому ли я терпеть не могу оранжевый цвет.

Все было в порядке, пока мы не оказались в примерочной. Моя мать взяла с собой максимальное количество платьев на примерку, но начала расстраиваться, как только надела первое, потому что оно не подходило по размеру.

– Просто потяни молнию вверх, – сказала она, злобно глядя на меня в зеркало, когда я безуспешно попыталась помочь.

– Она не двигается, – ответила я, дергая язычок, и она цыкнула и покачала головой, будто это моя вина.

– Должно быть, что-то не так с размером, – сказала Нэнси, стаскивая его через голову и бросая на пол. Но следующее платье десятого размера тоже не подошло. Как и следующее. Тогда Нэнси начала плакать.

– Рождение детей испортило мое тело. Испортило. Жертвы, на которые я пошла ради вас…

– Я думаю, ты очень красивая, – сказала я, засовывая руки в карманы и не зная, что говорить или делать. – Может, принести тебе размер побольше?

Взгляд, которым она тогда меня прожгла, так сильно меня напугал, что я выбежала из примерочной, не дождавшись ответа. Некоторые из собранных мной кубиков с размером все еще были у меня в карманах. Когда я нащупала их, у меня появилась идея. Я нашла платье, больше всего понравившееся матери, встала на цыпочки, чтобы достать двенадцатый размер, а затем поменяла зеленый кубик на вешалке на оранжевый. Я побежала назад в примерочную.

– Но, может, это подойдет? – сказала я, протягивая его обеими руками, как тканевой дар. – Оно красиво на тебе смотрелось.

Она выхватила у меня платье и начала его натягивать. Когда я полностью застегнула молнию у нее на спине, она улыбнулась себе в зеркале. А потом улыбнулась мне.

Я не знаю, смотрела ли Нэнси на вшитый в то платье ярлык с размером, или на другие в тех, что она купила в тот день. Мою мать всегда волновало только то, что снаружи, что видели другие и как они ее воспринимали. Я все еще думаю, что очень грустно так жить. Но в тот день мы еще раз зашли в детский отдел John Lewis и мать впервые купила мне такое же платье, как сестрам. Иногда вещи, расстраивающие одного человека, делают другого счастливым.

Нэнси снова подпевала радио по дороге домой. В багажнике ее маленького красного «Мини Купера» лежали большие пакеты, полные уцененных платьев. Все они были не того размера. Я никогда не рассказывала ей о своем поступке, потому что иногда сохранить секрет это самый добрый вариант. Я все еще помню, как она была счастлива, пока мы не увидели мальчика, идущего по прибрежной дороге в сторону Сигласса. Наверное, Конору тогда было лет тринадцать. Неловкий этап, когда он еще выглядел как ребенок, но начинал думать и вести себя как мужчина. Он хромал. Мать остановилась возле него и охнула, увидев его лицо. У него был синяк под глазом и рассеченная губа.

– Сиди здесь, – приказала она, дергая ручник, словно его нужно во всем винить.

Она вышла из машины и поспешила к Конору.

– Это сделал твой отец? – спросила Нэнси.

Вся наша семья знала об отце Конора и моя родители не одобряли вмешательства бабушки. Они считали, что она впустую растрачивает время и деньги, которые они считали своим наследством, пуская их на незнакомцев и реабилитацию отца Конора. Моя мать выжидала момент, когда найдутся доказательства ее правоты. Конор отвел взгляд и уставился на бухту Блексэнд внизу. Она попыталась снова, говоря немного мягче.

– Тебе не нужно это говорить, если не хочешь, но мне нужно знать, что произошло, Конор. Это сделал твой отец? Кивни или покачай головой.

Конор посмотрел на нее, но не двинул головой, даже не моргнул.

– Запрыгивай на заднее сиденье, – сказала она и он послушался, садясь рядом со мной. От него несло кровью и потом.

Нэнси ехала так быстро, что я порадовалась ее приказу нам с Конором пристегнуться. У нее было недовольное лицо и меня радовало, что в кои-то веки она злилась не на меня. Моя мать была вполне способна делать больно собственным детям за закрытыми дверями – пусть только словами – но она не выносила мысли о других детях, пострадавших от взрослых. Тормоза завизжали, когда мы подъехали к коттеджу отца Конора, который бабушка с любовью преобразила несколько лет назад. К сожалению, восстанавливать людей сложнее, чем места.

– Оставайтесь здесь, оба, – приказала Нэнси.

Она выбралась из безупречно чистой машины и цыкнула, увидев синее «Вольво» отца Конора. Оно было таким грязным, что я даже не могла разобрать номер, хоть мы припарковались прямо за ним.

– Однажды он кого-то убьет, ездя пьяным вдоль скалы, – пробормотала она, и я смотрела, прижавшись лицом к окну, как Нэнси прошагала к дому Конора. Я начала шептать про себя, ожидая, когда моя мать ударит, словно молния.

Раз Миссисипи… Два Миссисипи… Три Миссисипи…

Мне не пришлось долго ждать.

– Открой дверь ты, чертово позорище, – закричала Нэнси, колотя кулаком в дверь. – Может, ты и одурачил мою свекровь, но я знаю, что люди вроде тебя никогда не меняются. Твой сын сидит у меня в машине, выглядя сломленным, я думала, ты захочешь попрощаться перед тем, как я увезу его в Сигласс и убежусь, что ты никогда больше его не увидишь и не изобьешь.

К тому времени Нэнси влюбилась в Конора, как и остальные женщины Даркер. Мы хотели защитить его. Инстинктивно. Мы не думали ставить этот под вопрос и не знали, как это объяснить. Это как найти брошенного щенка – нельзя не захотеть защитить его и подарить ему дом.

Я посмотрела на Конора, но он уставился на пол машины, сжав руки в два маленьких кулака на коленях. Дверь коттеджа открылась и мое сердце забилось так быстро, что могло выскочить из груди. Тогда незнакомый мне мужчина появился в двери.

Он был похож на отца Конора, но, в то же время, нет. Мужчина, которого я видела раньше, зачастую был слишком худым, вонючим, грязным, в рваной одежде, с бородой и длинными волосами. Этот мужчина стоял с ровной спиной, держа голову высоко. Его волосы были аккуратно подстрижены, лицо начисто выбрито. Он набрал вес и выглядел, словно занимался спортом, а одет был в чистую одежду. Я помню, что на его штанах и рубашке было до смешного много карманов, и я задумалась, что он в них хранил. Он скрестил свои загорелые руки на груди и улыбнулся. Мир будто перевернулся вверх дном. Моя мать – считавшая себя героем этой истории – превратилась в сквернословящую и агрессивную женщину, а злодей стал спокойным, вежливым и симпатичным мужчиной.

– Здравствуйте, миссис Даркер, – сказал он, а затем пригласил нас войти.

Оказалось, отец Конора не начал снова пить. Или бить сына. Я наблюдала, как он очень медленно делал чай. Он выглядел как мужчина, который никогда ни с чем не спешил. Несмотря на медлительность, мистер Кеннеди наладил свою жизнь и работал главным садовником на территории Национального фонда в нескольких милях от дома. Это звучало хорошо, как по мне, но Конор говорил, что его отец всегда безрассудно относился к работе и зачастую терял ее. Даже до смерти матери.

Оказалось, что сам Конор был немного безрассудным. У него были проблемы в школе и в тот день он подрался с мальчиком на три года старше него. Я узнала позже, что тот мальчик распространял слухи о Лили и Роуз, а Конор их защищал. Лили – обожавшая Пасху из-за изобилия шоколада – пообещала позволить местным мальчикам заглянуть ей в трусы в обмен на шоколадное яйцо. Чем больше яйцо, тем дольше можно смотреть. Ей было двенадцать. Это стало только началом дурной репутации моей сестры в бухте Блексэнд. Моя мать, к счастью, так и не узнала правду.

Отец Конора открыл аптечку, привел в порядок лицо сына, а потом подал нам чай с печеньем на кухне. Дом был таким же чистым и ухоженным, как его владелец, и было странно видеть, как моя мать не знает, что сказать. И еще более странно слышать ее извинения.

– Мне так жаль, я просто подумала…

– Ничего, я бы тоже так подумал, – сказал мистер Кеннеди с вежливой улыбкой. – Я был сломлен после смерти жены, и я сожалею обо всем, что пришлось увидеть вашей семье. Это был не я, не настоящий я. Я все еще скорбею, но теперь чувствую себя намного лучше. Я так благодарен за все, что ваша свекровь сделала для меня и моего сына в тяжелые времена. Я даже начал об этом писать.

– Книгу?

– Возможно. Я еще не решил и не знаю, хороша ли она, но писать об этом – подавляющей скорби, выпивке, всем – помогает мне осознать, чем я стал. И если этот опыт – каким бы ужасным он ни был – может помочь другим не пойти по такому пути или выбраться, если они уже его выбрали, то, может… – Он повернулся к Конору. – Надеюсь, ты поблагодарил миссис Даркер за то, что привезла тебя домой?

– Не нужно, и я сказала ему называть меня Нэнси, поэтому вам стоит звать меня так же.

– Мне всегда нравилось имя Нэнси. Может, начнем с чистого листа? Меня зовут Брэдли, приятно познакомиться. – Он протянул ей руку и моя мать зарумянилась, пожимая ее.

– Я не знала, что вы садовник, – сказала она, отпивая чаю – что угодно, лишь бы чем-то занять руки. – Может, вы дадите мне пару советов по обработке клочка земли за Сиглассом?

– С радостью.

Она снова зарумянилась.

– Моя свекровь собиралась пригласить к нам Конора на Пасху в воскресенье. Мои старшие девочки приехали со школы, и им полезно проводить время с ровесниками. Может, вы тоже присоединитесь к нам… если вы свободны?

– Я проверю свое расписание, – сказал мистер Кеннеди с серьезным лицом.

Когда он улыбнулся и моя мать поняла, что он пошутил, она рассмеялась. Я снова отметила, каким редким был этот звук. Он был до странности красивым, как и она.

Может, я и не училась в школе, но в тот день я выучила много ценных уроков, включая тот факт, что люди не всегда являются теми, кем кажутся. Мужчина средних лет, у которого проблемы с алкоголем, может быть просто отравлен всепоглощающим горем. А женщина из среднего класса с приятными манерами и хорошими вещами может быть просто несостоявшейся актрисой, которая не может пережить, что ей нужно платье на размер больше, чем ей хотелось. Жизнь это представление и не всем нравятся выданные им роли; иногда лучше написать свою самому.

Конор с отцом навестили нас на Пасху в Сиглассе. Они были в костюмах и галстуках, и принесли шоколадных яиц для всей семьи. Мистер Кеннеди провел много времени с Нэнси в саду, а мы слушали ее смех весь день. Брэдли Кеннеди так и не бросил пить навсегда, но в то время он научился останавливаться и никогда больше пальцем не тронул Конора.

Когда я теперь смотрю на снимок женщин Даркер, стоящий над камином, я вспоминаю, что Конор сделал его в ту Пасху на свою камеру, подаренную ему моим отцом. На фото бабушка одета в розовое платье и фиолетовый пасхальный чепчик. Лили, Роуз и я наряжены в одинаковые платья в первый и единственный раз. Те самые синие вельветовые платья из John Lewis. На Нэнси один из ее типичных нарядов в стиле Одри Хепберн и она выглядит чрезвычайно довольной собой. Она смотрит немного мимо камеры. Думаю, она глядела на отца Конора.

Я тоже улыбаюсь, глядя на нее в то время, потому что я так горжусь ее поступком в тот день – она была готова вступиться за Конора не смотря ни на что. Она защищала тех, кто ей небезразличен. И если она что-то или кого-то любила, она делала это всем сердцем.

Мне лишь хотелось бы, чтобы она так любила меня.

Может, моя мать так и не стала актрисой, но по крайней мере часть ее мечтаний сбылась. У нее была хорошая жизнь, красивый дом и чудесная семья. Случившееся через несколько лет не было ее виной. Как и происходящее сейчас. Иногда нам нужно отпустить то, что у нас было, чтобы удержать то, что имеем сейчас.

Двадцать пять

31-е октября 02:45 – меньше четырех часов до отлива

– Может, нам хотя бы попробовать найти Нэнси? – спрашивает Лили, а мы просто смотрим на нее.

– Мне кажется, безопаснее оставаться здесь, – отвечает Роуз.

Они обе смотрят на Конора, проверяющего, заперты ли окна.

– Ты тоже так думаешь? – спрашивает Лили.

– Мы обыскали весь дом, ища Трикси. Если Нэнси хотела бы, чтобы ее нашли, это случилось бы. Я согласен с Роуз.

– Полагаю, некоторые вещи не меняются. – Лили корчит уродливую гримасу.

Я понимаю, почему остальные подозревают Нэнси, но они ошибаются.

В четвертый раз я умерла в Сиглассе. Это случилось летом 1984-го. Мы с Нэнси сидели на ее любимой скамье в саду и засушивали цветы. Она любила это делать. Но не когда они были идеальными и красивыми, а только когда они умирали. Мысли посеяны у нас в головах, как зерна. Некоторые разбрасываются и вскоре забываются, другие прорастают и превращаются во что-то намного большее, чем были сначала. Иногда мы делаем заметки на полях нашего сознания, оставляя там мысли и идеи, которые хотим прочесть и обдумать в одиночестве. Мысли и идеи, которыми не делимся. Я не забыла, что моя мать сказала в тот день.

– Мы оцениваем красоту или величие чего-то или кого-то по-настоящему только когда они умирают, – сказала она, держа свой секатор и обезглавливая розы.

Щелк.

Она протянула мне шар багровых лепестков, а затем перешла на белые лилии.

– Мне всегда казалось это странным, как люди не ценят, что имеют, пока не утратят это.

Щелк. Щелк.

Потом она наклонилась и срезала несколько засохших маргариток с газона. Секунды спустя все выглядело так, словно их там никогда и не было.

Щелк. Щелк. Щелк.

Серебряный медальон, подаренный ей отцом на Рождество, болтался на ее шее. Она носила его с того самого дня, и я представляла себе красивые фотографии моих сестер внутри. Моя мать обычно держала его указательным и большим пальцами, когда задумывалась. Мне было интересно, думала ли она о них в такие моменты.

Я не помню, почему мы были в Сиглассе без моих сестер. Обычно Нэнси отвозила меня туда одну, когда они был в школе, а ей нужно было исчезнуть. Она вступила в группу актеров-любителей в Лондоне и проводила все больше времени, увиливая от родительских обязанностей и проникаясь персонажами для выступлений в городском театре. Местная газета как-то написала, что ее игру «тяжело понять». И не в хорошем смысле. Нэнси сказала, нам нельзя видеть ее выступления до того, как ее выберут на главную роль, то есть мы так и не увидели ее на сцене.

Я знаю, бабушке нравилось общество другого взрослого, когда моя мать оставалась в Сиглассе. У них было больше общего, чем они осознавали или хотели признать. Актерская игра и писательство на удивление похожи, а желание оказаться на месте кого-то другого – чем как раз занимаются актеры и писатели – это присущее людям стремление. Но если забыть вернуться на свое место или кем ты являешься на самом деле, это может превратиться в опасную одержимость.

Иногда Лондон становился слишком громким для Нэнси. Когда у нее случались ее «грустные дни» и ей нужно было уйти в спячку. Они часто совпадали с временами, когда она не получала роль или находила у себя седые волосы, или же когда ей не нравилось, как она выглядит на фотографии. Но были и другие времена, когда я не могла определить, что стало причиной ее печали. В такие периоды она предпочитала тишину и одиночество шуму и гаму. Ей часто нужно было сбежать от реальности. Оказываясь у моря, Нэнси растворялась в собственном мире. Прилив, окружавший Сигласс соленой водой, был рвом, отделявшим ее от человечества и людей, обидевших ее. Потому что кто-то ее обидел, это было единственным моим объяснением ее настроению.

В тот день мы высушили и положили цветы между страницами «Книги наблюдателя диких цветов», попивая домашний лимонад и наслаждаясь солнечным светом, и какое-то время мы были почти счастливы. Но это не продлилось долго.

– Все цветы в бабулином саду дикие? – спросила я.

– Все живое – дикое, – ответила Нэнси.

– Даже дети?

– Особенно дети.

Закрыв страницу на маргаритках – последних интересных и красивых цветах, которые мы собрали – я почувствовала что она хотела бы и меня расплющить между страницами книги. Это сложно объяснить, но тогда я в первый раз по-настоящему осознала, что моя мать меня не любит. Море зазвучало громче и я помню, как меня переполняла печаль, словно одинокие мысли в моей юной голове могли меня утопить. Я была сплошным разочарованием. Нарушенным обещанием. Она винила себя за мое сломанное сердце и, смотря на меня, видела лишь чувство вины. В тот момент я поняла, что мать любила моих сестер, любила свой сад, но ее любовь ко мне не была вечнозеленой и даже не многолетней, она никогда не расцветет снова. Во всех нас печальные воспоминания прячутся подобно призракам.

Это началось, как всегда, со странного ощущения у меня в груди. Потом я услышала биение сердца в ушах, даже громче волн, разбивающихся о камни вокруг Сигласса. Нэнси почувствовала неладное, посмотрев на мое лицо.

– Это происходит снова? – спросила она, не уточняя.

– Думаю, да, – кивнула я.

Она просто уставилась на меня.

– Все хорошо? – позвала бабушка изнутри дома.

Нэнси хоть ненадолго, но заколебалась прежде, чем сказать ей вызвать «скорую». К тому времени я уже лежала на траве, обнимая себя руками и прижимаясь лицом к месту, где были мертвые маргаритки.

Бабушка с Нэнси пронесли меня по берегу и вытащили по тропе на скалу, завернутой в одеяло, чтобы встретить врачей на дороге. Прилив уже начался, а у меня кончалось время. Мое сердце остановилось как раз перед тем, как приехала «скорая» с дефибриллятором. Я всегда помню момент смерти: невыносимая боль в груди, ощущение, что кто-то выжимает воздух из легких, головокружение за секунду до того, как теряешь сознание. А затем бесконечная темнота.

Мое сердце не билось три минуты и об этом я ничего не помню. Совсем ничего. Иногда я завидую историям людей о клинической смерти. У меня, хоть я умирала так много раз, никогда не было белого света, длинных тоннелей или людей с белой бородой, готовых поприветствовать меня у жемчужных врат. Но я помню, как очнулась в незнакомой палате; после четвертой смерти я провела в больнице четыре недели.

Из-за того, что на тот момент мы были в Корнуолле, у врачей не было времени, чтобы везти меня до лондонской больницы, где меня подолгу лечили столько раз. Сначала я лежала с разными людьми – очень старыми и очень молодыми – с разными проблемами. Но всех из объединяло то, что их больше интересовало мое здоровье, чем их собственное.

Меня всегда восхищало, как люди знают так мало о работе своих тел. Но, может, это потому, что их тела работают, и люди по природе своей склонны принимать все, что не сломано, как должное. Я потеряла счет людям, которым я за тот период объясняла свои проблемы с сердцем. Снова и снова мне приходилось учить взрослых, как работают их сердца и разъяснять, почему мое этого не делало. Люди, кажется, больше понимают в работе своих телефонов, чем своих тел. Это странно и остается для меня загадкой.

Сердце это мышца, искусно построенная качать кровь по всему телу и поддерживать жизнь. Это просто и очень сложно одновременно. Правая часть сердца получает кровь, где недостает кислорода, из вен и закачивает ее в легкие, где она насыщается кислородом и избавляется от углекислого газа. Левая часть сердца принимает насыщенную кислородом кровь из легких и разносит по артериям к остальным частям тела. Левую и правую части разделяет перегородка, и у левой стенки толще, потому что ей нужно качать кровь под более высоким давлением. Сердце настолько сильное, что весь этот процесс занимает примерно минуту, поэтому если оно по какой-то причине остановится, человек, которому оно принадлежит, вскоре тоже останавливается. Я замечала, что люди начинают теряться, когда я говорю о предсердиях, желудочках или моей проблемной аорте, поэтому мне проще просто сказать, что у меня дефектный клапан.

– У меня в машинном радиаторе тоже есть такое, – сказала женщина в палате. Я не знала, как ей ответить, поэтому просто кивнула и улыбнулась, дождавшись, пока она уйдет в своем больничном облачении, завязывающемся сзади.

Мое пребывание в больнице было отпуском для моей матери. Ей не приходилось наблюдать или ждать, пока мое сердце решит снова взбрыкнуть. Темные круги под ее глазами становились на несколько оттенков светлее. Каждый раз, когда я почти умирала, она выглядела помолодевшей. Она была счастливее и здоровее без меня в ее жизни, и маленькая потайная часть меня ненавидела ее за это.

Бабушка была единственной, кто регулярно меня навещал. Она читала мне истории и придумывала свои о работниках больницы. Иногда я просыпалась, а она спала в кресле возле меня, держа книгу в одной руке и мою ладонь – в другой. Думаю, тогда я впервые поняла, что бабушка любит меня больше всех. Больше, чем моих сестер – в отличие от моей матери. Хотя я не понимала, почему.

– Тебя разве не беспокоит, что я сломана? – спросила я однажды, когда она пришла меня навестить.

Она сняла свое розовое с фиолетовым пальто, села на койку и улыбнулась: – В моих глазах ты не сломана, и тебе тоже не стоит себя такой считать. Мы те, кем себя считаем, и в несовершенстве есть много прекрасного.

– Но доктора сказали…

– Не обращай внимания на этих докторов смерти. Их научили чинить людей, но не научили чувствовать. Ты можешь сделать что угодно. Быть кем угодно. Тебе просто нужно в это поверить. – Она взяла поднос с нетронутой больничной едой, стоявший возле кровати, и выбросила все в мусорное ведро. Потом она расстелила красно-белую скатерть поверх простыней и поставила на нее искусную подставку для торта. На ней были изысканные сэндвичи и пирожные… чаепитие из The Ritz навынос. Мы начали с булочек, намазывая крем поверх варенья, в корнуэльском стиле.

– Больничная еда ужасна, неудивительно, что ты ее не ешь. Я решила пронести сюда кое-что получше. Я не хочу, чтобы ты голодала, и мне все равно, что думают врачи, – сказала бабушка, откусив булочку и запачкав нос вареньем. – С тобой все будет хорошо. Люди говорили мне, что я никогда не стану опубликованным автором, но вот она я. И ты можешь быть кем захочешь. Забудь, что о тебе говорят другие, и пиши свою историю.

Я много думала о словах бабушки. Они проигрывались на повторе у меня в голове и сильно повлияли на меня. Впервые за долгое время у меня снова появилась надежда на будущее. Ее вера в то, что у меня оно есть, заставило поверить и меня. Я решила, что она права, и с того момента я была намерена опровергнуть мнение врачей.

Пусть я была маленькой, но я видела, что моя мать навещала меня из чувства долга, а бабушка приходила из-за любви. Иногда люди путают любовь и долг, но это не одно и то же. И настолько же разными были женщины в моем детстве.

– Спасибо, что навестила, бабуля, – сказала я. Меня охватила подавляющая грусть, когда она надевала свое пальто, готовясь уходить.

– Мне это в радость, цветочек. Не забывай только навещать меня в Сиглассе, когда я стану старой и одинокой.

– Не забуду.

– Надеюсь. Между нами говоря, ты моя любимица.

Мне нравится думать, что она говорила искренне. Я хотела быть чьей-то любимицей. Мне было все равно, за что. Когда я думаю о том, что бабушка ушла из моей жизни навсегда, я чувствую себя более сломленной, чем когда-либо. Она единственная, кто действительно верил в меня, и я не знаю, как существовать без нее.

Секреты похожи на невыплаченные долги; они накапливаются, а слишком высоких процентов лучше избегать. Я не такая милая и невинная, какой меня все считают. То, что я не провожу всю жизнь в нытье, как одна моя сестра, и не считаю себя лучше других, как вторая, не значит, что у меня иногда не бывает темных мыслей. Книга бабушки, «Маленький секрет Дейзи Даркер», стала мировым бестселлером. Я знаю, некоторые думают, что персонаж основан на мне. Но настоящая Дейзи Даркер никогда не была такой милой или сломленной, какой всем хотелось ее видеть. У меня есть свой секрет. И ради сохранности некоторых секретов стоит убивать.

Двадцать шесть

31-е октября 02:50 – меньше четырех часов до отлива

– Который час? – спрашивает Лили.

– Пять минут с тех пор, как ты спрашивала то же самое, – отвечает Роуз.

– Серьезно? Кажется, что прошло намного дольше.

Я согласна. Время движется медленнее, когда твое сердце разбито, а их сердца тоже наверняка повреждены. Время тянется, секунды похожи на минуты, которые кажутся часами. Мне начинает казаться, что я заперта в этом доме с моей семьей навсегда.

Лили качает головой: – Разве мы никак не можем попытаться убраться из Сигласса сейчас? Ждать здесь как легкие мишени еще три часа это безумие. Я припарковалась на песчаных дюнах по ту сторону перешейка. Мы могли бы поехать в полицейский участок вместе. Позвать на помощь. Я не хочу больше здесь оставаться.

– Никто не хочет здесь оставаться, – говорит Конор.

– Ты же знаешь, мы не выберемся до отлива, – говорит Роуз. – Для этого нужна лодка.

– А мы не можем сделать лодку? – Лили начала расхаживать по комнате. – Должно же здесь быть что-то плавучее? Мы можем снять с петель одну из дверей.

– Ты слышишь этот шторм? – вздыхает Роуз. – Ты слышишь, как волны разбиваются о камни в темноте? Ты помнишь, как опасно плавать в бухте даже в спокойное время? Ты серьезно предлагаешь нам попытаться доплыть в безопасность на старой двери? Может, нам еще вместо весел взять деревянные ложки? – В ее тоне слышится что-то непривычно недоброе. Лили продолжает расхаживать, а Роуз начинает грызть ногти.

– Думаю, мы все очень расстроены и устали, но, может, мы попробуем быть добрее друг к другу? Никого из присутствующих нельзя винить в случившемся сегодня, – говорю я, и это вроде действует.

– Извини, – говорит Роуз. – Я знаю, тебе страшно, Лили. Нам всем страшно, но тебе, наверное, еще хуже после произошедшего с Трикси.

– Вы же говорили, я просто потеряла сознание в коридоре? – спрашивает Трикси.

– Верно, – отвечает Роуз, осознавая свою ошибку. – Но это нас напугало, особенно твою маму. Нам просто нужно подождать еще немного, а потом мы можем уехать.

Роуз снова поглядывает на часы. Она часто это делала с момента прибытия сюда. И это Роуз сказала, что лодка Конора пропала, что веревку отрезали. Она единственная, кто выходил из дома – насколько мне известно – и что, если она ее и перерезала? Я пытаюсь перестать предполагать худшее о присутствующих, но невозможно знать, кому верить. Я уверена, они заняты тем же.

– Почему здесь всегда так холодно? – Трикси поеживается.

– Я подкину полено в костер, – говорит Лили, подходя к камину. Она смотрит в корзину с дровами, и мне кажется, она боится сломать один из наманикюренных ногтей. – Там еще одна, – шепчет она, не двигаясь.

– Еще одна что? – спрашивает Конор, подходя к ней. Он медленно наклоняется и достает еще одну кассету из корзины. – Раньше ее здесь не было, я бы заметил, – говорит он, оглядывая остальных.

– Что на ней написано? – спрашивает Роуз.

Конор поднимает кассету, чтобы всем были видны буквы на обложке:

«ЗАМЕТЬТЕ МЕНЯ»

– Я голосую за то, чтобы ее сжечь… – говорит Лили.

– Нет! – перебивает Роуз. – Что, если эта запись даст нам понять, что здесь происходит? Что, если мы никогда не узнаем правду, если не посмотрим?

– Ты говорила это же в прошлый раз, – отвечает Лили. – Разве ты не понимаешь? Кто-то пытается влезть нам в головы, и подыгрывая, мы делаем только хуже.

– Я хочу посмотреть. Мне интересно видеть вас в молодости, – говорит Трикси.

– Я сказала нет! – срывается Лили, а Трикси глядит на нее.

– Это не ее вина, – говорю я.

– Я тоже думаю, что нам нужно посмотреть, – говорит Роуз. – Я хочу понять, в чем дело, и чем еще нам заняться?

Лили оглядывает комнату, ожидая, чтобы кто-то встал на ее сторону, но этого не случается.

– Ладно, – говорит она. – Делайте что хотите, как всегда.

Конор вставляет кассету в проигрыватель, берет пульт и садится рядом с Роуз в дальней части комнаты. Я сижу на полу рядом с Поппинс, прямо как когда она была еще щенком. С собаками намного спокойнее, чем с людьми.

Домашнее видео начинается с изображения сада Нэнси позади Сигласса. Похоже на лето, цветы более впечатляющие, чем я помню. Я незаметно оглядываюсь через плечо и вижу, что Трикси с Лили смотрят на экран. Но Роуз с Конором теперь сидят очень близко друг к другу. Они шепчутся – наверное, чтобы не слышала Трикси – но я могу разобрать несколько слов.

– Если бы это был детектив, убийцей был бы наименее вероятный подозреваемый, – говорит Конор.

Я поворачиваюсь к телевизору и притворяюсь, что не слышу их.

– Ты же не думаешь, что Дейзи… – шепчет Роуз.

– Нет. Это безумие, – отвечает Конор и меня охватывает странное облегчение, сопровождаемое волной гнева. Звук разбивающихся волн становится громче в моей голове, вместе с тиканьем часов в коридоре. То, что у меня сломанное сердце, не значит, что я не могу разбить чье-то еще.

Двадцать семь

СИГЛАСС – 1984

Погода в Сиглассе всегда была непредсказуемой, особенно летом. Бухта Блексэнд словно имела свой микроклимат, совершенно не сочетающийся с сезонами. Но моя семья была хорошими британцами и в дождь, и в солнце. Если на календаре значилось лето, мы играли снаружи в футболках и шортах, даже если шел снег.

Запись на древнем телевизоре доказывает, что солнце в Сиглассе все же иногда светило. Подрагивающий кадр показывает голубое небо над цветущим садом, самодельную сцену, на которой вверх ногами покоится голубая лодка, и стулья на газоне. Нэнси появляется на пороге задней двери дома, выглядя потрясающе в белой блузке, юбке с ремнем и шелковом шарфе, совсем как Одри Хепберн в «Римских каникулах». Она улыбается. Широко. Это странное зрелище. Камера пододвигается ближе, а затем резко скрывается за большим растением. Кто бы ее ни держал, шпионит за нашей матерью.

Возле нее на крыльце появляется мужчина. Он тоже улыбается. Сначала я думаю, что это мой отец. Но когда кадр приближается, я понимаю, что это не так. Это отец Конора. Мистер Кеннеди помог Нэнси полностью переделать сад за Сиглассом, изменить, что уже было и посадить новые цветы и красивую магнолию. Она обожала это дерево и часто сидела на скамье под ним. Бабушка говорила, это символ того, чего могут достичь дружба и надежда, и как помощь другим может осчастливить тебя самого. Нэнси с отцом Конора сели рядом, пододвинув стулья немного ближе друг к другу на газоне. Думаю, к тому времени они были «друзьями» около года.

Мы с сестрами ставили пьесу, как и в большинство летних каникул в Сиглассе, а пустые стулья для «зрителей» занимали плюшевые медведи и куклы. Я не помню, как и когда начались ежегодные представления Даркеров. Как с большинством семейных традиций, это стало чем-то, что мы попросту делали, потому что так было всегда.

На газоне стояло отцовское пианино. Это бы ему не понравилось, что, возможно, было причиной, почему моя мать разрешала нам это делать. Она обожала смотреть, как мы поем, танцуем или играем. Кажется, ничего не приносило ей больше радости. Нэнси обожала все театральное. Она всегда помогала с костюмами и хореографией, и была самым активным зрителем, одобрительно выкрикивая и поддерживая, пока бабушка и мистер Кеннеди просто хлопали. Я помню, то был первый год, когда мои сестры дали мне роль со словами. Роуз и Конору было четырнадцать, Лили – тринадцать, а мне – девять.

За годы полотно отношений между моими сестрами не раз растягивалось, рвалось и сшивалось. Лоскутное одеяло застарелой любви и лжи, рожденных долгом и ожиданиями. Мы должны любить наши семьи. Это негласное правило. Когда я вижу фотографии других семей со счастливыми улыбками на их лицах, я задумываюсь, искренни ли они. Или же излучаемое ими счастье это просто маска, надетая ради других. Конечно, все семьи ссорятся, скандалят и конфликтуют… может, наши отношения были более нормальными, чем я думала. У всех есть своя версия правды и она редко целостная.

В тот год наше представление, как и всегда, было странной смесью историй из наших любимых фильмов, слившихся в сложную повесть нашего сочинения. Очевидно, что в 1984-м всем нам нравились «Звездные войны». Лили выходит на «сцену» в облачении принцессы Леи и с заплетенными в огромные пучки по бокам головы волосами. Она встает на перевернутую голубую лодку и начинает говорить о далекой-далекой галактике. Прежде, чем она заканчивает, на экране из кухни появляюсь девятилетняя я, спешащая сесть за пианино. Все это время я избегаю зрительного контакта со зрителями или моими коллегами по сцене – я всегда была ужасно стеснительной в сравнении с моими сестрами – возможно, даже сильнее обычного в тот раз, потому что я была одета как Гизмо из «Гремлинов».

Мы были музыкальной семьей, пока наша мелодия не сменилась. Некоторые семьи знают слова песен друг друга и живут в гармонии, но не мы. Моя сестры проявляли мало интереса к тому, чтобы пойти по стопам отца после его развода с матерью – Роуз баловалась с флейтой, а Лили едва могла подыгрывать на тамбурине – но мне всегда нравилось играть на пианино. Я играла по невидимым нотам на кухонном столе, когда не могла сыграть на инструменте, беззвучно двигая пальцами под мелодию, которую я слышала в своем воображении. Бабушка говорила, что иногда я так делала, держа ее за руку, и она замечала, как мои пальцы дергались во сне, словно я и там играла на пианино. Мой отец так гордился и радовался, что я проявила интерес к его самой большой любви: музыке, и это из-за него я играла, отчаянно пытаясь заслужить его любовь. Я однозначно была папиной дочкой в детстве, но он никогда не соответствовал человеку, которого я себе придумала.

Но я все еще радовалась, когда в тот день он появился в Сиглассе. Он хмурился, садясь рядом с Нэнси. Я решила, что это из-за того, что его драгоценное пианино было на улице, но теперь мне кажется, что дело было в другом мужчине, сидящем рядом с нашей матерью. У Роуз не было музыкального слуха, а Лили так же часто попадала в ритм, как и промахивалась. Игра на пианино – единственное, в чем я превзошла сестер. К девяти годам я самостоятельно научилась играть довольно хорошо.

Следующей настала очередь четырнадцатилетней Роуз выйти на сцену. Она была еще достаточно молодой, чтобы сыграть в семейной пьесе, хотя я сомневаюсь, что она рассказала бы об этом своим школьным друзьям. Роуз была одета как охотник за привидениями, и мне кажется, это был лучший самодельный костюм в том году. Я сыграла часть из вступительной мелодии фильма, пока она поднималась, а Лили злобно взглянула на меня, когда я ошиблась в нескольких нотах. Я помню, как ужасно себя почувствовала тогда, хотя я практиковалась несколько дней подряд. История, которую мы пытались рассказать – о принцессе, гремлине и охотнике на привидений – остается для меня такой же загадкой, как тогда. Но у меня мурашки идут по коже, когда Роуз на экране начинает петь.

Я смотрю на Роуз в настоящем. Если она ощущает мой взгляд, она не показывает этого. Она не сводит глаз с юной версии себя на экране. Конор и Лили теперь тоже смотрят на нее. Роуз всегда меняла слова колыбельных, когда мы росли – заменяла их на что-то потемнее. Похожее на поэмы в бабулиных детских книгах. Или как стихотворение, написанное на кухонной стене.

– Кто это? – спрашивает Трикси и мы все смотрим обратно на телевизор, как раз вовремя, чтобы заметить четырнадцатилетнего Конора, исполняющего свою роль. Она не зря спрашивает; в нем почти нельзя узнать мужчину, в которого он превратился. Конор-подросток становится на перевернутую лодку и читает рэп о свободе прессы, при этом будучи переодетым в малыша-каратиста – один из наших любимых фильмов года. Он пытается балансировать на одной ноге и изображает комичную версию удара журавля.

Потом наступает моя очередь. Моя первая и – из-за произошедшего – последняя роль со словами в семейных пьесах Даркеров. Девятилетняя я в ужасе взбирается на старую голубую лодку и смотрит на аудиторию из четырех взрослых и нескольких игрушек. Я сжимаю кулаки и закрываю глаза на экране, пытаясь преодолеть боязнь сцены и вспомнить реплики, написанные для меня сестрами. Я помню, что у меня все сильно чесалось от костюма Гизмо и мне хотелось чихнуть. Я поймала взгляд бабушки и она улыбнулась мне. Ты справишься, артикулировала она губами. Ее вера в меня перевесила мою неспособность верить в себя.

– Дочери как гремлины, с ними нельзя нарушать три правила, – сказала я.

– Первое: не выпускайте их под яркий свет…

Конор и Лили направили на меня фонарики, а Роуз накинула мне на голову белую простынь, что было запланировано. В ней были вырезаны дыры для глаз.

– Второе: не кормите их после полуночи, – сказала я.

Лили кинула в меня яйцо, чего не было на наших репетициях, но все посмеялись, поэтому я продолжила.

– Третье: не позволяйте им намокнуть…

Лили выплеснула на меня ведро холодной воды, что тоже не было частью плана, и я лихорадочно пыталась вспомнить последнюю реплику. Я смотрю, как на экране я поворачиваюсь, открывая жуткое нарисованное лицо, нарисованное на простыне сзади.

– Или они станут призраками!

Зависла недолгая пауза прежде, чем бабушкины часы начали звенеть и лязгать, должно быть, представление происходило около полудня, потому что они звонили бесконечно. В тот год она купила новые в форме совы. Ее глаза вращались, когда часы тикали, словно сова наблюдала за нами.

Когда часы затихли, Роуз – охотница за привидениями – направила свой картонный протонный блок в мою сторону, выстрелив взбитыми сливками из спрятанной банки. Когда представление закончилось, мы взялись за руки и поклонились. Я смотрю, как наша мать поздравляет нас и протягивает мне полотенце – то есть даже она знала, что я намокну – а потом исчезает в доме.

Камера, установленная на месте, улавливает часть разговора взрослых, но мне приходится податься ближе к телевизору, чтобы расслышать. Мой отец и отец Конора соревновались за внимание Нэнси. Мой отец – сменивший больше подружек, чем мы могли сосчитать – будто бы не одобрял, что у матери был собственный «друг», хотя они были разведены уже несколько лет. К тому времени Брэдли Кеннеди был безумно влюблен в мою мать, и любой, кто видел их вместе, знал, что она отвечала взаимностью.

– Мне нужно скоро уехать, мой оркестр играет в Париже на следующей неделе, – похвастался отец.

– Звучит чудесно, – ответил мистер Кеннеди, звуча искренне довольным, что мой отец уезжает.

– Брэдли написал книгу о скорби и садовничестве, – сказала отцу Нэнси, словно это было соревнование.

– Звучит… отлично, – пожал плечами отец.

– Я тоже так думаю. Бабушка познакомит его со своим агентом, – ответила моя мать. – Я прочла ее, и он пишет прекрасно. Книга заслуживает, чтобы ее заметили, – добавила она, гордо улыбаясь, будто она сама ее написала. Но улыбки не продержались долго.

В телевизоре слышится крик откуда-то из Сигласса, заставляющий всех на экране и в настоящем вздрогнуть. Кричала Лили. Она нашла меня лежащей на полу у подножья лестницы, все еще одетой в костюм гремлина Гизмо, и я не дышала.

Двадцать восемь

31-е октября 02:55 – меньше четырех часов до отлива

Моя мать говорила, что никто не виноват в остановке моего сердца в тот день, но я думаю, что на это повлиял мой испуг на сцене. Мне никогда не нравилось, когда на меня смотрят, наверное, из-за всех докторов, разглядывавших меня в детстве. Они смотрели мне в лицо, потом на шрам на моей груди, потом качали головами и хмурились, выглядя очень разочарованными. Люди почти всегда смотрели на меня по неправильным причинам, поэтому я предпочитала, чтобы они вовсе меня не видели.

После моей пятой смерти были месяцы походов по больницам, включая поездку к очередному специалисту в Лондон в феврале. За все это платила бабушка, которая всегда отказывалась верить, что меня нельзя вылечить. Большинство воспоминаний о моем пребывании в больнице немного померкли за годы, но я помню ту неделю по двум причинам. Во-первых, это был день святого Валентина, и мальчик на койке напротив меня подарил мне валентинку. Я никогда их не получала до этого и не знала, что думать.

– Почему на ней сердечко? – спросила я.

– Потому что я тебя люблю, – сказал он, поправляя свои круглые очки. Ему было одиннадцать, мне – девять, и я не думаю, что мы что-либо знали о любви.

– Ну, не обманывайся. У меня есть парень, – солгала я.

– К тебе не приходили мальчики, – ответил он. – Как его зовут?

Я не колебалась: – Его зовут Конор. Но даже если бы у меня не было парня, что совершенно не так, учитывая, что мы встречаемся, мы оба можем умереть к утру.

Судя по выражению лица мальчика, я подумала, что мне не стоило этого говорить. Но его веснушчатое лицо скоро оправилось от шока.

Он улыбнулся, открывая серебристые брекеты: – Бог за нами приглядывает, я уверен, мы оба будем здесь к завтраку.

Я никогда не была религиозной, как и остальные члены моей семьи. Нэнси говорила, что верила в бога, до того дня, когда узнала, что я сломана. После этого они немного поссорились и она несколько лет не разговаривала с богом, поэтому в некоторых моментах ее отношения с ним были похожи на ее отношения с моим отцом. Полагаю, доктора были моими богами; моя жизнь зависела от них. Они всегда находили способ починить меня, поэтому, может, мне стоило более оптимистично смотреть на возможность дожить до следующего больничного приема пищи. Но это было не так, мне всегда сложно давался оптимизм. У меня чрезвычайно яркое воображение и оно научилось представлять худшие варианты.

Мальчик все еще глазел на меня с мечтательным выражением лица, держа самодельную валентинку. Мне не очень нравился он или подарок.

– Почему ты думаешь, что любишь меня? Ты даже меня не знаешь, – сказала я.

– Нет, знаю, я читал все книжки про Дейзи Даркер, – ответил он с улыбкой.

Тогда я впервые вкусила славы и мне не понравился вкус. Если кто-то читал книгу, названную моим именем, это не значит, что они меня знают.

Я положила открытку на маленький столик, сказала, что мне нужно спать, и попросила медсестру задернуть тонкую шторку вокруг моей кровати. Потом я попыталась притвориться, что ни маленького мальчика, ни остальных людей в палате, не было. Мне не нравилось спать в комнате, полной больных незнакомцев, да и не думаю, что кому-то это нравится. Я смотрела на валентинку, гадая, почему красное сердце на ней вообще не напоминало сердце в моей груди. Я видела достаточно плакатов на стенах врачебных кабинетов, чтобы знать, что сходства нет. И я задумалась, как и почему этот довольно уродливый орган стал универсальным символом любви.

В последующие несколько дней я спрашивала у всех врачей – которые должны быть умными – и медсестер – которые казались умнее докторов – но никто не смог ответить на мой вопрос. Когда меня навестила бабушка, я спросила у нее, потому что она знала все.

– Ты слишком маленькая, чтобы беспокоиться о любви. Лучше сфокусируйся на своем выздоровлении, – сказала она, задернув штору вокруг койки и присаживаясь на край. Она была в фиолетовом пальто с фиолетовой шляпой и перчатками, и я видела по ее розовым щекам, что на улице холодно. – Вот, – прошептала она, открывая огромную сумку из розовых и фиолетовых лоскутов. – Я принесла тебе угощение. – Красно-белая скатерть появилась снова. Она разложила ее на кровати между нами, а затем достала две больших коробки с треской и жареной картошкой, завернутыми в газету. Она сервировала самодельный стол деревянными приборами, пакетиками с солью и уксусом, вместе с банкой горохового пюре с зелеными желейными бобами. Это воспоминание до сих пор вызывает у меня улыбку.

– Почему ты позволяешь сестрам так к тебе относиться? – спросила бабушка, мокая картошку в кетчуп.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

– Тебе нужно вступаться за себя или жизнь всегда будет тебя сбивать с ног.

Я подумала, она права. Бабушка почти всегда была права. Поэтому я решила, что с того дня с моими сестрами все будет по-другому. Бабушка была мудрой, как сова, у нее даже было доказательство в виде часов-совы, поэтому я снова задала ей вопрос.

– А ты знаешь, почему сердце это символ любви?

– Ну, это интересный вопрос и поэтому заслуживает интересного ответа, – сказала бабушка. – Древние египтяне считали, что человеческое сердце воплощает собой жизнь, греки верили, что оно управляет нашими чувствами и эмоциями, а римляне говорили, что Венера, богиня любви, разжигала сердца с помощью Купидона. Римляне также верили, что у нас есть вена, соединяющая наш безымянный палец левой руки прямо с сердцем. Это не так, но именно поэтому даже сегодня люди по традиции носят на этом пальце обручальные кольца. В средневековье христиане соглашались, что человеческое сердце связано с любовью, а сотни лет спустя красная фигура появилась на открытках, игральных картах и даже футболках. Символ сердца стал глаголом в семидесятых, когда появилось «Я🖤Нью-Йорк». Это отвечает на твой вопрос?

– Думаю, да. Откуда ты знаешь все ответы? – спросила я.

– Я и не знаю, никто не знает! – рассмеялась она. – Но если я знаю больше остальных это потому, что я читаю. Книги научат тебя всему, что ты хочешь знать, и они обычно более искренни, чем люди.

Мы доели наши фиш-энд-чипс, а затем вместе почитали «Алису в Стране чудес», что всегда было одной из моих самых любимых книг.

– Кстати о любви… – сказала бабушка. – Надеюсь, ты знаешь, насколько сильно я тебя люблю.

– Насколько? – улыбнулась я.

Бабушка посмотрела в больничное окно и указала на полную луну: – Я тебя люблю до луны и обратно.

– А я люблю тебя до луны и обратно дважды, – ответила я.

Теперь настал ее черед улыбаться: – Я люблю тебя до луны и обратно трижды и один раз на удачу.

В тот вечер, когда я снова осталась на больничной койке одна, я задумалась, значит ли мое сломанное сердце, что я никогда не смогу по-настоящему любить. Человеческое сердце делает восемьдесят ударов в минуту, сто тысяч раз в день, и примерно тридцать пять миллионов раз в год. За среднестатистическую жизнь сердце делает два с половиной миллиарда ударов. Может, именно выносливость является общей чертой сердец и любви?

Вторая причина, по которой я так хорошо помню то время в больнице, это как моя мать расплакалась на следующий день, навещая меня. Она редко это делала – я имею в виду, слезы – и когда я наблюдала за ее разговором с врачом через окно палаты, я пожалела, что не умею читать по губам. Она так и не сказала мне, что он ей сообщил, или почему ее так это расстроило.

Мы слышим скрип открывающейся двери гостиной и я оборачиваюсь.

Роуз выглядит такой же ошарашенной, как и все мы, когда отпускает ручку. Она все еще держит ключ в руке.

– Мне просто нужно в туалет, – говорит она, но мы просто продолжаем таращиться на нее.

– Ты пойдешь туда? Одна? – спрашивает Лили.

– Да. Или мне нужно разрешение, как в школе? Ты отчитывала Трикси за то, что ей страшно пойти в туалет одной. Я намного старше и у меня есть пистолет. Не нужно обо мне беспокоиться. Я на две минуты, – говорит она и выходит.

– Конор, – шепчет Лили.

Он глядит на нас, как испуганный суслик, а потом шепчет в ответ: – Что?

– Тебе не кажется немного странным, как Роуз знала, что не так с Трикси? Как она нашла кровь между ее пальцами ног так быстро?

– На ней не было носка…

– Я знаю, но все же…

– Когда это у меня между пальцами ног была кровь? – спрашивает Трикси. – И кем был тот мужчина среди зрителей на записи? – Она привыкла задавать слишком много вопросов, иногда не дожидаясь ответа на один и тут же задавая следующий.

– Это был отец Конора, – говорит Лили.

– Это странно, – бормочет Трикси. – Я думала, смогу его узнать. Также, на видео Нэнси говорит, что его книга заслуживает, чтобы ее заметили. А на коробке кассеты было написано ЗАМЕТЬТЕ МЕНЯ.

– Тут она права, – говорю я, а Лили смотрит на свою дочь, будто она вундеркинд.

– Почему отец Конора был в Сиглассе? – спрашивает Трикси.

– Потому что он подружился с Нэнси, – пожимает плечами Лили.

– И они до сих пор дружат?

– Нет, – говорит Конор без дальнейших объяснений.

Роуз возвращается, вставляет ключ в дверь и снова запирает нас внутри. Она садится на диван, снова слишком близко к Конору, как по мне. Никто ничего не говорит, но ее не было больше пары минут.

– Ну что, досмотрим запись? – спрашивает она, направляя пульт на телевизор и запуская видео, не дождавшись ответа.

– Что происходит? Он сломался? – говорит Трикси, глядя на экран.

Она слишком маленькая, чтобы помнить, как выглядят записи, переписанные поверх другой кассеты. Картинка выглядит растянутой и искаженной, когда один кадр сменяет другой, будто стирая воспоминание, которое мы видели раньше. Теперь мы все не отрываемся от экрана, но Конор первый комментирует увиденное.

– О, Господи, это ужасающе.

Двадцать девять

СИГЛАСС – 1985

– Что случилось с твоими волосами, мам? – спрашивает Трикси.

Это хороший вопрос, а «ужасающе» это единственное подходящее слово для стрижки Лили на экране в стиле восьмидесятых. Справедливости ради, я уверена, что у каждого в прошлом есть по крайней мере одна стрижка, которая преследует их в страшных воспоминаниях. Полагаю, это был 1985-й. Это та же кассета, но происходящее было записано примерно через год после нашего семейного представления на газоне. У Лили очень короткие, объемные волосы на этой записи, и ей они не идут. Но благодаря этой прическе на нее точно уж обращают внимание.

– Меня плохо подстригли, – просто отвечает Лили.

– В камере уже есть кассета, – говорит она на экране, как ноющее эхо из прошлого.

Качели власти всегда метались между нами, когда мы взрослели, но даже в редких случаях, когда я оказывалась сверху, Лили все равно смотрела на меня свысока. Роуз расцвела в том возрасте, как внешне, так и внутренне, и стала более доброй версией себя. На экране я вижу улыбку ее пятнадцатилетней. Она забрала камеру у Лили и повернула ее к себе, прежде чем заговорить.

– Это Роуз Даркер с новостями из Безумного городка… – Вид ее настолько счастливой шокирует меня. Ее красота так и не померкла, но ее счастье улетучилось с годами, и ее улыбка стала редким зрелищем. Ко мне присоединяется мистер Конор Кеннеди, – говорит она низким голосом, имитируя репортеров. Камера поворачивается к Конору, явно переживающему стадию подражания Майклу Джей Фоксу. Думаю, в том году выпустили «Назад в будущее», потому что он одет как Марти Макфлай. Я помню, как он стал немного одержим научными теориями о путешествиях во времени и писал о пространственно-временном континууме для школьной газеты каждую неделю, пока учителя не начали умолять его прекратить. – Расскажите, Конор Кеннеди, почему вы празднуете день рождения Лили с семьей Даркер в этом году, и весело ли вам?

– Потому что меня пригласили и я подумал, что это будет интересный социальный эксперимент, который стоит понаблюдать. Как всегда.

– Был ли он интересным, потому что моя младшая сестра, Дейзи Даркер, каким-то образом выиграла сегодня партию в Trivial Pursuit[10]? Хоть она никогда даже не ходила в школу!

Десятилетняя я, сидящая по другую сторону от Конора, высунула язык на камеру, но потом улыбнулась. Я выгляжу счастливой. Как и все мы. К тому времени я стала еще бо́льшим книжным червем и мне нравилось самостоятельно учиться вещам, которых другие не знали. Я помню, как хотела исчезнуть, а книги помогали мне сбежать. Я стремилась раствориться в выдуманном мире, менее холодном и одиноком, чем моя жизнь. Я все больше и больше читала, прячась в своей комнате и книгах часами. В основном это были истории о загадочных убийствах, и я мечтала однажды написать собственную.

– Или… вы здесь на самом деле в качестве детектива под прикрытием? – спрашивает Роуз Конора. – Пытаетесь решить загадку, которая останется в истории под названием… Волосяная катастрофа.

– Достаточно, Роуз, – сказала моя мать.

На этой записи мы все сидим в музыкальном зале на наших именных стульях из кухни, ожидая, чтобы кто-то сыграл на пианино. Может, мы больше не могли устраивать семейные представления на газоне, на случай, если мое проблемное сердце не справится с этим, но невозможно было остановить Лили, когда она хотела блеснуть. Она нуждалась во внимании, как в кислороде, и так как это был ее день рождения, мы должны были смотреть и слушать. Белинда Карлайл была ее главной любимицей в том году. Мне пришлось слушать Heaven Is a place on Earth так часто, что я удивлена, как она не истерла кассету.

Роуз-подросток продолжила свой новостной репортаж: – Теперь со мной Нэнси Даркер, также известная как моя мать, но ей не нравится, когда ее так называют, потому что от этого она чувствует себя старой. Никто не знает, насколько стара моя мать на самом деле, но ученые говорят, что она, вероятно, родилась еще в темные века. Скажете пару мудрых слов следующему поколению, миссис Даркер?

– Да. Убедись, что заснимешь Лили, иначе она меня со свету сживет. Ты создала достаточно проблем для одного дня, – сказала Нэнси и улыбнулась в камеру. Она сидит рядом с отцом Конора, и камера снимает их сцепленные руки крупным планом, а затем поворачивается к комнате.

Тогда появляется мой отец, входя сквозь дверь, соединяющую музыкальный зал с кухней. Он садится за пианино, словно вышел на сцену. Мой отец тогда прилагал больше усилий к посещению семейных дней рождений, и приезжал домой на праздники после того, как моя мать начала встречаться с другими мужчинами. Лили входит следующей. За ней появляется бабушка, что очень удивило всех, потому что она страшно стеснялась выступать на публику. Даже перед своей семьей. Совсем как я.

Отец начал играть на пианино и я мгновенно узнаю мелодию еще одной любимой песни Лили. I Know Him So Well всегда доносилась из ее спальни из-за вечно закрытой двери. Она обожала ее в исполнении Элейн Пейдж и Барбары Диксон настолько, что она вынудила отца сыграть ее, а бабушку спеть с ней в качестве сюрприза для нас на свой день рождения. И это действительно стало сюрпризом. Потому что это звучало отлично. Я даже не знала, что бабушка умеет петь. Они попали в каждую ноту, пели созвучно, и когда песня закончилась, мы захлопали с искренним восторгом.

Я помню, как Лили пела, все время не отрывая глаз от Конора, и теперь, увидев доказательство в записи, я знаю, что мне не показалось. Тогда взгляд Лили становился мечтательным при виде Конора, и она краснела, когда он обращался к ней. Что было одной из причин, почему мне так нравилось, как сильно ее уродовали короткие волосы.

В ночь до съемки этой сцены из семейного прошлого у Лили волосы были до талии. Она легла спать в их с Роуз комнате с двумя длинными косами, как обычно, чтобы не проснуться со спутанными волосами. Но когда она села в кровати на следующее утро, в свой четырнадцатый день рождения, она завопила. Ее косы лежали на подушке. Кто-то отрезал их ночью. Сначала это не было такой уж загадкой: кухонные ножницы лежали на тумбочке Роуз. Но Роуз не отрезала волосы Лили. Это сделала я.

Люди, которые больше всего нас любят, сильнее всего нас ранят, потому что они могут.

Когда я обнаружила бабушка и Лили, втайне репетирующих за день до выступления, что-то во мне сорвалось.

Лили всегда была любимой дочерью нашей матери.

Роуз была любимицей отца, потому что она была красивой и умной.

Но бабушка должна была больше всех любить меня. Она говорила, что я ее любимица.

Увидев бабушку с Лили вместе, я почувствовала себя преданной.

Мы с Лили поругались за неделю до этого и бабушка сказала слова, которые я никогда не забывала.

– Нужно всегда давать отпор, особенно если думаешь, что проиграешь. Тогда нужно давать отпор сильнее всего.

Так я и сделала. Дала отпор. Но я сделала это тихо и осторожно, и спланировала все так, чтобы не попасться. Я одолжила снотворное моей матери, подсыпала его в горячий шоколад сестер перед сном тем вечером, а затем прокралась в их комнату и отрезала волосы Лили. Все думали, что Роуз сделала это во сне – она готовилась к экзаменам, много недель была уставшей, и уже однажды ходила во сне. Я видела, что Роуз – умная дочь – не верила, что это сделала она. Но у нее не было другого объяснения. Я не уверена, простила ли ее Лили и доверяла ли ей потом. Никто не заподозрил меня. Никто. Словно хороший человек не способен на что-то плохое.

Никто в семье не замечал меня, не считая бабушки. Лили не могла тоже ее заполучить, она была моей. Я ненавидела ее за то, что она попыталась украсть любовь единственного человека, действительно любившего меня. И люди могут превратить ненависть в хобби. Чем больше они практикуются, тем лучше оттачивают мастерство.

Ярость, которую я ощутила при виде поющих вместе бабушки и Лили, была всепоглощающей. И это была не просто ревность. Я хотела отомстить за все ужасные и злые вещи, которые Лили мне говорила и делала со мной за годы. Я решила, что отрезать ее волосы это только начало.

Тридцать

31-е октября 03:00 – три часа до отлива

Кассета резко обрывается и выезжает из проигрывателя. Потом восемьдесят часов в коридоре информируют нас, что пробило три часа ночи. Мы ждем, пока звон прекратится.

– Не думаю, что мы извлекли что-то из этого бреда, – говорит Лили, когда воцаряется тишина.

– Может, нет, – говорит Роуз, откладывая пульт. Я смотрю на него и не могу не задуматься, не остановила ли она запись, и было ли там что-то еще. – Но это будет первый час, когда никто не… пропал. Поэтому я думаю, мы правильно поступили, оставаясь в комнате вместе.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Лили.

– Ну, бабушку… – она смотрит на Трикси и смягчает свои слова: – …нашли в полночь. Фрэнка – в час ночи. Мы… нашли Трикси в два…

– Вы можете перестать притворяться, я не ребенок, – говорит Трикси. Хотя в своей розовой пижаме и с растрепанными кудряшками она похожа именно на ребенка. – Я догадалась, что не просто потеряла сознание и что со мной тоже что-то случилось.

– Мы не хотели тебя пугать, – говорит Лили.

– Почему нет? Очевидно, что вы напуганы, – отвечает Трикси, глядя на мать.

– Если Роуз права и кто-то спланировал нападать на кого-то каждый час, тогда не хватает еще одного… инцидента, – говорит Конор.

– Ну, если посчитать – трое за три часа, так что, может, мы в безопасности, – говорит Лили.

– Может быть, – отвечает Роуз неуверенно. Она смотрит на Поппинс, лежащую вверх ногами у камина. Это одно из любимых мест собаки в доме. Поппинс не двигалась и не издавала звуков уже какое-то время. Мы переглядываемся, а затем Роуз заговаривает особым тоном, который применяет только с животными.

– Поппинс?

Собака не двигается.

– Поппинс? – снова пробует Роуз.

Ничего.

– Поппинс, проснись, – говорит Трикси.

Роуз еще сильнее бледнеет, когда собака не реагирует.

– Поппинс, – пытается она в последний раз. – Хочешь вкусняшку?

Собака в считанные секунды вскакивает и начинает вилять хвостом, а мы разом облегченно выдыхаем.

– Слава богу, – говорит Роуз. – Осталось меньше трех часов до отлива. Нам нужно сохранять спокойствие, а потом мы сможем отсюда выбраться. Вместе.

Конор снова начинает проверять, заперты ли двери и окна, Лили же опять расхаживает по комнате, а Роуз садится в фиолетовое кресло бабушки, тихо вертя кольцо на своей правой руке. Оно сделано из трех переплетающихся ободков из бронзы, серебра и золота, и было подарком от бабушки на ее шестнадцатый день рождения. Я всегда завидовала этому, как и многим вещам, которые были у моих сестер, а у меня – нет. Я помню тот день рождения и тот год, 1986-й, очень отчетливо.

Бабушка с Нэнси были в фартуках – что было рецептом несчастья, потому что бабушка не терпела присутствия других на кухне, когда она готовила. Но Нэнси настоятельно хотела помочь с праздничным тортом для шестнадцатилетия дочери. Лили – обожавшая сладости – ворвалась в комнату, где я тихо сидела, и засунула руку в миску шоколадной глазури, а затем облизала пальцы. Волосы у Лили все еще были короткими, но отросли до каре, поэтому она была похожа на миниатюрную версию нашей матери.

После шестнадцатилетия, Роуз переходила из одной школы в другую, и ей разрешили сделать прощальную ночевку с ближайшими друзьями в Сиглассе. Отношения моих сестер не были прежними после случая с обрезанными волосами. Но Лили не горела желанием учиться в пансионе без Роуз, поэтому все лето цеплялась к ней, как банный лист. Она была тенью нашей сестры, но никогда не была в тени. Она ходила за Роуз по пятам, всегда желая быть на шаг впереди. Но она не могла последовать за Роуз в школу для одаренных детей, потому что таковой не являлась.

Я помню разговор Нэнси и бабушки о моем отце, и мне впервые было все равно, появится он или нет. Он не приезжал на все мои дни рождения.

– Если он сказал, что приедет, он приедет, – сказала бабушка, защищая сына.

Нэнси вздохнула: – Ну, дети уже скоро приедут, а потом наступит прилив и будет слишком поздно. Ты не можешь приехать на день рождения одной дочери и пропустить праздник другой. Роуз будет чувствовать себя обманутой, если он опять не объявится.

– Прояви терпение, – ответила бабушка. – А насчет второго – он вернется. Мужчинам не нравится, когда их отчитывают, от этого они дуются, как маленькие мальчики, которыми они и являются.

– Я лишь попросила Брэдли вытереть ноги и не разносить по дому грязь из сада. Он будто не видит ее. – Я помню, как моя мать и отец Конора ссорились из-за самых странных вещей, когда были «друзьями». Чистота и опрятность занимали одно из первых мест в списке их разногласий: она была такой, он – нет. Нэнси всегда все убирала и раскладывала по шкафчикам. Неспособность отца Конора снять грязные садовые ботинки прежде, чем войти в дом, взбесила ее больше обычного.

– Дейзи! – сказала Нэнси. – Не трогай глазурь!

– Лили засунула палец в миску, так почему мне нельзя? И почему мне нельзя остаться на вечеринке? – спросила одиннадцатилетняя я.

– Потому что я так сказала. Роуз хочет устроить ночевку с друзьями. Они старше тебя, дорогая. Ты можешь остаться на ужин, а потом поднимайся к себе в комнату. Нам с бабушкой тоже запрещено оставаться внизу, – сказала моя мать. – Однажды ты поймешь.

Я ей не поверила.

Как и все дети, мы с сестрами адаптировались к новой жизни после развода родителей. Роуз с Лили научились любить пансион, а скоро начали ненавидеть проводить летние каникулы в Сиглассе со мной. Несмотря на то, что вместе с сумками они распаковывали и свою враждебность, я всегда ждала их возвращения. Я скучала по ним. Они делили жизнь, о которой я ничего не знала, наполненную учителями, друзьями и уроками. Я слушала их истории, слабо понимая их значение. Годами я считала, что изучаемые ими на химии элементы были ингредиентами для колдовских зелий. Я всегда задумывалась, не были ли мои сестры ведьмами. За годы накопилось достаточно доказательств в подтверждение этого. Я презирала их близость, завидовала их образованию, и чем старше становилась, тем больше меня нервировало, что я не принимаю участия в этом.

В понимании моей матери домашнее обучение значило позволять мне читать книги, которые мне давала бабушка. Она даже не разрешала мне смотреть новости, только мультики вроде «Багза Банни».

– Дейзи не нужно узнавать об ужасах реального мира, – говорила Нэнси, лишая меня радости обучения. Поэтому я пыталась выучиться сама. Эта маргаритка – взращенный своими силами цветок. Но моя жизнь была слишком тихой без сестер. Я почти всегда была одна, а единственной компанией были романы и излишне развитое воображение.

Книги могут увести тебя куда угодно, и чтение стало большой частью моего образования. Но мои сестры учили множество вещей, которых не знала я. Вещи о жизни, общении и мальчиках. Я всегда вела себя немного неловко с настоящими людьми. Я не знаю, как с ними общаться и даже теперь предпочитаю общество героев книг. Полагаю, это похмелье из моего детства, в котором я так часто упивалась одиночеством. Вполне ожидаемо, что я «плохо сходилась с людьми», потому что сходиться с ними редко было доступным вариантом. И я всегда была слишком непоколебима в своих убеждениях, не имея других людей, которые их бы пошатнули.

– Можно мне снова посмотреть «Лабиринт»? – спросила я у Нэнси, когда она в десятый раз попыталась выгнать меня из кухни. В том году это был мой любимый фильм, но мои сестры хотели смотреть только «Лучшего стрелка» и пускать слюни на Тома Круза, поэтому мне приходилось смотреть его в одиночестве.

– Да, но не сегодня, потому что телевизор на первом этаже, как тебе известно. Давай, брысь, – сказала она. У нее были огромные подплечники – очень странное изобретение, как тогда, так и сейчас. Она начала надувать синий воздушный шар и вышла из комнаты.

– Не растрачивай жизнь, печалясь о том, чего не можешь изменить, – сказала бабушка, когда она ушла.

– Мне просто надоело быть такой неудачницей, – ответила я. – Роуз когда-то уедет в университет, Конор, наверное, станет известным журналистом… и я хочу, чтобы с ним это случилось, он такой талантливый, что полностью этого заслуживает…

– Не трать все свои амбиции на чужие мечты, – сказала бабушка.

– Почему нет? Какого будущего мне ждать? Я ничтожество.

Она улыбнулась и покачала головой: – Единственные ничтожества в этом мире это люди, притворяющиеся кем-то; люди, считающие себя лучше других из-за того, как они решают выглядеть, разговаривать, голосовать, молиться или любить. Люди не одинаковые, но разные, они разные, но одинаковые. – Тогда я была слишком маленькой, чтобы понять, но теперь, кажется, понимаю.

– И, Дейзи… – сказала бабушка, услышав, как ко входной двери подошли гости.

– Да, бабуля?

– На этот день рождения лучше оставь ножницы в ящике.

Она знала. Бабушка знала, что я отрезала волосы Лили, но никогда об этом не говорила. Я понятия не имею, что сделало мое лицо – я всегда слабо контролировала его выражения – но мое тело застыло.

– Я всегда буду хранить твои секреты, дорогая, – улыбнулась бабушка. – И ты всегда будешь моей любимицей. Тебе просто нужно опровергнуть мнение всех этих докторов для меня. А что касается твоих сестер… Альберт Эйнштейн однажды сказал, что слабые люди мстят, сильные – прощают, а умные – игнорируют. Это одна из немногих вещей, где он ошибся. Успех – лучшая месть. Запомни это.

Прежде, чем она смогла добавить что-то еще, маленькая, но тесная группка пятнадцати- и шестнадцатилеток прибыла в Сигласс. Лили и Роуз провели их по перешейку как стадо овец, пока не наступил прилив. Каждый был разодет, чтобы впечатлить других. Единственным, кого я узнала среди них, был Конор, неплохо подражавший Тому Крузу в «Лучшем стрелке». Он не снимал свои очки-авиаторы в доме, даже когда стемнело, поэтому постоянно врезался в мебель и людей, но думал, что выглядит круто.

Мне разрешили остаться внизу до тех пор, пока Роуз не задула шестнадцать свечей на своем торте. Бабушка создала просто волшебный торт Мальтезер, похожий на витающую в воздухе пачку шоколадных конфет. Цифра шестнадцать была выложена шоколадными шариками. Это действительно смотрелось впечатляюще. Когда блюда унесли, Роуз начала открывать свои подарки, сидя в окружении друзей и родных. Моя мать подарила ей красивое бледно-голубое дизайнерское платье, и я ощутила разрастающуюся во мне зависть, причиняющую боль. Но я была не единственной. Лили смотрела на то платье так, будто оно должно принадлежать ей. Когда Роуз открыла подарок бабушки – кольцо из бронзы, серебра и золота, которое она носит по сей день – я едва сдержала слезы. Кольцо было таким красивым, прямо как моя сестра. Мне хотелось, чтобы оно было моим.

– Время идти спать, Дейзи, – сказала моя мать при всех, и я немного ее возненавидела. Я не ощущала себя ребенком, хоть и была им, и мне не нравилось, как она разговаривала со мной в присутствии остальных. Я уже была достаточно взрослой, чтобы понять, что моя мать всегда хотела упрятать меня от мира, словно стыдилась меня. По крайней мере, так мне казалось.

Одиннадцатилетняя я ушла наверх, но не легла спать, как приказано.

Вместо этого я проскользнула в спальню сестер, пока все так веселились внизу, что не заметили. Я открыла их шкаф и нашла бледно-голубое платье, подаренное матерью Роуз. На нем все еще были бирки. Мне было все равно, что оно было не моим и было больше на несколько размеров. Мне надоело носить старые и выцветшие обноски. Я надела платье и полюбовалась своим отражением в зеркале. Разочаровавшись от увиденного, я взяла один из бюстгальтеров Лили, набила его носками и снова натянула платье. Я выглядела лучше, хоть одна искусственная грудь была больше и выше другой. Потом я украла туфли на низком тонком каблучке, такие большие, что в них невозможно было ходить, но это меня не волновало. Я никогда не знала своего размера обуви в детстве, потому что я просто носила то, из чего выросли Лили и Роуз.

Я взяла у сестер косметику. Я не умела ее наносить – меня этому никогда не учили – но я поставила себе пятерку за усилия. Потом я сделала себе начес. Я все еще не понимаю, почему всем казалось это красивым, но в 1985-м объемные волосы были крутыми. Я обливала творение на моей голове лаком для волос, пока не начала кашлять, а затем оценила результат в зеркале. На лице красовалась кричащая смесь розовой помады и синих теней для век, волосы выглядели так, будто я засунула пальцы в розетку, но голубое платье было красивым, поэтому мне понравилось увиденное.

Не зная, что делать дальше, но все еще в настроении заниматься чем-то недозволенным, я открыла дневник Роуз, который она держала возле своей кровати. Я понимала, что написанное было личным, но я хотела знать все о жизнях моих сестер. Я нашла одну из колыбельных Роуз, нацарапанную на клочке бумаги, спрятанном между страницами, и спела ее вслух.

На половине Лили были разбросаны журналы – она обожала Just Seventeen – и поверх открытой страницы валялись ножницы, которыми она вырезала лица своих любимых участников бой-бэндов, чтобы приклеить на стену. В то время Лили была одержима мальчиками и, справедливости ради, они тоже были довольно одержимы ею.

Я слышала, как внизу в коридоре сестры с друзьями играют в игры, поэтому прокралась на лестницу послушать. Для игры требовались полосатые трубочки, которые бабушка обычно подавала с домашним лимонадом. Правила игры было сложно понять, но мальчики брали синие с белым трубочки, а девочки – красные с белым, те мальчик и девочка, которые вытаскивали самые короткие трубочки, должны были запереться в чулане на одну минуту. В темном чулане. С мышами. И пауками. Но пауки не единственные существа, способные плести сети для своих жертв.

Я наблюдала за ними сквозь перекладины перил и мне это не казалось веселой игрой. Когда Роуз с Конором попались короткие трубочки и их заперли в чулане, Лили выглядела очень расстроенной. Примерно десять подростков хором отсчитывали секунды, хихикая, а я не удержалась и медленно прокралась вниз по лестнице, чтобы взглянуть поближе. Когда часы в коридоре пробили полночь, все дети завизжали.

Лили отперла чулан.

Но Роуз с Конором не вышли, они были слишком заняты поцелуями.

– Смотрите! Это настоящая Дейзи Даркер! – сказал мальчик, чей взгляд я и раньше замечала на себе. Он выглядел так, будто слопал слишком много шоколадных батончиков.

Никто больше меня не заметил, они таращились на Роуз и Конора. Полагаю, я одна из тех людей, которых другие просто не видят. Лили по какой-то причине плакала, забившись в угол коридора; тушь стекала по ее щекам чернильными слезами. Роуз с Конором все еще целовались – словно вокруг никого не было – и я решила, что все-таки пора спать.

Я взбежала по лестнице и вернулась в спальню сестер, стащив голубое дизайнерское платье. Я все еще слышала звон часов, отбивающих полночь, и они звучали громче обычного. Тогда-то я снова заметила ножницы на стопке журналов Лили. Я не задумалась, не колебалась. Я порезала голубое платье, чтобы Роуз никогда его не надела. Потом я засунула тонкие полоски шелковистой голубой ткани в ее кровать, спрятав их под подушкой. Я положила ножницы на тумбочку Лили и вернула комнату в изначальный вид.

Вина легла на Лили и так началась немая война между моими сестрами.

Все решили, что это была месть.

В этом они были правы.

Тридцать один

31-е октября 03:15 – меньше трех часов до отлива

В настоящем, я первой слышу звук, нарушивший тишину. Это звон, доносящийся издалека. Как старомодный будильник.

– Кто-то еще это слышит? – шепчу я.

– Что это такое? – спрашивает Лили.

– Я ничего не слышу, – говорит Конор.

– Я слышу, – отзывается Трикси.

– И я тоже. Тсссс. Послушай, – говорит Роуз.

Мы прислушиваемся к звуку где-то вне гостиной, возможно, даже вне дома. Никто не входил и не выходил с момента, когда Роуз отлучалась в туалет.

– Я пойду, – говорит она.

Пистолет в руке Роуз – странное зрелище.

Конор качает головой и берет фонарик.

– Нет. Мы все пойдем. Нам нужно держаться вместе, – говорит он.

Не говоря больше ни слова, мы все выходим из комнаты, кроме Поппинс, которая крепко спит у камина. Мы с Конором идем во главе, а остальные идут сразу за нами, так близко, что Роуз почти врезается в меня. Лили держит Трикси за руку; я сомневаюсь, что она выпустит ее из поля зрения после случившегося.

Мы идем на звук в кухню. Задняя дверь открыта и впускает дождь внутрь. Один за другим мы смотрим на стену и видим, что некоторые строки поэмы снова кто-то зачеркнул.

Родные Дейзи Даркер темнее других были.

Когда одна умерла, вся семья солгала,

на смерть глаза они закрыли.

Бабуля Дейзи Даркер хоть старше, но не мудрее их.

От ее завещания всех замутило,

этим смерть она себе заслужила.

Отец Дейзи Даркер всю жизнь

под свою песню плясал.

Его эгоизм, его пианино,

свели его в гибельную трясину.

Мать Дейзи Даркер была актрисой

с сердцем изо льда.

Не всех детей своих любила,

роль потерять она заслужила.

Сестра Дейзи Даркер, Роуз, была старшей из трех.

Тихой, красивой и умной, но умрет она одинокой.

Сестра Дейзи Даркер, Лили,

была самой тщеславной из них.

Эгоистичной, избалованной, самодовольной

ведьмой, смерти достойной.

Племянница Дейзи Даркер

была развитым не по годам ребенком.

Но и неспособным выжить

в дикой природе брошенным утенком.

Тайную историю Дейзи Даркер

кто-то должен был рассказать.

Но ее сломанное сердце – лишь начало

того, что нужно узнать.

Семья Дейзи Даркер лгала

слишком много лет напролет.

Свои последние часы перед смертью

они провели, получая свое.

Ветер снаружи воет, словно хор призраков.

– Почему мое имя зачеркнуто? – тонким голоском спрашивает Трикси.

– Имя Нэнси тоже зачеркнуто, – шепчет Лили.

Роуз пытается успокоить обеих: – Это еще ничего не значит…

– Конечно это что-то значит! – огрызается Лили. – И я думаю, мы все знаем, что. Мы должны были поискать Нэнси. Должны были что-то сделать. О, боже, – говорит Лили, глядя на Роуз и отходя на шаг от сестры. – Это ты. Только ты выходила из комнаты, а теперь строки снова зачеркнуты. Ты всегда придумывала странные стихотворения, когда мы были детьми. Это ты, ты все это сделала. Ты уколола Трикси и притворилась, что спасла ее! Как ты могла? Зачем?

– Что она мне вколола? – шепчет Трикси.

– Это сделала не я! – говорит Роуз.

– Где Нэнси? – вопит Лили.

– Я не знаю!

– Я тебе не верю! Ты сказала, что нам не нужно ее искать, а теперь я знаю, почему! – Лили заслоняет собой свою дочь, которая выглядит напуганной до смерти. Роуз делает шаг вперед и мы все смотрим на пистолет у нее в руке. – Не. Подходи. К. Моей. Дочери.

– Я ничего не сделала! – говорит Роуз, заводя пистолет за спину.

– Подождите! – окликает их Конор.

– Не вмешивайся. Ты, наверное, помогаешь ей. Я вам не доверяю, – отзывается Лили.

– Сейчас не время набрасываться друг на друга, – мягко отвечает Конор.

– Почему нет? – срывается Лили.

Он поднимает руки, сдаваясь: – Посмотрите на следы ног.

Мы смотрим на пол и видим, что он имеет в виду. К задней двери и от нее тянется дорожка грязных следов ног. Это напоминает мне, когда отец Конора забывал снять свои садовые ботинки, навещая Сигласс. Грязь, которую приносил в дом Брэдли Кеннеди, сводила мою мать с ума. Я смотрю на ноги Роуз и на ее маленькие, безупречно белые кроссовки. Только большие грязные ботинки могли оставить такой беспорядок. Звук будильника продолжает раздаваться вдали, а открытая дверь, ведущая в сад, снова хлопает на ветру. Мы молча смотрим, как Конор подходит к ней.

– Пожалуйста, не выходи туда, – говорю я.

Он колеблется, но потом выходит под дождь, включая фонарик. Он захватил его, когда мы были еще в гостиной, хоть электричество уже включилось. Словно он знал, что ему придется выйти в темноту.

Мы с сестрами смотрим с порога, как Конор выходит на крыльцо, медленно освещая фонариком сад. Луч слишком слабый, чтобы осветить море, атакующее камни за стеной, и светит только примерно на метр вперед. Дождь теперь ослаб, но не прекращается, будто небо плюет Конору в лицо, но он идет вперед сквозь мрак, пока луч не падает на дальнюю скамью. Именно там моя мать любила сидеть и наслаждаться видом цветов, под магнолией, посаженной ею с отцом Конора. Дерево, которое она считала символом надежды, всегда выглядит немного мертвым зимой.

Старая магнолия – единственное дерево на нашем крохотном острове, и она стала огромной за прошедшие двадцать лет. Большие дождевые капли цепляются за ее голые ветви, создавая иллюзию миниатюрных фонариков, и снаружи так холодно, что мне кажется, они замерзнут прежде, чем успеют упасть. Я не сразу понимаю, что передо мной, когда я замечаю сидящую на садовой скамейке мать. На глазах у нее та самая черная шелковая маска для сна. На улице. В темноте. Под дождем.

– Нэнси? – зовет Конор, но его голос немного заглушает шум моря. Он направляется в ее сторону, а мы идем за ним.

– Что с ней? Почему она сидит под дождем в маске для сна? – спрашивает Трикси.

– Иди в дом, – говорит Лили. – Стой на пороге, чтобы я тебя видела, и не двигайся.

Трикси повинуется, а мы продолжаем приближаться к моей матери. Дождь неустанно падает, намного сильнее, чем всего пару мгновений назад, так, словно капли падают как вниз, так и вверх. Обычно идеально уложенные волосы Нэнси теперь насквозь промокли и прилипают к ее лицу. Одежда на ней тоже взмокла, она очевидно просидела здесь долгое время. Дождь, должно быть, размыл ее толстые стрелки и тушь; создается впечатление, что из-под ее маски катятся черные слезы. Еще более странным кажется звук ее красного будильника. Он балансирует между ветками магнолии как раз над ее головой, все еще разрываясь.

Конор тянется его выключить. На часах три ночи, хотя уже двадцать минут четвертого. Я невольно задумываюсь, не поэтому ли Нэнси всегда опаздывала – потому что ее часы шли неправильно. Или, может, кто-то просто хотел это подчеркнуть. Похоже, моя мать опоздала на собственное убийство, потому что все мы знаем, что она мертва.

Руки Нэнси лежат по бокам тела, а рукава закатаны. В левой руке она держит свою любимую «Книгу наблюдателя диких цветов»; ту самую зеленую книжечку, которую носила с собой словно «Библию» и по которой выбрала для нас имена. В правой руке у нее что-то похожее на охапку лилий, роз и маргариток, привязанную к ее пальцам красной лентой. Побег плюща крепко обмотан вокруг ее шеи, не совсем прикрывая серебряный медальон в форме сердца, который она всегда носила. Все это время я думала, что внутри него две фотографии моих сестер. Теперь я вижу лишь крохотное черно-белое изображение маленькой меня с одной стороны и засушенную маргаритку – с другой.

Роуз засовывает пистолет в карман куртки. Я прокручиваю у себя в голове слова Лили, сказанные на кухне – когда она обвинила Роуз во всем этом – и на мгновение я все же задумываюсь, пока моя старшая сестра снова берет контроль над ситуацией, с которой большинство людей не справились бы. Она наклоняется над Нэнси, словно она незнакомка, а не наша мать, и я не могу не заметить, что могу легко дотянуться до пистолета. Я могла бы взять его. Не то чтобы я знала, что с ним делать. Я никогда даже не держала пистолет.

– Она мертва, – подтверждает Роуз, прощупав пульс.

Лили начинает выть, подняв голову к ночному небу. Никто из нас еще не видел у нее таких сильных проявлений горя и отчаяния, и никто не знает, что сказать, когда смесь слез с дождевой водой стекает по ее лицу. Тиканье часов все еще такое громкое, что напоминает мне о мультяшной бомбе. Конор держит в руках красный будильник и, когда он направляет луч на циферблат, мы видим выведенную на нем надпись: «ДЛЯ ПРАВДЫ ВСЕГДА ЕСТЬ ВРЕМЯ».

– Что это значит? – спрашиваю я.

– Я не понимаю, что происходит. Кто это делает и почему? – говорит Лили.

– Я не знаю, – отвечает Роуз. – Но, думаю, это доказательство.

– Доказательство чего?

– Кто-то другой это сделал. Это не мог быть никто из нас. В Сиглассе есть кто-то еще, и он убивает нас один за другим.

Нэнси

Мать Дейзи Даркер была актрисой

с сердцем изо льда.

Не всех детей своих любила,

роль потерять она заслужила.

В неожиданном браке трех дочерей она породила.

Но вместо того, чтобы семью любить,

она мечтала по миру колесить.

Она хотела стать актрисой,

но жизнь дала ей материнство.

Ее главная роль была страшно унылой,

и все время в кровати она проводила.

Ее любимая дочь была красивой, старшая – умной,

Но третья малышка была только обузой,

с сердцем больным рожденной.

В трагедии этой Нэнси винила себя,

хоть никто не понимал причины.

От чувства вины она одинокой, злобной

и печальной стала, но слез все равно не проливала.

Как время пришло, никто не знал,

кого винить, когда ее отравили цветами.

Когда ее нашли, среди мокрой земли,

миссис Даркер уже была мертва часами.

Тридцать два

СИГЛАСС – 1987

Мы мокнем под неустанным дождем, смотря на мою мертвую мать, и эта погода напоминает мне последний ужасный шторм в Сиглассе, почти двадцать лет назад. Это случилось за день до моего двенадцатого дня рождения, мой отец сказал, что вряд ли сможет приехать, поэтому когда зазвонил телефон я решила, что это звонит он из какого бы то ни было города, где он выступал с оркестром, чтобы извиниться. Но звонили из больницы, и, как ни странно, не насчет меня. Мои родители давно развелись, но Нэнси все еще была записана его контактом на случай неотложных обстоятельств, и он попал в аварию.

Большинство жителей Соединенного Королевства помнит Великий шторм 1987-го. Мы все посмеялись над репортером, докладывавшим прогноз погоды на BBC, Майклом Фишем, который так невероятно промахнулся с прогнозом, что публика никогда об этом не забывала. Есть восхитительное видео того, что он сказал в тот день: «Женщина позвонила на BBC и сказала, что слышала о приближающемся урагане. Что ж, не переживайте, если вы смотрите, это не так». Но он ошибся. Ураган был. В том октябре ураган пронесся по огромным частям страны, а Сигласс чуть не исчез под волнами навечно. Отец ехал на празднование моего дня рождения, когда на его машину упало дерево. Его появление должно было стать сюрпризом, но у шторма был припрятан сюрприз посерьезнее.

– Я скоро буду, – сказала Нэнси, когда позвонили из больницы. Любовь всегда побеждает ненависть, когда ты боишься потерять кого-то навсегда. Они с бабушкой тут же уехали, мой праздник был отменен, а мистер Кеннеди пришел присмотреть за нами с сестрами на ночь вместе с Конором.

Одна ночь превратилась в несколько. У мистера Кеннеди скоро закончились занятия для толпы детей – хоть один из них был его собственным – поэтому когда погода позволила, он призывал нас проводить как можно больше времени на улице. Он рассказал нам о цветах и растениях, которые они с нашей матерью посадили в Сиглассе – магнолия тогда была не выше его – но наша заинтересованность и внимание скоро начали угасать.

– Садоводство это скучно, – заявила Лили, которой никогда не нравился отец Конора. Она называла его «узким» потому что он был худым и высоким. В некоторой степени я всегда была согласна с ее оценкой. Он действительно выглядел так, словно жизнь сжала его настолько сильно, что он вынужден был иметь только узкие мысли, носить узкие свитера и джинсы, в каждых из которых были дыры и карманы. Его слова были пропитаны цинизмом, даже добрые, поэтому я вроде как понимала, почему Лили хотела остаться в доме и поиграть на компьютере.

– Садоводство это не скучно, – сказал мистер Кеннеди со странной улыбкой. – Однажды ты можешь пожалеть, что всю жизнь смотрела в экран, а не на настоящий мир. – Потом он рассказал нам историю, не похожую ни на что. – Вы знали, что шпионы используют растения?

– Как Джеймс Бонд? – спросил Конор.

– Да, но в настоящей жизни, – кивнул его отец. – Вы, наверное, слишком маленькие, чтобы это помнить, но в 1978-м журналиста ВВС убили отравленным зонтиком.

Повисло короткое молчание, пока мы обдумывали незнакомые слова.

– Зонтик это не растение, – сказала Лили.

– Он раскрыл зонтик в здании? – спросила я. – Бабуля говорит, это очень плохая примета.

– Нет, Дейзи, – ответил мистер Кеннеди. – Кто-то подошел к нему на станции Ватерлоо, направил зонтик на его ногу, а потом журналист ощутил острую боль.

– Зачем кому-то убивать его? – спросила Роуз.

– Потому что он переметнулся на сторону Запада.

– Что значит «переметнулся»? – уточнила Лили.

– Корнуолл на западе… – начала говорить я.

Мистер Кеннеди покачал головой: – Это значит, что он решил… встать на другую сторону.

– Как когда люди разводятся? – спросила я.

– Да. Полагаю, это немного похоже на развод, но намного более смертельно. Журналисту очень быстро стало ужасно плохо. Его увезли в больницу, но он умер. Суть этой истории в том, что было на конце того зонтика?

Мы уставились на него, не имея ни малейшего понятия, но затем Роуз вскинула руку, как на уроке.

– Яд.

– Да, но откуда он взялся? – На это никто не знал ответа. – Яд на кончике зонтика назывался рицином, а его добывают из зерен клещевины. Касторовые бобы не являются редким видом и их не очень сложно вырастить или найти. На самом деле, иногда их можно найти в саду. В этом, например.

Мистер Кеннеди указал на красное с зеленым растение в саду моей матери, и за этим последовал коллективный – и довольно драматичный – вдох.

– Поэтому я надеюсь, мы все можем согласиться, что садоводство это не скучно, – сказал он, глядя на Лили. – Растения могут быть идеальными подельниками. Знаете, почему? – Мы снова разом покачали головами. – Потому что они никогда не стучат. Понимаете? – Шутки у него были еще хуже, чем у нашего отца. – Не забудьте вытереть ноги и снять обувь, прежде чем вернуться в дом. Вы знаете, как сильно ваша мать не любит грязных следов.

Позже, когда мы вернулись внутрь, мистер Кеннеди был на кухне, пытаясь приготовить нам что-нибудь на ужин. Мы ели много рыбных палочек, жареной картошки и бобов, когда его оставили за главного. Пока он копался в морозилке, я услышала, как Роуз и Конор шепчутся о нем.

– Мой отец очень расстроен из-за твоего, – сказал Конор.

– Мы все расстроены. Доктор сказал Нэнси, что все серьезно. Его машину придется сдать на металлолом, а ему повезло выжить.

– Мой отец расстроен не потому, что твой попал в больницу. Он расстроен потому, что Нэнси бросилась дежурить у его кровати. Они разведены. Они разошлись много лет назад. Сейчас она должна быть с моим отцом.

– Не думаю, что это так работает, – сказала Роуз. – Когда кого-то любишь, ты не можешь просто это отключить, там нет выключателя. Даже если ненавидишь кого-то, кого когда-то любил, в тебе еще остается немного любви. Любовь как почва, из которой растет ненависть. Думаю, в отношениях редко одно бывает без другого.

Роуз в шестнадцать лет была абсурдно зрелой, но я думаю, она такой родилась. Они с Конором и сами были в отношениях. Она словно хотела, чтобы он знал, что она всегда будет любить его, даже если когда-нибудь возненавидит. Совсем как наши родители. Мы с Лили смотрели, как Роуз берет Конора за руку. Я видела, что ей от этого тоже неловко.

Когда Нэнси вернулась два дня спустя, наш отец был с ней. Ему нужен был отдых и он хотел восстановиться в Сиглассе. Он мог бы вернуться в свой лондонский дом – квартиру в Ноттинг-хилл – а моя мать могла вернуться в свой, но она решила поухаживать за ним, а он решил ей это позволить. Мы с сестрами были рады его присутствию с нами такое долгое время, даже если у него была забинтована голова и сломана рука. Роуз с Лили даже отложили свою вражду.

Однажды вечером они решили приготовить ужин для всей семьи и выбрали один из бабулиных рецептов спагетти болоньезе. Мне вообще нельзя было помогать им по причинам, которых я не понимала, но я наблюдала с порога. Когда Лили в десятый раз крикнула мне уходить, я грустно ушла в сад. Роуз взяла на себя бо́льшую часть готовки: она резала лук, морковь, чеснок и чили, добавляя все приправы в мясо, томаты и бульон. Она терла сыр и – потому что это был рецепт бабушки – подготовила миску декоративной обсыпки. Лили буквально только открыла пачку спагетти и залила их кипятком в кастрюле.

Мы расселись по своим местам, когда ужин был готов, но я ничего не съела. Я просто ждала. Прошло несколько минут и тарелки опустели наполовину, когда моя мать взвизгнула. И все уставились на ее вилку, потому что спагетти на ней двигались. Я все таки помогла с ужином, подсыпав в лапшу червей. Лили обвинила Роуз, а Роуз обвинила Лили. Думаю, только бабушка догадалась, что это была я.

Не считая случайных стычек между сестрами, мы были счастливее, чем когда-либо. Но не всех обрадовало воссоединение семьи Даркер. Это стало началом конца отношений Нэнси и мистера Кеннеди. Его привело в ярость, что теперь мои родители жили вместе, и он не очень умело это скрывал. Он сторонился Сигласса все время, пока там был мой отец. Дни превратились в недели, а недели растянулись в месяцы. Сад Нэнси был заброшен, цветы завяли, усохли и умерли. Но она едва это заметила.

За время, пока отец восстанавливался, мы снова были словно настоящая семья. Мы вместе играли в настольные игры – Cluedo была самой любимой – гуляли вдоль берега и смотрели старые фильмы. Отец – который не мог играть на своем обожаемом пианино – складывал кучи пазлов одной рукой. А бабушка готовила очень много своего «особенного куриного супа». Она готовила его каждый раз, когда кто-то из нас болел. Секретным ингредиентом был толченый банан, и суп всегда подавался с домашним хрустящим хлебом, перемазанным «Нутеллой».

Какое-то время мы были действительно счастливой семьей, и мне казалось, так будет всегда. Рождество 1987-го было семейным празднеством и все были немного более благодарны за все, что у нас было. Не то чтобы это продлилось… благодарность в нашем доме портится быстрее молока.

Тридцать три

31-е октября 03:30 – меньше трех часов до отлива

– Нам нужно занести Нэнси в дом, – говорит Конор. – Мы не можем оставить ее под дождем.

Я осознаю, что снова унеслась в прошлое. Жизнь сейчас кажется немного похожей на фильм. Может, когда настоящее слишком болезненное, естественно погружаться в воспоминания о более счастливых временах. Это напоминает мне слова бабушки: если много фокусируешься на прошлом, ты никогда не изменишь будущее.

– Почему кто-то это с нами делает? – снова спрашивает Лили. Отвечает ей только Роуз.

– Нам нужно продержаться всего несколько часов до отлива. С тобой и Трикси все будет хорошо. Слышишь меня? – Лили кажется более отвлеченной, чем обычно. – Лили, ты меня слышишь? Когда ты в последний раз делала укол? – Она не отвечает. – Сделай мне одолжение, вернись в дом. Найди свой набор и проверь уровень сахара в крови. Нам всем нужно быть в нормальном состоянии, чтобы уехать, когда наступит отлив.

– Ладно, – говорит Лили. Она похожа на человека, у которого выдернули провод и теперь он выживает на одной лишь садящейся батарейке. – Можете подождать пару минут, прежде чем заносить Нэнси? Я не хочу, чтобы Трикси видела ее такой – сегодня она пережила уже предостаточно – я уведу ее в гостиную, пока вы сделаете все, что собираетесь.

Роуз кивает и Лили уходит к двери, где ее ждет Трикси. Роуз смотрит на маленький букет, привязанный к руке Нэнси.

– Иногда мне кажется, что наша мать назвала нас в честь цветов, потому что хотела, чтобы мы ими были. Цветы намного проще сорвать, скомпоновать и подогнать по размеру, чем дочерей.

Я вижу, что не одной мне эти слова кажутся странными при таких обстоятельствах. Конор выглядит таким же озадаченным.

– Нам нужно внести ее в дом, – снова говорит он.

– Ты уверен? – спрашивает Роуз, шокируя Конора. – Разве мы не должны попытаться сохранить улики для полиции? Разве не это должен говорить репортер, обозревающий преступления? Ты, наверное, получаешь от этого какой-то странный кайф. Могу поспорить, ты дождаться не можешь, чтобы позвонить на работу. Может, это поможет твоей карьере?

– Я знаю, ты расстроена, но все это не моя вина, – говорит он.

– Да ну? – спрашивает Роуз. Она долго смотрит на него, а затем пожимает плечами. – Ладно, давай ее перенесем. Она мертва. Хуже мы уже не сделаем. Куда ты хочешь ее передвинуть?

Они смотрят друг на друга и мне кажется, что я вмешиваюсь во что-то, чего не понимаю.

– Полагаю, мы можем положить ее с остальными, – предлагает Конор.

Роуз отвечает не сразу. Сомнение это мать всех ошибок, и оно пытается предупредить нас, прежде чем мы их совершим, но мы не всегда слушаем наших матерей.

– Наверное, это логично, – в конце концов говорит Роуз, звуча, словно она не совсем в это верит. Теперь она плачет. – Мы можем держать их вместе, но вне поля зрения, пока не прибудет полиция. Я возьму с этого конца, а ты бери с другого, – говорит она Конору, и мы склоняем головы, направляясь обратно в дом. Роуз и Конор движутся медленнее, чем можно ожидать, неся мою мать, и они отстают. Я слышу, как они снова шепчутся, но звук ветра и волн уносит их слова от моих ушей.

Что-то изменилось, когда я вхожу в кухню, и у меня уходит несколько мгновений, чтобы определить, что именно. Кто-то вытер грязные следы. Это странный поступок для Лили; она самый неряшливый человек из всех, кого я знаю, и я не думаю, что она может определить, каким концом швабры пользоваться. Может, она пыталась оградить Трикси от всего случившегося любыми способами. Я слышу их приглушенные голоса в гостиной.

Роуз появляется на пороге позади меня. Она держит мать за ноги, а Конор обхватывает Нэнси под мышками. Они промокли насквозь и мне кажется, что я недостаточно помогаю. Я отхожу в сторону, когда они проходят мимо, направляясь к чулану под лестницей. Мы пытаемся не смотреть на тела бабушки и отца, пока они осторожно опускают Нэнси рядом с ними. Когда рука Конора случайно задевает Роуз, она отшатывается, словно он ее обжег.

– Роуз, я… я просто хочу сказать, что мне очень жаль.

– За что?

– За все, – говорит Конор, а она хмурится. – Я просто имею в виду, что я знаю, каково потерять родителя, и совершенно нормально… расстраиваться.

– Это не то же самое, что случилось с твоей семьей, – отвечает она, и Конор выглядит, будто ему залепили пощечину.

Мы так и не узнали, начал ли отец Конора снова пить из-за того, что по его мнению мои родители опять сошлись. Дерево, упавшее на машину моего отца во время урагана в 1987-м, причинило больше вреда, чем все понимали. Отец оставался в Сиглассе несколько месяцев, что значило, мистер Кеннеди держался в стороне. Нэнси общалась с ним по телефону, но в следующий раз, когда мы его увидели, он сильно отличался от знакомого нам человека. Однажды он появился в Сиглассе без приглашения или предупреждения, требуя увидеть Конора. Мы все слышали, что он сказал.

– Это не твоя семья. Я твоя семья, и я не хочу, чтобы ты сюда больше приходил.

Я была слишком маленькой, чтобы понять, что он был пьян. Позже мы узнали, что он потерял работу в Национальном фонде. Вскоре Конор снова стал регулярно сбегать из дома и появляться в Сиглассе в разное время дня и ночи. Но к тому времени ему уже исполнилось семнадцать и он мог лучше себя защитить. Нэнси разорвала отношения с мистером Кеннеди, и я думаю, что все, случившееся после, разбило остатки ее сердца. Несколько месяцев спустя Конор навсегда оставил свой дом и никто из нас больше не видел его отца.

– Это твои ботинки? – спрашивает Роуз, глядя на входную дверь.

Мы с Конором оборачиваемся и видим пару больших грязных мужских ботинок в коридоре. Я уверена, что раньше их там не было.

– Нет, – качает он головой.

Мы подходим на шаг ближе и видим, что ботинки полны грязи, а грязь движется. В ней полно червей.

Тридцать четыре

31-е октября 03:45 – меньше трех часов до отлива

– Кто-то явно оставил их здесь намеренно, – говорит Конор. – Они не мои.

– Зачем наполнять старые ботинки грязью и червями? И кто-то вытер пол, – говорит Роуз.

– Что? – хмурится Конор.

– По всей кухне были грязные следы до того как мы нашли Нэнси в саду. Теперь пол чистый, – отвечает Роуз.

– Может, это сделала Лили? – говорю я.

– Лили могла бы войти в дом, отправить Трикси в гостиную смотреть телевизор, а сама убраться, пока мы еще были снаружи, – соглашается Роуз.

– Но… зачем ей это делать? – говорит Конор. – Ты видела, чтобы Лили когда-либо что-нибудь убирала? – Роуз качает головой, а Конор делает шаг ближе и понижает голос: – Может, ты права. Может, здесь есть кто-то еще. Но что, если нет?

– Ты же не думаешь, что за всем этим стоит Лили? – шепчет Роуз.

– Я уже не знаю, что думать, – отвечает Конор. – До конца часа осталось всего пятнадцать минут, думаю, нам нужно внимательно приглядывать за ней до того времени. Мне кажется, она странно вела себя всю ночь.

– Я думаю, что ты ошибаешься, но ладно. Но мне сначала нужно высушиться, – говорит Роуз.

Конор переводит взгляд с ее мокрой одежды на свою.

– Ты уверена, что стоит оставаться одной? – Она смеряет его взглядом, приподняв одну бровь. – Ладно. Встретимся здесь через пять минут?

Мы расходимся в разные стороны, и что-то кажется странным, когда Роуз исчезает в маленькой библиотеке. Я не хотела бы сейчас быть одна. Но, полагаю, у нее в заднем кармане есть пистолет.

Мы с Конором направляемся к лестнице, и деревянные заводские часы у входа привлекают мое внимание по дороге. Карточки в шкафчиках рядом с ним напоминают мне о старомодных бумажных карточках из библиотеки. Они не только для навещающих бабушку родственников и друзей, на них есть и другие имена. Бабушка заставляла всех отмечаться по приезду и отъезду… это была одна из ее многих причуд. Это также раздражало отца Конора, вместе с множеством других вещей, которые так его расстраивали. Я замечаю карточку с еще одним незнакомым именем. Она торчит под углом, выбиваясь из массы. Судя по дате и времени, выбитой на ней, вчера в Сигласс наведался агент бабушки. Время отъезда не отмечено, но, может, он просто забыл.

Наверху Конор достает сухие вещи из своей сумки, а затем исчезает дальше по коридору, предположительно чтобы переодеться в ванной. Мне все еще странно видеть его в моей спальне, поэтому я рада урвать несколько минут в одиночестве. Я безуспешно пытаюсь собраться с мыслями, но я боюсь того, что может случиться дальше. Я не говорю ни слова, когда Конор возвращается и начинает паковать вещи, словно собирается уехать. Но он забывает о своем ноутбуке, и я замечаю, что он до сих пор стоит открытым в углу комнаты. Напечатанное мной «Буу!» кажется теперь безвкусным, хоть сегодня и Хэллоуин.

Я видела, что Конор искренне беспокоится о Роуз, даже после стольких лет, и я не знаю, что и думать об этом. Он не спрашивает, в порядке ли я, но я пытаюсь на это не обижаться. Иногда люди видят, что двое других влюблены, раньше, чем они сами это поймут, а так все и было между Роуз и Конором когда мы были детьми. Они были неразлучны после того первого поцелуя в чулане. За ним последовали отношения на расстоянии, и продолжились даже когда Конор застрял здесь, в Корнуолле, а Роуз уехала в школу. Они всегда переписывались и созванивались, и, признаюсь, я завидовала. У всех кроме меня было кого любить и те, кто любили их. Я задумываюсь, не являемся ли мы просто отголосками людей, которыми могли бы стать, если бы жизнь развернулась по-другому. Может, мы просто побочные результаты какой-то складки во времени.

Иногда я думаю, что Роуз с Конором влюбились с первого взгляда, увидев друг друга на пляже, когда мне было девять и бабушка пригласила его в Сигласс на лимонад. Что-то случилось в тот день. Это нельзя разглядеть или объяснить, но это произошло. Это можно было ощутить. Я часто задумываюсь, рождаемся ли мы с любовью в сердцах, а жизнь просто медленно стирает ее, понемногу уничтожая, пока от эмпатии и теплоты не остается ничего. Мы учимся любить вне зависимости от того, есть ли у нас в жизни кто-то, способный нас этому научить. Любовь – такой же инстинкт, как дыхание, но нам не нужно ее отдавать. Как дыхание, мы можем решить ее задержать. Но не навсегда. Потому что тогда становится больно. Не одна я завидовала их отношениям. Когда Конору исполнилось семнадцать, Роуз подарила ему свою девственность, завернутую в черное кружевное белье. Лили – которая уже чувствовала себя немного брошенной – была в бешенстве. Конор был единственным мальчиком в бухте Блексэнд, с которым Лили хотела пошалить, и единственным, с которым этого не сделала. И не она одна тайно была влюблена в парня сестры. Старшие братья и сестры неизбежно выигрывают в большинстве негласных жизненных забегов. Роуз первой влюбилась, но также первой пережила горечь и боль расставания.

Когда Конор что-то говорит в настоящем это так неожиданно, что я вздрагиваю.

– Дейзи, я представить не могу, как ужасно тебе видеть происходящее с твоей семьей сейчас.

Он обращается ко мне.

Спустя все годы, когда он притворялся, что меня не существует, меня одолевают эмоции. Мне просто жаль, что для его прощения потребовалось что-то настолько ужасное.

– Спасибо, – говорю я.

Конор садится на мою кровать рядом со мной и я снова становлюсь маленькой девочкой, влюбленной в мальчика, никогда не замечавшего ее.

– Я так долго винил тебя за произошедшее все те годы назад, – говорит он. – Но ты не виновата. Теперь я это знаю. В глубине души я всегда это знал, и мне жаль за все, что случилось с тех пор.

По моему лицу катятся слезы. Я так долго ждала, чтобы он сказал эти слова.

– Все в порядке, – говорю я и подумываю взять его за руку. Но звук хлопнувшей внизу двери прерывает момент и он уже утерян. Теперь лицо Конора переполняет страх, и я думаю, мое выглядит так же.

Мы спешим вниз по лестнице и видим, что грязные ботинки исчезли. Конор стучит в закрытую дверь библиотеки, где переодевается Роуз, но никто не отвечает. Я ощущаю что-то странное, как когда сердце на мгновение замирает, но это что-то большее. Он собирается постучать во второй раз, когда Роуз открывает дверь. Она переоделась в белую футболку – и явно не надела бюстгальтер – и еще одни облегающие джинсы. Куртку она сняла, а свои длинные темные волосы распустила, поэтому теперь они рассыпаются по ее плечам влажными волнами. Все молчат. Между ними снова что-то проскакивает, и я опять чувствую себя лишней.

– Мы оставили заднюю дверь открытой и мне кажется, ее захлопнул ветер, – говорит Роуз, отвечая на вопрос до того как мы его задаем. Потом часы в коридоре начинают звонить, и в моей голове они звучат еще громче, чем раньше.

– А это что? – спрашивает она, глядя поверх моего плеча.

Мы с Конором поворачиваемся взглянуть, что она увидела. Дверца часов с маятником – самых больших из всех восьмидесяти экземпляров – открыта. И циферблат перекрывает что-то похожее на кассету. У меня голова гудит как все окружающие меня часы, и это не менее громко. Лили с Трикси могли положить туда кассету пока мы переодевались. Или же Роуз могла это сделать, пока мы с Конором были наверху. Или Конор мог ее туда положить, когда уходил из спальни. Или же кто-то другой, пока мы отвлеклись, проскользнул сквозь заднюю дверь. На мгновение я не могу решить, что хуже – что это все подстроил незнакомец, или что это был кто-то из семьи.

Неприятные мысли зачастую задерживаются дольше, чем хотелось бы, как и неприятные люди. Я смотрю на Конора с Роуз и вижу что они думают о том же: гадают, могут ли верить друг другу или кому-либо в Сиглассе. Они тянутся за кассетой одновременно, снова соприкасаясь руками. Искра между ними не является плодом моего воображения, и от этого я ощущаю себя немного странно. Хоть у меня нет права чувствовать вообще что-либо, и у нас есть проблемы посерьезнее. Это действует на остатки моих нервов и меня тошнит от страха.

Когда Роуз берет кассету, я чувствую себя еще хуже. На обложке буквами выложено новое послание:

«УВИДЬТЕ МЕНЯ»

– Нет времени объяснять или спорить, – говорит Роуз, обращаясь к Лили, когда входит в гостиную. – Мы нашли еще одну запись… или, скорее, нам оставили еще одну запись. Думаю, нам нужно как можно скорее ее посмотреть, пока ни с кем больше ничего не случилось.

Лили не возражает. Думаю, все сопротивление покинуло ее, потому что она не говорит ни слова. Они с Трикси сидят бок о бок на ближайшем к телевизору диване, и я вижу, что моя племянница снова плакала. На экране появляется изображение одного из бабулиных дней рождений, и я мгновенно вспоминаю ту ночь шестнадцать лет назад. Это ночь, которую мне всегда хотелось забыть.

Тридцать пять

СИГЛАСС – 1988

Хэллоуин. Моя мать недавно рассталась с мистером Кеннеди, который, казалось, снова собрался упиться до смерти, и в тот октябрь в Сиглассе витало странное настроение. Горе и тоска будто сочились сквозь трещины в стенах. Я помню, как вошла в комнату в тот вечер и обнаружила всю семью, сидящую за кухонным столом.

Нэнси сидела на своем высоком, узком белом стуле, как всегда выглядя красивой, но недовольной. Мой отец, тогда полностью восстановившийся после аварии, сидел на другом конце стола, как можно дальше от Нэнси. Ее нежелание быть с мистером Кеннеди не меняло статуса их отношений; Нэнси не хотела быть и с отцом. Не в таком смысле. Не тогда. Его стул казался немного шире, округлее и темнее, словно он состарился вместе с ним. Восемнадцатилетняя Роуз сидела на своем красном стуле рядом с Конором, который к тому времени так часто приходил, что бабушка сделала ему собственный стул. Он был небесно-голубым с маленькими белыми облаками, потому что она считала его мечтателем. Семнадцатилетняя Лили казалась угрюмой и ревнивой на своем зеленом сиденье.

За день до этого у нее было прослушивание в лондонской театральной школе и она не прошла. Лили не умела справляться с поражениями, поэтому забросила свои мечты о выступлениях на сцене после первого же отказа. Полагаю, им не понравилось ее исполнение Eternal Flame. Даже в тринадцать лет я понимала, что если действительно чего-то хочешь, за это надо бороться. Всегда. Но моя мать, тоже мечтавшая стать актрисой, никак не подбодрила Лили на еще одну попытку. Словно она не выносила мысли, что ее дочь могла преуспеть там, где сама она провалилась. Может, так думать нехорошо, но я также думаю, что это было правдой. После этого она еще больше баловала Лили – в отличие от нас с Роуз – что только усугубило ситуацию. Проблема взросления с безотказными родителями в том, что оно не готовит тебя к настоящему миру, который часто тебе отказывает. Я никогда не видела, чтобы моя сестра тяжело трудилась ради чего-то или кого-то, даже не ради себя самой. Она была обречена на провал, потому что залогом успеха была тяжелая работа.

За столом в тот день был еще один гость, но у него не было собственного стула. Я всегда думала, что агент бабушки примерно одного возраста с моим отцом. В детстве все, кто выглядел старше тридцати, казались мне одинаково старыми. Но, глядя на экран теперь и снова видя агента бабушки впервые за много лет, я замечаю, что он на удивление молодой. Ему едва за тридцать. Я помню, что она была его первым настоящим клиентом, и успех «Маленького секрета Дейзи Даркер» запустил его карьеру, вместе с ее. Она рискнула с ним, он рискнул с ней, и это хорошо окупалось… пока она не прекратила писать несколько лет назад. В ту ночь агент бабушки сидел рядом с ней на синем стуле, украшенном падающими звездами, который предназначался для особых гостей. Мой стул – разукрашенный маргаритками – стоял рядом с ним.

Раньше я с ним не встречалась. Мне казалось странным, что у нее есть агент – она всегда была для меня просто моей бабулей – но мне было любопытно взглянуть на человека, который явно очень ей нравился. Обычно на ее день рождения собирались только родственники. Бабушка говорила, что могла пересчитать людей, которым может доверять, на пальцах одной руки, и не на всех. Своему агенту она доверяла больше всех. У него был строгий костюм, но добрая улыбка. Я всегда представляла, что он носит книги во всех своих карманах, но я не заметила ни одной.

– Мне так приятно наконец-то познакомиться с настоящей Дейзи Даркер, – сказал он, когда я села за стол. Он протянул мне руку для рукопожатия, как взрослой, и это – вместе с его изысканным выговором – вызвало у меня улыбку. Он произносил все слова правильно, отчего мне хотелось делать так же. Я невольно начала имитировать его произношение. Агент был словно персонаж из книги или фильма, и я была не до конца убеждена, что он настоящий, пока не прикоснулась к нему. – Какое хорошее, крепкое рукопожатие, – сказал он.

– Спасибо, – ответила я, очень довольная собой. Будучи немного неловкой тринадцатилеткой, я с радостью принимала любые комплименты. – Что вы имеете в виду под настоящей Дейзи Даркер?

– Я ведь работаю с твоей бабушкой. Ее книга, «Маленький секрет Дейзи Даркер», была первой, над которой мы работали вместе несколько лет назад, и она разлетелась по всему миру. Что значит, книги с твоим именем есть в книжных магазинах Америки, Италии, Испании, Австралии, Польши… даже в далеком Китае. Очень захватывающе наконец-то познакомиться с музой твоей бабушки. – Я не знала, кто такая муза, но я не хотела, чтобы этот милый человек счел меня глупой, поэтому я кивнула. Может, я не все правильно помню – прошло уже много лет. Его глаза поблескивали, когда он говорил, и я подумала, не сделан ли этот милый человек из звезд. Все-таки его стул украшали именно они, а бабушка была права насчет многих вещей.

Каждая семья это крепость, внутрь которой пробирается мало незнакомцев. Особенно в нашу. Иногда людей приглашают на какое-то время, но они получают лишь поверхностную экскурсию и никогда не заглядывают за кулисы. Доступ ко всем уголкам это миф, когда речь идет о человеческих взаимоотношениях; мы не можем по-настоящему узнать другого, потому что мы редко знаем сами себя. Зная, что агент был одним из немногих людей на планете, которым бабушка доверяла, я всегда гадала, почему. Но когда я об этом спрашивала, она никогда не могла объяснить. Может, она и сама этого не понимала.

– Вы же знаете, что бабулины истории это неправда? – спросила я его. – Это называется художественный вымысел.

– Да, я знаю этот термин, – улыбнулся агент.

– Тогда вы должны понимать, что я не Дейзи Даркер из книги. Бабуля просто одолжила мое имя, вот и все. Книга обо мне настоящей была бы намного интереснее.

Это его рассмешило, а меня расстроило, потому что мне показалось, будто он так не думает. Не считает меня интересной. Но потом агент дал мне кое-что чудесное, отчего я снова прониклась к нему симпатией. Он запустил руку в верхний карман пиджака и достал серебряную ручку. Потом он достал визитку и написал на ее оборотной стороне:

«С нетерпением жду книги о настоящей Дейзи Даркер».

Самым впечатляющим было то, что благодаря одному щелчку ручка меняла цвета чернил: красный, зеленый, синий и черный. Я никогда еще такого не видела. Он протянул мне визитку, а увидев, как я смотрю на ручку, отдал и ее.

– Держи. Напиши свою историю этим, если захочешь, и я ее прочту.

Потом бабушка постучала по бокалу для шампанского, чтобы привлечь внимание, и наш разговор закончился, едва начавшись. Я положила ручку и визитку в кармашек моего платья. Я вижу на видео, что это было мое собственное платье – а не обноски сестер – джинсовое платье-комбинезон, похожее на те, что мне нравится носить по сей день. На мне также была первая пара обуви, которую никто до меня не носил: белые кроссовки, на которых бабушка нарисовала маргаритки.

– Что ж, я знаю, сегодня Хэллоуин, и некоторым скоро нужно отправляться на вечеринку, – сказала бабушка, глядя на Роуз с Лили. – Но я рада, что мы смогли ненадолго собраться все вместе. Видеть семью в сборе на мои дни рождения для меня очень важно. За всех вас, а так же особые поздравления Роуз, поступившей в Кэмбридж. Мы так тобой гордимся.

Мне было всего тринадцать, но даже мне разрешили выпить бокал шампанского. Мне оно понравилось и я пила как можно медленнее, чтобы растянуть его.

– Может, откроем подарки до ужина? – спросила бабушка и всем стало неловко. У нее было правило, что никому нельзя покупать ей настоящие подарки на день рождения, только сладости в честь Хэллоуина. Я подарила ей миниатюрный диспенсер шоколадок Cadbury’s, который ей очень понравился, а Роуз купила ей шоколадных лягушек. Отец привез дорогую коробку конфет из Швейцарии, где он провел лето со своим оркестром. Лили как всегда забыла, поэтому Нэнси сделала вид, что ее подарок Milk Tray был от них обеих. – Не паникуйте, я шучу. Ваше присутствие это уже подарок, – сказала бабушка.

Ее агент прочистил горло: – Я не знал о запрете на подарки, поэтому, боюсь, я кое-что тебе купил. Надеюсь, ты меня простишь. – Он потянулся под стол и положил на него большую, красиво упакованную коробку.

– Ой, Господи! – сказала бабушка, улыбаясь, как ребенок. – Что это?

– Открой и увидишь.

Бабушка подняла крышку, и внутри обнаружился тот самый деревянный набор для Скрэббла, вырезанный вручную, с которым мы с Трикси играли ранее. Ее агент даже заказал некоторые особые буквы – маленькие многослойные квадратики с настоящим морским стеклом в основании и деревом, выброшенным на берег, сверху, и на каждом были вырезаны буква и стоимость – мне они показались чудесными.

– Сложно придумать, что подарить человеку, обожающему слова, но при этом уже имеющему все желаемые книги в своей библиотеке. Ты всегда говоришь, как важно уметь пользоваться словами, и я знаю, что тебе нравится игра, – сказал он, звуча как бабушка. Его глаза снова заблестели и я заметила, какие они голубые, совсем как у нее. Улыбки у них тоже были похожи. Они смахивали на мать с сыном, празднующих особый момент.

– Это самый восхитительный подарок в моей жизни, – ответила она, и я думаю, все мы почувствовали себя немного пристыженными за свои подарки. Ее агент приложил больше усилий, чем ее собственная семья. Я и забыла, что он подарил ей красивую деревянную доску для игры. Прежде, чем я успеваю подумать о значении этого, запись продолжается.

– Спасибо, я всегда буду это хранить, – сказала бабушка. – На самом деле, в этом году я сама купила себе подарок и хотела поделиться им с вами, пока мы не начали есть, – добавила она с лихой улыбкой, а затем вышла из комнаты. Я заметила, что ее тапочки сочетались с ее новым платьем, которое было розовым с фиолетовым и усеянным крохотными сердечками. Мы наблюдали из-за стола, как она вышла в коридор, исчезая в библиотеке. Она продолжала говорить все это время, немного повысив голос, чтобы ее было слышно.

– Как всем вам известно – потому что я часто на это жаловалась – мне иногда бывает здесь одиноко, когда вы не навещаете меня и я остаюсь наедине с персонажами своих книг. Я проверила даты ваших визитов по карточкам, и я не собираюсь быть еще более одинокой. Поэтому в этом году я подарила себе кое-что особенное. Познакомьтесь с Поппинс.

Щенок, появившийся на экране, невероятно милый и такой маленький, что сложно поверить, в какого огромного бобтейла с длиннющей шерстью, спящего теперь у костра, она превратилась. Также сложно поверить, что она появилась в Сиглассе столько лет назад. Собака умудрилась пережить бабушку, чего никто не мог предвидеть, даже не хиромант в Лендс-Энд.

Миниатюрную Поппинс передавали из рук в руки и всех она чрезвычайно умилила. Я смотрела, как агент бабушки улыбнулся щенку, и решила, что если она доверяет мужчине со звездными глазами, то и я буду.

– Если я напишу историю о настоящей Дейзи Даркер, вы правда ее прочитаете? – прошептала я.

– Да, – снова улыбнулся он. – Обещаю.

– Дейзи, перестань надоедать гостю своими глупыми историями, – сказала моя мать, передавая Поппинс Роуз – Нэнси никогда не интересовалась собаками или книгами.

– О, я совсем не возражаю, – отозвался агент с доброй улыбкой. – Мое любимое занятие это находить истории, спрятанные у людей в головах.

На экране мы кажемся счастливой семьей и это приятное воспоминание. Как обычно, бабулино меню в Хэллоуин/день рождения потакало ее любви к сладкому. В том году мы впервые ели чили кон карне с шоколадом, курицу с шоколадной подливой, желейных пупсов и сладкую кукурузу, равиоли с шоколадом, рыбные палочки с лимонным шербетом, лазанью с белым шоколадом и пудинг с Колой. На вкус все это было гораздо лучше, чем звучит.

Я зачарованно смотрю, как семнадцатилетняя Лили берет камеру со штатива и снимает Поппинс крупным планом. Потом на видео бабушка обнимает меня и что-то шепчет мне на ухо. Я все еще помню, что она сказала.

– Я люблю тебя до луны и обратно трижды и один раз на удачу.

Она говорила это только мне, и воспоминание об этом моменте преследует меня.

Потом изображение на мгновение темнеет. Я никогда не видела записей с того вечера. Я не знала, что эта кассета существует, до сегодняшнего дня, поэтому я задумываюсь, есть ли что-то еще. Но затем на экране появляется ночной пляж с костром, и я больше не хочу смотреть. Я не хочу вспоминать, что случилось потом и что я сделала. Из-за той ночи они перестали со мной разговаривать. Это была худшая ночь моей жизни.

Тридцать шесть

31-е октября 03:55 – меньше трех часов до отлива

– Может, нам не стоит дальше это смотреть, – говорит Роуз не своим голосом. Она тоже помнит, что произошло в ту ночь. Как и Конор.

– Я согласен. Сегодня погибло несколько человек, сейчас не время для домашних видео, – говорит он. Но он не поэтому не хочет больше смотреть.

Я не обращаю внимания на них и пересекаю комнату, чтобы взглянуть на доску для Скрэббла, которую бабушке в тот год подарил агент. Меня охватывает леденящий холод, когда я вижу, что на ней.

ФРЭНК

КОНОР

БАБУЛЯ

ДЕЙЗИ

Л

НЭНСИ

Кто-то выложил наши имена.

– Это ты сделала? – спрашиваю я у Трикси и она подходит ко мне. Нынче только мы играем в Скрэббл. Роуз присоединяется к нам, желая посмотреть, что мы увидели, и хмурится, глядя на доску.

– Это ты сделала? – спрашивает она нашу племянницу – Очень важно, чтобы ты сказала правду.

Трикси качает головой и испуганно смотрит на нас.

Роуз снова начинает расхаживать по комнате: – Я не понимаю связь с агентом бабушки или со Скрэбблом… но кто-то приклеил их на обложки наших домашних кассет. Я ничего не понимаю. Почему он может быть в этом замешан? Бабушка его обожала.

– Потому что она больше не могла писать книги, после случившегося в 1988-м? – говорит Конор, глядя в пол. – После этого она никогда больше ничего не опубликовала. Что, если он разгромил ее мастерскую в поисках ее последней работы? Если автор не может писать, это же плохо для агента, верно? Я имею в виду, она была его самым важным клиентом.

– Его первым и единственным за долгое время, кажется, – говорю я, вспоминая, как сильно он мне нравился.

– Должно быть, мы что-то упускаем, – качает головой Роуз.

Она поворачивается к Лили, словно надеясь получить ответ. Но Лили все еще смотрит в экран, будто картинка ее загипнотизировала. Пока что там только отображается костер на ночном пляже. Огонь в комнате снова потрескивает и искрится, и я вижу, что поверх дров горит ножка стула. На ней нарисованы белые облака. Я поворачиваюсь к Конору и замечаю на его лице набросок улыбки, прежде чем ее бесповоротно стирает хмурое выражение. Но это ничего не значит. Иногда наши лица не знают, что делать, когда напуганы.

Глядя в экран, я знаю, что многое, случившееся между ужином и костром на пляже, упущено – моменты, которые точно не были засняты, потому что Лили была занята другим. К сожалению, я достаточно хорошо помню ту ночь, чтобы заполнить пробелы.

Тридцать семь

СИГЛАСС – 1988

– Почему им можно на хэллоуинскую вечеринку, а мне надо оставаться здесь? Мне всегда приходится сидеть дома. Ты никогда не разрешаешь мне ничего, – сказала я своей матери, надеясь, что огромное количество алкоголя, потребленное ею в ту ночь, изменит ее мнение. Спасение алкоголика сделало ее такой же. Хоть она принадлежала к функциональному типажу, который люди не так быстро осуждают.

– Потому что тебе всего тринадцать, – сказала Нэнси, наливая себе еще один бокал вина.

– И что? Ты разрешала Роуз с Лили ходить на вечеринки в моем возрасте.

– Ты знаешь, как и я, что твои сестры не такие…

– Что? Несчастные? Одинокие? Заскучавшие?

Нэнси цыкнула и это так сильно меня разозлило. Это была вредная привычка, в которой она была очень хороша. Цыканье все еще меня раздражает. Иногда моя мать так делала просто сама для себя, когда думала, что одна и никто ее не слышит. Таким был ее ответ на все, что ее нервировало, включая меня. Нэнси вывела меня из комнаты, словно я была позором, который нельзя показывать агенту бабушки.

– Твои сестры не такие хрупкие, – сказала она с уровнем самодовольства, от которого мне захотелось цыкнуть.

– Я не…

– Дейзи, я всю жизнь защищала тебя от мира и приглядывала за тобой… – Это показалось мне смешным. К тому времени моя мать стала женщиной, едва способной приглядывать за собой. После расставания с отцом Конора она казалась меньше, более замкнутой в себе. Лондон был слишком громким для нее, наш крохотный домик – слишком маленьким, потому что там не было двора или сада. Поэтому мы начали проводить в Сиглассе еще больше времени, чем раньше. Нэнси проводила долгие часы в саду со своими драгоценными цветами, потому что только они остались от отца Конора, а ее единственные друзья были разлиты по бутылкам. У нее было еще меньше времени на меня, она презирала жалость и вину, которые я у нее вызывала. – Я никогда не позволю ничему с тобой случиться, – сказала она, держа меня за плечи чуть сильнее, чем нужно. Иногда казалось, будто она хочет, чтобы я вечно оставалась больной и уязвимой.

Жизнь под «защитой» моей матери значила, что у меня особо не было жизни или настоящих друзей. Я не ходила в школу и не пошла в герлскауты, не занималась плаванием, как сестры. Я не проводила время со сверстниками. Даже теперь мне сложно заводить друзей и иногда мне кажется, причина в том, что меня не научили этому. Ни Нэнси, ни бабушка не могли этого сделать, потому что у них самих не было друзей. Друзьями моего детства были Агата Кристи и Стивен Кинг.

Оглядываясь назад, я думаю, что домашнее обучение лишило меня намного большего, чем все полагали. Я понимаю, почему моя мать не видела смысла для меня в изучении алгебры – в этом мы соглашались – но было еще много вещей, которым я не могла научиться из книг. Я не просто упустила большинство школьных уроков. Я так и не выучила многих жизненных.

Я сдалась, прекращая попытки отпроситься. Не было смысла спорить с моей матерью. Нельзя выиграть спор с человеком, отказывающимся в него вступать. Я оставила их и поднялась в свою комнату, злясь, что ко мне относились как к ребенку, хотя я уже себя им не чувствовала. Нэнси даже не разрешала мне читать письма из больницы, хотя они были обо мне. Я вспомнила последнего врача, к которому ходила, и каким веселым и обнадеживающим он был, в отличие от остальных. «Давай, пора проживать свою жизнь», сказал он мне с широкой улыбкой, словно со мной все было хорошо. Жить – единственное, чего мне хотелось, поэтому я не понимала, почему Нэнси все еще настойчиво запирала меня и относилась ко мне как к фарфоровой кукле.

Вскоре после ужина вода отступила достаточно, чтобы Роуз, Лили и Конор могли уйти. Они переоделись в красивые наряды для ежегодной пляжной вечеринки в честь Хэллоуина и, как всегда, я пропускала все веселье. Когда они втроем ходили на местные вечеринки, они обычно согласовывали свои костюмы. В том году они были Львом, Ведьмой и Тыквой. Роуз была львом, Лили была ведьмой – эту роль она знала отлично – а Конор был одет во что-то похожее на оранжевый мешок.

Я сидела на верхней ступеньке лестницы, глядя, как они надевают свои пальто и прощаются. Потом я услышала хлопок входной двери и услышала, что взрослые возвращаются на кухню к своим напиткам. В своей ярости из-за всей этой несправедливости я споткнулась о старую плетеную корзину на площадке, где в нашем детстве хранились разные костюмы для игр с переодеванием. Я раздраженно ее пнула, а затем у меня появилась идея. Я открыла ее, доставая старые самодельные костюмы охотника за привидениями и Гизмо, вместе с ведьмовскими шляпами и париками, но поняла, что этого не хватит, чтобы изменить мою внешность и спрятать лицо. А потом я нашла старую простыню с моего выступления в роли призрака, накинула ее себе на голову, выровняв прорези на уровень глаз, а затем посмотрела в зеркало. Я затолкала простыню в свой рюкзак и разработала план.

Сделав в кровати холмик в форме себя из плюшевых игрушек, я прокралась вниз и выскользнула на улицу. Пробежала по берегу на полной скорости под светом луны, постоянно оглядываясь, чтобы проверить, не заметили ли мой побег. Потом я вскарабкалась по тропе на скалу и увидела Конора с сестрами всего в нескольких метрах впереди меня. Они выбрали длинную дорогу – она была безопаснее всех в темноте – но я знала, как срезать и добраться до машины Конора раньше них, как раз вовремя, чтобы забраться в багажник. Тогда никто не утруждался запирать машины, оставляя их за песчаными дюнами. С 1988-го столько всего изменилось. Сейчас нас учат ожидать опасности от всех окружающих.

Конор одолжил старую голубую «Вольво» у отца, не поставив мистера Кеннеди в известность и не спросив разрешения. Прощения просить проще, чем разрешения, но Конор больше не просил у отца ни того, ни другого. Тогда машина уже была побита настолько, что чинить ее не было смысла. С тех пор, как отец Конора вернулся к попыткам утопить свои горести, он не раз возвращался домой из паба пьяным, зачастую въезжая в дерево или забор по дороге, но на скоростях, которые, вероятно, оставляли только вмятины в его гордости и на машине.

Конор недавно сдал на права – за несколько дней до того – и ему не терпелось впечатлить Роуз до того как она уедет в университет. Он открыл пассажирскую дверь своей девушке, оставляя Лили садиться назад самостоятельно. Она побрызгалась своими духами Poison, завоняв всю машину – на ней уже и так хватала парфюма, чтобы спугнуть скунса – и от запаха мне захотелось чихнуть. Я прикрыла руками нос и рот, и затаилась в своем укрытии.

– Неплохая тачка, – злобно сказала Лили и Конор так сильно хлопнул дверью, что я удивилась, как она не слетела с петель. Когда он завел машину, я задумалась, хватит ли мне воздуха в багажнике, чтобы пережить поездку. Машина кашлянула и вздрогнула несколько раз, прежде чем ожить и я запаниковала. Сердце грохотало у меня в груди, я ощущала непреодолимое желание чихнуть, что я и сделала, но, к счастью, Конор в этот момент включил радио. Он вставил кассету в проигрыватель, и зазвучала песня Don’t Worry Be Happy, сменив шум радио. Мои сестры знали текст наизусть, поэтому подпевали, пока Конор выезжал из-за песчаных дюн на извилистую дорогу вдоль скалы.

Дорога была неровной, поэтому меня начало укачивать, но до другого конца бухты Блексэнд, где устраивались хэллоуинские вечеринки, было пять минут езды. Мне было тринадцать и я бывала только на вечеринках в Сиглассе, устраиваемых бабушкой. Мой восторг перевешивал страх. Это было захватывающе. Когда мы наконец-то остановились, я подождала, пока они выйдут, а затем попыталась открыть багажник. Он не поддавался. Конор запер машину. Я представила, как они уходят, а у меня кончается кислород, и моя паника подскочила с нуля до сотни прежде, чем я успела сделать вдох. Я закричала.

Конор не был доволен, открыв багажник, он надувал свой костюм и я увидела, что прервала его на середине.

– Ты с ума сошла? – спросила Лили, лопнув пузырь жвачки у меня перед лицом.

– О чем ты думала, Дейзи? – сказала Роуз, звуча точно как наша мать. – Если бы с тобой что-то случилось…

– Ну же, нужно отдать ей должное. Она хотела на вечеринку и она на нее попала, – сказал Конор с доброй улыбкой. Он вставил насос в костюм и начал нажимать ногой на педаль.

– Она испортит всю тематику, – простонала Лили. – Лев, Ведьма, Тыква и Дейзи уже не звучит.

Конор не обратил на нее внимания. С каждым оживленным нажатием его костюм становился все больше.

– Это вечеринка для взрослых, – заныла Лили.

– Тогда тебе, наверное, лучше пойти домой, – сказала я.

– Осторожно, поросенок, – огрызнулась Лили. Папино милое прозвище превращалось в оскорбление, когда она его произносила.

– Лили права, – сказала Роуз. – Некоторым может не понравиться присутствие тринадцатилетки на пляже и то, что она увидит, чем они занимаются.

– Я принесла это, – сказала я, доставая белую простынь для костюма призрака из рюкзака.

Мне разрешили остаться, потому что никто из них не хотел уходить, но только если я обещала весь вечер прятаться под своим самодельным костюмом. Я не возражала. Я просто радовалась, что гуляю в компании других людей, лично становлюсь свидетелем событий, а не читаю об этом в книге и не смотрю это в телевизоре. Это был большой шаг для кого-то, кто редко ходил куда-либо без матери. Смотреть сквозь те две дыры в простыни было словно жить в тоннеле. Мне нравилась воображаемая безопасность моего облика; я могла видеть все, но не быть увиденной. Почти как сквозь стереоскоп, подаренный мне отцом на Рождество. И я хотела воспользоваться этим на максимум, потому что я знала, что вещи, люди и вечеринки, всегда недоступные мне, оказались на расстоянии вытянутой руки на одну ночь.

Все, случившееся потом было настоящим обучением.

Прожив столько лет с ощущением, что упускаю веселье, я внезапно поняла, что хочу домой. Ночью на пляже было холодно, поэтому свернуться в кресле перед костром с хорошим романом и чашкой горячего шоколада внезапно показалось мне намного более привлекательным занятием. «Вечеринка» состояла примерно из пятнадцати мальчиков и девочек – часть из которых я видела раньше, но они все равно были для меня незнакомцами – которые сидели вокруг маленького костра, пили дешевый сидр и теплое белое вино.

Конор – наш водитель – сначала пил Колу. Я знала, что не стоит пить алкоголь поверх того коктейля таблеток, которым мать пичкала меня каждый день, чтобы мое сердце продолжало биться, но я все же пару раз отхлебнула вина у Роуз, пока никто не видел. Мне не понравился его вкус – оно вообще не было похоже на шампанское, которое я попробовала тем вечером – но я хотела знать, каково быть одной из них. Каково быть нормальной. Спустя час сидения на пляже в простыне я чувствовала себя лишь замерзшей, усталой и меня немного подташнивало. Я заключила, что нормальность переоценена. Лили выпила больше, чем все мы вместе взятые, и это она предложила сыграть в бутылочку.

– На кого она покажет, того ты должен поцеловать. Я первая, – сказала Лили с шальной улыбкой на ее красивом лице. Другие тоже заулыбались; весело было всем, кроме Роуз. Мы наблюдали за вращением бутылки – калейдоскоп пьяных лиц подростков, подсвеченных мерцающим пламенем костра. Она крутилась целую вечность, но потом остановилась. Горлышко указало на мальчика, сидящего рядом с Конором. Не колеблясь, Лили вытащила жвачку изо рта и наклонилась поцеловать его. В ход пошли языки и выглядело это неприятно. Она засунула жвачку обратно и улыбнулась всем.

В то время секс был для меня загадкой. Я читала о нем, думала о нем, но само занятие им казалось мне одновременно ненужным и негигиеничным. Вид Лили, целующейся с каким-то незнакомым парнем, только привел меня в большее замешательство.

– Конор следующий, – заявила Лили.

– Я не хочу играть…

– Ну же, будь мужиком. Может, напишешь об этом в местной газете, – сказала она, когда он попытался отказаться.

Коннор – теперь превратившийся в немного сдувшуюся тыкву – подался вперед и нехотя крутанул бутылку. Пока она вращалась, он не сводил глаз с Роуз, но она остановилась на Лили.

Я никогда не видела ее более довольной.

Иногда, если нам кажется, что мы чего-то хотим, но не получаем этого, мы ищем, кого-то, кто заполнит эту пустоту. Лили всегда завидовала отношениям Роуз с Конором. Не потому, что хотела с ним быть, а потому что она всегда хотела то, что было у Роуз. Лили терпеть не могла не быть частью чего-то. Она обошла костер и поцеловала его прежде, чем он успел возразить – или убежать – и я заметила, как Роуз приложилась к своей бутылке вина, пока она не опустела наполовину.

– Вкуснотища, – сказала Лили с пьяной улыбкой, как только оторвалась от его губ. В том году она начала курить, поэтому я предполагаю, ему было вообще не вкусно. – Кто хочет искупаться голышом? – обратилась она ко всем сразу. Потом она встала, сняла свои ведьмовскую шляпу, черное платье и туфли, и побежала к морю в одном белье. В лунном свете оно казалось белее белого. Забыв о холоде, несколько мальчиков последовали за ней. К тому времени у Лили уже была определенная слава. Ее разновидность веселья была по большей части безобидной и рожденной отчаянной потребностью во внимании, но слухи портят намного больше репутаций, чем реальность. Несмотря на неприятные вещи, которые о ней говорили, в тот момент я бы отдала все, чтобы стать своей сестрой. Все ее обожали. Она была веселой, красивой, свободной и полной жизни. А я была лишь собой.

Тридцать восемь

СИГЛАСС – 1988

Роуз унеслась в другом направлении, покачивая своим львиным хвостом. А Конор-тыква бросился за ней. Если бы меня так сильно не тошнило, эта сцена могла бы показаться мне смешной.

– Ты самая младшая из сестер Даркер, да? – спросил парень, которого я узнала, потому что он был на вечеринке Роуз в ее шестнадцатилетие. Он сел рядом со мной, так близко, что я ощутила запах пива у него изо рта. От вина меня сильно клонило в сон и я не попыталась остановить его, когда он попробовал поднять простыню и заглянуть под нее. Я устала притворяться призраком и жить, как призрак, но часть меня хотела остаться спрятанной. Я одернула простыню.

– Хотел бы я, чтобы ты была Дейзи Даркер, – сказал он, немного отстранившись. – Я надеялся, что бутылочка могла бы остановиться на ней, – прошептал он, хоть возле костра уже никого не было.

Я не знала, что сказать, поэтому промолчала.

– Или, может, мы сыграем в «кошелек или жизнь», если ты не хочешь крутить бутылочку? – невинно предложил он, словно мы обсуждали, в какую настольную игру сыграть в дождливый день.

– Я не знаю, как играть в «кошелек или жизнь», – ответила я.

– Это просто, я тебя научу. Но сначала подвинься ко мне, ты вся дрожишь. Я тебя согрею.

Я огляделась в поисках сестер, но их нигде не было видно. Все остальные разбрелись. Кроме него. И меня. Я пододвинулась на дюйм и он улыбнулся.

– Так, – сказал он, – если ты угадаешь, в какой руке я держу шоколадную монету, ты можешь съесть угощение, но если ошибешься, тебе нужно снять простыню.

Я посмотрела на шоколадку в блестящей золотой фольге и кивнула. Игра казалась вполне простой и безобидной. Он спрятал руки за спину, затем протянул мне два кулака. Я выбрала пустую руку, поэтому я сняла простыню и он улыбнулся.

– Так-то лучше, ты только посмотри, какая ты красивая. Неудивительно, что твои сестры оставляют тебя дома, чтобы ты не затмила их. Сыграем снова?

Думаю, это был первый раз, когда незнакомец сделал мне настоящий комплимент. Я знала, что не слишком красивая, не в сравнении с Роуз или Лили, но, признаюсь, мне понравилось это слышать, хоть это и не было правдой. Я молча кивнула, и он протянул мне два кулака. Я снова ошиблась.

– Боюсь, одну из них придется снять, – сказал он, отстегивая одну из лямок моего платья. Когда я снова проиграла, он отстегнул вторую. Потом он попытался меня поцеловать, а я попыталась ему позволить. Меня никогда еще не целовали. Это было холодно и мокро, и я держала губы сжатыми, пока он пытался засунуть язык мне в рот. Глаза я тоже закрыла, потому что не хотела видеть происходящее.

Я всегда мечтала, что Конор будет первым мальчиком, которого я поцелую, может, потому, что он был единственным, кого я знала. Я уверена, не одна я мечтала о парне сестры, и это его я представляла, когда позволила этому восемнадцатилетнему незнакомцу поцеловать тринадцатилетнюю меня. Я не ожидаю, что меня поймут, но если верить докторам, мне оставалось жить всего пару лет. Тогда я еще не знала, что последний доктор сказал Нэнси о резком изменении прогнозируемой продолжительности моей жизни. И я не хотела умирать, ни разу никого не поцеловав. Когда знаешь, что не можешь строить долгосрочные планы, легко позволить себе совершать мимолетные ошибки.

– Попробуй расслабиться, – прошептал мальчик, целуя меня в шею, и я заметила блестящую шоколадку в черном песке позади нас. Он даже не держал ее в руках. А тем временем эти лживые пальцы ползли под мою майку, а затем стянули ее мне через голову. Я была в поношенном спортивном бюстгальтере и не ощутила ничего, кроме стыда. Холодный воздух выбил из меня дух, вырываясь крохотными облаками пара из моего рта. Это напомнило мне об облачных существах, которых я пыталась разглядеть в небе, и я представила, что вижу льва, ведьму и тыкву, когда мальчик потянулся за мою спину, безуспешно пытаясь расстегнуть на мне бюстгальтер.

Я увидела кого-то в костюме дьявола, пробежавшего мимо, и испугалась, хоть и знала, что это просто костюм. Бабушка научила нас, что дьявол это не выдуманный человек в красном плаще и с рогами, он – голос у нас в голове, говорящий делать то, что мы делать не должны, он – глаза, которые притворяются, что не видят, и уши, которые притворяются, что не слышат. Он – это вы, я, каждый из нас. Полная луна той ночью флиртовала, дразня небо короткими появлениями и только изредка показываясь из-за туч. Они тоже начали смахивать на чертей. Мальчик снова меня поцеловал, все еще пытаясь расстегнуть мой бюстгальтер.

– Подожди, стой, – сказала я, внезапно ощущая сильную тошноту.

– Ты такая красивая, я просто хочу посмотреть, – сказал мальчик, таращась на мою грудь.

– На что? – спросила я.

– На твой шрам. Ты же не умрешь, если мы это сделаем? Можно потрогать его?

В тот момент я знала, что если вот такой была «нормальность», то лучше я буду собой.

Я оттолкнула его, прикрылась и убежала.

– Ненормальная! – крикнул он мне вслед, а затем рассмеялся.

Я заплакала, потому что он был прав – я ненормальная. Ненормальная со сломанным сердцем, которая никогда не полюбит и не будет любимой. Ненормальная, чей первый поцелуй был с таким ужасным, омерзительным мальчиком. Ненормальная, которая хотела исчезнуть. Но сначала я хотела попасть домой.

Я не видела Роуз или Конора на пляже, но мне казалось, что я слышу смех Лили с мальчиками где-то за камнями. Она всегда жаждала внимания, особенно от мужского пола. Маленькие девочки, теряющие отцов, часто потом всю жизнь ищут их в мужчинах, с которыми знакомятся. Будучи усталой и немного пьяной, я думала, что Лили за мной присмотрит. Камни были покрыты моллюсками и водорослями, и взбираясь по ним, я заработала себе кучу крохотных царапин. Но я продолжала подниматься, пока не оказалась достаточно высоко, чтобы посмотреть, но не быть замеченной.

Я была права, Лили разговаривала с мальчиком. Это был Конор.

– Роуз на меня злится, – сказал он, отхлебывая из чего-то, похожего на бутылки виски, которое так любил его отец.

– Это пройдет, тыковка, – ответила Лили, беря у него бутылку и отпивая. Она поморщилась, словно вкус был ужасен, но потом выпила еще. – К тому же Роуз уезжает в университет, а ты устроился на работу в местную газету… это не продлилось бы вечно. Вы все равно скоро расстанетесь, когда она встретит какого-нибудь умника в Кэмбридже. Как по мне, лучше уж сразу с этим покончить.

– Как ты можешь так говорить? Я люблю Роуз, – сказал Конор, звуча плаксиво. – А она любит меня. – Отрицание часто является первичным взносом за разбитое в будущем сердце.

– Тогда почему глубоко в душе ты уже знаешь, что она тебя бросит? – сказала Лили. Она все еще была в нижнем белье, но завернулась в полотенце. – Я знаю, правда ранит, и мне жаль, что приходится это говорить, но мы оба знаем, что Роуз слишком хороша для тебя. Я понимаю, как ты себя чувствуешь, она меня тоже бросает, – сказала Лили, подходя ближе к Конору. – Может, мы сможем помочь друг другу почувствовать себя лучше?

– Как? – спросил он, отпивая еще виски.

Я смотрела на ноги Лили, сделавшие еще один шаг к нему. Ногти у нее были выкрашены в красный, и я знала, что лак был мамин. Я украла все лаки Лили неделю назад, когда она отказалась одолжить мне один из них. Их было десять, поэтому я выкрасила ногти на ногах в разные цвета прежде, чем зарыть каждую бутылочку в песке возле Сигласса. Я представила, как их находят крабы, живущие в бухте Блексэнд, и как они по очереди раскрашивают друг другу клешни.

Лили уронила полотенце на землю и подступила еще ближе к Конору, так, что их губы почти соприкасались. Ее белое нижнее белье будто светилось на фоне черного песка.

– Может, Роуз и самая умная среди нас, но я умею делать разные вещи, о которых она даже не догадывается, – сказала Лили, глядя ему в глаза. – Я могла бы тебе показать, если хочешь. Или мы можем просто утешиться поцелуями, – добавила она, прижимаясь к нему. – Только сегодня и больше никогда. Это будет нашим маленьким секретом.

Но они не только целовались.

Я наблюдала из своего укрытия, как они принялись за дело внизу.

Раз Миссисипи… Два Миссисипи… Три Миссисипи…

В какой-то момент Конор случайно назвал Лили Роуз. Но она, кажется, не была против.

Раз Миссисипи… Два Миссисипи…

Думаю, из-за токсичной смеси шока, отвращения и разочарования, я не смогла двинуться или что-то сказать. У всех бывают времена, когда они неподвижно застывают, пока призраки прошлого несутся мимо. Я чувствовала себя призраком. Я смотрела, неспособная отвести взгляд, совсем как зеваки, собирающиеся на месте автокатастрофы, пока все не кончилось.

Раз Миссисипи…

Потом я поскользнулась на камнях и они заметили меня, взглянув вверх.

Тридцать девять

31-е октября 04:00 – два часа до отлива

Часы начинают отбивать четыре утра, и все молчат. Мои воспоминания о той ночи не появились на экране. Мы видели лишь подростков, сидящих у костра на пляже в 1988-м. Но ту ночь мои сестры с Конором предпочли бы забыть, как и я. Мы никогда не обсуждали случившееся после того как я поймала Конора с Лили. И они не простили меня за то, что было потом, хоть это и не было моей виной.

– Я не хочу больше это смотреть, – говорит Конор. Он пересекает комнату и вынимает кассету. – Осталось переждать всего два часа – меньше, если мы не побоимся промочить ноги – я голосую за то, чтобы просто посидеть молча. Никаких больше домашних видео. Никаких больше путешествий в воспоминания Даркеров. – Он подходит к камину и бросает кассету в огонь. Когда она не загорается сразу же, он добавляет полено в костер. Но в его руках оказывается не полено, а еще одна ножка, разрисованная белыми облаками. Кто-то разрубил стул Конора и оставил его здесь вместо дров. Он поворачивается к нам.

– Я не знаю, кто из вас стоит за всем этим, но я больше не буду подыгрывать. Это безумие, только так можно описать происходящее. Это кончается сейчас.

– Что-то я не припомню, чтобы тебя выбирали главным, – говорит Роуз.

– Кто-то должен им быть. Ради Трикси. У бедняжки нет никаких шансов повзрослеть в этой семье. Лили уж точно никогда не выиграет премию «Мать года».

Меня шокирует вспышка Конора, как и остальных, но больше всего меня поражает, что Лили не отвечает. Молчание не в ее стиле. Она все еще смотрит в экран, хоть на нем больше ничего нет. Роуз это тоже кажется странным.

– Лили? – говорит она.

Трикси, сидевшая рядом со мной, подходит к Лили и легонько трогает ее за плечо.

– Мам?

Голова Лили наклоняется, словно она заснула. Ее лицо поворачивается к нам под немного неестественным углом и она кажется немного потускневшей. Словно акварельный портрет самой себя, написанный кем-то, кому стало скучно в середине процесса, или решившим разбавить цвета.

– Лили! – кричит Роуз, когда наша сестра падает набок на диван. Она отталкивает Трикси с дороги и наклоняется над Лили, ища признаки жизни. – О боже. Она не дышит.

– Мама! – кричит Трикси, пытаясь подойти ближе.

В комнате моментально становится очень громко.

– Не смей умирать, – вопит Роуз, начиная непрямой массаж сердца.

Слова будто взрываются в ушах у Трикси и она прикрывает их руками, пока Конор оттаскивает ее подальше.

– У Лили на шее странные отметины, – говорю я, пытаясь помочь.

– Это синяки? – спрашивает Конор, тоже заметив их.

– Нет. – Роуз качает головой. – Это больше похоже на… ожоги. Ну же, Лили. Если ты меня слышишь, мне нужно, чтобы ты дышала.

Мы смотрим в молчаливом ужасе, пока она продолжает делать искусственное дыхание. Трикси плачет, я тоже, и я не могу осознать увиденное и услышанное, пытаясь утешить мою племянницу.

В конце концов Роуз останавливается и качает головой.

– Слишком поздно, – шепчет она со слезами, струящимися по щекам. – Она мертва.

– Ты уверена? – спрашивает Конор.

– Конечно, я уверена.

Мы молча глядим на Лили, пока костер трещит и плюется, сжигая запись той ужасной ночи. Роуз берет с дивана шерстяной плед и прикрывает им тело Лили. Хоть я уверена, что мы все их видели, никто не упоминает два объекта, привязанных к ее рукам, которые все еще видны. Мы были с ней в одной комнате и даже не заметили. Одной рукой Лили держит бутылку духов, другой – ручное зеркало, привязанные красными лентами.

Лили

Сестра Дейзи Даркер, Лили,

была самой тщеславной из них.

Эгоистичной, избалованной, самодовольной

ведьмой, смерти достойной.

Она была завистливой, любила стонать и ныть,

Хотела слишком много, давала слишком мало,

и в ненависти обожала жить.

Ночь с отцом ее дочери была не по любви,

А чтобы показать, что парня может завоевать,

хоть все они ее бросали.

Материнство удивило ее больше всех.

Она не была ни умной, ни доброй, скорее слепой,

когда доходило до чувств других.

Но главным ее достижением ребенок получился и

неведомо как в хорошего человека превратился.

На этот раз яблоко от яблони далеко укатилось,

дочь непохожей на мать получилась.

Как время пришло, никто не знал, кого винить,

когда ее отравили духами.

Долго мертвой она сидела,

с сыпью на шее и холодными руками.

Сорок

31-е октября 04:10 – меньше двух часов до отлива

– Думаю, ей в духи подмешали какой-то яд, – говорит Роуз.

– Что? – спрашивает Конор. – С чего ты так решила и зачем ты вообще это говоришь?

– Люди столетиями убивали друг друга парфюмами. Все в этой семье знают, что Лили постоянно брызгается. Посмотрите на отметины на ее шее и запястьях… и на бутылку духов, привязанную к руке. Не нужно быть Пуаро, чтобы догадаться.

– Что такого могло быть в бутылке, чтобы убить ее? – говорит Конор, словно обвиняя Роуз.

– Я не знаю. Я ветеринар, не химик. Моя сестра только что умерла. Кто-то убивает всю мою семью. Прекрати задавать мне глупые вопросы! – говорит она.

Конор хмурится и немного сдает позиции: – Извини.

Роуз не отвечает. Я всегда считала, что лучше всего можно узнать человека, слушая его. Не только то, что он говорит, но и то, что утаивает. В молчаливых промежутках между словами спрятаны разные секреты. Простой акт слушания это забытое искусство в нашем мире. Не думаю, что Конор простил Роуз за разрыв с ним после случившегося той ночью, но и не считаю, что она простила его за его поступок.

Я не имею в виду его секс с Лили.

– Я сказал, извини, – повторяет Конор и Роуз поворачивается к нему.

– Неужели? За что конкретно ты извиняешься? И почему ты вообще здесь? Никто из нас не разговаривал с тобой уже много лет, не считая бабушку. Может, ей ты еще был небезразличен, но нам плевать. Ты для меня умер, для всех нас. Когда люди достаточно глупы, чтобы полюбить тебя, случаются ужасные вещи. Тебе стоило держаться подальше! – Роуз склоняется над телом Лили и прижимает ее к себе, снова заливаясь слезами. – Тебе стоило держаться подальше, – повторяет она, не сдерживая рыдания.

Оба будто забыли о присутствии ребенка в комнате, только что потерявшего свою мать. Трикси дрожит и так сильно всхлипывает, что едва успевает дышать. Я изо всех сил стараюсь ее утешить.

– Думаю, тот, кто убивает семью, находится в этой комнате, – говорит Конор, глядя на Роуз. – Это единственный возможный вариант.

– Да ну? – отвечает она. – И кто по-твоему это сделал? Я?

– А кто еще? Думаешь, пятнадцатилетняя девочка? Или, может, милая маленькая Дейзи наконец-то решила отомстить за произошедшее в ту ночь? – говорит Конор, выглядя ошалелым. Я не обращаю на них внимания, потому что сейчас важнее приглядывать за Трикси, чем слушать их детские обвинения.

– Все хорошо, – говорю я своей племяннице, все еще закрывающей уши руками.

Я не знаю, что теперь будет с Трикси – с кем она будет жить или кто о ней позаботится – но я намерена сделать все, что в моих силах, чтобы ее обезопасить. Никто из нас не знает, кто является отцом Трикси, Лили нам не говорила, и иногда я задумываюсь, знала ли она сама.

– С тобой все будет хорошо. Давай присядем, – говорю я и она слушается. – Я не позволю, чтобы с тобой случилось что-то плохое, обещаю.

Она кивает, но не поднимает взгляд. Не думаю, что она мне верит. Учитывая все случившееся, я беспокоюсь, смогу ли сдержать это обещание. Я не могу не думать, как повлияет все это на ребенка в долгосрочной перспективе. Пока Роуз с Конором продолжают обвинять друг друга, Трикси прижимает колени к груди и закрывает глаза, но я все еще вижу непрекращающийся поток катящихся слез. Я смотрю на доску для Скрэббла на столе за нами, на которой переплетены наши имена, как семьи в реальной жизни. Даже если им этого не хочется.

– Я с тобой согласна, – говорит Роуз Конору. – Я тоже думаю, что человек, ответственный за все это, находится в этой комнате. Но я ставлю на тебя.

– На меня? – отвечает Конор. – И как ты пришла к такому выводу?

– Все ужасные вещи начались, когда ты объявился без приглашения посреди ночи. Предположительно на лодке, но никто из нас ее не видел. Ты мог быть здесь все это время, выжидать, чтобы мы собрались, и дождаться прилива, чтобы мы не смогли выбраться. Если кто-то и должен быть под подозрением, это ты.

Он не успевает ответить, потому что над нашими головами раздается скрип половицы.

Все замирает, мы поднимаем глаза к потолку, пока звук шагов наверху продолжается. Даже Трикси прекращает плакать и молча смотрит вверх. Я даже не слышу тиканье часов из коридора. Время будто останавливается, вежливо дожидаясь, чтобы мы все обдумали. Мы переглядываемся с непониманием и страхом на лицах, пытаясь понять, кто наверху.

Сорок один

31-е октября 04:15 – меньше двух часов до отлива

– Нам нужно убираться из этого дома и с острова, – шепчет Роуз.

– Как? Поплывешь до берега? – шепотом отвечает Конор.

– Если придется. В Сиглассе есть кто-то еще. Мы только что слышали шаги наверху! Я не планирую сидеть и ждать, пока умрет кто-то еще.

Теперь наверху все стихло. Будто нам вообще показалось.

– Может, это была Поппинс? Она ведь уже напугала нас сегодня, – предполагаю я.

Поппинс, услышав свое имя, появляется из-за дивана, за которым ей нравится спать. Она смотрит на меня, виляя хвостом. Собака не прекращала меня любить, несмотря на случившееся. Животные не знают, как ненавидеть или таить обиду.

– По крайней мере, у нас есть пистолет, чтобы себя защитить, – говорит Конор.

– Это верно, – говорю я, но Роуз еще сильнее бледнеет.

– Что? – спрашивает Конор.

Роуз качает головой: – Я… я оставила пистолет в библиотеке, когда переодевалась в сухую одежду. Он был в кармане куртки. У меня с собой его нет.

– Ну, это просто отлично, – бормочет Конор.

– Я положила его на кресло. Потом сняла свои вещи. Должно быть, я положила их на него и просто… забыла. Ты постучал в дверь, когда я еще переодевалась, и отвлек меня.

– Конечно, это моя вина, – говорит Конор.

– Нам все равно нужно убираться отсюда. В этой комнате мы просто легкая добыча. Библиотека меньше, безопаснее. Мы можем запереться там и я заберу пистолет. Нам нужно двигаться. Всем. Сейчас, – говорит Роуз.

Она вытаскивает универсальный ключ из кармана и отпирает маленькую дверь, соединяющую гостиную с библиотекой. Все комнаты первого этажа соединены между собой. Но я не помню, чтобы какие-то из внутренних дверей были открыты в нашем детстве. Меня поражает, как Роуз все еще может так ясно и быстро думать, сохранять спокойствие.

– Может, кто бы то ни был не знает об этих дверях? – шепчет она.

– Или, может, знает, – говорит Конор. – Это точно кто-то, знающий дом достаточно хорошо. Как иначе он мог бы перемещаться по Сиглассу всю ночь незамеченным?

Мы на мгновение останавливаемся, словно мысли могут формироваться только в неподвижности.

– Звуки шторма могли заглушить шаги. Но кто это может быть? Бабушка была очень замкнутой, – шепчу я.

Роуз кивает: – За последние годы бабушка приглашала сюда только тех, кого считала семьей.

– Как насчет ее агента? – говорит Конор.

– Связь со Скрэбблом… – отвечает Роуз, будто говоря сама с собой. – С чего ты взял, что за этим стоит мужчина?

– Твой отец. Фрэнк был крупным… передвинуть его тело из музыкального зала в чулан было бы непросто. Я думаю, даже мне тяжело было бы его поднять. Помнишь, как сложно нам было нести Нэнси? А она вообще ничего не весила.

– У тебя очень мрачная логика, – говорит Роуз. – Я знаю, у тебя есть теория насчет агента бабушки, но всем известно, что она уже много лет не писала. Я даже не знаю, общаются ли они еще.

– Он был здесь вчера. Я видела его карточку возле заводских часов. Либо он забыл отметиться на выходе, либо он не уехал, – шепчу я, жалея, что не подумала упомянуть об этом раньше. Я видела его лишь раз, но он показался мне таким милым человеком.

Шаги над нашими головами возобновляются и мы в ужасе поднимаем головы.

– Скорее, пойдем в библиотеку, – говорит Роуз. – Ты тоже, Поппинс, – добавляет она, и старая собака поднимается, следуя за ней. Оказавшись внутри, Роуз начинает запирать все двери, заключая нас в маленькой комнате. Конор начинает расхаживать, а Трикси стоит у окна в углу. Она кажется такой маленькой в своей розовой пижаме. Может, Трикси уже пятнадцать, но она все еще ребенок, только что потерявший мать. Я спешу к ней, но она едва замечает, и я сомневаюсь, что она когда-либо переживет эту травму. Думаю, никто из нас не сможет этого сделать.

Роуз начинает бросать свои вещи в сумку, в процессе чуть не попав в Поппинс мокрым свитером. Она замирает.

– Что не так? – спрашиваю я.

Она поворачивается к нам: – Мой пистолет был прямо на этом кресле.

– И? – спрашивает Конор.

– И теперь его нет.

Сорок два

31-е октября 04:20 – меньше двух часов до отлива

– То есть ты хочешь сказать, что пистолет у убийцы? – шепчет Конор.

– Это возможно, – говорит Роуз.

– Отлично. И что теперь? – спрашивает он.

Она пожимает плечами: – Забаррикадируемся здесь и подождем?

– Подождем чего? Мы не можем позвать на помощь. Никто нас не спасет! – говорю я, чувствуя себя такой же истеричной, насколько звучу.

Роуз не обращает на меня внимания и снова проверяет, что все три двери – в гостиную, в музыкальный зал и в коридор – библиотеки заперты, пока не убеждается что мы в безопасности – или в заключении – внутри. Трикси выглядит изможденной и немного не в себе. Ее веки наполовину прикрыты. Я вспоминаю, что ее напоили снотворным, вкололи ей инсулин, а еще она стала свидетельницей кошмара, в котором ее мать, бабушку с дедушкой и прабабушку убили за одну ночь. Меня поражает, что она вообще так долго продержалась. У нее подгибаются колени, словно у нее больше нет сил стоять, и она сползает по стене прежде, чем я могу ее поймать. Я сажусь рядом с ней на пол и пытаюсь взять ее за руку, но Трикси убирает ее. Ее пальцы сжимаются в два маленьких кулака и она обхватывает себя руками, будто обнимая. Наверное, на ее месте я бы тоже не доверяла никому из оставшихся.

Три из четырех стен в библиотеке покрыты полками, набитыми книгами, но стена в дальнем конце комнаты со старым подъемным окном, называлась у нее Стеной достижений. Неудивительно, что Роуз решила переночевать здесь, потому что большинство достижений принадлежит ей. Там есть фото Роуз, выигрывающей награду в школе, разные призы и сертификаты за то и это, и снимок ее в выпускной мантии и шляпе в Кэмбридже. Бабушка всегда так гордилась, что Роуз поступила в университет и устремилась к своей мечте. В отличие от Лили, которую она описывала как лишенную амбиций. «Твои мечты не воплотятся, если у тебя их нет». Бабушка часто говорила это нам с сестрами. Но она все же повесила в рамку вырезку из газеты, когда Лили в десять лет победила в конкурсе красоты, наверное, чтобы не расстроить мою мать. «Важно отмечать маленькие успехи в жизни; как большинство вещей, им нужно выйти на свет, чтобы превратиться во что-то большее».

Также на стене есть фото отца, дирижирующего оркестр в Альберт-холле в Лондоне. Рядом висит снимок меня в детстве рядом с отцом в музыкальном зале Сигласса. Я держу свой сертификат пятого класса по игре на пианино, и мы одинаково широко улыбаемся. Бабушка также поместила в рамку стихотворение, написанное мной в одиннадцать лет, возможно, потому, что писательство было ее страстью и она тайно хотела, чтобы кто-то в семье пошел по ее стопам.

Вот что я думаю,

О людях пьющих

Они грубят другим

Глазом не могнув

Доводят до слез

Или хуже того

Заставляют задуматься, зачем мы живем

В этом аду под названием жизнь.

Я думаю те, кто сплетни пускают,

Или страхи чужие сотрясают,

Должны бояться, когда улыбки угасают.

Ведь все вернется на круги своя,

И настигнет без предупреждения,

Убьет тебя в кровати твоего же творения.

Признаюсь, это достаточно мрачно, но я была ребенком, живущим со смертным приговором. Возможно, если бы я тогда знала, что буду здесь до этого времени, я была бы более оптимистичной.

Но я не знала, что живу в семье, полной лжецов.

Моя мать лгала мне – и всем остальным – о том, сколько мне еще оставалось жить. Доктор в больнице заставил ее разрыдаться не из-за плохих новостей об отведенном мне сроке. Наоборот. Тот доктор считал, что благодаря прогрессу в медицине я смогу прожить намного дольше, чем предполагалось. Он был прав. Мой смертный приговор был буквально отменен наукой. Мне просто нужна была еще одна операция. Но моя мать мне тогда этого не сказала. Она поначалу никому не сказала. И она не подписала форму о согласии. Словно она хотела, чтобы я оставалась сломанной вечно.

Некоторыми секретами правда лучше не делиться.

На стене больше нет достижений, относящихся ко мне. Может, некоторые члены моей семьи не думали, что я чего-то достигла – волонтерство в доме престарелых может не быть достижением в глазах людей, всю жизнь стремившихся к звездам. Но я всегда предпочитала твердо стоять на земле и наблюдать, как звезды блестят на небе, где им и место. Я горжусь тем, что делаю; помогаю и забочусь о людях, которые больше не могут позаботиться о себе сами. Я рядом в самое нужное время.

Остаток библиотечной стены украшают обложки книг – часть из которых принадлежит бабушке, включая «Маленький секрет Дейзи Даркер». Она также повесила первую историю Конора, попавшую на обложку «Корниш Таймс». Его отец исчез на следующий день после пляжной вечеринки в Хэллоуин 1988-го, и бабушка разрешила ему на время поселиться в Сиглассе. Карьера Конора в журнализме началась плохо – он проводил больше времени, заваривая чай, чем записывая истории – поэтому бабушка согласилась дать ему редкое интервью, которое попало на первую страницу. Потом она повесила его в рамку, чтобы он знал, что она считала его частью семьи и гордилась им.

Конор так усердно работал, чтобы достичь всего, что у него есть сегодня. За последние десять лет он работал больше, чем жил, и я полагаю, что эксклюзивная история об убийстве известного автора детских книг, Беатрис Даркер, и ее семьи в эксцентричном доме на отдаленном острове пойдет его карьере на пользу. Перебраться из местной газеты на местное телевидение, в Лондон, на новостной канал, а затем заполучить работу своей мечты в качестве репортера на ВВС было непросто. Думаю, его успех превзошел его собственные ожидания. Но успех это наркотик; чем больше люди имеют, тем больше они хотят. И Конор всегда был человеком, стремящимся что-то доказать, пусть даже себе. Иногда, когда люди пытаются быть чем-то бо́льшим, чем на самом деле, они становятся еще меньшим, чем были.

Рамка Конора на Стене достижений все еще на месте, но выцветшая газетная вывеска, пробывшая внутри больше десяти лет, исчезла. Не одна я это замечаю.

– Кто-то украл мою обложку, – говорит он, вглядываясь внимательнее.

Рамка пуста. Мы с Роуз подходим прочесть слова на клочке бумаги, которым заменили вырезку. Это официальное напечатанное письмо, содержащее горстку слов. Но эти слова все меняют.

Уважаемая мисс Даркер,

Результаты теста номер DAR2004TD

Мы проанализировали предоставленные вами образцы и результаты следующие:

Предполагаемый отец: Конор Кеннеди

Мать: Лили Даркер

Ребенок: Трикси Даркер

По результатам анализа мы можем без сомнений заключить, что Конор Кеннеди является биологическим отцом Трикси Даркер. Просим позвонить нам, если вы захотите обсудить эти результаты.

Я долгое время смотрю на слова, напечатанные в письме, пытаясь понять их смысл. Потом я вспоминаю о Лили и Коноре на пляже в 1988-м и проделываю подсчеты. Я уверена, что в семье одна я знала о том, что они переспали, но мне не верится, насколько я сглупила. Или в то, что я раньше не сложила кусочки пазла. Лили всегда небрежно относилась к сексу. Я думала, что отцом Трикси мог быть кто угодно. Я никогда не задумывалась, что это мог быть Конор. Всем приходится находить компромисс между идеями, с которыми мы можем и с которыми мы хотим жить.

Роуз смотрит на Конора. Я тоже. Он очень долго глядит на обрамленное письмо, прежде чем повернуться к Трикси, все еще сидящей на полу и смотрящей в никуда. Она не сказала ни слова с момента смерти Лили.

Племянница это самое близкое, что у меня может быть к ребенку. Большинство докторов, к которым я ходила, говорили, что людям с моей болезнью нельзя рисковать беременностью; что если это случится, беременность так сильно повлияет на мое сердце, что практически точно убьет меня. В каком-то смысле Трикси это мой мир, я чувствовала к ней только любовь с момента, когда впервые увидела ее. Думаю, некоторым людям могло бы показаться, что она моя дочь, если бы они увидели нас рядом, мы достаточно похожи, но теперь я смотрю на нее, как на незнакомку.

– Почему вы все так на меня смотрите? Что там написано? – спрашивает Трикси, снова хмуря свое заплаканное личико. Никто не отвечает, потому что сверху снова доносятся чьи-то шаги.

Сорок три

31-е октября 04:55 – чуть больше часа до отлива

Я поворачиваюсь к Конору и вижу, что у него схлынули все краски с лица. Он смотрит на Роуз, потом на меня, а затем снова на Трикси.

– Я не знал, – шепчет он. – Я был пьян. Я думал, она принимает противозачаточные. Если бы я знал… Почему она мне не сказала? – Я смотрю на Роуз и задумываюсь, успела ли она тоже посчитать. В выражении ее лица есть что-то странное. Может, отсутствие удивления? – Я всегда хотел быть лучшим отцом, чем мой, – говорит Конор, ни к кому не обращаясь, а затем отворачивается. Думаю, он плачет.

Он никогда не говорит о том, что случилось с его отцом, как и все мы.

Эмоциональные удары оставляют невидимые синяки, но могут сделать так же больно, как физические. В детстве Конор получил предостаточно и тех, и других. Все, что я помню о случившемся с мистером Кеннеди, это что полиция нашла его машину припаркованной на вершине скалы на следующий день после хэллоуинской вечеринки на пляже, и его больше никто никогда не видел. На приборной панели была записка, но очень странная:

«Моя умершая жена украла у меня сердце, а Даркеры – сына.

Мне жаль, что жизнь и смерть превратили меня в такого человека.

Мне здесь больше нечего делать.»

Когда это случилось Конору было восемнадцать, и после этого он изменился. Были похороны его отца – не то чтобы я была там, меня как всегда не взяли – но гроб наверняка был пустым, потому что я знаю, полиция так и не нашла тело.

Конор снова поворачивается к Трикси, потом несколько раз открывает и закрывает рот, как золотая рыбка. Что бы он ни хотел сказать, он слишком боится. Он качает головой и смотрит в потолок.

– Я не знаю, что здесь творится, но я с этим покончу.

Конор выхватывает ключ у Роуз, направляется к двери в коридор, но потом останавливается. Он разглядывает дверную ручку, словно это что-то очень сложное, чем он забыл, как пользоваться. Потом он открывает дверь как можно медленнее и тише.

– Запритесь, – шепчет он, закрывая дверь за собой.

Трикси снова заливается слезами, а Роуз спешит к ней.

– Все будет хорошо, – говорит Роуз, слегка неловко обнимая ее, словно ей нужно держать ее на расстоянии.

Трикси смотрит на нее, а затем вытирает слезы рукавом пижамы. И качает головой, обрамленной каштановыми кудрями.

– Я тебе не верю.

Я тоже не верю Роуз. Я уже не уверена, кому можно верить. Я ощущаю лишь страх – того, что я знаю, и чего не знаю. Тревога выстраивает у меня в уме препятствия, пока мне не начинает казаться, что выхода нет.

В этом старом доме слышно все. Если нет болтовни, шторма, телевизора или музыки, заглушающих звуки, можно расслышать скрипы и стоны здания, когда кто-то находится внутри него. С постоянным сопровождением шума моря начинает казаться, что ты на палубе старого корабля. Который может пойти на дно в любой момент. У Сигласса тонкие стены, которым нравится подслушивать, и истончившиеся половицы, любящие говорить. Этот дом никогда не умел хранить секреты. Дождь за окнами прекратился, как и завывания ветра, но я почти жалею, что это прекратилось. Сейчас слишком тихо. Мы слышим то, чего не хотели бы. И не просто тиканье восьмидесяти часов.

Мы с Роуз и Трикси слушаем, как Конор проходит по коридору к подножию лестницы. Мы слышим, как он поднимается по ступенькам и продвигается по этажу, пока его шаги не останавливаются где-то прямо над нашими головами. Я вспоминаю расположение комнат и понимаю, что он должен быть в спальне Лили. Судя по звукам, он возвращается в коридор, наверное собираясь осмотреть еще одну спальню, может, мою. Все повторяется, когда он проверяет каждую спальню над нами; медленные, методичные шаги, продвигающиеся из одного конца Сигласса в другой, прежде чем остановиться прямо над нами.

– Здесь никого нет, – говорит Конор со второго этажа, едва слышно. – Может, нам просто показалось, или это звуки старого дома в шторм?

Потом до нас доносятся звуки, будто тело падает с лестницы.

И громкий удар.

Прямо за дверью библиотеки.

Все на несколько секунд затихает. Мы переглядываемся, а затем смотрим на закрытую дверь, слишком боясь того, что окажется по другую сторону.

– Ты не забыла запереть дверь? – шепотом спрашивает Трикси. Она выглядит испуганной.

Роуз бросается вперед, трясущимися руками вставляя ключ в дверь. Потом она выключает свет. Наши глаза не успевают приспособиться, но благодаря лунному свету из окна мы видим силуэты друг друга. Часы в коридоре начинают отбивать пять утра, и Трикси закрывает уши, чтобы заглушить звук. Это напоминает мне о нас с сестрами в детстве, когда мы закрывали глаза и отсчитывали секунды, пытаясь уменьшить свой страх.

Раз Миссисипи… Два Миссисипи… Три Миссисипи…

Мы делали так не только когда шторм был снаружи.

Раз Миссисипи… Два Миссисипи…

Иногда мы так отвлекались от происходящего внутри Сигласса.

Раз Миссисипи…

Прямо как сейчас.

Когда часы замолкают, мы снова сидим в тишине. И темноте. Скучковавшись против страха и холода. Потом мы снова слышим шаги.

Кто-то спускается по лестнице.

Сорок четыре

31-е октября 05:05 – меньше часа до отлива

Роуз с Трикси выглядят до смерти напуганными, пока медленные, твердые шаги продвигаются по коридору и останавливаются прямо перед дверью библиотеки. Ручка очень медленно поворачивается, затем дверь трясется, когда человек по ту сторону понимает, что она заперта. Мы задерживаем дыхание, дверь вздрагивает, но затем в доме снова наступает тишина. Шаги возобновляются и я слышу скрип двери чулана. Никто не говорит ни слова. Думаю, настоящий ужас всегда отнимает речь у жертв.

Время идет, я не могу сказать, сколько. Мы слушаем, как кто-то ходит из комнаты в комнату, дважды перетаскивая что-то за собой. Потом снова воцаряется тишина. Мы силимся услышать что-то еще – или кого-то – но различаем лишь звук восьмидесяти часов в коридоре и крики нескольких чаек.

– Думаю, он ушел, – шепчет Роуз, а затем смотрит на Трикси. – Вода должна была уже отступить достаточно, чтобы мы смогли добрести до берега. Нам просто нужно добраться до входной двери. Может, нам нужно набраться смелости и выглянуть?

– Тебе не нужно разговаривать со мной как с ребенком, – шепчет Трикси в ответ, звуча и выглядя именно так.

– Или лучше подождать? – предлагаю я. Смелость никогда не была одним из моих сильных качеств.

Роуз не обращает на меня внимания – словно она знает что-то, неведомое мне – и в последний раз оглядывается на Стену достижений. Кажется, она читает мое стихотворение. Затем она произносит слова, которые мне настолько сложно осознать, что я не могу ответить.

– Я спрошу только один раз. И мне это кажется глупым и постыдным. Но это твоих рук дело, Дейзи?

Я смотрю на нее долгое время, но она даже не смотрит мне в глаза. Я не знаю, как или почему она могла такое подумать.

– Нет, – говорю я, вытирая слезу со щеки. Роуз смотрит в пол, словно сожалея. Но к словам не прилагаются чеки, их нельзя вернуть в магазин.

– Дейзи никогда бы так не поступила, – шепчет Трикси, и я рада, что кто-то в этой семье видит меня настоящую.

– Что бы ни произошло, я хочу, чтобы ты оставалась позади меня. Ладно? – говорит Роуз, поворачиваясь к ней. Моя племянница кивает, а я стою абсолютно неподвижно, буквально оцепенев от страха. Роуз крадется к двери библиотеки, не оставляя мне выбора, кроме как пойти следом. Поппинс пытается сделать то же, но моя сестра отгоняет ее.

– Нет, Поппинс. Побудь пока здесь. Нам нужно вести себя очень тихо.

Собака смотрит на Роуз, словно понимает каждое слово и садится на коврик.

Роуз медленно поворачивает ключ, дверь со щелчком открывается и я вижу, что ее рука дрожит. Потом она быстро распахивает дверь, словно за ней может кто-то прятаться, но там пусто.

– Подожди здесь, – шепчет она через плечо, выходя в холл. Я наблюдаю с порога, как она прокрадывается к чулану под лестницей. Уже зная, что внутри она найдет что-то, чего никто из нас не хочет видеть. Роуз тянется к ручке, колеблется, но потом открывает дверь чулана.

Со своего места я не вижу, что видит она, но язык ее тела не обнадеживает.

– Подожди здесь, – шепчу я Трикси и она кивает. Я выхожу в коридор, чтобы заглянуть Роуз через плечо, и увиденное шокирует меня больше всего прочего. Тело Лили усажено на пол, ее голова свисает, словно она смотрит в зеркало, привязанное к ее руке. Ее оставили возле бабушки, отца и Нэнси. И Конора. Его шея выглядит сломанной и вокруг нее намотано йо-йо. В рот ему затолкали что-то похожее на газетную страницу, закрепленную красной лентой. Мне приходится отступить на шаг и отвернуться, когда я его вижу.

– Он умер, подавившись собственными словами, – шепотом говорит Роуз.

– Что? – говорю я.

– Разве не это значит его же статья, засунутая ему в рот? – Я отступаю еще на шаг, уже неспособная справляться с ужасом, увиденным сегодня. Думаю, меня стошнит. Я спешу на кухню и наклоняюсь над раковиной, но ничего не происходит. Потом я смотрю на стену и вижу, что поэма снова изменилась.

Родные Дейзи Даркер темнее других были.

Когда одна умерла, вся семья солгала,

на смерть глаза они закрыли.

Бабуля Дейзи Даркер хоть старше,

но не мудрее их.

От ее завещания всех замутило,

этим смерть она себе заслужила.

Отец Дейзи Даркер всю жизнь

под свою песню плясал.

Его эгоизм, его пианино,

свели его в гибельную трясину.

Мать Дейзи Даркер была актрисой

с сердцем изо льда.

Не всех детей своих любила,

роль потерять она заслужила.

Сестра Дейзи Даркер, Роуз, была старшей из трех.

Тихой, красивой и умной, но умрет она одинокой.

Сестра Дейзи Даркер, Лили,

была самой тщеславной из них.

Эгоистичной, избалованной, самодовольной

ведьмой, смерти достойной.

Племянница Дейзи Даркер была

развитым не по годам ребенком.

Но и неспособным выжить

в дикой природе брошенным утенком.

Тайную историю Дейзи Даркер

кто-то должен был рассказать.

Но ее сломанное сердце —

лишь начало того, что нужно узнать.

Семья Дейзи Даркер лгала

слишком много лет напролет.

Свои последние часы перед смертью

они провели, получая свое.

– Почему вычеркнуто имя Роуз? – шепчу я. – Она не умерла.

– Я вижу, как ты дышишь, – слышу я голос Роуз, доносящийся из коридора.

Я выбегаю из кухни, но не успеваю увидеть, с кем она говорила. Когда тишину разрывает звук выстрела, меня охватывает тошнотворная растерянность. Я с ужасом смотрю, как Роуз падает на пол, и мне кажется, что не только мое сердце, но и весь мир разбивается.

Сорок четыре

31-е октября 06:00 – отлив

Я спешу к Роуз и отпускаюсь на колени возле нее. Столько крови, слишком много, я не знаю, что делать. Но я не думаю, что если бы знала, это имело бы значение. Я пытаюсь сконцентрироваться на красивом лице Роуз, а не на красной луже, расползающейся под ней. Часы в коридоре хором отбивают шесть утра и я хочу, чтобы они прекратили. Я хочу, чтобы все это прекратилось. Время никогда не исцеляет ничего в этом доме, только делает хуже. Я уверена, что Роуз умерла, но потом она открывает глаза, смотрит на меня и хмурится.

– Дейзи? – шепчет она.

– Я здесь, Роуз. Все будет хорошо, – говорю я.

Она улыбается, но этого недостаточно, чтобы скрыть ее боль.

– Ты никогда не умела врать.

Потом она закрывает глаза, ее голова падает набок и я знаю, что она мертва.

– Почему? – кричу я, больше не боясь. – Что ты наделала? – Я встаю и поворачиваюсь к человеку, застрелившему мою сестру, уже не переживая, что сделают со мной. – Тебя всегда все любили. Я любила тебя больше всех на свете. Почему ты застрелила Роуз? Отвечай! Почему?

Но Трикси не отвечает.

Пистолет Роуз выглядит очень большим в ее маленьких руках.

У нее круглые, дикие глаза. Она вытирает слезу со щеки, а затем бросается бежать.

Роуз

Сестра Дейзи Даркер, Роуз, была старшей из трех.

Тихой, красивой и умной, но умрет она одинокой.

В детстве книги она любила,

хоть жизнь красотой ее одарила.

Но мечты не всегда воплощаются, как все ожи-

дают, и редко смешно, когда сердце нам разбивают.

Ветеринаром стать Роуз Даркер стремилась, а

сердце свое слушать не торопилась.

Но нужно платить за поступки свои, не все ее ре-

шения были правильными.

Предпочитать животных людям не преступление,

и зачастую – хорошее решение.

Поэтому Роуз была всегда одна, домом ей была

клиника, а работа – ее единственное утешение.

Как время пришло, никто не знал,

кого винить, когда ее пристрелили.

Из-за работы без продыху сказать ей было нечего,

когда она отправилась на отдых вечный.

Сорок шесть

31-е октября 06:10 – отлив

Поверить не могу, что Трикси выстрелила в Роуз, но я видела пистолет у нее в руках, прежде чем она убежала наверх. Я ничего не понимаю, но мне страшно, и я в еще большем замешательстве. Я пытаюсь вспомнить, какой я была в пятнадцать, но я не могу представить, что сейчас творится в голове моей племянницы. В моей голове пусто. Ребенок, которого, как мне казалось, я знала как собственного, на самом деле мне чужой. Опасный незнакомец.

В доме стоит жуткая тишина, когда я поднимаюсь наверх. Даже ступеньки не скрипят. Я обнаруживаю Трикси в ее спальне, но она не плачет и не забилась в угол, как я ожидала. Вместо этого моя племянница что-то ищет в своем маленьком розовом чемодане.

– Привет, тетушка Дейзи, – говорит она, поднимая взгляд, когда я вхожу.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Одеваюсь, – отвечает она, словно это глупый вопрос. – Я не могу весь день оставаться в пижаме, когда у нас столько дел.

Она все еще плачет. Я задумываюсь, не страдает ли она от какого-то посттравматического стресса. Может, она случайно выстрелила в Роуз, ведь мы были так напуганы. Потом я вспоминаю снотворное и думаю, может ли это быть ужасной реакцией на таблетки, подсыпанные ей Лили.

– Твоя мама… она подсыпала тебе таблетки в чай. Пыталась помочь тебе заснуть…

– Я знаю, это не первый раз, когда моя мать пыталась меня чем-то накачать. Я не выпила чай. Я вылила его в горшок с растением в гостиной, пока никто не видел, – отвечает Трикси, разворачивая одежду и выкладывая наряд на кровати. Прямо рядом с пистолетом, из которого застрелила Роуз.

– Ты помнишь, что только что сделала? – очень медленно спрашиваю я.

– Ты такая смешная, тетушка Дейзи. Не у меня проблемы с памятью, – говорит она. Слезы прекратились.

Раз Миссисипи…

– А это что значит? – спрашиваю я.

– Ты всегда так делаешь… забываешь, что случилось на самом деле, – отвечает она, со странной жалостью на лице. Я ничего не понимаю.

Два Миссисипи…

– Ты хочешь сказать, что это не ты убила Роуз и остальных? – спрашиваю я, отчаянно нуждаясь в каком-то альтернативном объяснении.

– Конечно, нет… – начинает Трикси и на мгновение меня охватывает облегчение. Может, это просто плохой сон и я скоро проснусь. Но нет. – Я не могла бы убить их сама, мне помогли.

Я ощущаю странное головокружение.

– О чем ты? – спрашиваю я, теряя терпение. – Что ты сделала? Зачем убивать всю семью? И почему ты не убила меня?

Три Миссисипи…

– Не глупи, тетушка Дейзи. Я не могу убить тебя, потому что ты уже мертва.

Сорок семь

31-е октября 06:30 – отлив

Мне кажется, что я падаю.

– Что ты сказала? – спрашиваю я Трикси, но она поворачивается ко мне спиной и начинает переодеваться. Она снимает свою розовую пижаму, аккуратно сложив хлопковую ткань, прежде чем отправить ее под подушку. Я смотрю, как она спокойно надевает розовую хлопковую рубашку и розовый комбинезон.

– Почему бы тебе не присесть на кровать? – предлагает она. – Ты иногда теряешь сознание, когда вспоминаешь, что мертва. Ты уже несколько раз так делала при мне.

Я сплю. Это должен быть… кошмар. Ничего не сходится. А значит, мне нужно проснуться.

Проснись. Проснись. Проснись.

– Ты не спишь, Дейзи. Ты умерла много лет назад, – говорит Трикси, словно читая мои мысли. Я все же сажусь на кровать, но только потому, что мне снова кажется, будто я падаю.

– Я не могу быть мертвой. У меня есть работа. В доме престарелых… – шепотом говорю я.

– Ты всегда так говоришь. Но сколько они тебе платят? – спрашивает Трикси.

– Они мне не платят… Я там волонтерствую. Я…

– Ты посещаешь дом престарелых. Ты не волонтерствуешь. Никто из работников никогда о тебе не слышал. И большинство пациентов ни разу тебя не видели. Ты появляешься там, потому что это одно из немногих мест, где ты ощущаешь себя видимой. Кажется, люди видят тебя прямо перед смертью – как Роуз пару минут назад – и тебе нравится утешать пациентов, когда ни напуганы и одиноки в конце. Это очень мило, но это не работа. Ты просто этим занимаешься, чтобы убедить себя, что все еще жива. – Она вздыхает и выглядит чрезвычайно печальной. – Я правда тебя люблю, тетушка Дейзи, и мне ужасно не нравится видеть тебя такой расстроенной. Попытайся вспомнить ту ночь, после хэллоуинской вечеринки в 1988-м.

Поезд моих мыслей сходит с путей. Она сошла с ума.

– О чем ты говоришь?

– Пожалуйста, попытайся вспомнить. Сосредоточься, – говорит она нетерпеливо. – Ты сидела на камнях, увидела, как моя мама с Конором занимаются тем, чем не должны были – хотя если бы они этого не сделали, полагаю, меня бы не существовало – а что было потом?

Я прекрасно помню, что было потом. Я побежала.

Конор с Лили натягивали одежду и кричали на меня, но мое сердце так громко грохотало у меня в ушах, что я не могла их расслышать. Я знала только, что я никогда больше не хотела видеть ни одного из них.

Людям нужно быть осторожнее со своими желаниями.

Я бежала вдоль пляжа в темноте, пока не столкнулась с Роуз. Она держала почти пустую бутылку вина.

– Вот ты где! – сказала она. – Я начинала беспокоиться, я везде тебя обыскалась! Нам нужно скоро уезжать, иначе мы не успеем пересечь перешеек. Где ты была?

– Она была со мной, – сказал Конор, запыхавшись от бега.

Я уставилась на него, потом перевела взгляд на Роуз. Потом на Лили, которая тоже прибежала. Она все еще была в одном лишь полотенце поверх белья, и ее помада была немного смазана. От ее взгляда мне снова захотелось сбежать.

– Я ничего не видела, – вырвалось у меня.

– Чего ты не видела, Дейзи? – нахмурилась Роуз.

Я чувствовала, как краснею. Из-за выпитого мной дешевого вина я чувствовала себя нетвердо. Я не знала, что сказать. Поэтому я выбрала правду.

– Я только что видела, как Лили с Конором занимались сексом за камнями.

На мгновение повисла тишина. А потом Роуз рассмеялась.

– Дейзи, ты совсем не умеешь врать, – сказала она.

Она мне не поверила.

– Вау, Дейзи. – Конор тоже начал смеяться. – Вот это у тебя богатое воображение!

– Ты вообще знаешь, что такое секс? – промямлила Лили. Она была пьяна. Как и все они. – Вы только поглядите, что выдумывает малышка Дейзи после пары напитков!

– Я не вру. Лили влюблена в Конора, – сказала я.

Они снова рассмеялись. Потом Роуз перестала улыбаться. Сначала мне показалось, что она поверила мне. Но это была ее улыбка, когда она решала какой-то пазл. Такое выражение лица у нее бывало, если она успешно решала сложное уравнение.

– Это ты сделала? – сказала она, уставясь на меня. – Это ты порезала мое новое голубое платье в мой день рождения и притворилась, что это была Лили? Ты что, годами лгала и не попадалась? Пыталась нас рассорить?

– О. Боже. Мой! – захохотала Лили. – Дейзи втюрилась в Конора! Вот в чем дело!

Роуз снова посмеялась.

– Ну, ты правда втюрилась в Конора? – спросила она, и ее злая улыбка превратила ее красоту в уродство.

– Нет, – прошептала я.

– Как я говорила, ты не умеешь врать, Дейзи, – ответила Роуз, все еще улыбаясь.

Я посмотрела на Конора и увидела жалость на его лице. Унижение было хуже разбитого сердца. Потом лицо Лили помрачнело.

– Это ты отрезала мне косы во сне? В ночь перед днем рождения? Когда все – включая меня – решили, что это была Роуз?

Я побежала прежде, чем они успели сказать или сделать что-то еще. Отрезать волосы своей сестре было худшим поступком в моей жизни, и я плохо справлялась с чувством вины. Я все еще любила свою семью, даже когда ненавидела ее. Я просто хотела, чтобы они тоже меня любили.

– Дейзи, подожди! – закричала Роуз, но я бежала, не оглядываясь.

Должно быть, я бежала – и плакала – дольше десяти минут, по большей части вверх по склону, вдоль прибрежной дороги к скалам, выходящим на бухту Блексэнд. Это был самый быстрый путь до дома, когда прилив был так близко, в обход камней, не дававших просто пройти по песку. Я чувствовала себя такой одинокой. Я не могла перестать думать о мальчике, поцеловавшем меня, а затем обозвавшем ненормальной, и о том, что он был прав. Я была ненормальной и никто меня не любил. Никому я даже не нравилась, даже не своим родным. Мне казалось, что сердце дрожит у меня в груди.

Я была на полпути к дому когда это случилось. Прямо на вершине скалы, но так близко к песчаным дюнам и потайной тропе, которая вывела бы меня к нашей части бухты Блексэнд, и к перешейку, соединившему бы меня с Сиглассом. В тот момент я хотела только одного – вернуться к себе в спальню незамеченной, закрыть дверь и запереться от мира навсегда.

Я услышала музыку прежде, чем увидела машину. Я узнала машину Конора по песне Don’t Worry, Be Happy. Я остановилась на середине дороги, решив, что он приехал спасти меня. Что, может, он все же любил меня. Мое воображение разыгралось не на шутку, как всегда, и я представила, как Конор скажет мне, что Роуз и Лили были ошибкой, и что он тоже хотел бы стать первым, кто меня поцелует.

Но машина не притормозила.

Don’t Worry, Be Happy[11] разносилась по всей бухте Блексэнд, пока голубая «Вольво» приближалась. Но я беспокоилась, и не была счастлива. Я помню, каким чернильно-черным было небо, а звезды время от времени стеснительно прятались. Я помню звук моря, разбивающегося о скалы внизу, и я помню, как невыносимо холодно мне было. У меня стучали зубы.

На мне были лишь джинсовое платье-комбинезон, полосатая кофта с длинными рукавами, радужные колготки и кроссовки с маргаритками, а Хэллоуин выдался особенно холодным. Я набросила на себя свой костюм из простыни, пытаясь согреться, пока шла вдоль дороги. Меня не заботило, что я смахиваю на призрака, потому что я себя им ощущала. Может, Конор счел меня всего лишь призраком, въехав в меня на скорости тридцать миль в час. Я уверена, в противном случае он бы затормозил.

Я помню, как пролетела по воздуху. Высоко, как птица. Было совсем не больно. Даже когда я приземлилась на дорогу. Белая простыня тоже полетела, а затем упала на меня, прикрывая лицо, словно объявляя мою смерть. Машину занесло, она резко и внезапно остановилась, освещая фарами простыню и меня под ней. Кругом все было таким совершенно неподвижным, тихим и спокойным.

Пока одна из дверей машины не открылась.

Первым я услышала голос Лили. Она звучала ужасно пьяной.

– Какого хрена это было?

Потом открылись еще две дверцы.

– Думаю, ты во что-то въехал, – сказала Роуз. – Нужно было смотреть на дорогу, а не играться с магнитофоном.

– Поверить в это не могу, – сказал Конор, звуча еще более пьяным, чем мои сестры. – Оно появилось из ниоткуда.

– Оно? – сказала Роуз. Я слышала, как она медленно приближается ко мне. Словно я была раненым животным на обочине. – Это что, костюм Дейзи? – шепотом спросила она. – О, боже, ты что, сбил Дейзи?

– Нет! – сказал Конор. – Нет, это просто простыня.

– Простыни не отскакивают от капота, – сказала Лили.

Один из них стащил простыню. Думаю, это была Роуз, потому что первым я услышала ее крик. Это был нежный крик, если такое возможно. Я хотела заверить ее, что я в порядке. Но в тот момент я поняла, что не могу говорить или открыть глаза или даже двинуться. Мне было всего тринадцать, но я умирала уже восемь раз. Даже если бы мое сердце остановилось, я знала, что можно запустить его снова. Так всегда было в прошлом. Им просто нужно было позвать на помощь.

– Что мы наделали? – прошептала Роуз. – Что. Мы. Наделали? – Во второй раз она истерически прокричала слова.

– Мы ничего не делали, – сказала Лили, внезапно звуча трезвой. – Конор был за рулем.

– Это не помогает, – сказала Роуз. – Нам нужно помочь Дейзи.

Она прощупала пульс и я помню, какими теплыми были ее дрожащие пальцы на моей холодной коже. Я хотела, чтобы она подержала меня за руку и сказала, что все будет хорошо.

– Она ударилась головой. Выглядит очень плохо. Очень много крови… очень. – Роуз склонилась надо мной и я ощутила запах алкоголя в ее дыхании. – Я не могу нащупать пульс и… не думаю, что она дышит. – Роуз начала громко всхлипывать. – Нам нужно найти телефон и вызвать «скорую».

– Как? – сказала Лили и я услышала, что она тоже плачет.

Мы знали, что они не смогут позвать на помощь, не заехав в город или в Сигласс, где им нужно было бы спуститься по скале и пересечь перешеек, чтобы добраться до телефона бабушки. Оба варианта заняли бы минимум двадцать минут, а к тому времени могло быть слишком поздно, если вообще не было уже в тот момент. В 1988-м у нас не было мобильных. Даже теперь в этом уголке корнуэльского побережья нет сигнала.

– Погодите, – сказал Конор. – Нам нужно это обдумать, пока мы не сделали чего-то, о чем пожалеем.

– О чем ты? Разве ты уже не сделал то, о чем жалеешь? – закричала на него Роуз. – Ты убил Дейзи!

– Я не сдал на права, – тихо сказал Конор.

– Что ты сказал? – спросила Роуз.

– Я не сдал на права, но не хотел говорить тебе, что провалился. Как я мог признаться моей гениальной девушке – которая собирается в Кэмбридж – что я не смог сдать простой тест? Я соврал. Ради тебя. И я не спросил разрешения у отца, чтобы одолжить машину, потому что он бы не разрешил – он знает, что у меня нет прав.

– О, Господи, – прошептала Роуз.

– Меня отправят в тюрьму, – сказал Конор. – Они скажут, что это непреднамеренное убийство. Я пил. Они меня закроют. Моя жизнь закончится… Я никогда не смогу устроиться на работу. Я просто хотел отвезти свою девушку на вечеринку перед ее отъездом в университет, девушку, которая все равно меня бросит, а теперь я сяду в тюрьму.

– Я не собиралась тебя бросать, с чего ты это взял? Это был несчастный случай…

– Несчастный случай, о котором я буду сожалеть остаток своей жизни.

Повисла тишина. Я слышала лишь шум моря. Это было похоже на колыбельную и я чувствовала, как меня куда-то уносит. Потом Конор снова заговорил.

– Нам обязательно делать все еще хуже? – спросил он.

– Что ты имеешь в виду? – сказала Роуз. – Дейзи мертва. Ничего не может быть хуже. Мне жаль, что ты соврал насчет прав, и мне жаль, что у тебя будут проблемы, но это твоя вина.

– Разве? Вы обе знали, что ваша младшая сестра была на вечеринке, хотя должна была оставаться дома. Ваши родители узнают, что вы за ней не следили и не пытались вернуть ее в Сигласс. Вы разрешили ей пить алкоголь, а потом оставили ее одну на пляже, хоть она несовершеннолетняя и у нее проблемы с сердцем. Вы издевались над ней и заставили ее убежать. Ваша семья будет ненавидеть вас точно так же, как меня, до конца вашей жизни.

Я хотела сказать им, что я в порядке. Что им не нужно беспокоиться. Но я все еще не могла двигаться.

– Он прав, – сказала Лили. – Они нас возненавидят.

– Вы оба с ума сошли? – отозвалась Роуз. – Что вы предлагаете? Оставить ее посреди дороги, как животное?

– Нет, – сказал Конор, и я испытала такое облегчение, пока он не заговорил снова: – Я предлагаю сбросить ее со скалы.

Даже если бы я в тот момент могла говорить, не думаю, что у меня бы получилось.

– Подумайте об этом, – сказал он мягко. – Я знаю, как это вас расстраивает, но Дейзи все равно оставалось недолго. Мы все это знаем. Все врачи говорили, что ее сердце долго не продержится. Она была хорошим человеком. Она не хотела бы, чтобы над тобой, мной или Лили всю жизнь висело это, как петля на шее. Ее жизнь кончена, что бы мы ни делали, но наши не должны заканчиваться. Это будет выглядеть как несчастный случай. Нам нужно просто разойтись по домам и молчать. Сказать, что она незаметно ушла с пляжа.

Я слышала плач моих сестер. Обеих. Я представила, что сажусь и мы все обнимаемся, переплетая руки. Я знала, они никогда больше не будут плохо со мной обращаться после этого. Я думала, может, мы станем лучшими друзьями и однажды даже посмеемся над тем, как Конор случайно сбил меня отцовской машиной.

Но произошло не это.

– Ну же, пока никто не проехал мимо и не увидел нас. Я возьму ее за ноги, – сказал Конор, хватая меня за лодыжки.

– Нет! Что ты делаешь? – закричала на него Роуз.

Я не думала, что мои сестры позволят этому случиться, но потом Лили взяла меня за руки. Я ощутила запах ее любимых духов: Poison.

– Думаю, он прав, – сказала Лили. – Иначе у нас будет столько неприятностей.

– Мы не можем этого сделать. Прекратите, отпустите ее, – возразила Роуз и я услышала возню.

– Она уже мертва. Какая разница? – ответила Лили.

До того момента я не верила, что они сбросят меня со скалы, на камни, в черные волны внизу. Я хотела отбиваться, кричать и кусаться, чтобы они меня отпустили, но не могла. И они этого не сделали.

– Ты уверена, что хочешь это сделать? Она же твоя сестра, – услышала я голос Роуз.

– Я не знаю, – сказала Лили, снова начиная плакать.

– У нас нет выбора, – сказал Конор.

Ложь. Жизнь это лишь череда выборов, у каждого они есть, каждый их делает и жалеет о них день ото дня. Способность выбирать между хорошим и плохим – фундаментальная черта человека. Но человечность Конора потерялась в ту ночь, и, боюсь, он так ее и не нашел.

– На счет три, – сказал он, а Роуз всхлипнула. Я ощутила дрожащие руки Лили, схватившие мои. Волны, разбивающиеся о камни внизу, звучали громом у меня в ушах. Конор начал считать, пока они раскачивали меня, как старую скакалку, с которой мы играли на пляже.

– Раз.

Миссисипи.

– Два.

Миссисипи.

– Три.

Миссисипи.

Когда они качнули меня в третий раз, я ощутила биение сердца у себя в ушах. Оно было громче отсчета Конора, громче рыданий моих сестер, громче холодного темного моря, бушующего подо мной. Оглядываясь назад, я гадаю, спровоцировал ли страх такую выработку адреналина, что мое сердце забилось снова.

Как раз когда они отпустили меня, я открыла глаза.

Я снова летела, и я улыбнулась Роуз, Лили и Конору. Потому что я была жива, поэтому все должно быть хорошо. Но они не улыбнулись, увидев мои открытые глаза. Они с ужасом уставились на меня, когда я исчезла за обрывом и полетела вниз, вниз, вниз, в ледяное черное море.

Сорок восемь

31-е октября 06:40 – отлив

Все, кого вы знаете, одновременно хорошие и плохие, такова человеческая натура.

Так говорила бабушка и, думаю, она была права.

– Ты в порядке? – спрашивает Трикси. – Я вижу, ты затерялась в мыслях, которые хотела бы забыть. Но теперь все будет хорошо, вот увидишь.

Я не знаю, как на это ответить, но я не в порядке. Собственные воспоминания дурачили меня множество раз, но я никогда не чувствовала, что настолько утратила себя. Я словно только что пересмотрела сцену из своего прошлого, развернувшуюся на новом фоне. Она была не на своем месте, будто оставленная кем-то, чтобы воспоминание казалось неправильным. Я так сильно старалась обменять его, отдать, я не хочу вспоминать, что на самом деле случилось той ночью. Но опять же, вымысел всегда казался мне привлекательнее фактов.

– Они меня убили. Роуз, Лили и Конор меня убили, – шепотом говорю я.

– Да. У нас был этот разговор уже много, много раз. Но по каким-то непонятным причинам ты всегда забываешь, – говорит Трикси.

После каждой трагедии есть сюрреалистичные моменты, когда забываешь, что случилось. Мозг часто пытается удалить файлы, которые не может обработать. Когда вспоминаешь, ты будто заново переживаешь событие, причинившее тебе так много горя. И мне кажется, что я падаю. Но я никогда не забываю по-настоящему, я просто выбираю не помнить.

– Если я умерла той ночью, почему я все еще здесь? Как ты меня слышишь и видишь?

– Я не эксперт по загробной жизни, но я полагаю, дело в этом.

Я поднимаю глаза и вижу, что Трикси расстегнула пару верхних пуговиц блузки. Я смотрю на розовый шрам в середине ее грудной клетки, почти идентичный моему.

– Я тоже родилась со сломанным сердцем, – говорит Трикси со слезами на глазах. – Они считают, что это может передаваться по наследству. Но я узнала только в десять лет. В тот момент я была в школе. Миссис Милтон, моя кошмарная учительница физкультуры, заставила нас бежать кросс в очень жаркий день. Вокруг футбольного поля и через лес. После первого круга я сказала, что плохо себя чувствую. Я попыталась сказать, что у меня болит в груди и что я не могу дышать. Но миссис Милтон видела только то, что хотела видеть, и слышала то, что хотела слышать. Она заставила меня продолжать, даже когда я сказала, что мне кажется, будто со мной что-то не так. Я не хотела всех подвести, поэтому я побежала дальше. Я упала под огромным дубом и другие девочки нашли меня только через несколько минут. Они подумали, что я упала в обморок из-за жары, но затем у меня остановилось сердце. Потом я очнулась в больнице два дня спустя со шрамом на груди и увидела тебя, сидящей на моей кровати и присматривавшей за мной. Я умерла в тот день в лесу. Я была мертва всего пару минут до прибытия «скорой», но я думаю, поэтому я увидела тебя впервые. Я видела и слышала тебя с того самого дня.

Я словно падаю, опять и опять, и никто никогда меня не поймает.

– Кто-то еще меня видит? – спрашиваю я.

– Нет. Кроме Поппинс! Она тебя тоже видит и слышит. Могу поспорить, она вчера выбежала тебе навстречу, когда ты появилась в Сиглассе! Люди видят тебя перед смертью. Как пациенты дома престарелых, куда ты наведываешься – я знаю, как тебе нравится их утешать в последние моменты – но были и другие случаи. Однажды ты посетила больницу и поговорила с маленькой девочкой, попавшей в аварию. Ее родители умерли на месте, но ты оставалась с ней, пока не настало время ей… уходить. Но смерти детей слишком сильно тебя расстраивали, может, поэтому ты сейчас навещаешь только пожилых. Мы обе знаем, что Роуз видела тебя недолго перед тем как… ушла. – На лице Трикси селится что-то похожее на сожаление. – Когда я начала тебя видеть, я рассказала маме, и она очень разозлилась. Она мне не поверила и сказала, что не хочет слышать твое имя от меня снова. Поэтому она вчера перевернула доску для Скрэббла, потому что я сказала, что играю с тобой. Иногда, если она слышала, что я разговариваю с тобой, я притворялась, что ты просто мой воображаемый друг. Это ей было больше по душе, чем мысль, что я говорю с ее мертвой сестрой. Которую она сбросила со скалы.

Я знаю, что она говорит правду. Все разы, когда родственники игнорировали меня в эти выходные, были потому, что они меня не слышали. Никто не обнял меня, когда все прибыли, потому что они меня не видели. Моя семья относилась ко мне как к призраку, потому что так и есть. Осознание охватывает меня как одна из волн, которые я слышу снаружи Сигласса, разбиваясь вокруг меня, накрывая и снося меня. Отчетливость этого момента нельзя игнорировать или забыть. Я верю в это, но я все еще не могу до конца принять случившееся тогда или сейчас.

– Но почему ты их убила? Я не понимаю, зачем тебе делать что-то настолько ужасное? Ты плакала всю ночь, будто боялась не меньше нашего!

– Я боялась и да, плакала. То, что я сегодня сделала действительно ужасно, так что конечно я расстроена. Я не чудовище. – Трикси смотрит в пол. – Я не хотела пугать тебя. Я правда думала, что ты все поймешь, увидев надписи на кассетах: ПОСМОТРИТЕ МЕНЯ, УСЛЫШЬТЕ МЕНЯ, ЗАМЕТЬТЕ МЕНЯ, УВИДЬТЕ МЕНЯ. После смерти ты хотела, чтобы твоя семья это сделала. Но даже до нее, они не видели тебя по-настоящему. А мы с тобой всегда играли в Скрэббл, поэтому я надеялась, ты поймешь, что это я. Попробуй слишком сильно не расстраиваться из-за этого, тетушка Дейзи. Некоторые люди являются призраками еще до смерти.

Я смотрю на нее и снова замечаю открытый чемодан на кровати. В нем некоторые вещи, которых я не замечала раньше: рулон красной ленты, буквы из Скрэббла – включая квадратную «Б» из дерева и морского стекла – недостающая клавиша пианино «си-бемоль», носовой платок с вышитой на ней «Б» и страницы из маминой «Книги наблюдателя диких цветов»: бузина, бубенчик, бегония. Теперь я понимаю, что «Б» соотносится с Беатрис – полным именем Трикси. Все это время она оставляла мне подсказки, словно хотела дать мне знать, что это она. Может, она хотела, чтобы кто-то ее остановил.

– Что это? – спрашиваю я, увидев в чемодане кое-что еще.

– Эта книга? – отвечает она, беря потрепанный роман. – «И никого не стало» Агаты Кристи, одна из моих любимых. Хочешь взять почитать?

– Нет. И я имела в виду страницы с нашими именами.

– Поэмы, – улыбается Трикси. – О каждом члене нашей семьи. Как та, что я написала на стене кухни прошлой ночью. Да, это сделала я. Тебе она понравилась? Я написала такие обо всех, кроме тебя. Даже о себе, как отвлекающий маневр! Но в итоге я решила ими не делиться. Хочешь прочесть?

Мне кажется, что я смотрю на монстра, и мне приходится отвести глаза.

– Ты сказала, тебе помогли. Кто? – спрашиваю я.

– Верно. Пойдем, закончим твои страдания.

Я спускаюсь за ней вниз в потрясенной тишине, когда она сбегает по лестнице. Но я колеблюсь, когда она проходит мимо чулана под лестницей. Дверь опять закрыта, а тело Роуз исчезло из коридора. Я не так хорошо удерживаю свои мысли в узде, как раньше, они приходят и уходят как им вздумается. Но те, что сейчас толпятся в моей голове, громкие, отчетливые и пугающие. Я иду за Трикси на кухню.

Всего мгновение назад я считала, что вся моя семья мертва.

Но теперь один из них сидит за столом, улыбаясь мне.

И мне снова кажется, что я падаю.

– Здравствуй, Дейзи.

Сорок девять

31-е октября 06:45 – отлив

– Здравствуй, Дейзи, – говорит бабушка с улыбкой, которой я доверяла всю жизнь.

У меня уходит какое-то время, чтобы придумать ответ, и даже когда мне удается, он не очень выразительный: – Я не понимаю, что происходит.

– Бабушка тебя не видит и не слышит. Хочешь, я передам ей твои слова? – предлагает Трикси.

– Да. Я хотела бы, чтобы ты спросила у нее, окончательно ли она слетела с гребаных катушек.

– Она выругалась? – спрашивает бабушка и Трикси пожимает плечами. – Дейзи. Ты же знаешь, я не люблю брани под этой крышей. Не забывай пользоваться словами. Но я понимаю, почему ты можешь быть немного расстроена, – говорит она.

Бабушка встает из-за стола, осторожно обходя Поппинс, спящую у ее ног. Я вижу, что на ней новое розовое с фиолетовым платье, украшенное птицами. Она подходит к раковине в своих розово-фиолетовых тапочках.

– Я все тебе объясню, если ты мне позволишь. Но сначала я лучше поставлю чайник. У меня немного пересохло в горле, а ведь теперь уже официально мой день рождения! – добавляет она. У нее в волосах все еще виднеется немного крови и серого вещества, и огромная кровавая рана сбоку лица. Она похожа на гуля.

– Я заварю чаю. Вам о многом нужно поговорить, – говорит Трикси, направляясь к чайнику.

– Что ж, полагаю, всегда лучше начинать с начала, – говорит бабушка, опускаясь на свой розовый с фиолетовым стул у стола. – Это началось, когда несколько лет назад Трикси рассказала мне, что видит и слышит тебя. Сначала я решила, что она выдумывает. Но потом она начала знать вещи, вещи, которые не могла знать, если только не ты их ей рассказала. Я вспомнила все странные моменты после твоей смерти, когда из библиотеки иногда исчезали книги, а потом появлялись в твоей спальне. Страницы были загнуты так, как ты это делала, если не могла найти закладку. Подсказки были всегда. Как и обычно. – Она улыбается. – Однажды – на прошлый Хэллоуин – я увидела, как Трикси играла в Скрэббл и как буквы двигались на доске сами собой, когда наступала твоя очередь! Но потом она рассказала мне о том, что в действительности случилось в ночь твоей смерти. – Бабушка мрачнеет. – Потом мы начали все это планировать.

– А что ты думала случилось со мной той ночью? – говорю я.

– Дейзи хочет знать, что по-твоему случилось в ночь ее смерти, – передает Трикси прежде, чем ее спросят, ставя чайник на плиту.

Бабушка выглядит такой грустной: – Твои сестры вернулись с хэллоуинской вечеринки и легли спать, ничего не сказав. Мы с твоими родителями даже не знали, что ты пропала, до следующего дня – мы думали, ты все это время была у себя в спальне и понятия не имели, что ты выскользнула вслед за ними. Мой агент еще был здесь. Помнишь, он подарил мне доску для Скрэббла в ту ночь? Ты сыграла с ним тем вечером. Это последний раз, когда я видела тебя живой. Мы с ним нашли тебя на следующее утро. Твое маленькое изломанное тело выбросило волнами на берег бухты Блексэнд. Прилив во время, когда ты упала – что случилось по нашей изначальной версии – должен был унести тебя в море и вдоль берега. Но ты была прямо там, лицом вниз на песке перешейка, словно ты пыталась доплыть до Сигласса.

– Мы вызвали полицию, нас всех допросили. Они наведались к Конору и его отцу… поэтому этот глупец вскоре покончил с собой. Мистер Кеннеди нашел струйку твоей крови на фаре своей «Вольво». Конор взял машину без разрешения, поэтому Брэдли Кеннеди решил, что он случайно сбил тебя, когда ехал домой из паба. Он слишком напился, чтобы помнить, что никуда не ездил предыдущим вечером, и он сбросился со скалы в прискорбном порыве беспочвенного чувства вины. Его тело так и не нашли. Даже полиция поверила, что он виноват в твоей смерти. Тогда я пригласила Конора пожить здесь какое-то время. Его отец только что покончил с собой, а Роуз порвала с ним – хотя никто из нас не знал настоящей причины – и ему некуда было идти. Я не знала, что он тебя убил.

– Я не была уверена, что Конор придет, когда пригласила его в эти выходные, но я рада, что он объявился. Никто кроме него не знает худших вещей о нашей семье, и некоторые из них я бы предпочла унести с собой в могилу. Каждый, кто прожил достаточно долго, начинает беспокоиться о своем наследии, и мне не очень нравилось мое. Теперь семью Даркер будут помнить по правильным причинам. То, что Конор приплыл на лодке, оказалось сюрпризом, но я просто перерезала веревку, которой она была пришвартована, когда вы разошлись по кроватям.

– А я-то думала, что случилось с лодкой, – говорит Трикси. Она улыбается, но бабушка – нет.

– Когда я узнала, что случилось с тобой на самом деле, я поделилась этим с моей невесткой, твоей матерью. Я не сказала Нэнси, как я внезапно узнала правду – она уже выжидала причину вызвать санитаров – я просто сказала, что уверена. Тогда она призналась, что уже знала. Лили рассказала ей. Много лет назад. Твоя мать разразилась рыданиями и рассказала, что один из последних докторов, к которому она тебя водила в Лондоне, считал, что у тебя был шанс прожить дольше. Для этого нужна была бы революционная операция на сердце, но она никогда не рассказывала об этой информации, о выборе, о возможности, никому, по причинам, непонятным мне. Если бы тебе провели ту операцию, ты могла бы жить до сих пор.

– Я знаю, – шепчу я, но бабушка меня не слышит.

Я присутствовала в Сиглассе во время этого их разговора.

Вот откуда я знаю.

Я помню, как бабушка с матерью сидели за кухонным столом, пили чай и говорили о докторе, который мог бы изменить мою жизнь. Я помню, как Нэнси плакала, бабушка кричала, и помню, как ни одна из них не заметила меня, всхлипывавшую в углу комнаты.

Потому что они меня не видели.

Но, может, я всегда была здесь. Может, я никогда не уходила.

– Оказалось, что все знали о случившемся в тот Хэллоуин, кроме меня, – говорит бабушка. – Даже мой сын, твой отец. Они молчали, чтобы защитить твоих сестер, репутацию Даркеров и их будущее наследие. Поэтому-то ни один из них не заслужил ни пенни. Я не глупая и не слепая. Я знала, что мои родственники эгоистичные и злые. Но они отобрали тебя у меня, а затем солгали о случившемся, и я не могла простить их или Конора за это. Ты всегда была моей любимицей, дорогая. Ты вдохновила меня на написание моих собственных историй, ты подарила мне смысл жизни, и ради тебя мне хотелось становиться лучше. Они должны были заплатить за то, что сделали с тобой.

Чайник закипает и это звучит, как крик.

Бабушка бросает взгляд на поэму, написанную на кухонной стене.

Родные Дейзи Даркер темнее других были.

Когда одна умерла, вся семья солгала,

на смерть глаза они закрыли.

Бабуля Дейзи Даркер хоть старше, но не мудрее их.

От ее завещания всех замутило,

этим смерть она себе заслужила.

Отец Дейзи Даркер всю жизнь

под свою песню плясал.

Его эгоизм, его пианино,

свели его в гибельную трясину.

Мать Дейзи Даркер была актрисой

с сердцем изо льда.

Не всех детей своих любила,

роль потерять она заслужила.

Сестра Дейзи Даркер, Роуз, была старшей из трех.

Тихой, красивой и умной, но умрет она одинокой.

Сестра Дейзи Даркер, Лили,

была самой тщеславной из них.

Эгоистичной, избалованной, самодовольной

ведьмой, смерти достойной.

Племянница Дейзи Даркер была

развитым не по годам ребенком.

Но и неспособным выжить

в дикой природе брошенным утенком.

Тайную историю Дейзи Даркер

кто-то должен был рассказать.

Но ее сломанное сердце – лишь начало

того, что нужно узнать.

Семья Дейзи Даркер лгала

слишком много лет напролет.

Свои последние часы перед смертью

они провели, получая свое.

– Тебе понравилась поэма Трикси? – спрашивает бабушка, но я не отвечаю. – Она написала больше – о каждом из вас – но слишком застеснялась, чтобы поделиться всеми. Когда я поделилась с Трикси своим планом, она согласилась помочь. У вас с ней много общего и она тебя любит не меньше моего. Я хотела, нет, мне нужно было добиться справедливости для тебя и для нее прежде, чем будет слишком поздно. Пока еще могла. Я убила Фрэнка. Он был ужасным сыном и кошмарным отцом. Так как в семье только он пьет виски, его было удивительно легко отравить. Как только Фрэнк заперся в музыкальном зале, я открыла ему, что все же не умерла. Я сказала, что вся сцена со мной на кухне была всего лишь хэллоуинским розыгрышем. Мы немного посмеялись над этим, я подтолкнула его выпить еще больше виски, потом поставила чудесную мелодию на пианино, пока он давился собственной кровью. – Бабушка смотрит в пол, словно избегая смотреть мне в глаза, хоть и не видит, как я на нее смотрю. Она вытирает слезу, и я ощущаю облегчение от того, что рассказывать эту историю ей так же грустно, как мне – ее слышать. – Фрэнк был слишком тяжелым, чтобы я могла его передвинуть, поэтому Трикси помогла мне оттащить его тело в чулан, пока вы были наверху, ища ее.

– Я беспокоилась, что кто-то заподозрит Трикси – она всегда была чересчур смышленой – поэтому нужны были дополнительные отвлекающие маневры. Она украла у Лили набор для диабетиков, взяла, что нужно, потом оставила его в спальне Нэнси, чтобы его нашел кто-то другой. Она выскользнула из гостиной, пока вы смотрели кассету и присоединилась ко мне в чулане, заперев нас изнутри запасным ключом. Вколоть себе инсулин было ее идеей после того как Роуз упомянула об этом за ужином, но я никогда не позволила чему-то плохому случиться с ней. У нас был запасной Глюкагон на случай, если никто не нашел бы ее вовремя.

Трикси ставит чашку чая на стол перед бабушкой.

– Остальное было просто, – говорит бабушка, делая глоток. – Нэнси была занята поисками пропавшей внучки, когда я позвала ее в сад. Когда я сказала, что все это – сложная хэллоуинская шутка, она очень разнервничалась. Поэтому я предложила ей чаю – это всегда было ее решением любой ситуации. Я отравила его растениями, которые она сама же вырастила в Сиглассе. Она умерла чуть позже, чем должна была, но пунктуальность никогда не была сильной стороной Нэнси.

– Остальные умерли вовремя, и их находили раз в час, как мы и планировали. Это придумала Трикси. Она прочла столько детективов, что у не было полно идей. Лили убила себя, брызгаясь духами, которые мы заменили более смертельным ядом. Конор неудачно упал с лестницы, а затем удавился собственной газетной статьей. Трикси застрелила Роуз из ее же пистолета. Я не подозревала, что она возьмет его с собой в эти выходные. Это изменило наши планы и мы импровизировали…

– Роуз ничего плохого не сделала, она была хорошим человеком, – перебиваю я. – Она помогала животным и я не понимаю как или почему…

– Дейзи что-то сказала? – спрашивает бабушка у Трикси, хмуро глядящей на меня.

Трикси кивает: – Она думает, что тетушка Роуз не заслужила смерти. Роуз пристрелила пони по дороге сюда. Роуз нравилось помогать людям и животным, только когда это было легко. Роуз совершала добрые поступки только чтобы почувствовать себя менее плохой. Роуз позволила Лили с Конором сбросить тебя со скалы. Она стала свидетелем чего-то по-настоящему ужасного и ничего не предприняла, чтобы это остановить. Она солгала об этом. Это делает ее такой же плохой, как остальные.

Бабушка согласно кивает: – В каком-то смысле их убило то, что они любили больше всего на свете:

Фрэнка убило желание быть наедине со своей музыкой.

Нэнси убили ее драгоценные растения.

Роуз убил предмет, связанный с работой, которая всегда была у нее на первом месте.

Лили прикончила вонь самодовольства, в которой она всегда купалась.

А Конор удавился собственными словами. Быть журналистом это привилегия. Они должны рассказывать только правдивые истории.

– Вы представляете, насколько безумно вы звучите? – говорю я, но Трикси не отвечает, а бабушка меня не слышит. – Я столько всего еще не понимаю. В полночь, когда начался этот кошмар, Трикси нашла тебя на кухонном полу. Роуз осмотрела тебя и сказала, что ты мертва. Травма головы… я видела кровь… рана до сих пор выглядит серьезной…

Трикси передает мои слова бабушке, и та кивает.

– Кровь и мозги были от Эми и Ады… – Мне приходится задуматься на мгновение, но потом я осознаю, что она говорит о своих курах. Куры, которых мы ели на ужин прошлым вечером. – Они умерли естественной смертью на этой неделе, будто хотели помочь мне с планом, но я признаюсь, что ощипывать их и делать декорации из их останков было ужасно сложно. Я купила латексную рану в магазине приколов в городе, она снимается, видишь? – говорит она, снимая ее с улыбкой. – А серая кожа – просто макияж. У меня всегда был слабый пульс и это не первый раз, когда Роуз ошибочно решила, что кто-то из родственников умер. Хотя в ее оправдание, я практиковала очень медленное дыхание во время медитаций – я училась у лучших в монастыре Бутана – я могу так медленно дышать, что твоей сестре показалось, что я не дышу совсем. Люди склонны верить в желаемое, поэтому, может, все хотели поверить в мою смерть.

– Но я не понимаю, почему, – говорю я. – Зачем все это делать, и зачем в такой манере?

– Она снова спросила, почему? – говорит бабушка, а Трикси кивает.

Бабушка отпивает еще чая, словно очень сосредоточенно обдумывая ответ.

– Я сделала, что сделала, так, как сделала, потому что я хотела, чтобы они ощутили такой же страх, как ты в ту ночь. И, если совсем откровенно, потому что я хотела гордиться тем, что оставлю после себя. Я горжусь вами с Трикси. Я горжусь своими книгами. Но я не гордилась ими. Не разобраться с ними перед смертью… было бы эгоистично и безответственно, как бросить мусор на пляже. Если тот глупый хиромант из Лендс-Энд прав, я умру в восемьдесят. Сегодня мой восьмидесятый день рождения… поэтому у меня не оставалось много времени, чтобы все исправить. – Она досыпает сахар в чай, чего я раньше никогда за ней не замечала, и снова отпивает. – Я не понимаю, почему ты все еще здесь, Дейзи. Почему ты не… перешла на другой уровень. После твоей смерти я не могла спать. Иногда казалось, что я не могу дышать, мне сложно было рисовать и писать. Скорбь может изменить человека до неузнаваемости. С тех пор я не опубликовала ни одной книги. Я думала, мой агент совсем разочаровался во мне, но он все равно навестил меня вчера, чтобы поздравить с днем рождения. Мы поговорили о тебе. Думаю, он знал, что ты всегда была моей любимой внучкой.

– Я все задавалась одним и тем же вопросом, когда тебя вырвали из моей жизни. Куда девается любовь, когда человек умирает? Его последний вздох растворяется в атмосфере, тело оказывается в земле, но куда девается любовь? Если любовь существует, она должна куда-то деваться. И, может, поэтому ты все еще здесь, потому что любовь застряла? Я хотела тебя освободить… и надеялась, что если все исправлю, то ты не будешь привязана к этому миру. Но ты все еще здесь. Мне так хотелось бы увидеть тебя, как Трикси. Поэтому вчера я попросила Конора сделать семейный снимок, надеясь, что снова смогу увидеть твое лицо.

Я подхожу к холодильнику, где прикреплен полароидный снимок. Там есть все: отец, Нэнси, Роуз, Лили и бабушка. Но на моем месте только пустой стул. Бабушка продолжает говорить, а я пытаюсь ничего не упустить.

– Вчера мой агент сказал, что в ночь твоей смерти ты сказала ему, что хочешь рассказать свою историю. Помнишь? Он сказал, ты хотела написать книгу о настоящей Дейзи Даркер и спросила, прочтет ли он ее. Думаю, тебе нужно это сделать. – Она оглядывает комнату, словно дожидаясь ответа. – Она что-нибудь сказала?

Трикси качает головой.

Бабушка осушает свою чашку, а потом смотрит прямо на меня, словно может меня видеть.

– Дейзи?

– Бабуля?

– О боже! Моя дорогая девочка, взгляни на себя! Ты ничуть не изменилась, все те же косички и джинсовое платье-комбинезон. О, как же я по тебе скучала!

– Ты меня видишь? – шепчу я, гадая, как и почему.

– Да! – бабушка начинает рыдать. – Я тебя вижу и слышу, и это доказывает, что я не зря все это сделала, потому что ты здесь и теперь я могу попрощаться. На этот раз по-настоящему. – Она ставит чашку дрожащими руками. – Я поняла, что последняя книга, которую я хотела написать, о дисфункциональной семье, похожей на нашу, это не моя история. Она твоя. Ты должна написать свою историю, это все решит.

– Я не могу написать книгу…

– Можешь и должна. Я верю, что если ты расскажешь свою историю, правду о случившемся, ты освободишься. Я хотела бы помочь, но хиромант в Лендс-Энд был прав.

– Я не понимаю…

– Твоя мать всегда была единственной, кто пил чай с сахаром; яд, которым я убила ее, был в сахарнице. На мне, кажется, он сработал достаточно быстро. Мне просто нужно было увидеть тебя снова, и я знала, что это единственный способ. Мне жаль, что я не защитила тебя от этой ужасной семьи, когда ты была маленькой. Я знаю, что подвела тебя. Но все, что я сделала сегодня, я сделала ради тебя. Прости меня, и позаботьтесь друг о друге, мои дорогие. Вы единственное светлое будущее, которое когда-либо было у этой семьи.

– Не уходи, – говорю я, держа ее за руку. – Не оставляй меня снова. Не сейчас.

Я словно опять падаю.

– Я всегда буду здесь, – говорит она, прикладывая ладонь прямо над моим сердцем. – Люди, которые по-настоящему нас любят, всегда остаются рядом. И ты никогда не была сломленной. В моих глазах ты всегда была идеальной. Я люблю тебя до луны и обратно трижды и один раз на удачу.

– Я тебя тоже люблю, – шепчу я, ощущая снова катящиеся по щекам слезы.

Бабушка улыбается мне в последний раз, прежде чем положить голову на столешницу. Она закрывает глаза и я знаю, что ее больше нет. Поппинс начинает скулить, а океан продолжает подпевать каждой беспокойной мысли в моей голове, словно пытаясь заглушить их своим бесконечным шумом.

Пятьдесят

31-октября 06:55 – отлив

Кран скорби никогда полностью не закрывается. Горе всегда медленно капает внутрь человека, пока он не исполняется грусти настолько, что у него не остается выбора, кроме как открыть его на полную и позволить всему вылиться. Утопить все другие мысли и чувства.

– Она мертва, – говорит Трикси со слезами на глазах. – Почему она это сделала?

Восемьдесят часов в коридоре словно становятся еще громче.

– Потому что пришло ее время, – говорю я. – Думаю, она с самого начала планировала покончить с собой, когда все закончится. Она не смогла бы жить с тем, что сделала. Теперь я понимаю, почему она так поступила, но я все еще не знаю, почему ты помогла.

Трикси садится за стол, на свой маленький стул, усеянный звездами, и она снова кажется мне такой маленькой. Как ребенок, которым была, а не женщина, в которую превращается.

– Ты помнишь, каково было, когда они поняли, что с тобой что-то не так? – тихо спрашивает Трикси. – Как они к тебе относились? Ну, со мной было так же. Моя мать перестала выпускать меня гулять с друзьями, окутала меня одеялом и каждый раз, когда она глядела на меня, я видела в ее глазах лишь жалость и презрение. Не любовь. Моя мать и Нэнси не считали, что кому-то еще нужно знать о моей болезни – словно это какой-то грязный секрет, которого нужно стыдиться – они даже не хотели рассказывать остальным родным. Давай честно, они были ужасными людьми. Все. Посмотри, что они с тобой сделали.

– Они считали, что я не проживу больше пятнадцати лет.

– Твоя мать знала, что ты могла бы, если бы она позволила тому врачу помочь тебе. Мне провели эту операцию. Были некоторые осложнения, но доктора считают, я доживу до двадцати. Двадцати пяти, если повезет. И я хочу только этого: прожить остаток своей жизни. Скоро мне исполнится шестнадцать, я могу бросить школу, попутешествовать по миру. Я просто хочу пожить, пока еще могу. Ты же понимаешь меня? Вы с бабулей были единственными в этой семье, кто меня любил. А ты призрак. Она не смогла простить остальных за то, что сделали с тобой. Как и я. Мы убили их, чтобы ты и я могли быть свободными. Ты не должна все еще быть здесь, это неправильно. Бабуля думала, твоя душа застряла здесь потому, что ты умерла в Хэллоуин. Поэтому мы сделали это сегодня ночью.

Я смотрю на нее, но не знаю, что сказать.

– Бабушка сказала правду, ты не постарела, – продолжает Трикси. – Я знаю, ты не видишь своего отражения, но ты, должно быть, видишь, что ты все в той же одежде, что в ночь своей смерти? Джинсовое платье-комбинезон, полосатые колготки, кроссовки с маргаритками? Ты все еще тринадцатилетняя девочка. Хоть ты моя тетя, я на самом деле на два года старше тебя.

Я больше не могу воспринимать ее слова. Я застряла в кошмаре, где я мертва уже много лет. Поппинс снова начинает скулить и мне хочется сделать то же.

– Я могу оставить тебя в покое, выгулять Поппинс, – говорит Трикси, словно это обычный день. – Я вижу, тебе сложно со всем справиться. Тебе нужно подумать о том, что сказала бабушка. Ее теория о твоем пребывании здесь не такая уж безумная. И если она права, может, ты сможешь исчезнуть.

– О чем ты?

– Она считала, что тебе нужно написать свою историю. Подумай об этом, единственное, на что ты еще способна, это пользоваться словами. Смерть не похожа на кино, по крайней мере не в твоем случае. Я никогда не видела, чтобы ты ходила сквозь стены или даже двери, если кто-то сначала их не откроет. Но ты можешь двигать буквы из Скрэббла, книги, и печатать на клавиатуре.

Трикси выходит в коридор.

– Подожди! – говорю я. – Не оставляй меня здесь с… ними!

– Я скоро вернусь, обещаю, – говорит она, пристегивая поводок к ошейнику Поппинс. – Ручка, которую тебе подарил агент бабушки в ночь твоей смерти, все еще у тебя в кармане, – добавляет Трикси. Она права. Я вытаскиваю особенную серебряную ручку с четырьмя цветами чернил, и нахожу визитку бабулиного агента. Я смотрю на его имя и адрес офиса в Лондоне. – Может, написать свою историю это единственный способ вырваться из этой жизни? Может, твое незаконченное дело это рассказать правду о произошедшем? Агент сказал, что прочтет историю о настоящей Дейзи Даркер, если ты ее напишешь, помнишь? Я скоро вернусь, тетушка Дейзи. Пойдем, Поппинс!

Я отступаю в воображаемую темную комнату, где пытаюсь проявить изображение будущего, которое было бы более привлекательным, но я вижу лишь черноту. Я спешу догнать Трикси, но она закрывает за собой входную дверь и мне не удается ее открыть. Она права – я не могу ходить сквозь стены. Я стучу в дверь, но звука нет. Я выглядываю в крохотное круглое окошко коридора, похожее на иллюминатор, и мне кажется, что я в ловушке на тонущем корабле. Мне все хуже видно Трикси с Поппинс, удаляющихся по перешейку, оставляющих меня позади. Я не знаю, смогу ли любить свою племянницу так же, как раньше. Иногда мы любим монстров, не подозревая об этом.

Я люблю этот дом. Я никогда не хотела оставлять его. До нынешнего момента.

Восемьдесят часов в коридоре начинают отбивать семь утра и шум просто оглушительный. Я смотрю на заводские часы и вижу карточку с моим выцветшим именем. Последняя дата, выбитая на ней – 1988. Я взбегаю по лестнице в свою спальню и обнаруживаю ноутбук Конора, оставленный на столе. Курсор на экране мигает, и слово, напечатанное мной, все еще там:

«Буу!»

Буквы исчезают одна за другой и сменяются на что-то новое:

ДЕЙЗИ ДАРКЕР

У меня дрожат пальцы, когда я заканчиваю печатать будущее название моей истории. Я нащупываю визитку в кармане, достаю ее и снова смотрю на имя агента.

Я задумываюсь, могу ли написать книгу.

Я задумываюсь, могу ли рассказать правду.

Мы не осознаем, сколько всего не знаем.

Вода уже отступила и солнце только начинает подниматься над Сиглассом, окрашивая небо полосами розового и фиолетового. Я всегда считала рассвет самой красивой частью дня – он проливает свет на чистый лист нового дня. Указывает на шанс начать заново. Птицы парят и поют над волнами бухты Блэксенд, и, глядя на океан, я замечаю стаю дельфинов вдалеке. Звук моря сопровождает мою финальную сцену.

Я хочу освободиться.

Интересно, прочтет ли кто-то историю, которую я хочу написать?

Восемьдесят часов внизу снова затихают, и я наслаждаюсь тишиной, печатая первые несколько слов на пустой странице: «Я родилась со сломанным сердцем». Всю жизнь я пряталась в историях, когда настоящий мир становился слишком громким. Я не знаю, прочтет ли кто-то мою. Некоторые истории может рассказать только время.

Благодарности

Для авторов, книги немного похожи на детей: мы не должны отдавать предпочтение одной, но «Дейзи Даркер» моя любимая. Идея написать о Дейзи появилась у меня еще в 2015-м и я писала ее историю больше пяти лет. Я вообще не смогла бы этого сделать без следующих людей.

Бесконечное спасибо Джонни Геллеру за то, что он лучший агент во вселенной и один из лучших людей, которых я знаю. И бесконечное спасибо Кари Стюарт, моей Мэри Поппинс, и невероятному агенту. Я не думаю, что помнила бы, как существовать, без этих людей, и мне повезло иметь их в моей жизни, за что я безмерно благодарна.

Спасибо Кейт Купер и Наде Мокдад за все переводы моих романов. Видеть мои книги по всему миру всегда будет для меня магией, а Кейт с Надей мои любимые маги. Спасибо Джози Фридман, Люку Спиду и Анне Вегелин за экранные адаптации моих историй. И спасибо всем остальным в Curtis Brown и ICM, кто так много делает для меня и моих книг, особенно Виоле Хейден, Кире Финан и Софи Стори (также известным, как Книжный клуб офиса Геллера!)

Огромное спасибо моему редактору в Соединенном Королестве, единственному и неповторимому Уэйну Бруксу, и остальным потрясающим членам команды Pat Macmillan. Спасибо, что верили в Дейзи и превратили эту историю в такую прекрасную книгу. И огромное спасибо моему редактору в США, Кристин Коппраш и восхитительной команде Flatrion. Мне так повезло работать с лучшими представителями отрасли с обеих сторон пруда. Я также очень благодарна всем моим зарубежным издателям, так хорошо заботящимся о моих книгах.

Спасибо всем, кто помог с поиском информации для этой книги, и особая благодарность самому замечательному ветеринару Луиз Кеттеридж за то, что позволила ходить за ней по пятам в ее клинике. Этот опыт изменил сюжет несколькими путями. Спасибо красивейшему корнуэльскому побережью за то, что вдохновил меня на создание локаций этой истории. Я годами наведывалась в одно и то же отдаленное место на свой день рождения, и каждый раз там я представляю себе Дейзи и Сигласс.

Спасибо библиотекарям, продавцам книг, журналистам и рецензентам, которые были так добры к моим книгам. И спасибо всем книжным блогерам и букстаграмерам… я обожаю смотреть на ваши чудесные фотографии со всех уголков мира. Мои книги нынче путешествуют намного больше меня и я очень им завидую.

Спасибо моему Дэниелу, моему первому читателю, лучшему другу и любимому человеку. Спасибо Дигги, самому замечательному партнеру в написании книг и лучшему псу в мире. Моя последняя и самая большая благодарность – моим читателям. Без вас я не была бы здесь, эта книга для вас.

Примечания

1

В оригинале: rose – роза, lily – лилия, daisy – маргаритка.

2

В ориг. Seaglass – морское стекло: физически и химически выветрившиеся куски стекла, которые можно обнаружить у соленых водоемов.

3

В переводе с англ. – яд.

4

Видеокамера, изготовленная для использования кинопленки «8 Супер».

5

Smarties – разноцветные глазированные шоколадные конфеты.

6

Pop-Tarts – двухслойное печенье со сладкой начинкой.

7

В переводе с англ.: darker – темнее.

8

Десертный пудровый продукт, который взбивается с молоком в мусс.

9

Настольная детективная игра.

10

Разновидность игр-викторин.

11

В переводе с англ. – не беспокойся, будь счастлив.

Content

Элис Фини
Темная Дейзи

Примечание агента автора

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Двадцать пять

Двадцать шесть

Двадцать семь

Двадцать восемь

Двадцать девять

Тридцать

Тридцать один

Тридцать два

Тридцать три

Тридцать четыре

Тридцать пять

Тридцать шесть

Тридцать семь

Тридцать восемь

Тридцать девять

Сорок

Сорок один

Сорок два

Сорок три

Сорок четыре

Сорок четыре

Сорок шесть

Сорок семь

Сорок восемь

Сорок девять

Пятьдесят

Благодарности

Примечания